Рецензенты:

доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН И.С. Рыбаченок

доктор исторических наук, профессор А. В. Аранович (Санкт-Петербургский государственный университет промышленных технологий и дизайна, кафедра истории и теории искусств)

Военная история выступает обычно как история боевых действий и военной техники. Рассказ о боях и сражениях, о деятельности полководцев, о творческом поиске конструкторов весьма увлекателен. Не только любитель военной истории, но и специалист, который может свободно рассуждать о действиях войск, тактико-технических характеристиках кораблей, танков или самолетов, скорее всего задумается, если его спросят об устройстве штабных служб или учреждений военной администрации. Не подлежит сомнению, что основы победы и поражения в войне закладываются во время мира, под повседневным руководством тех учреждений, о которых так мало знают и редко вспоминают. В то же время явно недостаточно внимания уделяется изучению устройства и функционирования структур, осуществляющих управление войсками и флотами как в мирное, так и в военное время. Руководящие органы вооруженных сил оказывают воздействие на высшее руководство страны, явно или скрыто подталкивая его к проведению определенной внешней или внутренней политики. Борьба за власть и влияние различных политических группировок и отдельных лидеров также отражается на структуре органов, руководящих вооруженными силами. Это обстоятельство делает особенно важным рассмотрение особенностей высших органов военного и военно-морского управления в различные эпохи.

Положение военных учреждений среди других властных структур зависит от многих обстоятельств, таких как геополитические факторы, характер господствующего политического режима, национальные традиции и т. п. Особенно интересно рассмотреть вопрос о политической роли флота в период революционного перехода от одного социально-политического строя к другому. Здесь встает вопрос о применимости единых подходов к государственному аппарату различных по своему социально-политическому строю стран. Где проходит граница между общими принципами формирования госаппарата, характерными для любой эпохи, для любого строя, и особенными чертами, присущими только определенному общественному строю? Российская империя и Советская Россия были основаны на противоположных классовых принципах, проводили совершенно разную социальную политику, в то же время геополитическое положение страны оставалось неизменным.

Очевидно, что в континентальной стране, такой как Россия, основой военной безопасности всегда служила сухопутная армия, а о флоте вспоминали, когда были удовлетворены минимальные потребности обороны и появлялось желание вести более активную внешнюю политику, неизбежно связанную с необходимостью «показывать флаг» в более или менее отдаленных водах. Кроме того, военно-морской флот является необходимым атрибутом «великой державы», и его отсутствие или чрезмерная слабость могут поставить под сомнение этот важный статус. Как писал адмирал И. А. Шестаков: «Существование флота в России многими считается чем-то натянутым, неестественным, не требуемым государственными нуждами, короче – прихотью… В мирное время флот – длинная рука политики и разносит по миру весть о вашей славе и могуществе, что столь же необходимо, как кредит банкиру, занимающемуся огромными оборотами. Для защиты, влияния, диверсии или нападения флот также необходим нам, как другим государствам, нужно только определить, в какой силе и какой именно»[1].

Естественно, что в таких условиях в нашем обществе (в отличие от Великобритании или США) не могли сложиться бесспорные взгляды на роль и значение флота в системе вооруженных сил страны. Почти всегда находились теоретики и публицисты, готовые доказывать ненужность и обременительность полноценных военно-морских сил для России или СССР. Сторонники идеи необходимости флота в споре с его противниками были нередко запальчивы и сильно преувеличивали роль и значение морской силы для нашего отечества.

Одной из дискуссионных стала проблема организации центральных органов управления флотом. Должен ли отечественный военный флот возглавляться особым центральным государственным учреждением на правах министерства или наркомата? Или им должно руководить подразделение единого министерства (наркомата) обороны? А если так, то насколько широкие полномочия должен иметь флотский руководящий орган в составе единого органа руководства вооруженными силами? В этот спор вмешивались представители сухопутной армии, отстаивавшие собственные теоретические взгляды на военную организацию и свои ведомственные интересы.

Эпоха рубежа XIX-XX вв. принесла на флот массу технических новшеств, которые, в свою очередь, радикально изменили военно-морскую организацию, тактику, а отчасти и стратегию. Военно-морское дело избавилось от пережитков парусной эпохи и шагнуло далеко вперед. В первые годы XX в. радиосвязь превратилась в реально действующее техническое средство. Раньше руководство боевыми действиями было возможно только с мостика флагманского корабля, теперь же информация могла передаваться по радио на сотни и тысячи миль. Развитие артиллерии привело к созданию приборов управления огнем, которые делали возможной согласованную стрельбу нескольких линейных кораблей, идущих в одном строю. Развитие техники и тактики торпедной стрельбы привело к созданию многотрубного торпедного аппарата и разработке принципов стрельбы по площадям, что потребовало согласованных действий нескольких однотипных эсминцев в составе дивизиона. Русско-японская война показала, что морской бой на тогдашнем этапе развития техники принимает форму управляемого сражения стройно организованных эскадр, а не беспорядочной «свалки» одиночных кораблей, как думали многие еще в 90-е гг. XIX в. Подводные лодки, самолеты и дирижабли показали себя в годы Первой мировой войны настолько эффективным оружием, что начали даже поговаривать о моральном устаревании крупных надводных кораблей типа линкоров или крейсеров.

Поражение в Русско-японской войне подхлестнуло неравнодушных офицеров флота к бурной реформаторской деятельности. Из их рядов вышел ряд ярких, талантливых личностей, многие из которых были объединены под ярлыком «младотурок Морского генерального штаба». В 1917 г. и позднее многие из них стали играть заметную политическую роль – В.М. Альтфатер, Е. А. Беренс, А. В. Колчаки другие.

Возможностей для вмешательства в политику у флота всегда было объективно меньше, чем у армии, поскольку для вооруженного выступления внутри страны пригоднее сухопутные войска. Лишь во время короткого периода 1905— 1921 гг. политическая роль флота оказывается заметной невооруженным глазом. Для этого было несколько причин, среди которых и расположение столицы в непосредственной близости от Кронштадта, главной базы Балтийского флота, и более высокая степень политической развитости матросов по сравнению с солдатами сухопутной армии.

Причины революционности матросов были сложными и неоднозначными. Разумеется, «фундаментом» их бунтарских настроений были социально-экономические и политические интересы социальных групп, выходцами из коих были моряки, – прежде всего интересы рабочих. На настроениях моряков сказалось еще несколько факторов. Главным было недовольство условиями службы – не материальной стороной дела – материально матросы были обеспечены значительно лучше солдат сухопутной армии[2], а моральными унижениями. Культурный уровень матросов в эпоху после отмены крепостного права значительно вырос, и те порядки, с которыми мирились рядовые моряки времен Крымской войны, стали до глубины души возмущать их внуков. Воспитательные меры, предпринимаемые начальством, уже не достигали цели, поскольку были выработаны в феодальную эпоху и не сответствовали новым условиям. Усталость от многолетней однообразной службы на крупных кораблях во время Первой мировой войны доводила моряков до кипения. В условиях 1917 г. большевики и анархисты, конечно, имели больше шансов использовать эти настроения, чем другие политические силы. Особенно привлекательными были антивоенные лозунги большевиков. Позднее, во время Кронштадтского восстания, оказалось, что даже большой процент коммунистов в экипажах кораблей не является гарантией от мятежа уже против большевиков. Роль усталости от войны и военной службы как важного фактора политического протеста подтверждается нежеланием значительной части матросов принимать участие в Гражданской войне.

Флотское офицерство, сохранившее во время мировой войны свой кадровый состав, предпочитало не замечать пропасти, которая постепенно отделяла кают-компанию от кубриков. Офицеры, в массе своей, не привыкли задумываться над социально-политическими вопросами и совершенно растерялись перед взрывом беспричинной, как им казалось, ярости матросов во время Февральской революции. Воздействие на общественное мнение убийств офицеров матросами в 1917 г. было особенно велико, ведь число павших от рук своих подчиненных было вполне сопоставимо с количеством офицеров, погибших в боях 1914-1917 гг. Позднее кровоточащая память об этих событиях поддерживалась офицерами-эмигрантами, которые создали крепкие и дееспособные организации за границей (как политические, так и «ветеранские»). Эти расправы стали символом того зла, которое несла, в их представлении, революция, а руководство ими задним числом уверенно приписывали большевикам. Благодаря большому количеству мемуаров, оставленных моряками-эмигрантами и сравнительно небольшому количеству воспоминаний, принадлежащих перу бывших офицеров, служивших в РККФ, складывается впечатление о почти поголовном отказе старого командного состава флота служить большевикам. В действительности, офицеры флота в большом числе «силою вещей» поступали на советскую военную службу. Часть таких офицеров все же в конечном итоге оказалась в эмиграции, но не была склонна афишировать этот «порочащий» эпизод своей биографии. При этом материальное положение как «военных специалистов», так и рядовых моряков во время Гражданской войны было, на фоне бедствий страны, достаточно приличным[3].

Сознание отстает от действительности. Даже наиболее талантливые теоретики не могут объять все многообразие реальности. Организационные формы находятся в постоянной погоне за идеалом эффективности. События на флоте неотделимы от жизни страны, и революционные события 1917 г. в России привели к руководству флотом новых людей. Некоторые из них обладали значительным опытом подпольной политической борьбы, но не имели военно-морского образования. Другие успели окончить профильные учебные заведения, но обладали ничтожным политическим опытом, а были и просто авантюристы, которые пытались оказывать влияние на реорганизацию структур управления флотом.

Затронутые нами вопросы имеют обширную историографию, которую мы рассматривали в опубликованных ранее работах[4].

Следует оговорить, что даты до 1(14) февраля 1918 г. указываются по старому стилю, после этой даты – по новому. Инициалы упоминаемых нами лиц могут быть не указаны или указаны не полностью в том случае, если они не установлены или если под фамилией, упоминаемой в документе, могут подразумеваться несколько человек. Источником биографических данных является общедоступная база данных «Офицеры флота»[5].

Возможностью изучать письменные источники по истории русского и советского флота и морского ведомства мы обязаны Архиву Морского министерства (ныне Российский государственный архив военно-морского флота), хранящему исторические источники с момента основания флота до 1940 г.[6] Это учреждение было создано еще Петром Великим в 1724 г. В 1905-1921 гг. архив реформировался параллельно с изменениями организационной структуры руководящих органов морского ведомства.

В 1909 г. на повестку дня в морском ведомстве был поставлен вопрос об организации Архива Морского министерства и порядке ведения делопроизводства в ведомстве. Все началось со спора о порядке сдачи дел в Архив. 9 мая 1909 г. С. А. Воеводский издал приказ № 21, которым разрешал подразделениям министерства сдавать дела в Архив Морского министерства без описей[7]. Целью этого нововведения было облегчение работы учреждений, но одновременно оно весьма затруднило поиск бумаг для справок и для других нужд. 15 мая 1909 г. морской министр получил записку начальника Морского Генерального штаба (МГШ) А.А. Эбергарда, в которой предлагалась новая структура организации архивного дела в ведомстве[8]. К ней прилагалась записка заведующего историческим отделом штаба лейтенанта Е.Н. Квашнина-Самарина, поданная еще в конце июля – августе 1907 г. тогдашнему начальнику МГШ Л. А. Брусилову[9]. Автор предлагал создать военно-морской ученый архив по образцу Военного ведомства[10]. Он указывал на пример европейских стран, где уже проведена централизация архивов и исторические документы хранятся в особом центральном учреждении, а при учреждениях-фондообразователях – лишь необходимые для работы бумаги за последние 25-30 лет. Е.Н. Квашнин-Самарин также замечал, что необходимо запретить уничтожение бумаг, кроме сопроводительных: такого порядка нет нигде в мире, да и в России «варварский закон уничтожения документов» был введен лишь «с половины прошлого столетия». Если бы эти предложения были приняты, то русское морское ведомство получило бы весьма стройную, хотя и несколько громоздкую, систему организации архивного дела, однако записка Е.Н. Квашнина-Самарина не пошла дальше контр-адмирала Л. А. Брусилова, так как тогда перед МГШ стояли более важные вопросы.

«Гвоздем» майского проекта А.А. Эбергарда 1909 г. был переход Архива из подчинения Главного морского штаба (ГМШ) в ведение МГШ. Самым слабым местом записки, с точки зрения морского начальства, было, по-видимому, то, что он требовал ассигнования дополнительных средств. Товарищ министра И. К. Григорович ответил 12 августа 1909 г., что МГШ может принять в свое подчинение Архив Морского министерства, но без выделения дополнительных денежных средств. Это должно произойти «на существующих основаниях», так как увеличение штата Архива «теперь представляется мне несвоевременным»[11].

12 июня 1909 г. А. А. Эбергард в своем докладе обратил внимание морского министра на неудобство, происходящее от разрешения сдавать в Архив дела без описей. Начальник МГШ предлагал приостановить действие приказа и создать комиссию, которая могла бы разработать Устав делопроизводства[12]. К докладу прилагался и проект инструкции для этой комиссии[13]. Инструкция предполагала сбор всех приказов, законов, других нормативных актов, регламентирующих делопроизводство, сбор и обобщение мнений чинов морского ведомства. В своей резолюции С.А. Воеводский поручил ГМШ проработать вопрос и доложить его после согласования с МГШ[14].

Приказ, отменявший составление описей, был приостановлен 25 июня[15], тогда же была назначена комиссия по разработке Устава делопроизводства. Первое заседание этой комиссии состоялось 21 января 1910 г. Ее председатель, директор Канцелярии Морского министерства Е.Е. Стеблин-Каменский, считал, что задача комиссии – лишь рассмотрение правил сдачи дел в Архив. По его мнению, положение с делопроизводством было вполне удовлетворительным, и, следовательно, необходимость выработки специального Устава отсутствовала. Представитель МГШ не согласился с высказанной точкой зрения[16], и в результате было решено оставить существующий порядок сдачи дел в Архив (согласно Инструкции от 31 марта 1887 г.)[17].

Явное нежелание Е.Е. Стеблина-Каменского разрабатывать Устав делопроизводства вынудило морского министра назначить новую комиссию. Ее председателем стал В.А. Штенгер, вскоре произведенный в генерал-майоры. Комиссия отмечала, что впервые мысль об упорядочении делопроизводства в морском ведомстве была высказана за пятьдесят лет до этого директором Инспекторского департамента Морского министерства генерал-адъютантом Н.К. Краббе (впоследствии управляющий министерством) в докладе великому князю Константину Николаевичу 9 апреля 1860 г. Одним из основных источников нового проекта стала докладная записка капитан-лейтенанта Р.Н. Бойля о делопроизводстве в германском Морском министерстве 10 мая 1910 г.[18] В отличие от России, в Германии было такое подразделение министерства, как Регистратура, через которую проходили все входящие и исходящие бумаги, а также и внутриведомственная переписка. Кроме регистрации документов это подразделение германского морского ведомства следило за правильностью оформления и адресования бумаг, контролировало сроки ответов на запросы, с этой целью велись специальные журналы. В германском морском ведомстве было установлено время ответов на любой запрос: в зависимости от категории срочности от нескольких дней до одного месяца, а должностное лицо, медлившее с ответом, подвергалось наказанию.

Действенный контроль над правильным ходом переписки был, по мнению Р.Н. Бойля, самой привлекательной чертой этого учреждения. Его «Положение об Общей экспедиции Морского министерства» представляло собой попытку перенести германскую Регистратуру на русскую почву[19]. Согласно проекту Р.Н. Бойля, Экспедиция общих дел, которая в заглавии проекта названа почему-то Общей экспедицией, должна была хранить текущие дела и заниматься регистрацией и перепиской бумаг. Автор проекта предлагал разделить экспедицию на три отдела. Первый из них, Отдел регистрации, в свою очередь, делился на отделы в зависимости от объема переписки, Отдел переписки – на отделения секретной и общей переписки, а Отдел хранения подразделений не имел.

Р.Н. Бойль подготовил проекты «Наказа», «Инструкции Экспедиции общих дел», формы журналов регистрации бумаг[20]. Как явствует из объяснительной записки к проекту «Положения о письмоводстве в морском ведомстве»[21], сначала комиссию покорил внешний порядок, царящий в германском морском ведомстве, и проект, целиком базирующийся на записке Р.Н. Бойля, был разослан на отзыв ряду чиновников министерства. 13 мая 1911 г. Е.Е. Стеблин-Каменский высказался против создания подобия немецкой Регистратуры, так как, по его мнению, это привело бы к излишней регламентации и мелочному контролю[22]. Е.Е. Стеблин-Каменский справедливо отмечал, что правильное и скрупулезное исполнение правил оформления бумаг далеко не всегда сопутствует глубине их содержания. Увлечению формальной стороной деятельности не способствовало и назначение морским министром И. К. Григоровича, известного своей борьбой с канцелярщиной. Все это привело к отказу от идеи копирования заграничных образцов и решению идти по пути систематизации существующих правил[23].

Вскоре выяснилось, что в Морском министерстве нет и никогда не было каких-либо правил письмоводства, Свод законов давал лишь самые общие и неопределенные указания, и только в Военном министерстве такие правила существовали с 1903 г. Было решено их и придерживаться. Во время работы комиссии, 19 сентября 1911 г. военное ведомство перешло к новому «Положению о письмоводстве». Главным новшеством стало ведение переписки от имени начальников учреждений, в то время как ранее переписка велась безлично, например: «Главный штаб предписывает…». Комиссия морского ведомства не нашла больших преимуществ в новом порядке. Было высказано предположение, что в таком случае переписка может приобрести личный характер, причем «как бы нарушается преемственность мнений при смене начальника».

На заседаниях звучали противоположные мнения. Прикомандированный к МГШ лейтенант А. И. Лебедев 2-й 9 декабря 1911 г. в записке, являющейся, по сути, особым мнением, писал, что переписка должна вестись от первого лица. Начальники и подчиненные должны переписываться «рапортами» и «предписаниями», а неподчиненные друг другу должностные лица – «отношениями», «сношениями», «сообщениями» и так далее[24]. Кроме того, представитель МГШ предлагал обозначать на каждой бумаге ее тип – «рапорт», «отношение» и так далее. Большинство членов комиссии признали это правильным, но лишь «теоретически», предположив, что такой порядок вызовет наплыв бумаг к начальникам учреждений. На это А.И. Лебедев возразил, что и при существующем порядке начальники формально обязаны разбирать все поступающие документы сами. Лишь его последнее предложение нашло поддержку у большинства. 10 декабря В. А. Штенгер представил министру проект «Положения о письмоводстве в морском ведомстве»[25]. Результаты работы комиссии были одобрены, и 25 января 1912 г. она прекратила свою деятельность[26], однако новые правила делопроизводства в действие введены не были.

На флотах о деятельности комиссии, по-видимому, не знали. Так, 18 января 1912 г. главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Р.Н. Вирен вошел в ГМШ с ходатайством об издании правил письмоводства для учреждений Морского министерства[27]. 20 июля 1912 г. товарищ морского министра вице-адмирал М.В. Бубнов писал И. К. Григоровичу о необходимости создания новых правил переписки и образования с этой целью комиссии под председательством начальника Канцелярии Морского министерства (с октября 1911 г., после реорганизации Морского министерства, директор Канцелярии министерства стал называться начальником Канцелярии) с участием представителей главных управлений, Кронштадтского порта и командующего Морскими Силами Балтийского моря[28]. После этого проект комиссии В. А. Штенгера вновь вернулся к жизни и был разослан на отзыв заинтересованным учреждениям и лицам летом 1912 г. Однако с отзывами не торопились. Ответ Главного управления кораблестроения был прислан, например, только 16 сентября 1913 г.[29]

Между тем, запросы продолжали поступать. 27 марта 1913 г. член Адмиралтейств-совета вице-адмирал В.И. Литвинов, инспектировавший суда, команды флота и береговые учреждения в Либаве, Ревеле и Свеаборге, переслал в Морское министерство записку командира минного заградителя «Ладога» капитана 2 ранга Н.В. Кроткова об упрощении делопроизводства[30]. Впрочем, и порядок рассылки проекта оставлял желать лучшего: Р.Н. Вирену он был направлен лишь 23 сентября 1913 г.(!)[31]. Как тут не вспомнить о проекте создания в министерстве подразделения, аналогичного германской Регистратуре. Главный командир Кронштадтского порта тоже не торопился: он вернул проект с незначительными поправками более чем через два месяца – 2 декабря того же года[32]. Видимо, в Канцелярии Морского министерства посчитали, что было бы легкомысленно вводить в действие правила, обсуждавшиеся всего около года, и отредактированный Р.Н. Виреном вариант вновь разослали на отзыв ни много ни мало как 24 октября 1914 г.[33] Как видно, даже начавшаяся война не могла поколебать канцелярские устои.

В декабре предполагалось внести проект «Устава делопроизводства», в Адмиралтейств-совет[34]. На сей раз отзывы последовали довольно скоро. Уже 29 октября МГШ отвечал, что ввиду крайней загруженности учреждений работой, в связи с войной, проект лучше всего отложить «до более спокойного времени»[35]. Главный военно-морской прокурор Н.Г. Матвеенко, начальник Главного гидрографического управления (ГГУ) М.Е. Жданко и управляющий санитарной частью флота А.Ю. Зуев ограничились небольшими поправками стилистического характера[36]. Наиболее развернутый отзыв дал А. И. Лебедев, теперь уже старший лейтенант, назначенный в 1912 г. начальником Архива Морского министерства. В своем отзыве он предлагал радикально переработать проект в духе тех идей, которые отстаивались им еще в 1911 г.[37] Начальник ГМШ вице-адмирал К.В. Стеценко, занимавший эту должность с 17 апреля 1914 г., предложил пересмотреть проект в специальной комиссии «собрав таковую комиссию по окончании военных действий»[38]. На этом попытка разработать новые правила делопроизводства в Морском министерстве и завершилась. Видимо, необходимость их введения не была особенно острой и не воспринималась как задача первостепенной важности. Этим можно объяснить то, что обсуждение данного проекта тянулось свыше трех лет и окончилось безрезультатно.

Верховная морская коллегия (ВМК) издала приказ «Об организации правильной постановки архивного дела во флоте в целях всестороннего собирания материалов истекшей войны и современной революции, являющихся историческими материалами важнейшей исторической ценности» 14 января 1918 г.[39] Отталкиваясь от этого приказа, управляющий Архивом Морского министерства бывший капитан 2 ранга А.И. Лебедев подал доклад с предложениями по расширению штата Архива. Дело в том, что штат 1917 г. не соответствовал возросшим задачам, стоящим перед Архивом, несмотря на увеличение численности архивных работников в октябре 1916 г., поскольку объем работы вырос минимум в 10 раз по сравнению с довоенным временем. Архив получает «сотни пудов» неразобранных и неподшитых документов. «Великое историческое значение событий, переживаемых родиной в настоящее время, на изучении коих будут воспитываться все будущие поколения русского народа, заставляют Центральный Архив Флота и Морского ведомства принять немедленно меры к тому, чтобы ценнейшее достояние народа – исторические материалы для изучения его революционного творчества были собраны и сохранены с наивозможной полнотой»[40].

А. И. Лебедев предлагал новую структуру Архива, который должен был подразделяться на отделы: Исторический, Текущий (принимает документы с флотов, от учреждений в Петрограде и от местных архивных отделений), Военно-морской для собирания материалов войны 1914-1917 гг. и революции, Управление архивной частью и местные отделения в портах[41].

15 марта 1918 г. ВМК утвердила временное Положение и временные штаты Центрального архива в соответствии с предложениями А. И. Лебедева[42]. 21 марта Канцелярия Морского министерства указала ВМК, что при утверждении временных штатов Архива был нарушен принятый порядок. Следовало сначала направить новые штаты на рассмотрение Наркоматов финансов и государственного контроля, а затем – в Особый комитет по сокращению государственных расходов при Высшем совете народного хозяйства (ВСНХ), созданный Совнаркомом декретом от 16 февраля[43]. Окончательно временное положение, временный штат и временное штатное расписание Архива были утверждены только 28 апреля 1918 г.[44]

В соответствии с Декретом Совета Народных комиссаров от 1 июня 1918 г. «О реорганизации и централизации архивного дела» заканчивается история Архива как ведомственного учреждения. Центральный архив флота и морского ведомства включается в состав 2-го военно-морского отделения III секции Единого государственного архивного фонда.

Тем не менее, в морском ведомстве оставался архивный орган – по инициативе начальника МГШ Е.А. Беренса и комиссара штаба Л.М. Рейснер приказом по флоту и морскому ведомству от 14 февраля 1919 г. было образовано Архивное отделение флота и морского ведомства с подчинением Комиссии по исследованию и использованию опыта войны на море в 1914-1918 гг. (Мориском).

Задачей Архивного отделения было собирание архивных материалов и приведение их в порядок. Работа велась под руководством управляющего 2-м отделением III-й секции ЕГАФ (бывший Архив Морского министерства) А. И. Лебедева[45]. Он был опытным архивным работником и заведовал Архивом Морского министерства еще с 1912 г.

Источниками данного исследования стала, прежде всего, делопроизводственная документация, хранящаяся в Российском государственном архиве Военно-морского флота (РГАВМФ) в Санкт-Петербурге. Делопроизводственные документы позволяют получить представление о процессе выработки тех или иных решений. В них отражаются позиции и мнения руководителей, а иногда и рядовых участников событий, по ним можно судить об атмосфере, в которой принималось то или иное решение. Внешний вид документа может многое рассказать о породившей его эпохе. Изменения в формуляре документов или сохранение традиционного формуляра, изменения качества и цвета бумаги, качества и цвета лент для пишущих машинок, особенности оформления подписей должностных лиц могут многое поведать об обстановке, в которой проходила деятельность отечественного государственного аппарата в революционную пору.

В начале XX в. в морском ведомстве не существовало единого нормативного акта, регулирующего формы и способы ведения делопроизводства, и они определялись традицией. Правда, в период реорганизации ведомства между окончанием Русско-японской и началом Первой мировой войны был поставлен вопрос о стандартизации делопроизводства в ведомстве. Летом 1909 г. морской министр С. А. Воеводский назначил комиссию по разработке Устава делопроизводства[46]. Бесплодные совещания протянулись до начала Первой мировой войны, но Устав так и не был разработан.

Несмотря на отсутствие нормативных актов, единообразию формуляра документов способствовало широкое распространение типографских бланков, но каждое подразделение имело свои, отличавшиеся от бланков других учреждений размерами и деталями оформления. Бумаги Морского министерства начала XX в. имеют обычные для этого времени признаки официального документа: угловой штамп в левом верхнем углу, где указывалось название учреждения или должностного лица, от которого исходил документ, исходящий и входящий номера, подпись должностного лица и скрепу. Документы, как правило, печатались на пишущей машинке через полтора-два интервала, иногда размножались типографским способом, а в редких случаях писались от руки. В 1905-1914 гг. господствуют синие ленты для пишущих машинок, довольно большое распространение получают двуцветные сине-красные ленты. Обычно все документы рассматриваемого периода имеют левое поле, шириной от ¼ до ½ листа, предназначенное для резолюций и заметок. Исключение составляли докладные записки, оформлявшиеся обычными полями. К этому времени сложилась устойчивая традиция покрывать прозрачным желтоватым лаком карандашные резолюции высокопоставленных лиц в целях сохранности. Вышестоящие начальники, как правило, сносились с подчиненными предписаниями и приказами, младшие со старшими – рапортами и служебными записками, а равные, но независимые должностные лица – отношениями и служебными письмами, однако, на самих делопроизводственных бумагах их тип обычно не обозначался, поэтому создать их точную классификацию затруднительно. В тех случаях, когда требовалось подчеркнуть неофициальный характер обращения одного чина к другому, пользовались частными письмами.

Делопроизводственные документы дореволюционного периода, как правило, напечатаны на хорошей бумаге, с широкими полями, через полтора-два интервала, качество машинописи высокое (отсутствуют опечатки, оттиски букв четкие). Подписывая документы морского ведомства, офицеры или чиновники писали от руки лишь фамилию и дворянский титул, если он был, а чин пропечатывался на пишущей машинке или писался писарем. Необходимости в расшифровке подписи не возникало, так как было принято писать фамилию полностью или почти полностью, притом сравнительно разборчивым почерком.

За 1917 г. ход делопроизводства в морском ведомстве постепенно разлаживался, правда, этот процесс не был быстрым и зашел не слишком далеко. Множество бюрократических процедур продолжало выполняться по инерции. Например, производство в чины в морском ведомстве продолжалось как минимум до 16 декабря 1917 г., до появления декрета «Об уравнении всех военнослужащих в правах»[47], а возможно, и до 29 января 1918 г., то есть до издания декрета о создании Рабоче-Крестьянского Красного Флота, который упоминал о введении единого звания «красного военного моряка». В декрете 10 ноября 1917 г. «Об отмене сословий и гражданских чинов» ничего не говорилось об отмене военных чинов[48], и на канцелярском делопроизводстве он не отразился: в чины производили по-прежнему.

Перевод делопроизводства «на советские рельсы» начинается постепенно. 23 марта 1918 г. для всех центральных учреждений РСФСР вводится новый образец бланков, использование которого становится обязательным с 1 апреля 1918 г. Все бывшие министерства должны были именоваться народными комиссариатами[49]. 3 августа 1918 г. Совнарком постановил воспретить учреждениям пользоваться старыми гербовыми печатями с изображением двуглавого орла и приказал всем завести печати с гербом РСФСР[50].

В 1918 г. резко снижается качество оформления документации. Начинает использоваться бумага низкого качества, иногда даже линованная или в клетку, оборотная сторона ненужных документов, например, морских карт. Бумага используется крайне экономно – поля становятся узкими, интервал сокращается до одинарного, понижается качество машинописи. Подписи становятся сокращенными и плохо читаемыми. В то же время формуляр делопроизводственного документа в целом сохраняется, с заменой названий учреждений, исчезновением обращений и подписей по чину и общему титулу (например, «ваше превосходительство»). Как курьез следует отметить резкое снижение внимательности телеграфистов при передаче телеграмм – в них появляется масса опечаток и пропусков букв, что иногда делает текст телеграммы трудным для понимания.

В целом, следует констатировать живучесть делопроизводственных традиций, которые не претерпели принципиальных изменений во время революции и Гражданской войны. Они продолжали непрерывно развиваться, несмотря на все перемены в политическом и общественном строе.

Делопроизводственная документация относится к роду документальных письменных источников. Наряду с делопроизводственной документацией к роду документальных относятся также нормативные акты, судебно-следственная документация, актовый материал, статистические материалы и документы политических партий. В делопроизводственной документации следует выделять такие разновидности, как протокольная документация, деловая переписка, информационные, учетные и отчетные документы[51]. Эта классификация является в значительной мере условной, так как точного разграничения разных групп добиться трудно. Кстати, еще в начале XX в. в делопроизводственной практике морского ведомства возникали предложения обозначать на бумагах их тип (рапорт, отношение, предписание, приказ и т. д.) для упрощения работы с ними. Это предложение так и не было реализовано. Пожалуй, только на рапортах всегда указывалось наименование документа.

В качестве характерной черты содержания делопроизводственных документов морского ведомства революционной эпохи обращает на себя внимание традиционная анонимность многих аналитических записок или записок с теми или иными проектами. Это подчеркивало коллективный характер работы штабов и учреждений и вместе с тем служило иллюстрацией известного принципа, сформулированного немецким военачальником и военным теоретиком Г.-К.-Б. фон Мольтке (Мольтке-старшим): у офицера Генерального штаба не должно быть имени, он должен стремиться не к известности, а лишь к пользе для дела. Также обращает на себя внимание откровенный и даже несколько вольный характер высказываний флотских специалистов в письмах, записках, рапортах, проектах.

Однако, как справедливо отмечал в конце 1920-х годов видный партийный и военный деятель К. А. Мехоношин: «Историк, пожелавший лишь по одним архивным документам изучить минувшие события, оказывается в крайне затруднительном положении. Пережитая эпоха чрезвычайно характерна в том отношении, что ее наиболее яркие и подчас наиболее содержательные этапы как раз менее всего располагают к тем формам работы, которая фиксируется в документе. И поэтому среди других материалов воспоминания являются также своего рода документами большой исторической ценности. Не раз, наверное, благодаря им удастся связать в единое целое и понять внутренний смысл того или иного периода»[52]. Действительно, подозрения, слухи, домыслы, непосредственные впечатления, характеристики окружающих, которые можно найти лишь в источниках личного происхождения, передают не только аромат эпохи, но и позволяют судить о самоощущении и мировоззрении представителей различных социальных и профессиональных групп. Как правило, делопроизводственная документация не позволяет этого сделать. Поэтому в исследовании используется целый ряд мемуаров представителей различных политических лагерей, бывших офицеров и бывших матросов. Мемуары используются в основном не столько для изучения исторических событий, сколько как источник изучения сознания людей, вовлеченных в бурный поток истории революционной эпохи.

Рождение флота в России при Петре I повлекло создание системы органов управления им. Адмиралтейств-коллегия, во главе с президентом, стала центральным военно-морским учреждением (см. Приложение 1). Это был коллегиальный орган, формально принимавший решение по большинству голосов, хотя в действительности мнение президента было решающим. Неоднократно в течение столетия структура Адмиралтейств-коллегии подвергалась изменениям, а с целью разработки проектов ее переустройства несколько раз созывались специальные комиссии. Например, 25 января 1732 г. Анна Ивановна подписала указ об учреждении «особливой комиссии для рассмотрения и приведения в добрый и надлежащий порядок флота, как корабельного, так и галерного, адмиралтейства и всего того, что к тому принадлежит»[53]. Комиссию возглавил вице-канцлер А. И. Остерман, а ее членами стали адмиралы русского флота. Она подготовила доклад «О разделении дел Адмиралтейств-коллегии по четырем вновь учреждаемым экспедициям». До этого коллегия разделялась на тринадцать контор (генерал-кригс-комиссарская, подрядная, провиантская, мундирная, казначейская, цалмейстерская, артиллерийская, адмиралтейская, обер-сарваерская, контрольная, вальдмейстерская, адмиралтейская в Москве, фабрик и заводов), значительная часть функций которых дублировалась. Конторы были заменены четырьмя экспедициями: комиссариатской, экипажеской, артиллерийской и «над верфями и строениями».

Во главе каждой экспедиции оказался полновластный директор, обладавший значительной самостоятельностью и несший ответственность за свои действия[54]. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что петровская структура Адмиралтейств-коллегии была очень близка к структуре британского Адмиралтейства, где также существовало значительное количество подразделений, объединенных высшим коллегиальным органом[55]. В 1732 г. стала закладываться система организации центральных военно-морских учреждений, которая, как справедливо отмечает современный исследователь, «предвосхитила екатерининские и даже александровские реформы, наметившие и реализовавшие тенденцию к созданию министерской системы управления, построенной на жестких бюрократических принципах»[56]. Вместе с тем, новая структура перекликалась с организацией допетровского центрального учреждения, когда приказ подразделялся на повытья во главе с ответственным подьячим, а во главе него стоял судья, облеченный единоличной властью. Надо полагать, что именно подобная система управления являлась наиболее устойчивой, функциональной и удобной в условиях России нового времени. Попытки отступления от этих организационных принципов предпринимались достаточно регулярно, но в короткое время демонстрировали свою несостоятельность. Например, при Елизавете Петровне произошла попытка вернуться к петровской системе управления флотом, которая полностью провалилась, и морское ведомство продолжало управляться по принципам, сформулированным в 1732 г.[57]

Позднее неоднократно предпринимались попытки пересмотра структуры Адмиралтейств-коллегии. Практически бесплодной осталась и деятельность комиссии, учрежденной в 1762 г. по указу Петра III. После восшествия на престол Екатерины II она была расформирована, а вместо нее создана «Морская российских флотов и адмиралтейского правления комиссия для проведения оной знатной части к обороне государства в настоящий добрый порядок», которая приняла решение об окончательном возвращении к структуре Адмиралтейств-коллегии, принятой в 1732 г.[58]

После образования министерств в 1802 г. морской министр становится лично ответственным за положение дел на флоте. Адмиралтейств-коллегия при этом не исчезла, а была включена в состав министерства как его важнейшая составная часть. До 1815 г. Морское министерство носило название Министерства морских сил. Структура нового центрального учреждения формировалась постепенно, новые органы как бы вырастали из структур прежней Адмиралтейств-коллегии. Первоначально в составе министерства были образованы только Военная по флоту канцелярия и Департамент министра морских сил. В результате, в составе Морского министерства оказались два главных подразделения – Адмиралтейств-коллегия и адмиралтейский департамент, а также ряд второстепенных структур, таких как вскоре упраздненный Генеральный кригсрехт для флота (военно-морской судебный орган) или более долговечные Аудиториатский департамент и Главное медицинское управление. Основные подразделения министерства – экспедиции подчинялись министру не напрямую, а через коллегию (см. Приложение 2). Со временем Адмиралтейств-коллегия была преобразована в Адмиралтейств-совет, сохранявший за собой довольно широкие права.

Из Морского министерства в 1827 г. был выделен Морской штаб его императорского величества, которому подчинялись главные командиры Балтийского и Черноморского флотов и портов, центральные органы управления личным составом, а хозяйственные учреждения оставались в ведении морского министра. С января 1831 г. этот орган именовался Главным Морским штабом. Такое раздвоение морского управления продолжалось недолго, и в августе 1831 г. пост министра вообще упразднили, а начальник ГМШ стал полновластным руководителем морского ведомства, причем ему напрямую подчинялись все хозяйственные экспедиции, а Адмиралтейств-совет стал чисто совещательным органом. Официально это объяснялось тем, что четырехлетний великий князь Константин Николаевич (1827-1892) был назначен генерал-адмиралом и считался главой флота. С 1829 г. начальником Морского штаба и фактическим руководителем флота становится А.С. Меншиков (потомок сподвижника Петра Великого), интриге которого приписывали упразднение поста морского министра. С 1839 г. Адмиралтейств-совету были вновь подчинены хозяйственные учреждения ведомства.

С началом Крымской войны А. С. Меншиков был назначен командующим русскими войсками в Крыму, и управление флотом переходит в руки Константина Николаевича, хотя формально он получил права министра лишь в 1855 г.[59] Морское ведомство одним из первых в «эпоху великих реформ» подверглось коренной реорганизации. Ломка прежней структуры началась уже в 1860 г. Одной из целей нового «главного начальника флота и морского ведомства» было продемонстрировать возможность управлять ведомством на новых, либеральных началах. Стремление убедить Александра II и его ближайшее окружение в чудодейственной силе реформ привело Константина Николаевича к необходимости дать слишком поспешное обещание, что бюджет его ведомства не превысит 16,5 млн руб. в год. Это привело к режиму строжайшей экономии, в результате осуществления которого флот резко сократился. Судостроение в должных объемах не велось. Центральный аппарат был полностью реорганизован, ГМШ – упразднен. Теперь во главе флота и морского ведомства стоял генерал-адмирал, которому непосредственно подчинялись главные командиры флотов и портов, центральное

управление личным составом, а управляющий Морским министерством заведовал хозяйственной частью. Основными подразделениями министерства продолжали оставаться департаменты, самостоятельно распоряжавшиеся финансовыми средствами в пределах сметы. Портовые управления получили значительную хозяйственную самостоятельность. Кораблестроение оказалось поделено между двумя департаментами: Кораблестроительно-Техническим, занимавшимся проектированием кораблей (он унаследовал функции Пароходного комитета, созданного еще в 1842 г.), и Кораблестроительным, осуществлявшим надзор за ходом работ. Тогда это нововведение было оправдано, так как бурное развитие техники в отечественном флоте только начиналось, и необходимо было дать возможность очень немногочисленным тогда специалистам сосредоточиться на решении технических вопросов. В то время в России практически не существовало собственного производства паровых машин, броневой стали и многих других новинок, поэтому одной из главных функций офицеров Кораблестроительно-Технического департамента являлось наблюдение за исполнением заказов за границей, и в повседневной деятельности они не были тесно связаны с Кораблестроительным департаментом, наблюдавшим за судостроением в России.

К 1867-1869 гг. был приурочен новый этап реорганизации ведомства. Великий князь Константин Николаевич с 1865 г. занимал пост председателя Государственного совета, а в 1862-1863 гг. был наместником Царства Польского. Новые обязанности вызвали охлаждение к повседневным делам морского ведомства, и поэтому управляющий Морским министерством получил права министра с передачей ему функций руководства всеми центральными учреждениями, причем сам управляющий подчинялся генерал-адмиралу. Кроме того, стремление экономить во что бы то ни стало привело к упразднению большинства департаментов и объединению всех хозяйственных дел в Канцелярии Морского министерства, превратившейся в главный орган управления ведомством. Естественно, что справляться со своими обязанностями директор Канцелярии мог только до тех пор, пока флот был невелик.

Кораблестроительно-Технический департамент был упразднен, а его функции переданы Морскому Техническому комитету, ставшему коллегиальным учреждением. Возникшая в результате структура центрального управления морским ведомством получила впоследствии название «системы 1867 г.».

В 1881 г. Константин Николаевич, после смерти старшего брата, вынужден был покинуть пост главного начальника флота и морского ведомства. Его сменил брат нового императора Александра III великий князь Алексей Александрович (1850-1908). Как и его дядю, Константина Николаевича, Алексея Александровича с детства готовили к роли будущего вождя русского флота. В 1871 г., когда великому князю исполнился двадцать один год, он был назначен старшим офицером фрегата «Светлана», на котором совершил плавание в Северную Америку, обогнул мыс Доброй Надежды, посетил Китай и Японию и побывал во Владивостоке. Алексей Александрович принял участие и в русско-турецкой войне 1877-1878 гг., наводя переправу через Дунай. 13 июля 1881 г. великий князь занял пост главного начальника флота и морского ведомства, а в 1888 г. получил чин генерал-адмирала.

Россия вступила в Русско-японскую войну, имея Морское министерство, структура которого была разработана и введена в первой половине 80-х гг. XIX в., при управляющем Морским министерством адмирале Иване Алексеевиче Шестакове (1820-1888). Его личность и деятельность вызвали в свое время крайне противоречивые оценки. Особенно негативно многие аспекты деятельности Ивана Алексеевича оценивались после Русско-японской войны, поскольку некоторые считали его человеком, заложившим основы поражения в той войне.

Карьера И. А. Шестакова сделала несколько резких поворотов. В 1836 г. гардемарин Морского корпуса, несмотря на успехи в учебе, был исключен за дисциплинарный проступок, но не оставил мечту о море и поступил юнкером в Черноморский флот в пору его расцвета. И. А. Шестаков участвовал в нескольких боевых операциях, в том числе и в высадке у мыса Адлер в 1837 г. Молодой человек был замечен адмиралом М.П. Лазаревым, стал его адъютантом, а в 1854 г. он становится адъютантом великого князя Константина Николаевича и исполняет несколько важных поручений, связанных со строительством новейших кораблей, как в России, так и в США. Позднее он командует русским отрядом в Средиземном море, занимает пост помощника командира Кронштадтского порта по морской части. Казалось бы, И. А. Шестакову предстоят новые высокие назначения, но в 1866 г. он оказался градоначальником в городе Таганроге, потом был два года Виленским губернатором, а затем был вынужден уйти в отставку из-за конфликта вокруг отношения к «польскому элементу». И.А. Шестаков, носитель по сути буржуазного подхода к национальным отношениям, был рьяным сторонником насаждения господства «русского племени» в империи, тогда как его недруги стремились к компромиссу с польским по происхождению дворянством. В 1872 г. И. А. Шестаков снова оказался на службе в качестве военно-морского агента в Австро-Венгрии и Италии. Когда ведомство возглавил великий князь Алексей Александрович, в 1881 г. И.А. Шестаков был вызван в Петербург и вскоре стал управляющим Морским министерством.

К моменту прихода И. А. Шестакова на пост управляющего Морским министерством, оно имело организацию, введенную в 1867 г. В 1860 г., на заре «великих реформ», министерство получило оправданную и вполне современную структуру, но во второй половине 60-х гг. были резко сокращены ассигнования на флот, что вызвало новую реорганизацию. В конце 1870-х гг. обострилось англо-русское соперничество. Интересы двух великих держав сталкивались на широком фронте от Босфора до Японии. Во время русско-турецкой войны 1877-1878 гг. с очевидностью обнаружилась необходимость сильного флота для России. Александр III прекратил крайнюю экономию на флоте, характерную для предыдущего царствования. Наступил период усиленного строительства кораблей и береговых укреплений.

К концу 70-х гг. стала очевидной необходимость увеличения морских сил, как и непригодность старых учреждений для руководства растущим флотом, а поэтому в 1884-1886 гг. были проведены серьезные преобразования в системе управления ведомством. Реформируя морское управление, И. А. Шестаков свою первоочередную задачу видел в борьбе со злоупотреблениями и бесхозяйственностью на местах. Еще одним недостатком «системы 1867 г.» было то, что боевой флот не имел органа оперативного руководства. Смешение функций управления личным составом, техникой и хозяйством в одном органе (Канцелярии Морского министерства) породили стремление разделить эти отрасли управления, для чего необходимо было создать соответствующие компетентные органы (см. Приложение 3).

Понятно, что И. А. Шестаков не мог покуситься на систему великокняжеского управления морским ведомством, хотя ясно видел лень и равнодушие к делам, проявляемые великим князем Алексея Александровича («Индифферентизм великого князя меня поражает. Ему все трынь-трава»[60]).

Был сохранен Адмиралтейств-совет в качестве высшего коллегиального учреждения, формально руководившего ведомством. Его члены назначались царем по представлению генерал-адмирала. Председателем совета был генерал-адмирал, а вице-председателем – управляющий министерством. Совет рассматривал проекты новых законов, штатов, постановлений, наказов (кроме относящихся к судебной части), утверждал финансовую смету, разрешал отступления от утвержденных предположений по хозяйственным операциям, решал вопросы о несостоятельности подрядчиков и поставщиков, рассматривал претензии частных лиц к казне и наоборот, решал все дела по хозяйственной части, превышавшие компетенцию управляющего министерством, исполнял функции высшего призового суда в военное время и рассматривал любые другие вопросы, вынесенные на его обсуждение управляющим министерством. Несмотря на почетное положение, Адмиралтейств-совет был скорее декоративным органом.

Говоря о других подразделениях министерства, следует назвать в первую очередь Главный морской штаб, призванный руководить строевой и учебной частями и боевой подготовкой «плавающего» флота. Этот орган был воссоздан в 1885 г. (орган с таким же названием, но несколько другими функциями существовал в 1831-1860 гг.). Начальник штаба становился третьим лицом в морском ведомстве, после генерал-адмирала и управляющего министерством. Он получал право инспекции кораблей и береговых команд. Таким образом, главные командиры флота и портов оказывались, в определенной степени, под надзором начальника штаба, хотя их взаимоотношения не были четко определены. В состав штаба входили: Отдел личного состава и Военно-морской ученый отдел, занимавшийся первоначально в основном управлением военно-морскими учебными заведениями. Позднее в его составе была образована Стратегическая часть, с возложением на нее обязанностей службы Генерального штаба, однако, в силу малочисленности она не смогла выполнить своего предназначения во время Русско-японской войны.

Получил свою окончательную организацию в 1885 г. и Морской Технический комитет. Его председатель фактически занял пост главного судостроителя русского флота, а сам комитет был разделен на инспекции по специальностям: Кораблестроительную, Механическую, Артиллерийскую, Минную (в ведении которой находилось также и все электрооборудование на кораблях). Некоторое время существовал также Морской Строительный комитет, ведавший проектированием береговых сооружений, но в 1891 г. он был упразднен, а его дела переданы во вновь созданную Главную инспекцию строительной части Морского технического комитета (МТК).

В МТК разрабатывались проекты кораблей, а распределение заказов, закупка материалов, выдача нарядов на работы и другие хозяйственные дела были переданы вновь образованному Главному управлению кораблестроения и снабжения (ГУКИС). Кроме того, ГУКИС заготавливал все предметы материально-технического и интендантского снабжения как для флота – от угля до мундирного сукна, так и для всех портов – от Либавы до Владивостока. Система централизованного снабжения создавалась для прекращения злоупотреблений и бесхозяйственности на местах. В состав ГУКИС входили отделы: Сооружений (ведал строительством кораблей и береговых сооружений), Заготовлений (заготовка любых материалов и припасов) и Счетный (составление сметы и отпуск средств). В портах аналогом ГУКИС стали портовые конторы, а функции МТК исполняли главные техники (в главных портах), старшие техники (в портах первого разряда) или техники (в портах второго разряда). Создание этого органа вызвало в начале 80-х годов XIX в. наибольшие споры. Основными причинами протестов послужили крайняя централизация и отсутствие независимого контроля над действиями ГУКИС, так как проверки Государственного контроля были формальными и не могли гарантировать хозяйственную целесообразность всех его распоряжений. Однако следует помнить, что никакая схема устройства государственных учреждений не может компенсировать неспособность и бездеятельность лиц, стоящих во главе этих учреждений или служащих в них. Быть может, критикам структуры Морского министерства следовало бы задуматься не над вопросом о непригодности его подразделений, а над вопросом о поиске годных начальников и сотрудников этих учреждений?

В 1885 г. создаются Главное гидрографическое управление (ГГУ), Главное военно-морское судное управление (ГВМСУ) и Управление главного медицинского инспектора флота (УГМИФ). Важную роль играла Канцелярия Морского министерства (КММ), в обязанности которой входили, кроме ведения переписки генерал-адмирала и управляющего Морским министерством, также и кодификационные работы, а ее директор по совместительству являлся юрисконсультом морского ведомства.

В литературе зачастую поднимается вопрос о том, почему во время «шестаковских» реформ морское ведомство не обзавелось Морским генеральным штабом, проект организации которого выдвигал, в частности, адмирал И.Ф. Лихачев как раз в «эпоху Шестакова»[61].

Следует иметь в виду, что И. А. Шестаков был готов пригласить И.Ф. Лихачева на должность председателя МТК, но тот соглашался только на пост начальника Морского Генерального штаба, что вызвало неприятие И. А. Шестакова.

Проблема заключалась в том, что ни один флот в мире в 1885 г. не имел генерального штаба. Только германский флот обзавелся им, по образцу германской армии, в 1888 г. Значительно позднее, уже в 1904-1910 гг., крупный реформатор английского флота Д.-А. Фишер резко выступал против идеи создания Морского генерального штаба в Великобритании. Создание такого штаба было чревато разделением функций высшего руководства морским ведомством, когда в руках министра осталось бы только судостроение и снабжение флота, а оперативное руководство им перешло бы в руки начальника генерального штаба. Именно такая схема существовала в Германии и именно ее с огромным упорством отстаивали «младотурки» генерального штаба в России после Русско-японской войны. Такое разделение властей на флоте принесло бы несомненный вред, на что указывал, в частности, немецкий морской статс-секретарь (министр) А. Тирпиц (1849-1930) в своих мемуарах[62]. «Схема Генмора (Морского Генерального штаба. – К.Н.) была скопирована с генерального штаба армии. Не знаю, было ли удачей для армии, что благодаря величию Мольтке Генеральный штаб развивался самостоятельно и после его ухода. Возможно, что вследствие этого генеральный штаб лишился понимания технических вопросов, а военное министерство слишком мало занималось войной. Однако для флота такое выделение Генмора являлось определенно неправильным; это была эпигонская идея, породившая фактически нежизненноспособное учреждение»[63], – заключал А. Тирпиц по этому поводу.

Важно отметить и то, что до появления радиосвязи вопрос об организации взаимодействия эскадр и отдельных кораблей, находящихся в море, стоял совершенно в другой плоскости, чем после внедрения изобретения А. А. Попова в жизнь. В ту эпоху корабль или эскадра, вышедшие из своего порта, почти полностью теряли связь с миром, и их командир должен был принимать все решения совершенно самостоятельно. Управление флотом с берега было технически невозможно. Поэтому штабы на флотах в то время были гораздо малочисленнее и играли менее важную роль, чем на суше. Моряки привыкли, что планы боевых действий почти полностью вынашиваются лично флотоводцем, а несколько офицеров его штаба лишь оформляют эти планы на бумаге. Кроме того, у всех перед глазами был пример сухопутной армии, где существовал особый корпус офицеров Генерального штаба, а рознь между генштабистами и строевыми офицерами стала притчей во языцех. Генштабисты чувствовали себя высшей кастой по отношению к армейским строевым офицерам, а те платили им лютой завистью. Флотское начальство не желало вносить раздоры в монолитную военно-морскую среду. Все это делало создание Морского Генерального штаба несвоевременным.

Зачастую И. А. Шестаков подвергался нападкам за пренебрежение военно-морской наукой. Сам он писал об этом так: «Существенно дельно только введение военно-морской науки в академию, о чем мы давно думаем, но нельзя проповедовать латынь, не имея латинистов, а вырабатывать новую науку, не имея, чем поверить ее выводы, т. е. судов – бесполезная канцелярщина, о которой Лихачев так печалится»[64]. Говоря о «введении военно-морской науки в академию», И.А. Шестаков имел в виду наболевший вопрос об открытии в Николаевской морской академии «курса военно-морских наук» (морская стратегия и тактика, военно-морская статистика и география, военно-морская история, морское международное право), что было сделано лишь в 1896 г., а до этого в академии существовали только гидрографическое и кораблестроительное отделения. Адмирал И.Ф. Лихачев как раз предлагал создать такой курс[65].

В защиту И.А. Шестакова скажем, что когда курс военно-морских наук все же был открыт, наступила эпоха полного идейного господства в русском флоте школы А.-Т. Мэхена. Его идеи «владения морем» были восприняты в России некритически и лишь на рубеже 20-30-х гг. XX в. была сделана попытка создать систему взглядов на военно-морскую стратегию, учитывающую «нетипичные» географические условия морских театров, окружающих нашу страну. Правда, тогда создать стройную теорию, которая могла бы стать альтернативой взглядам американского теоретика, не удалось, но это уже совсем другая история.

В целом можно сделать вывод, что «система 1885 г.» имела целый ряд преимуществ по сравнению с организацией морского ведомства образца 1867 г. Однако, когда проводились преобразования середины восьмидесятых годов, корабельный состав флота был еще сравнительно невелик. Эта система могла обслуживать и выросший флот рубежа веков, но только в условиях мирного времени, когда можно было более-менее точно прогнозировать потребность флота в запасах, и отсутствовала необходимость массового экстренного ремонта кораблей. Поэтому в ходе Русско-японской войны, прежде всего, выявились недостатки материально-технического обеспечения боевых действий на море, и показали свою неподготовленность органы оперативно-стратегического руководства флотом. Их численная и интеллектуальная слабость усугублялась также непониманием большинством высших морских начальников значения и роли штаба. Еще до Русско-японской войны для некоторых морских офицеров недостатки «системы 1885 г.» были очевидны. В частности, А.Г. фон Витте предполагал, что уже в ближайшем будущем последует расширение компетенции Адмиралтейств-совета, а в его состав будут включены представители «плавающего» флота; Военно-морскому ученому отделу (ВМУО) будет придана более четкая организация и его деятельность будет сосредоточена исключительно на разработке стратегических вопросов; в ведении МТК останется лишь решение важнейших научно-технических проблем, а частные технические и хозяйственные вопросы будут переданы в ГУКИС и в порты. Кроме того, по мнению этого автора, неизбежна и коренная реорганизация ГУКИС[66].

Когда в начале 80-х гг. XIX в. обсуждался вопрос о реорганизации структуры управления ведомством, вице-адмирал Иван Федорович Лихачев (1826-1907) высказывал мысль о необходимости создания принципиально нового органа – Морского Генерального штаба, а в 1888 г. он опубликовал обширную статью в журнале «Русское судоходство», в которой детально обосновывалась необходимость создания этого органа. И.Ф. Лихачев уже в двадцатипятилетием возрасте в 1851 г. получил под команду корвет «Оливуца» и чин капитан-лейтенанта. Во время Крымской войны он был одним из четырех флаг-офицеров при адмирале В. А. Корнилове и отвечал за организацию перевозок через Севастопольскую бухту. Во время обороны Севастополя И.Ф. Лихачев получил контузию и был награжден несколькими орденами. После завершения войны он стал адъютантом великого князя Константина Николаевича, а в 1860 г. получил чин контр-адмирала и командовал отрядом русских кораблей в китайских водах. Решительные и самостоятельные действия И. Ф. Лихачева способствовали заключению Пекинского договора с Китаем, по которому Россия получила междуречье Амура и Уссури (Уссурийосую область)[67]. Вскоре после этого И.Ф. Лихачев был назначен морским агентом в Англии и Франции. Он занимал эту должность 17 лет и ушел в отставку в 1881 г., после того как великого князя Константина Николаевича на посту главного начальника флота и морского ведомства сменил его племянник великий князь Алексей Александрович.

Задачами Морского Генерального штаба, по мысли И.Ф. Лихачева[68], было:

– Сбор сведений о собственном и иностранных флотах и разработка вопросов мобилизации;

– составление стратегических планов будущей войны, а следовательно и программ строительства флота;

– распределение судов по эскадрам, составление программ плавания.

В состав проектируемого вице-адмиралом Морского Генерального штаба должны были входить:

– Инспекторское отделение (фактически автор проекта возлагал на него обязанности по разработке плана мобилизации);

– Статистическое отделение с архивом (основной функцией этого подразделения стала бы разведка);

– Стратегическое отделение (должно было вырабатывать план войны);

– Тактическое отделение (обобщение опыта боевых действий, учений, маневров, разработка на этой основе уставных документов, разработка программ тактических упражнений для кораблей флота);

– Распорядительное отделение с Академией Генерального штаба (управление кораблями, отрядами и эскадрами, находящимися в плавании).

Для поднятия авторитета нового учреждения в состав Морского Генерального штаба должен был войти «совет или комитет Генерального штаба», под председательством начальника данного учреждения. «Совет этот мог бы состоять из нескольких адмиралов или старших капитанов, из числа имеющих диплом Генерального штаба и не занятых строевыми обязанностями»[69]. Начальника нового учреждения предполагалось освободить от заведывания личным составом флота. И.Ф. Лихачев предлагал также создать морскую Академию Генерального штаба, готовить там высокообразованных офицеров, которые должны будут нести службу как в центре, так и на местах – в составе походных штабов командующих эскадрами и в штабах военных портов. Таким образом, И.Ф. Лихачев создал проект организации МГШ и очертил круг его обязанностей, полностью предвосхитив организацию будущего реального Морского Генерального штаба, созданного в 1905-1906 гг.

Вместе с тем, в статье И.Ф. Лихачева, опубликованной в «Русском судоходстве» в 1888 г., проглядывают те его настроения, которые, собственно, и привели Ивана Федоровича к конфликту с новым руководством морского ведомства и к отставке. Так, вице-адмирал настойчиво указывал на необходимость «строго научного» подхода к решению стратегических, организационных и прочих вопросов, а его оппоненты справедливо замечали, что в то время не существовала морская стратегическая наука, а были лишь «вопросы морской тактики и стратегии»[70]. И.Ф. Лихачев был сторонником строительства крейсеров, что, по его мнению, давало возможность борьбы с сильными флотами вероятных противников России (прежде всего, с английским) в океанских просторах. Он довольно резко нападал с «научных позиций» на строительство броненосцев, к которому как раз и приступили в 80-е гг. Оппоненты же И.Ф. Лихачева, справедливо критикуя его пристрастие к неброненосным судам и излишнее увлечение сомнительной «наукой», выплескивали вместе с водой и ребенка – отвергали идею Генерального штаба на флоте. При этом аргументом противников И.Ф. Лихачева были отсутствие подобного органа во всех крупных морских державах и неудачная попытка учреждения Морского Генерального штаба в Германии в 70-х гг. XIX в.

Действительно, эксперимент с перенесением сухопутной службы генерального штаба на флотскую почву был проделан в Германии, когда руководителем тамошнего морского ведомства был армейский генерал А. Штош. Известный адмирал А. Тирпиц в своих воспоминаниях писал по этому поводу: «Стремясь добиться единообразия между флотом и армией, А. Штош создал сословие морских генштабистов и присвоил сотрудникам организованного им морского генерального штаба особые знаки отличия, наподобие “академического галуна” генерального штаба армии. Однако морской офицер не должен надолго расставаться с кораблем, чтобы не забывать искусства кораблевождения. Кроме того, фронтовая (строевая. – К.Н.) служба во флоте является более многосторонней, чем в армии. В армии генеральный штаб, как и иерархия командиров, является такой нервной системой, которая пронизывает весь организм, и служит своего рода перестраховкой для командования, обеспеченной личной связью офицеров штаба корпуса с генеральным штабом. Во флоте же такая нервная система немыслима. Проблемы взаимодействия крупных масс, построения и т. д. здесь отпадают; тут приходится руководить немногочисленными индивидуумами -кораблями; даже и в век радио командир должен быть единоначальником на своем корабле; начальник же штаба эскадры, как и раньше, не может иметь сотрудников, поддерживающих связь с периферией. Поэтому созданное Штошем сословие офицеров морского генерального штаба было ликвидировано; в настоящее время (период Первой мировой войны. – К.Н.) к генеральному штабу прикомандировываются преимущественно фронтовики (строевые офицеры. – К.Н.). Ликвидация сословия офицеров морского генерального штаба была сама по себе правильной, но затрудняла людям, рожденным для руководства, достижение высоких постов в молодом возрасте; впрочем, это затруднение можно устранить иными способами»[71].

Вице-адмирал И.Ф. Лихачев впадал в ошибку, считая, что «Департамент распоряжений», внесенный в смету расходов по британскому морскому ведомству на 1887/1888 г.[72], являлся аналогом предлагаемого им МГШ. Дело в том, что вплоть до 1912 г. службы Генерального штаба в английском флоте не существовало[73]. Один из его оппонентов, капитан 2 ранга А.Н. Скаловский, обвинял И.Ф. Лихачева и в том, что он мечтает об особом привилегированном корпусе офицеров МГШ[74], хотя сам вице-адмирал писал о необходимости «службы» генштаба, а не «особого мундира или аксельбанта»[75]. Кроме всего прочего, в русском морском ведомстве формально существовал орган, который можно назвать зародышем МГШ – Военно-морской ученый отдел ГМШ. Управляющий Морским министерством вице-адмирал И.А. Шестаков, видимо, считавший расширение функций ВМУО вполне достаточным для российского флота, скептически относился не столько к идее И.Ф. Лихачева, сколько к его претензии на пост начальника нового штаба. В целом, произведение И.Ф. Лихачева вызвало довольно большой резонанс во флотской среде. «Вам небезызвестно, что служебная среда наша читает мало, но Вашу статью, – можно смело сказать, – прочел весь флот»[76], – так писал капитан 1 ранга Ф.В. Дубасов (1845-1916), будущий вице-адмирал, председатель Морского Технического комитета и московский генерал-губернатор во время декабрьского вооруженного восстания 1905 г. Характерно, что автор ценного исследования по истории Морского Генерального штаба В.Г. Симоненко приводит эту цитату без указания автора. Видимо, активная контрреволюционная деятельность Ф.В. Дубасова в 1905-1907 гг. сделала упоминание Федора Васильевича нежелательным[77].

Система военно-морского управления в России на рубеже веков имела много общего с системой военно-сухопутного управления. Так же как и в Морском министерстве, в Военном существовал свой Главный штаб, который до 1903 г. представлял собой одно из восьми главных управлений министерства. В сухопутном Главном штабе было сосредоточено «делопроизводство по управлению всеми военно-сухопутными силами империи в строевом и инспекторском отношениях». Кроме того, на Главный штаб возлагалось заведывание военно-топографическими и военно-статистическими работами. В 1903 г. Главный штаб был переформирован. В его состав вошли управления: первого и второго генерал-квартирмейстеров, дежурного генерала, военных сообщений и военно-топографическое. Управление первого генерал-квартирмейстера занималось вопросами службы и боевой подготовки войск в мирное время и организацией службы офицеров Генерального штаба, а кроме того, оно осуществляло управление рядом областей Кавказа, Туркестана, Сибирского и Приамурского военных округов, в которых действовало особое военизированное управление местным населением. Управление второго генерал-квартирмейстера несло функции Генерального штаба. В него входили военно-статистический и мобилизационный отделы и оперативное отделение. Управление дежурного генерала ведало прохождением службы, наградами, пенсиями. Кроме того, в Главном штабе состояли: Управление военных сообщений, Военно-топографическое управление, Комитет Главного штаба, Мобилизационный комитет и Особое совещание по передвижению войск и грузов. Очевидно, что как морской, так и сухопутный Главные штабы наряду с оперативными проблемами решали также вопросы организации службы и военной администрации. Структура ВМУО ГМШ оказалась очень близка к структуре Управления второго генерал-квартирмейстера сухопутного Главного штаба, а Отдел личного состава ГМШ напоминал по своим функциям Управление первого генерал-квартирмейстера. Естественно, что в ГМШ трудилось значительно меньше офицеров, чем в Главном штабе сухопутного ведомства, так как личный состав флота был примерно в 20 раз меньше, чем личный состав сухопутной армии мирного времени. Необходимо подчеркнуть, что проект создания органа оперативного руководства армией (в виде Управления второго генерал-квартирмейстера) был выдвинут генералом Н.Н. Обручевым только в 1898 г., а воплотился в жизнь он лишь в 1903 г.[78] Таким образом, служба Генерального штаба получала организационное оформление в русской армии и на флоте почти одновременно.

Говоря о системе управления русским флотом в конце XIX – начале XX в., нельзя не сравнить ее с подобными же государственными учреждениями крупнейших морских держав того времени. Это тем более важно, что к иностранному опыту постоянно обращались и в начале века, при проведении различных реорганизаций, а часто те или иные черты иностранной организации прямо заимствовались. Богатый материал для оценки положения иностранных флотов дают отчеты русских военно-морских агентов за границей и справочные издания. Необходимо оговориться, что при переводе названий иностранных учреждений приходится сталкиваться с большими трудностями. С одной стороны, можно пойти по пути буквального перевода, но в этом случае придется примириться с тем, что названия ряда иностранных учреждений могут совпадать с русскими, а роль и место этих органов в системе управления иностранного флота будет иногда совершенно другой, чем у их «тезок» в России. Многозначность соответствующих иноязычных и русских терминов несет новые трудности. В частности, название немецкого органа, руководившего судоремонтом, отечественные моряки начала XX в. упорно переводили как «Департамент верфи», хотя правильнее было бы называть его «Адмиралтейским департаментом», так как термин «верфь» в русском языке означает лишь «предприятие для постройки или ремонта судов и кораблей»[79], а слово «адмиралтейство» более многозначно. Наконец, если пытаться подбирать названия иностранных учреждений по принципу сходства их функций с соответствующими русскими, то можно легко запутаться, так как прямые параллели были сравнительно редки. С этими трудностями сталкивались и современники, поэтому в разных источниках мы можем встретить совершенно разные переводы одного и того же названия. Например, один и тот же орган управления германского флота именуется и Морской походной канцелярией (название подобрано по принципу чрезвычайно поверхностного сходства функций), и Морским кабинетом кайзера (буквальный перевод), в этом случае у русских современников неизбежно возникала ложная аналогия с правительством, к которому Морской кабинет не имел никакого отношения. В данной работе во всех случаях мы будем придерживаться той терминологии, которая бытовала в начале XX в., даже если она кажется неуклюжей и малоудобной.

В Великобритании (см. Приложение 4) формально главой флота был монарх, но на практике всем морским ведомством руководило Адмиралтейство, во главе с морским министром (первым лордом Адмиралтейства) из числа гражданских политических деятелей[80]. Министр нес полную ответственность за состояние флота, хотя, конечно, не был моряком-профессионалом; падение кабинета влекло за собой и отставку первого лорда Адмиралтейства. Помогать министру должны были морские лорды, которые до 1904 г. уходили со своих постов после смены кабинета или общих выборов. Первый морской лорд до октября 1904 г. был только главным советчиком министра, а с этого времени на него была возложена «полная и единоличная ответственность за боеготовность флота и за военно-морское строительство»[81]. Младшие морские лорды отвечали за ту или иную отрасль морского управления и, по традиции, сменялись каждые три года. Принципиальные решения принимались лордами не единолично, а после обсуждения на Совете Адмиралтейства. При этом сферы компетенции младших лордов определялись только обычаем, формально же они лишь исполняли те или иные поручения, данные первым лордом Адмиралтейства. Например, первый морской лорд занимался наряду с организационно-мобилизационными вопросами и проблемами комплектования рядового состава, также судебными делами, борьбой с работорговлей и назначением старших офицеров на некоторые суда флота. Очень важную роль в управлении английским флотом играл постоянный секретарь Совета Адмиралтейства. До реформы 1904 г. он был единственным высшим руководителем ведомства, не уходившим в отставку после смены кабинета. Его влияние усиливало то обстоятельство, что через подчиненный ему Департамент постоянного секретаря проходила вся переписка между морскими лордами и департаментами, из которых состоял аппарат министерства. Каждый из директоров департаментов нес ответственность перед Советом Адмиралтейства в целом, но также отчитывался перед одним или несколькими морскими лордами по предметам их ведения. Портовое управление в Великобритании существенно отличалось от русского. Капитаны над портами отвечали только за внешний порядок на их территории, портовые техники и интенданты были совершенно независимы от него и подчинялись только соответствующим центральным учреждениям. Благодаря высокому развитию судостроительной промышленности, в Великобритании не составляло труда найти подрядчика для производства любых работ на корабле, поэтому техники и интенданты чаще всего просто искали соответствующую частную фирму, а затем контролировали ход работ. Естественно, что казенные портовые мастерские в Англии не получили развития и размеры собственно портового хозяйства были невелики[82].

В целом, структура управления британским флотом, особенно до реорганизации 1904-1905 гг., отличалась запутанностью и громоздкостью. Достаточно сказать, что боеприпасами корабли снабжало сухопутное ведомство, береговая оборона и приморские крепости подчинялись сухопутным военным, а не морякам. Взаимоотношения многих должностных лиц и учреждений не были четко определены, а система морского образования и организация корабельной службы на рубеже веков поражали своей архаичностью. Парадоксальным может показаться тот факт, что самый сильный флот мира обрел свой «мозг» в лице Генерального штаба только в 1912 г., последним среди великих держав, причем даже такой выдающийся реформатор британского флота, как адмирал Д.-А. Фишер, считал этот орган совершенно излишним[83].

Во Франции (см. Приложение 5), как в Англии, пост морского министра занимало гражданское лицо, причем на рубеже веков, из-за нестабильности правительств, министры сменялись в среднем раз в год[84]. В отличие от Англии, во Франции деятельность Морского министерства регламентировалась целым рядом инструкций и положений, однако система военно-морского управления отличалась крайней сложностью и запутанностью. При министерстве состояло свыше 25 различных совещательных учреждений, в том числе две комиссии, занимавшиеся таким далеким от военно-морского дела вопросом, как рыбные промыслы. Явно гипертрофирован был контрольный аппарат. Кроме Счетного управления министерства, контролировавшего правильность расходов, имелось еще пять генеральных инспекций, подчиненных непосредственно министру и контролировавших выполнение его распоряжений. За судостроение отвечали в той или иной мере четыре учреждения: Технический комитет, следивший за последними достижениями техники; Центральное управление кораблестроения, подчиненное Управлению строящегося флота, проектировало корабли; главный инспектор кораблестроения, подчиненный Общему морскому контролю, наблюдал за строительством; и, наконец, портовые директора также контролировали ход постройки кораблей в своих портах. Прогрессивным являлось то, что служба Генерального штаба была выделена во Франции в ведение Главного Морского штаба, но произошло это только в 1902 г. Необходимо отметить при этом, что морское ведомство во Франции почти постоянно находилось в состоянии реорганизации из-за частой смены правительств.

В Германии (см. Приложение 6) флот подчинялся исключительно императору, в отличие от сухопутных вооруженных сил, формально состоявших из армий государств, входивших в состав империи. Отличало систему управления германским флотом от британской и французской то, что с 1899 г. существовало три равноправных органа, руководивших военно-морским делом: Морское министерство, Морской Генеральный штаб и Морской кабинет кайзера (Морская походная канцелярия)[85]. Министерство, во главе со статс-секретарем по морским делам, отвечало за материально-техническое обеспечение флота, при этом «техника» и «хозяйство» были объединены, иными словами, специалисты, ответственные за состояние той или иной отрасли морского хозяйства, могли сами распоряжаться выделенными им денежными средствами. Статс-секретарь нес ответственность за расходование бюджетных сумм перед рейхстагом, но начальники Морского Генерального штаба и Морского кабинета кайзера были ответственны только перед императором. Работа Морского министерства в Германии облегчалась еще и тем, что беспрецедентно долго, 19 лет, с 1897 по 1916 г., во главе его стоял один человек – адмирал А. Тирпиц. Строительство и ремонт кораблей были разделены между двумя подразделениями министерства: Конструкционным департаментом и Департаментом верфей. Все предметы и материалы снабжения заготовлялись теми органами, которые были ответственны за их использование, за исключением только «валовых» предметов снабжения (уголь, машинное масло и т. д.), которые закупались централизованно Департаментом верфей. Портовое управление было организовано по образцу центрального, причем начальники технических отделов (по специальностям) были подчинены директору верфи (эта должность соответствовала русскому командиру порта). В Германии портовые техники наделялись существенно большими хозяйственными правами, чем в России, они могли распоряжаться рабочей силой, самостоятельно закупать и расходовать материалы. «Изюминкой» германской портовой организации был своеобразный способ распределения средств: командирам боевых кораблей ежегодно выделялась определенная сумма на текущий ремонт, причем командир имел право выбрать любой частный или казенный завод в своем порту приписки. В случае аварии на ремонт выделялась особая сумма. Таким образом стимулировалась конкуренция между судостроительными и судоремонтными предприятиями. Морской Генеральный штаб в Германии отвечал за планирование войны, организацию боевой подготовки и составление судостроительных программ. Морской кабинет кайзера управлял офицерским составом флота и являлся контрольным органом в отношении командующих «плавающим» флотом. Единственным лицом, объединявшим девять центральных учреждений и начальников отдельных частей, которые пользовались правом личного доклада императору, был сам Вильгельм II. Естественно, что подобная система морского управления могла функционировать только при его активном участии. Впрочем, надо заметить, что неформальный авторитет статс-секретаря А. Тирпица был чрезвычайно велик, и фактически он являлся главным советником императора по военно-морским вопросам.

В Японии (см. Приложение 7) коренная реорганизация военно-морского управления произошла в 1893 г.[86] Главной ее чертой было отделение от Морского министерства Морского Генерального штаба (Морского командующего департамента). Морской министр остался главным начальником флота, но начальник Морского Генерального штаба получил право личного доклада императору. Таким образом, в Японии впервые в мире был создан орган, специально предназначенный для разработки планов войны, организации боевой подготовки и сбора сведений о вероятных противниках – настоящий «мозг флота». К сожалению, насколько нам известно, на сегодняшний день отсутствуют работы, освещающие деятельность этого важнейшего органа во время русско-японской войны на русском или на европейских языках.

Морской министр в Японии отвечал только за снабжение и комплектование флота; командующие эскадрами, на которые делился флот, а также командиры портов фактически, а в военное время и формально, подчинялись начальнику Морского Генерального штаба. При императоре состояли Совет Государственной обороны, который должен был координировать деятельность армии и флота, но, на деле, мало преуспевавший в этом, и Адмиралтейств-совет, высший совещательный орган по вопросам морской политики. В японском Морском министерстве, кроме министра, который непосредственно отвечал за обучение личного состава, судостроение и судоремонт, был еще товарищ министра, в ведении которого находилось снабжение, медицинское дело и управление личным составом. В октябре 1901 г. произошла новая реорганизация, под явным немецким влиянием. Императору непосредственно стали подчиняться свыше восьми лиц и учреждений, как и в Германии.

В США (см. Приложение 8) морским министром, как и в большинстве зарубежных стран, было гражданское лицо[87]. Его помощник, также из гражданских, заведовал и заморскими владениями США, и морской пехотой, и морскими частями национальной гвардии. За состояние флота, организацию боевой подготовки отвечал коллегиальный орган – Общее собрание, состоявшее из моряков-профессионалов. Министру подчинялись восемь бюро, отвечавших за определенную отрасль морского управления, однако их начальники имели весьма широкие права, в том числе и отдавать распоряжения, имеющие силу закона, от имени министра. В США существовало объединение «техники» и «хозяйства», то есть каждое бюро отвечало за разработку, производство, закупку и ремонт соответствующей техники или вооружения, но распределение обязанностей между ними явно досталось в наследство от парусной эпохи. Например, 2-е бюро (вооружений) снабжало корабли не только углем, маслом, водой, такелажем и сигнальным имуществом, но и электромоторами. 4-е (артиллерийское) бюро кроме минно-артиллерийского вооружения и снабжения отвечало также за некоторые виды электромоторов. Служба генерального штаба была возложена на Ученый отдел 3-го (навигационного) бюро, ведавшего еще и учебной и строевой частями флота. Этот департамент по своим функциям очень напоминал русский ГМШ до выделения из его состава МГШ в апреле 1906 г. После испано-американской войны в США встал вопрос о реорганизации военно-морского управления, но в течение первых десяти лет там смогли только упразднить особый корпус инженер-механиков. Настоящий Морской Генеральный штаб был создан в США лишь в 1909 г.[88]

В Италии (см. Приложение 9) рядом с гражданским министром находился статс-секретарь министерства из адмиралов, который обязательно должен был быть членом парламента. При этом единственным подсобным органом министра и статс-секретаря был статс-секретариат, выполнявший функции их канцелярии, и все распоряжения министра проходили через руки статс-секретаря. Получалось, что министр и статс-секретарь постоянно контролировали друг друга. Служба Генерального штаба была выделена в 1901 г. в особое Управление главного штаба, но техническая и хозяйственная часть флота были разделены, и по запутанности структура Морского министерства не уступала французской. Большинство управленческих функций было дублировано[89].

Наконец, для Австро-Венгрии (см. Приложение 10) было характерно отсутствие самостоятельного Морского министерства, функции которого исполняла Морская секция Военного министерства, находившаяся в Вене. Однако, хотя секция и входила в состав Военного министерства, ее начальник имел право непосредственного доклада императору и выступал докладчиком по бюджетным вопросам перед представительными учреждениями. Практически все учреждения дублировались – центральные находились в столице, а в главной базе австро-венгерского флота – городе Пола, располагались местные. Служба Генерального штаба была выделена в Оперативно-тактическую часть Морской секции Военного министерства, в остальном же австрийское морское управление напоминало русское. При этом роль русского МТК играл Морской технический комитет, а строительство кораблей и береговых сооружений осуществлялось Морским и береговым строительным управлением и портовыми управлениями Полы и Триеста[90].

Подводя итоги, необходимо отметить, что устройство военно-морского управления во всех крупных морских державах отличалось сложностью и запутанностью. На общем фоне в лучшую сторону выделяется организация управления немецким и японским флотами, там распределение обязанностей между учреждениями было наиболее рациональным, а дублирование ими функций друг друга было сведено к минимуму. Конечно, подчинение большого числа независимых учреждений непосредственно императору, и без того несшего многочисленные обязанности, вряд ли являлось очень рациональным. С другой стороны, по единодушному мнению современников и исходя из опыта Первой мировой войны, именно германский флот отличался своим прекрасным состоянием, хорошо обученным личным составом и совершенной техникой. Боеспособность японского флота, как показала Русско-японская война, также была на высоте.

Являлось ли хорошее состояние немецкого и японского флотов прямым следствием принятой в этих странах системы морского управления? В период 1906-1914 гг. офицеры русского Морского Генерального штаба отвечали положительно на этот вопрос и боролись за введение в России аналогичной системы. С точки зрения сегодняшнего дня, вряд ли можно с ними согласиться. Скорее это было следствием бурного развития экономики, пристального внимания к флоту со стороны общественного мнения и властей и четко поставленной цели развития морской мощи: для Германии борьба с Англией, а для Японии – с Россией и, в перспективе, с США. Парадоксален на первый взгляд тот факт, что страна, обладавшая самым могущественным флотом, – Великобритания – имела одну из самых архаичных систем морского управления. Существенным недостатком русского морского ведомства, на фоне других стран, представляется отсутствие развитого органа, вырабатывающего планы войны, в соответствии с ними планирующего боевую подготовку и разрабатывающего судостроительные программы, то есть Генерального штаба. К началу века такие службы существовали везде, кроме Англии и США, но появились они лишь на рубеже веков. Что же касается организации хозяйственно-технической части, то во всех крупных флотах, кроме германского и японского, функции научно-технического сопровождения, боевого снабжения и судостроения были разделены между несколькими учреждениями, компетенция которых переплеталась самым причудливым образом. Во флотах большинства стран мира сохранялся целый ряд пережитков периода перехода от парусов к пару: неполноправное положение инженер-механиков по сравнению со «строевыми» офицерами, ротная организация корабельных команд и т. д. Только в США после испано-американской войны инженер-механики были уравнены в правах со «строевыми» офицерами, а в других флотах это произошло уже после русско-японской войны. Таким образом, вряд ли возможно говорить о серьезном отставании России в области организации управления флотом от передовых европейских стран в период 1885-1905 гг. Те недостатки русского морского управления, которые выявила русско-японская война, в той или иной степени были присущи всем крупным флотам мира. Именно после этого столкновения на море начинается реорганизация морского управления в России, Англии, США. Причину несовершенства систем морского управления следует искать в том, что броненосные паровые флоты за всю свою предшествующую историю не подвергались столь серьезной проверке, какой стала война 1904-1905 гг.

В общем, система управления русским морским ведомством, введенная в 1885 г., имела целый ряд преимуществ по сравнению с организацией морского ведомства образца 1867 г. Почему же она вызвала серьезные нарекания после русско-японской войны? Видимо, это связано с тем, что в «эпоху Шестакова» корабельный состав флота был еще сравнительно невелик. Эта система могла обслуживать и выросший флот рубежа веков, но только в условиях мирного времени, когда можно было более-менее точно прогнозировать потребность флота в запасах и отсутствовала необходимость массового экстренного ремонта кораблей. Поэтому, в ходе русско-японской войны, прежде всего, выявились недостатки материально-технического обеспечения боевых действий на море, и показали свою неподготовленность органы оперативно-стратегического руководства флотом. Их численная и интеллектуальная слабость усугублялась также непониманием большинством высших морских начальников значения и роли штаба. Впрочем, аналогичное пренебрежение штабами имело место и в сухопутных армиях. Только Первая мировая война окончательно определила роль и место штабов в системе военного управления.

Кроме того, ни один флот мира после появления брони и пара не подвергался такому экзамену, каким стала русско-японская война. Несомненно, что в условиях большой войны выяснилась бы масса недостатков систем управления всеми флотами тогдашнего мира. Кстати, наиболее архаичной, громоздкой и запутанной была система управления крупнейшего в мире британского флота. Она претерпела серьезную реорганизацию в 1904-1910 гг., в «эру Фишера».

Еще не закончилась Русско-японская война, а поражение в Цусимском проливе уже заставило правительственные круги обратиться к проблемам преобразования военного и морского ведомств[91]. Прежде всего, 8 июня 1905 г. был создан Совет государственной обороны (СГО), который должен был координировать деятельность армии и флота. Его возглавил двоюродный дядя Николая II великий князь Николай Николаевич Младший (1856-1929), под председательством которого еще с 5 мая 1905 г. разрабатывалось положение о СГО. Далее было предложено упразднить должность Главного начальника флота и морского ведомства и управляющего Морским министерством, а вместо них восстановить должность морского министра. Уже 26 марта 1905 г. пост управляющего Морским министерством покинул адмирал Федор Карлович Авелан (1839-1916), возглавлявший ведомство с 1903 г. и получивший чин полного адмирала меньше чем за месяц до Цусимской катастрофы. После того как вице-адмирал Иван Михайлович Диков (1833-1914) три месяца исполнял обязанности управляющего, морским министром был назначен вице-адмирал Алексей Алексеевич Бирилев (1844-1914).

Взвешенная оценка А. А. Бирилева как государственного и военно-морского деятеля довольно непростое дело. Плавал он сравнительно мало, за первые 25 лет службы в офицерских чинах он находился в море по цензовому счету всего 4 года. Для сравнения, Роберт Николаевич Вирен, который в начале войны с Японией командовал крейсером 1 ранга «Баян», а после боя в Желтом море возглавил остатки 1-й Тихоокеанской эскадры, запертые в Порт-Артуре, за 17 лет после выпуска из Морского корпуса 10 лет провел на палубе корабля. Зато иностранные награды сыпались на А. А. Бирилева как из рога изобилия: он был удостоен 16 иностранных орденов, в том числе и таких экзотических наград, как Орден креста животворящего древа, полученный от иерусалимского патриарха в 1901 г. При этом у А. А. Бирилева был довольно большой командно-административный опыт: с 1897 г. он командовал отрядами и эскадрами, был старшим флагманом Балтийского флота, после отъезда Степана Осиповича Макарова в Порт-Артур принял пост главного командира Кронштадтского порта, фактически став высшим морским начальником на Балтике. По словам офицера царского флота и советского контр-адмирала, известного мемуариста В.А. Белли, «А.А. Бирилев, конечно, не был способен вывести флот и Морское министерство из того упадка, в который их привели в доцусимский период. Но в этот момент на горизонте еще не было фигуры, способной осуществить решительные реформы»[92]. Мемуарист отмечал как самодурство А.А. Бирилева, так и его определенный демократизм, – тот, уже будучи морским министром, запросто разговаривал с гардемаринами Морского корпуса и даже интересовался их мнением по вопросам обучения, к чему «мы никак приучены не были и реагировали … скорее положительно»[93].

Пост главного начальника флота и морского ведомства, который с 1881 г. занимал великий князь Алексей Александрович, не был упразднен до его смерти, но само назначение морского министра свидетельствовало о косвенном признании недостатков системы великокняжеского управления флотом. В рескрипте царя на имя нового морского министра от 29 июня 1905 г. указывалось, что основной задачей флота является обеспечение морской обороны побережья Балтийского моря и улучшение подготовки личного состава путем введения баллотировки офицеров при производстве в чин, улучшения военно-морского образования, судостроения, и предоставления командующим флотами в Балтийском и Черном морях большей самостоятельности[94].

19 октября 1905 г. произошло серьезное изменение в положении морского ведомства среди других центральных учреждений Российской империи. Через два дня после издания знаменитого Манифеста 17 октября 1905 г. с обещанием гражданских и политических свобод, был реорганизован Совет Министров, который стал правительством страны в юридическом смысле этого слова. Теперь появились возможности усиления контроля со стороны гражданской власти над Военным и Морским министерствами, в особенности в установлении подобного контроля были заинтересованы Министерство финансов и Государственный контроль. Кое-кому в те дни казалось, что вскоре в России появится ответственное парламентское правительство, в котором посты военного и морского министра займут штатские политики, объединенные общими политическими взглядами со своими коллегами по кабинету. Однако «Основные государственные законы», опубликованные 24 апреля 1906 г., развеяли эти надежды. Совет министров назначался царем, а четыре министерства (Военное, Морское, Иностранных дел и Императорского двора) занимали особое положение, пользуясь своеобразной «автономией» по отношению к правительству. Подобная «автономия» соответствовала всему духу «конституции» 1906 г. Вопросы, связанные с армией и флотом, подлежали обсуждению в кабинете лишь по повелению царя, по желанию соответствующих министров или в том случае, когда они затрагивали интересы других ведомств. Конечно, была исключена возможность назначения на посты военного и морского министров непрофессионалов.

Первым практическим мероприятием по реорганизации морского ведомства было введение поста товарища морского министра. После фактического отхода от дел и отъезда в Париж великого князя Алексея Александровича необходимость приведения статуса морского министра в соответствие с принятым для глав других центральных учреждений стала очевидной. 17 января 1906 г. именным высочайшим указом Правительствующему Сенату была введена должность товарища морского министра[95]. По приказу А. А. Бирилева от 14 апреля 1906 г. на его товарища возлагалось «ближайшее» руководство ГУКИС, МТК, ГГУ, УГМИФ, Канцелярией министерства, правлениями Обуховского сталелитейного и Балтийского механического заводов, Управлением сберегательно-вспомогательной кассой рабочих и вольнонаемных служащих морского ведомства и Архивом Морского министерства[96]. Позднее, когда из ГМШ был выделен МГШ, он также вошел в прямое подчинение министра. Николай II одобрил назначение на этот пост контр-адмирала Н.А. Римского-Корсакова, но произошло само назначение только 7 июня 1906 г., а почти полгода до этого пост оставался вакантным. Однако на данном этапе министру не были предоставлены права главного начальника флота и морского ведомства и сохранялась возможность назначения на этот пост кого-либо из великих князей. Вероятным претендентом был, прежде всего, великий князь Александр Михайлович, имевший чин контр-адмирала. Следующим по старшинству «августейшим» моряком был великий князь Кирилл Владимирович, тогда капитан 2 ранга. Прецедент прижизненного отстранения от должности генерал-адмирала уже имел место: в 1881 г. Алексей Александрович занял этот пост при жизни предыдущего главного начальника флота и морского ведомства великого князя Константина Николаевича.

Выделение хозяйственно-технических учреждений в подчинение товарища морского министра, обладавшего значительной самостоятельностью, из иностранных морских ведомств имело место только в Японии в 1893-1901 гг.

Нет прямых указаний на то, что подобное устройство было прямо скопировано у Японии, но сходство говорит само за себя. В гражданских ведомствах Российской империи товарищи министров были, обычно, лишь помощниками своих начальников, не имея собственной сферы руководства, хотя встречались и исключения.

Появление поста товарища морского министра вскоре вызвало необходимость создания подсобного органа для организации переписки самого министра, так как Канцелярия министерства оказалась подчинена его товарищу, а при министре остались лишь два адъютанта и чиновник для поручений. 11 декабря 1906 г. была создана Канцелярия морского министра[97]. По повелению Николая II на исполняющего должность чиновника особых поручений IV класса при морском министре полковника по адмиралтейству В.А. Штенгера были возложены обязанности начальника вновь образованного учреждения. Какого-либо документа, регламентирующего круг обязанностей новой канцелярии, не существовало, и она вела те дела, которые поручались ей министрами (см. Приложение 11).

Попытки А.А. Бирилева выяснить ближайшие задачи, стоящие перед его ведомством, не увенчались успехом. В царских манифестах об этом говорилось в самых общих чертах: «…Первой священной обязанностью Морского ведомства я ставлю безотлагательное обеспечение морской обороны берегов во всех наших водах, а затем уже в зависимости от средств воссоздание боевых эскадр»[98], – гласил манифест от 29 июня 1905 г.

С весны 1905 г. в Морском министерстве начался сбор записок с предложениями по реформированию ведомства. Оказалось, что вопрос о создании органа оперативно-стратегического руководства флотом больше всего интересовал молодых морских офицеров, в отличие от высших руководителей ведомства, пытавшихся начать реформирование с хозяйственно-технических учреждений.

Довольно любопытна записка, написанная в конце октября – начале ноября 1905 г., автором которой был начальник чертежной (как в то время называли конструкторское бюро) Обуховского завода полковник морской артиллерии В. А. Алексеев[99]. Он предлагал создать особую Инспекцию боевой готовности флота, возложив на нее задачи стратегического руководства и тактической подготовки флота, заведование Академией Морского Генерального штаба, которую еще предстояло организовать, участие в выработке общей военной политики государства, разработку судостроительной программы, распределение кораблей по флотам и эскадрам, ведение разведки, оценку деловых качеств офицеров флота, одним словом – обязанности Генерального штаба[100]. Возглавлять ее должен был генерал-инспектор флота с восемью помощниками, назначенными им самим: по обще-морской части, по тактике и стратегии, по артиллерии, по минному делу, по кораблестроению, по механической части, по портовым сооружениям и по интендантской части. Еще восемь офицеров должны были избираться в состав Инспекции на кораблях «закрытой баллотировкой». Сходство названия должности генерал-инспектора флота с одноименными должностями военного ведомства не должно вводить в заблуждение: предлагаемая В.А. Алексеевым Инспекция боевой готовности флота являлась прообразом будущего Морского Генерального штаба, тогда как сухопутные генерал-инспекторы отвечали за боевую подготовку соответствующего рода войск. «Ее значение можно определить так, – писал В. А. Алексеев. – Инспекция по отношению к Морскому министерству должна занимать такое же место, как Государственная дума будет занимать в общем строе государственного управления – не трудно видеть, что и причины учреждения Думы и Инспекции одни и те же: борьба с самоуспокоением и самообманом, одинаково приведших к катастрофам»[101]. Позднее, летом 1906 г., после разгона I Думы В.А. Алексеев приписал на полях: «Это сравнение с Государственной думой было сделано вскоре после 17 октября, когда так свято и искренне верилось, что народные представители, призванные царем к совместной работе, исцелят и обновят нашу родину»[102].

В эти месяцы многие руководители подразделений министерства стремились улучшить положение своего учреждения и повысить его внутриведомственный вес, а заодно и облегчить свою работу. Так, директор Канцелярии Морского министерства тайный советник Е.Е. Стеблин-Каменский предложил свой вариант «Положения об управлении морским ведомством»[103]. Сохранившийся экземпляр проекта не подписан, но на автора указывает то обстоятельство, что устройство Канцелярии Морского министерства согласно данному проекту очень близко к организации Управления по законодательным делам морского ведомства, создать которое предлагал Е.Е. Стеблин-Каменский позднее, в 1910 г. Наиболее интересная черта данного проекта – объединение в Канцелярии Морского министерства Законодательной и Сметной частей из ГМШ и ГУКИС, соответственно. Это объединение привело бы к серьезному увеличению внутриведомственного веса Канцелярии. Что касается других учреждений Морского министерства, то предусматривалось создание Главного кораблестроительного управления и Главного управления портов. Этот проект отчасти предвосхищает будущую организацию морского ведомства, введенную в октябре 1911 г. Главное управление портов должно было отвечать за снабжение флота расходными материалами, топливом, продовольствием, за постройку береговых сооружений, судоремонт и ведать наймом и увольнением вольнонаемных служащих и рабочих. По своим функциям оно напоминало будущее Главное морское хозяйственное управление (ГМХУ). Местными органами этого учреждения должны были стать портовые управления. К Главному кораблестроительному управлению Е.Е. Стеблин-Каменский предполагал передать все судостроение, как в научно-техническом, так и в хозяйственном отношении. Но этот проект, как и многие другие, остался на бумаге.

Несколько забегая вперед заметим, что когда встал вопрос об организации Морского Генерального штаба, в феврале 1906 г. наиболее авторитетным по мнению А. А. Бирилева адмиралам было разослано письмо морского министра с просьбой высказать свои предложения по реорганизации ведомства. В ответ на него были получены весной-летом 1906 г. записки от бывшего наместника на Дальнем Востоке Е.И. Алексеева[104], бывшего управляющего Морским министерством Ф.К. Авелана[105] и состоящего при особе царя генерал-адъютанта и вице-адмирала Н.Н. Ломена.

Николай Николаевич Ломен (1843-1909) в 1892-1893 заведовал ВМУО ГМШ, занимая один из высших руководящих постов в центральном аппарате ведомства, а в 1893-1905 гг. был флаг-капитаном его императорского величества, то есть совмещал близость к императору и осведомленность в делах Морского министерства.

Характерно, что во всех трех записках предлагалось вновь объединить ГМШ и МГШ, однако, разными способами. Если Ф.К. Авелан и Н.Н. Ломен фактически призывали вернуться к довоенным порядкам, то Е.И. Алексеев предлагал упразднить ГМШ, переименовав при этом МГШ в Морской штаб. Эту же точку зрения впоследствии отстаивали офицеры МГШ. Вместе с тем Е.И. Алексеев выступил против объединения технической и хозяйственной частей, как в центре, так и на местах. Непонимание высшими морскими чинами роли штаба хорошо иллюстрирует замечание Н.Н. Ломена о том, что план войны должен разрабатывать главнокомандующий, а вовсе не МГШ. Впрочем, мнение о бесполезности штабов на флоте разделяли многие высокопоставленные моряки начала XX в., в том числе и такой крупный и позитивно оцениваемый в историографии военно-морской деятель, как английский адмирал А.-Д. Фишер, первый лорд Адмиралтейства, один из авторов концепции дредноута, реформатор английского морского ведомства. Именно из-за сопротивления Д.-А. Фишера Великобритания создала Морской Генеральный штаб последней из великих держав, в 1912 г.[106] Сторонники этой точки зрения видели в создании морских штабов нечто вроде «сухопутной ереси»[107].

В записках Е.И. Алексеева и Н.Н. Ломена, кроме того, предлагалось передать ГГУ, УГМИФ и Канцелярию Морского министерства в непосредственное подчинение министра, а не его товарища. Н.Н. Ломен разработал и собственную схему управления Морским министерством[108]. Наиболее оригинальной чертой его проекта было введение МГШ в подчинение ГМШ и появление поста инспектора стрельбы во флоте, подчиненного ГМШ. В хозяйственно-технической сфере предусматриваемые схемой изменения были невелики и ограничивались заменой Инспекций МТК отделами по специальностям, во главе с начальником судостроения. При этом предусматривался Счетный отдел, напрямую подчиненный товарищу морского министра, который должен был играть роль ГУКИС. Все эти пожелания шли вразрез с только что проведенным образованием МГШ, поэтому не имели шансов на осуществление.

Решающее влияние на реорганизацию морского ведомства оказали не вышеприведенные записки, а сформулированные в декабре 1905 г. лейтенантом А.Н. Щегловым соображения, изложенные в записке «Значение и работа штаба по опыту русско-японской войны». Данная записка была не первой пробой пера молодого офицера, еще в ноябре 1902 г. он изложил свои взгляды на функции Морского Генерального штаба в связи с обращением начальника ВМУО ГМШ А. А. Вирениуса к управляющему Морским министерством, о котором упоминалось выше. А.Н. Щеглов предложил свое понимание различий между планом войны (составление которого вошло бы в компетенцию Морского Генерального штаба) и планами операций, которые «требуют творчества начальников на местах»[109].

В записке 1905 г. лейтенант предложил структуру нового органа морского управления. В МГШ следовало включить Стратегический отдел, подразделявшийся на отделения – Оперативное, Иностранной и русской статистики, архивноисторическое и разведочное бюро; и Мобилизационный отдел с отделениями личного состава и материальных средств. МГШ должен был состоять из 1 вице-адмирала, 10 штаб- и 33 обер-офицеров[110]. Обращает на себя внимание близость предлагаемой А.Н. Щегловым численности русского МГШ с его германским и японским аналогами – в первом состояло 32 офицера и 27 чиновников, а во втором – 31 офицер и 23 чиновника[111]. Кроме того, автор записки предлагал провести «децентрализацию» управления, отделив строевую службу от административно-хозяйственной деятельности.

Несколько недель спустя А.Н. Щеглов пишет еще одну записку, посвященную уже общим вопросам организации ведомства[112]. Эта записка не была подписана и ее принадлежность перу автора «Значения и работы штаба по опыту русско-японской войны» устанавливается благодаря ряду текстуальных совпадений. Главным в этой анонимной записке было разделение морского ведомства на три автономные части: Генеральный штаб, который должен «думать», боевой флот – «действующая сила» и управление по снабжению, поставляющее флоту материальную часть и обученный личный состав. Эти три отрасли должны были являться независимыми и контролирующими друг друга. «Начальник хозяйственной части в иностранных флотах… называется статс-секретарем по морским делам и присутствует в Совете Министров», – указывал А.Н. Щеглов[113]. Понятно, что под «иностранными флотами», на пример которых ссылался автор, скрывался германский рейхсмарине, так как только в этой стране система управления флотом, подобная предлагаемой, была доведена до логического конца, да и сам термин «статс-секретарь» указывает на Германию. А.Н. Щеглов предлагал разделить судостроение и судоремонт и перевести все предприятия морского ведомства на коммерческие основания. Для согласования действий разделенных частей морского ведомства предлагалось учредить особый Военно-морской совет, а для связи между статс-секретарем и начальниками действующего флота – комиссию для испытания судов.

Понимая важность поставленных А.Н. Щегловым вопросов, А. А. Бирилев обратился за советом к вице-адмиралу З.П. Рожественскому[114], вернувшемуся из японского плена и еще числившемуся начальником ГМШ (то есть вторым человеком в ведомстве), хотя фактически этим органом с августа 1905 г. руководил контр-адмирал А. А. Вирениус. 7 февраля 1906 г. в своей записке, адресованной морскому министру,З.П. Рожественский отмечал, что «существенная заслуга составленного проекта в весьма тактичном приспособлении к морской терминологии и морской обстановке деталей по организации оперативных работ в Главном штабе сухопутного ведомства».[115] З.П. Рожественский писал о том, что разделение ведомства на хозяйственную, боевую части и генеральный штаб целесообразно только в том случае, если министр является гражданским политическим деятелем и некомпетентен в военно-морских вопросах. В России, где посты военного и морского министров традиционно занимают специалисты своего дела, подобное разделение ничем не оправдано. З.П. Рожественский отверг идею разделить Морское министерство на три независимые части.

В записке А.Н. Щеглова было сформулировано кредо будущего Морского Генерального штаба. В течение нескольких лет сотрудники этого органа морского управления будут отчаянно бороться за раздел ведомства на три независимые части, причем их аргументы станут лишь повторением в различных вариантах мыслей Александра Николаевича.

А.Н. Щеглов описал историю борьбы вокруг его предложений, как она ему виделась, в созданном по горячим следам событий «Предисловии к материалам истории Морского Генерального штаба». Александр Николаевич считал, что З.П. Рожественский, которого он ознакомил со своей запиской, «представил Бирилеву свои возражения, но одновременно указал Министру, что проект мой заслуживает полного одобрения»[116]. Как видим, А.Н. Щеглов умолчал о том, что З.П. Рожественский одобрил саму идею создания МГШ, но не мысль о разделении центрального аппарата морского ведомства на три независимые части[117].

Впоследствии записка А.Н. Щеглова приобрела такую славу в военно-морских кругах, что даже когда в начале 1920 г. в Иркутске допрашивали А.В. Колчака (протоколы допросов – это фактически мемуары адмирала), он приписывал ее себе. В частности, А.В. Колчак говорил, что в военно-морской кружок, созданный в Петербурге, «входили Щеглов, Римский-Корсаков, Пилкин; затем к нему присоединились очень многие. Я долгое время был председателем этого кружка […] в конце концов, мною и членами этого кружка была разработана большая записка, которую мы подали министру по поводу создания Морского Генерального штаба […] К поданной записке отнеслись очень сочувственно, и весною 1906 года было решено создать Морской Генеральный штаб. План этот был одобрен»[118].

О высокой оценке способностей Александра Николаевича Щеглова (1875-1953) свидетельствует то, что в чине мичмана он стал обер-офицером ВМУО, затем совершил в 1903 г. плавание в Средиземное море, будучи старшим флаг-офицером (заместителем начальника) штаба командующего отрядом, а во время Русско-японской войны служил в канцелярии особого комитета по Дальнему Востоку. Как только МГШ был сформирован, А.Н. Щеглов был зачислен в его состав на должность штаб-офицера высшего оклада (он получал весьма солидное жалованье – 3300 руб. в год). Лейтенант был включен в 1-е (оперативное) отделение штаба и ему было поручено разрабатывать план войны для Балтийского театра. Это не было в новинку Александру Николаевичу – еще в своей записке 1902 г. он приводил в качестве примера приблизительный план войны именно для Балтики[119]. Кроме того, он стал заведующим Историко-архивным отделением МГШ. Через три года, по существовавшим правилам, А.Н. Щеглов должен был покинуть штаб и в январе 1909 г. стал морским агентом в Константинополе. После вступления Турции в мировую войну, Александр Николаевич получил аналогичный пост в Болгарии и Румынии, но с октября 1915 г., когда Болгария выступила на стороне центральных держав, местом его пребывания становится Бухарест. Временное правительство перевело А.Н. Щеглова морским агентом в Стокгольм. 13 декабря 1917 г. он был уволен в отставку «с мундиром и пенсией» и уехал с семьей во Францию, где и прожил оставшуюся жизнь. В эмиграции А.Н. Щеглов входил в число сторонников великого князя Кирилла Владимировича, состоял в созданном им Корпусе императорской армии и флота и получил следующий чин – генерал-майор флота[120].

В конце февраля 1906 г. А. А. Бирилев собрал совещание, которое должно было обсудить предложения А.Н. Щеглова, причем последний даже подготовил списки лиц, кого желательно было бы привлечь к работе в новом органе и кого ни в коем случае нельзя было допускать в него, причем в этом списке фигурировали не только штаб-офицеры, но и адмиралы. Без сомнения, для лейтенанта это был более чем смелый поступок. Совещание окончилось моральной победой А.Н. Щеглова, однако дело с места не сдвинулось.

По словам А.Н. Щеглова, он случайно 2 апреля 1906 г. встретил на вокзале в Царском Селе флигель-адъютанта капитана 2 ранга И.И. Чагина, которому рассказал о своем проекте и попросил устроить ему встречу с начальником военно-походной канцелярии его императорского величества капитаном 1 ранга графом А.Ф. Гейденом, известным как друг детства Николая II[121]. Через И. И. Чагина информация дошла до придворных моряков – контр-адмирала К.Д. Нилова, занимавшего с октября 1905 г. должность флаг-капитана императора, и А.Ф. Гейдена. 3 и 10 апреля А.Н. Щеглов встречался с последним, причем Александр Николаевич «заметил, что бешенство и искренность моя поразили его»[122]. Именно К.Д. Нилов и А.Ф. Гейден, по мнению военно-морского теоретика и историка М.А. Петрова, убедили Николая II в целесообразности создания МГШ[123].

Следует отметить, что Императорская Главная квартира была важнейшим военно-придворным учреждением дореволюционной России. Ее возглавлял командующий, который заведовал всеми лицами, принадлежавшими к составу Главной квартиры, в том числе всеми генерал-и флигель-адъютантами, он отдавал все распоряжения относительно дальних поездок царя и обеспечивал его безопасность. В состав Главной квартиры входили Собственный его величества конвой, Канцелярия дежурного генерала, заведовавшего дворцовой полицией, и Военнопоходная канцелярия его императорского величества, которая до 1904 г. именовалась просто канцелярией Императорской Главной квартиры. Последняя постоянно следовала за императором во время его путешествий. Флаг-капитан отвечал за все императорские яхты, паровые и гребные катера и шлюпки при загородных дворцах. Он должен был сопровождать царя, когда тот находился на корабле. Обычно на этот пост назначалось лицо, пользующееся особой симпатией императора. Должности К.Д. Нилова и А.Ф. Гейдена были во многом представительскими, однако они позволяли постоянно общаться с царем.

Во время бесед в начале апреля А.Ф. Гейден, по словам А.Н. Щеглова, признал необходимость создания МГШ, но сначала пытался провести в начальники штаба капитана 1 ранга И.Ф. Бострема, «которому Гейден покровительствовал»[124], но затем отказался от своего намерения. Вообще рассказ А.Н. Щеглова о создании МГШ носит, если так можно выразиться, характер авантюрного романа, главным героем которого, всюду успевающим и ниспровергающим козни врагов, является сам автор. Учитывая, что никто из участников этой истории, кроме А.Н. Щеглова, мемуаров не оставил, следует, на наш взгляд, подходить к его рассказам с известной долей скептицизма.

На основе Стратегической части ВМУО ГМШ 6 апреля 1906 г. был создан Морской Генеральный штаб. 6 июня состоялся высочайший указ Правительствующему Сенату, гласивший, что разработка всех мероприятий по организации морских сил возлагалась на МГШ[125]. Циркуляром начальника ГМШ контр-адмирала А. А. Вирениуса 28 апреля 1906 г. в распоряжение капитана 1 ранга Л.А. Брусилова, назначенного начальником нового учреждения, были выделены 14 офицеров, которые и составили костяк Морского Генерального штаба. Это были капитаны 2 ранга М.И. Каськов 1-й, Л.Б. Кербер, М.М. Римский-Корсаков 3-й, барон О.О. Рихтер, А.В. Шталь, лейтенанты П.П. Владиславлев, Б.И. Доливо-Добровольский, М.И. Дунин-Барковский, А.В. Колчак, Л.Г. Постриганев, М.И. Смирнов 3-й, В.Н. Черкасов, А.Н. Щеглов и штабс-капитан В.М. Вавилов[126]. Несколько позднее в МГШ служил капитан-лейтенант барон И. А. Черкасов[127], что вызвало путаницу в наших прежних работах[128].

П.П. Владиславлев, Б. И. Доливо-Добровольский, М.И. Каськов, Л.Б. Кербер, М.И. Смирнов и А.Н. Щеглов были старыми соратниками Л.А. Брусилова. Они входили в список офицеров, «признанных способными исполнять обязанности в составе» Стратегической части ВМУО, составленный еще в феврале 1904 г.[129]

Исполняющим обязанности помощника начальника штаба и заведующим 1-м (оперативным) отделением стал А.В. Шталь. В составе этого отделения служили А.Н. Щеглов, отвечавший за создание плана войны на Балтике, М.И. Каськов, ответственный за Черноморский театр, и М.М. Римский-Корсаков 3-й, составлявший планы, касавшиеся Дальнего Востока.

2-е отделение (русской статистики) возглавлял А.В. Колчак, в его же руках был сбор сведений по Балтийскому театру, в сборе сведений о состоянии русского флота А.В. Колчаку должны были помочь Л. Г. Постриганев и В.М. Вавилов. Отслеживать состояние русского Черноморского флота должен был лейтенант В.Н. Черкасов, а морские силы на Дальнем Востоке находились в ведении П.П. Владиславлева, он же заведовал картами во всем МГШ.

3-е отделение (иностранной статистики) возглавлял лейтенант Б.И. Доливо-Добровольский. В его подчинении служили капитан 2 ранга Л.Б. Кербер изучавший состояние военно-морских сил Великобритании и США. Изучение ВМФ Турции, Австрии, Франции, Италии, Испании, Греции и «мелких государств Европы» было возложено на лейтенанта М.И. Дунина-Барковского. Один из самых молодых сотрудников, лейтенант М.И. Смирнов 3-й отвечал за систематизацию и сбор сведений о флотах тихоокеанских государств, прежде всего, Японии, а также Китая, США и «мелких государств Америки». Капитан 2 ранга барон О.О. Рихтер отвечал за информацию о флотах Германии и Скандинавских государств.

Все офицеры «первого набора» МГШ были незаурядными личностями.

Начальник штаба – Лев Алексеевич Брусилов (1857— 1909), участник Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. В феврале 1904 г. он стал заведующим ВМУО ГМШ. Уже в начале войны с Японией Брусилов понял, что из Петербурга невозможно повлиять на ход военных действий, и добился назначения командиром крейсера «Громобой». За ряд успешных походов у берегов Японии его наградили мечами к ордену Св. Владимира 3-й степени. В июне 1908 г. Л.А. Брусилов был вынужден покинуть пост начальника МГШ, не выдержав внутриведомственной борьбы и фактического бойкота морского ведомства со стороны Государственной думы. Л. А. Брусилов участвовал в разработке Малой судостроительной программы и оперативно-тактических заданий на проекты современных кораблей. В октябре 1906 г. он представил доклад об основных ближайших задачах флота, а в марте 1907 г. еще один – «Стратегические основания для плана войны на море». В 1909 г. Л. А. Брусилов был произведен в вице-адмиралы с увольнением от службы по болезни.

Прославившийся в годы Первой мировой войны генерал А. А. Брусилов приходился родным братом Л. А. Брусилову. Его старший сын – Георгий Львович – был морским офицером, в 1912 г. он организовал полярную экспедицию на шхуне «Святая Анна» и пропал без вести вместе с судном в 1914 г.

Первым исполняющим обязанности помощника начальника МГШ и заведующим его 1-м (оперативным) отделением стал Александр Викторович Шталь (1865-1950), который в 1890 г. закончил Гидрографическое отделение Николаевской Морской академии (НМА), а в 1903-1904 гг. прослушал там же курс военно-морских наук – морской аналог сухопутной Николаевской Академии Генерального штаба. Еще в 1904 г. А.В. Шталь пришел во ВМУО ГМШ и совершенно естественным было то, что в рядах этого подразделения он влился в Морской Генеральный штаб. Впоследствии Александр Викторович стал генерал-майором по Адмиралтейству, помощником начальника НМА, но на кораблях не служил, будучи с ноября 1907 г. зачислен в береговой состав. К моменту назначения в МГШ он участвовал в боевых действиях в Китае во время подавления «боксерского» восстания, будучи офицером эскадренного броненосца «Полтава». После Октября 1917 г. вступил в РККФ, работал в Военно-морской академии и написал ряд работ[130]. К моменту отставки в 1947 г. А.В. Шталь стал вице-адмиралом, скончался в Ленинграде.

Вершиной карьеры Митрофана Ивановича Каськова (1867-1917) стал пост начальника штаба Черноморского флота, который он занял в июле 1916 г. по инициативе А.В. Колчака, который, в свою очередь, только что стал командующим Черноморским флотом. Однако совместная служба двух бывших генштабистов на Черном море продолжалась недолго, уже в ноябре 1916 г. Митрофан Иванович ушел с должности начальника штаба флота, получив чин контр-адмирала. Жизнь его оборвалась трагически – он был расстрелян в Севастополе в ночь с 16 на 17 декабря 1917 г.

Михаил Михайлович Римский-Корсаков 3-й (1872-1950) был участником похода в Китай в 1900 г. и обороны Порт-Артура. Он прослужил в МГШ чуть больше двух лет, после чего перевелся в «плавающий флот», где командовал канонеркой «Хивинец» и яхтой «Стрела». В 1909-1910 гг. М.М. Римский-Корсаков снова недолго служил в МГШ, но затем вернулся на корабли, став командиром учебного судна «Верный» и эсминца «Лейтенант Зацаренный». За подвиги в мировую войну он получил орден Св. Владимира 3-й степени с мечами и георгиевское оружие. Во время Гражданской войны он примкнул к белому движению на юге России, был начальником штаба белого Черноморского флота, с января 1920 г. – командиром Николаевского порта. 25 декабря 1919 г. генерал А.И. Деникин произвел его в контр-адмиралы. После эвакуации врангелевской армии из Крыма М.М. Римский-Корсаков оказался в Югославии, а затем – в Дании, где и умер.

2-е отделение (русской статистики) МГШ возглавлял Александр Васильевич Колчак (1874-1920), самый известный широкой публике морской генштабист «первого призыва». В его руках был сбор разведывательных сведений по Балтийскому театру. К моменту своего появления в МГШ офицер уже прославился как полярный исследователь, искавший в составе экспедиции на шхуне «Заря» под руководством барона Э.В. Толля легендарную землю Санникова. В 1903 г. Колчак возглавил новую экспедицию, отправленную на поиски пропавшего Толля, затем принял активное участие в Русско-японской войне на кораблях 1-й Тихоокеанской эскадры и был награжден золотым оружием. После войны он служил в МГШ, преподавал. Считается, что именно Колчак являлся «создателем пятилетней кораблестроительной программы для Балтийского театра», утвержденной в 1911 г.[131]

А. В. Колчак ратовал за «океанский» линейный флот[132], несмотря на то что зарекомендовал себя специалистом по минному оружию. Вообще «младотурки» МГШ отличались особым единством взглядов на решение военно-морских проблем, так что мнение, высказанное одним из них, можно с большой долей уверенности распространить и на других. В 1906-1908 гг. Александр Васильевич часто выступал с докладами в таких общественных организациях, как Санкт-Петербургский военный кружок, Клуб общественных деятелей, Кронштадтское общество офицеров флота, Общество ревнителей военных знаний. В те годы он стал одним из наиболее популярных морских генштабистов, что сыграло особую роль в последующем взлете его военно-политической карьеры.

Во время Первой мировой войны А.В. Колчак прошел путь от начальника оперативного отдела штаба Балтийского флота до командующего Черноморским флотом. После свержения монархии он открыто занял контрреволюционные позиции, и в июле 1917 г. был уволен с поста командующего флотом и отправлен в командировку в Англию и США. Осенью 1918 г. А. В. Колчак оказался в Сибири, где стал военным и морским министром «Всероссийского Совета министров» (Уфимской директории), от которого получил чин полного адмирала. Затем он совершил переворот, объявил себя Верховным правителем России и стал формальным главой Белого движения во всероссийском масштабе. На этом поприще он попытался подменить политическую деятельность террором. Логичной для А.В. Колчака в этой ситуации стала опора на иностранных интервентов, силы которых, численностью свыше 200 тыс. человек, оказались при нем в Сибири. Финал такой военно-политической деятельности был закономерным – по постановлению Иркутского военнореволюционного комитета 7 февраля 1920 г. адмирала расстреляли[133].

Лев Георгиевич Постриганев (1877-1952) к 1906 г. успел закончить НМА по гидрографической специальности. Отслужив положенные три года в МГШ, он стал старшим офицером крейсера «Паллада», затем в 1911 г. вновь на три года вернулся в стены штаба, а в 1914 г. получил под команду минный заградитель «Онега». К 1916 г. достиг чина капитана 1 ранга. За заслуги в годы Первой мировой войны Л.Г. Постриганев был награжден орденом Св. Анны 2-й степени с мечами и Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом. После Октябрьской революции Л. Г. Постриганев некоторое время служил в МГШ Красного флота. В январе 1919 г. он взял отпуск, из которого не вернулся. Перейдя к белым, он служил в деникинской и врангелевской армиях, после чего оказался в эмиграции и умер во Франции.

Владимир Михайлович Вавилов (1877-1917) начинал службу офицером сухопутной армии и активно участвовал в походе в Китай, за что получил ордена Св. Анны 4-й степени «За храбрость» и Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом. С 1903 г. он перешел в морское ведомство. В МГШ кроме сбора сведений по русской статистике на Балтийском море Владимир Михайлович отвечал за соблюдение режима секретности и внутренний порядок. В 1909 г. он перевелся полуротным командиром в Морскую учебную стрелковую команду. Во время обороны Моонзунда в конце сентября 1917 г. он пропал без вести, будучи в чине подполковника по Адмиралтейству начальником воздушной станции (аэродрома) Кильконд. А.Н. Щеглов характеризовал его как своего «приятеля», но в то же время отмечал, что В.М. Вавилова «сослуживцы по штабу недолюбливали, [он] боялся одновременно и [морского министра] Бирилева», и самого А.Н. Щеглова[134].

Отслеживал состояние русского Черноморского флота лейтенант Василий Нилович Черкасов (1878-1929?) – участник боя в Желтом море и обороны Порт-Артура. Во время Русско-японской войны он был награжден тремя орденами с мечами и золотым оружием. Шесть лет (с небольшим перерывом) Василий Нилович служил в МГШ, став начальником его оперативного отделения. Службу в Штабе он сочетал с преподаванием в НМЛ и Артиллерийском офицерском классе. Черкасов справедливо считался одним из крупнейших специалистов по артиллерийской стрельбе на флоте. После ухода из МГШ он служил старшим офицером линкора «Иоанн Златоуст», затем в штабе Морских сил Черного моря. Во время Первой мировой войны Василий Нилович успешно командовал эсминцем «Гневный», дивизионом миноносцев, выкупленным у японцев линкором «Чесма» (бывшая «Полтава»). После Октябрьской революции он оказался на службе в РККФ, а после увольнения с военного флота работал в ряде учреждений, связанных с флотом и судостроением. Сведения о нем обрываются в 1929 г.

Петр Петрович Владиславлев (1876-1917) по окончании службы в МГШ командовал эсминцами Балтийского флота, затем дивизионами эсминцев и в 1915 г. получил под команду крейсер «Адмирал Макаров», затем новейший линкор «Севастополь». В 1917 г. он был произведен в контр-адмиралы, занимая должность командира дивизии подводных лодок Балтийского флота. П.П. Владиславлев пропал без вести в ночь на 6 октября 1917 г. в Гангэ при невыясненных обстоятельствах, вероятно, упал в воду при переходе с корабля на корабль.

Борис Иосифович Доливо-Добровольский (1873-1938/39) успел побыть старшим флаг-офицером (начальником) штаба Учебного отряда Черноморского флота в мирное время и в той же должности в штабе командующего Владивостокским отрядом крейсеров во время войны с Японией. За участие в боевых действиях Борис Иосифович был награжден орденами Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом и Св. Станислава 2-й степени с мечами. О высокой оценке его талантов говорит то, что под его руководством работали старшие чином Л.Б. Кербер и О.О. Рихтер – капитаны 2 ранга. Именно Б.И. Доливо-Добровольский стал первым начальником русской военно-морской разведки[135].

У Б. И. Доливо-Добровольского был недюжинный литературный талант. Задолго до Первой мировой войны он вел раздел «Иностранное обозрение» в «Морском сборнике», в котором анализировал судостроительные программы ведущих морских держав и связанные с ними бюджетные и внутриполитические проблемы, а также как морской обозреватель сотрудничал в официальном издании Военного министерства – газете «Русский инвалид».

С 1909 по 1914 г. он занимал должности старшего офицера на линкорах «Пантелеймон» и «Слава», а с началом мировой войны вернулся в МГШ в качестве «прикомандированного» и в декабре 1914 г. получил чин капитана 1 ранга за отличие. После Октябрьской революции он служил в Штабе РККФ до начала 1920-х гг., хотя в 1919 г. на короткое время подвергся аресту. В 20-е годы Б.И. Доливо-Добровольский входил в круг «приближенных» известного полководца А. А. Брусилова, будучи родственником его жены, и после смерти генерала участвовал в редактировании его воспоминаний вместе с В.Н. Гатовским и А.Е. Снесаревым[136]. В 1931 г. он подвергался аресту, был выслан в Орел, в 1937 г. вновь арестован. По одним сведениям он был расстрелян, по другим – умер в тюрьме.

Людвиг Бернгардович Кербер (1863-1919) перед назначением в МГШ успел покомандовать минным крейсером «Донской казак». В январе 1908 г., покинув МГШ, он стал командиром канонерской лодки «Хивинец», а с 1909 г. был морским агентом в Англии. В начале 1911 г. Л.Б. Кербер вернулся в строй, став командиром устаревшего линкора «Цесаревич», что не мешало ему предпринять по меньшей мере одну нелегальную разведывательную поездку с целью изучения австро-венгерского флота. С мая 1913 г. Л.Б. Кербер – начальник штаба Балтийского флота и ближайший сподвижник Н.О. фон Эссена. С началом Первой мировой войны Л.Б. Кербер из патриотических побуждений поменял фамилию и отчество и стал именоваться Людвигом Федоровичем Корвиным. В 1916 г. Л.Ф. Корвин был назначен командующим только что сформированной флотилией Северного Ледовитого океана. 7 марта 1917 г., как и многие «слуги прежнего режима» он был снят со своего поста, и отправлен в Англию для организации закупок вооружения. Там адмирал и остался, поступив на службу в английский флот. Л.Ф. Корвин умер в результате неудачной операции.

Михаил Иосифович Дунин-Барковский (1878 – после 1929) был «приятелем» А.Н. Щеглова[137]. Он стал своеобразным долгожителем среди сотрудников МГШ первого набора, проработав в штабе без перерывов до 1917 г., а после Октября оставшись в МГШ РККФ на должности заведующего Иностранным отделом. К 1917 г. Михаил Иосифович достиг чина капитана 1 ранга. В октябре 1918 г. М.И. Дунин-Барковский попал под суд по делу об антисоветской подпольной организации, тесно связанной с английской разведкой, которую организовали его подчиненные из Морской разведывательной службы, и около полутора лет находился под стражей[138]. После освобождения он служил в Штабе Коморси (в 1920-1922 гг.), затем работал в народном хозяйстве.

Михаил Иванович Смирнов 3-й (1880-1940) в 1900— 1902 гг. служил младшим флаг-офицером в штабе начальника 1-й Тихоокеанской эскадры, затем окончил НМА, к 1917 г. стал капитаном 1 ранга, с апреля по июль 1917 г. занимал пост начальника штаба Черноморского флота. О его близких отношениях с А.В. Колчаком говорит тот факт, что М.И. Смирнов ушел со своего поста через три дня после того, как А. В. Колчак был снят с должности командующего Черноморским флотом. Затем он стал начальником морского отдела Русского заготовительного комитета в Америке, также находясь в подчинении А.В. Колчака.

В годы Гражданской войны М.И. Смирнов принял сторону белых и с августа 1918 г. командовал Волжской флотилией, с 20 ноября того же года он занял пост управляющего Морским министерством в правительстве А. В. Колчака и был произведен в контр-адмиралы. Весной 1919 г. он стал командующим Камской флотилией и в августе получил от А.В. Колчака орден Св. Георгия 4-й степени. После поражения колчаковских вооруженных сил М.И. Смирнов перебрался в Германию, где был председателем правления Союза взаимопомощи служивших в российском флоте в Берлине, затем он жил в США, Франции, Англии.

Пожалуй, самым оригинальным сотрудником МГШ «первого набора» являлся капитан 2 ранга барон Оттон Оттонович Рихтер (1871-1920). Во время войны с Японией командовал миноносцем «Быстрый» и участвовал в Цусимском сражении. На следующий день миноносец был настигнут двумя японскими крейсерами и уничтожен командой, стал одним из персонажей эпопеи «Цусима» А. С. Новикова-Прибоя, который рисует его весьма чудаковатым офицером, носившим матросскую фланелевку и боцманскую дудку на груди, стиравшего вместе с командой белье и запанибрата общавшегося с моряками. В декабре 1905 г. О.О. Рихтер возглавил карательный батальон из матросов, участвовавших в революционных выступлениях и находившихся под угрозой сурового наказания. Во главе этой части он жестоко действовал в Прибалтике и был отмечен Николаем II[139]. Характеристика О.О. Рихтера будет неполной, если не отметить высокую оценку его деятельности начальниками в течение всей службы. Чины лейтенанта (в 1895 г.), капитана 2 ранга (в 1905 г.), капитана 1 ранга (в 1911 г.) и контр-адмирала (в ноябре 1915 г.) он получал за отличие, а не в порядке старшинства, что было не частым явлением в русском флоте рубежа веков. Возможно, здесь сыграла свою роль «рука»: отец Оттона Оттоновича был генерал-адъютантом и особо доверенным приближенным императора – О.Б. Рихтер в течение многих лет командовал императорской Главной квартирой[140].

Проведя в МГШ два года, О.О. Рихтер затем командовал эсминцем «Всадник» (1907-1909), 4-м дивизионом миноносцев Балтийского моря (1909-1910), был начальником Оперативного отдела Штаба командующего Морскими силами Балтийского моря (1911-1913), командовал линкором «Слава» (1913-1914). Близость его отца к свергнутому царю не забылась и О.О. Рихтер был уволен в отставку уже в августе 1917 г. Во время Гражданской войны был главноначальствующим санитарно-эвакуационной частью колчаковской армии, попал в плен к Красной Армии и умер от тифа в лагере в начале 1920 г. По другим сведениям, он был расстрелян за участие в подавлении Революции 1905-1907 гг. в Прибалтике[141].

От судеб офицеров-морских генштабистов вернемся к истории реорганизации морского ведомства. В рескрипте на имя морского министра, опубликованном 24 апреля 1906 г., но датированном предыдущим числом, Николай II повелел провести «безотлагательное и коренное преобразование» ГМШ, однако процесс преобразования, как этого, так и многих других учреждений морского ведомства по ряду причин растянулся на долгие годы. Некоторое изменение штатов ГМШ, произведенное 23 сентября 1906 г., существенно не меняло его структуру, а лишь сокращало некоторые должности ради экономии средств, за счет которых предполагалось содержать МГШ впредь до ассигнования представительными учреждениями специального кредита. Хотя в статье 31-й «Учреждения Государственной думы» упоминались «законы и штаты» как объект рассмотрения и утверждения представительными органами, это преобразование было проведено внедумским порядком: Николай II просто одобрил соответствующее представление Адмиралтейств-совета[142]. В рескрипт вкралась ошибка: новое учреждение было названо не Морским Генеральным штабом, а Управлением Морского Генерального штаба, что порождало ненужные ассоциации с военным министерством, в составе которого вновь учрежденное Главное управление Генерального штаба обладало столь широкими правами, что фактически находилось на грани выделения в особое центральное учреждение. Ошибку пришлось исправлять особым указом 5 июня того же года[143].

По словам А. Н. Щеглова, проект рескрипта был написан им, причем «сущность его состояла в том, что Начальник Морского Генерального Штаба имел непосредственный доклад у Государя, подобно начальнику Сухопутного Генерального Штаба. Бирилев, обладая природною сметкой и хитрым умом, отлично понял, что власть Министра тем сводилась на второстепенную роль … поэтому … [он] уговорил его (А.Ф. Гейдена. – К.Н.) изменить рескрипт и предоставить Начальнику Морского Генерального Штаба Всеподданнейший доклад в присутствии Морского Министра, чем Начальник Морского Генерального Штаба как бы подчинялся Министру»[144]. Если исходить из данных А.Н. Щеглова, то в его действиях была не ошибка, а сознательный шаг к разделению центрального аппарата морского ведомства на независимые части. С другой стороны, Александр Николаевич превратно толковал полномочия начальника Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) сухопутной армии. Тот никогда не имел права всеподданнейшего доклада в полном объеме, как министр, а лишь получил после русско-японской войны право докладывать императору в присутствии военного министра. Это право вскоре было у начальника ГУГШ отнято, так как противоречило идее единства военного ведомства. Таким образом, в исправленном А. А. Бирилевым рескрипте права начальника МГШ в отношении всеподданнейших докладов точно соответствовали правам начальника ГУГШ.

Одновременно был утвержден царем и «Наказ Морскому Генеральному штабу», регламентировавший структуру и функции учреждения, права и обязанности его начальника[145]. На вновь созданный штаб возлагались следующие задачи: сбор и анализ состояния зарубежных флотов и отечественных морских сил, разработка судостроительных программ, распределение кораблей по соединениям, разработка планов войны на море и мобилизации, руководство деятельностью оперативных отделений главных портов, обобщение боевого опыта, совершенствование тактических приемов. Офицеры МГШ могли также заниматься преподавательской деятельностью и пропагандой «идеи флота» в общественных организациях. Начальник МГШ становился по должности членом Совета государственной обороны, образованного 8 июня 1905 г. В этот высший орган государственного управления входили кроме начальника МГШ министры военный и морской, начальники Главного управления Генерального штаба и Главного Морского штаба, генерал-инспекторы родов войск сухопутной армии. Кроме того, в Совет могли приглашаться царем и другие военачальники или высшие чиновники. Начальник МГШ получал право личного доклада царю, ежегодно он был обязан представлять ему же всеподданнейший отчет о деятельности штаба.

Деятельность МГШ началась 2 мая 1906 г. Естественно, что некоторое время заняло решение организационных вопросов – предстояло создать пять отделений: оперативное, русской и иностранной статистики, мобилизационное и архивно-историческое, но на первых порах сформировали лишь первые три.

2 октября 1906 г. начальник МГШ Л. А. Брусилов сформулировал недостатки существующей организации морского ведомства во всеподданнейшем докладе «О состоянии, воссоздании и реорганизации флота»[146]. Учитывая, что через записку красной нитью проходит идея разделения центрального аппарата морского ведомства на несколько независимых частей, есть все основания считать вдохновителем этой записки все того же А.Н. Щеглова, тем более что, по его словам, Л.А. Брусилов был «хоть и не блестящих дарований, но человек честный», а не «оппортунист»[147]. Видимо, «проталкивая» Л.А. Брусилова на пост начальника МГШ, А.Н. Щеглов справедливо рассчитывал занять при нем важное, хотя и неофициальное, положение.

В докладе Л.А. Брусилова анализировался наличный состав русского флота, подчеркивалось отсутствие постоянной организации кораблей в соединения, нехватка специалистов и другие недостатки плавающего флота. Главными изъянами системы центрального управления флотом Л.А. Брусилову представлялись: излишняя централизация «системы управления 1886 г.», смешение разнородных обязанностей, отсутствие «основной идеи» организации, искусственное возвышение хозяйственной части над строевой[148].

Обращаясь к иностранному опыту, автор доклада замечал, что «в германском, японском и итальянском» флотах имеются три «отрасли» военно-морского управления: Генеральный штаб, которому принадлежала «военная инициатива», плавающий флот – «действующая сила» и центральные и портовые управления, – «органы, обслуживающие флот». Итальянский флот попал в этот ряд явно по недоразумению – организация управления им существенно отличалась от германской или японской. В позднейших документах итальянский флот в числе «образцовых» уже не фигурировал.

Эти три отрасли, по мысли автора записки, являются независимыми и контролируют друг друга. Л.А. Брусилов подводил основания «равноправия и независимости» трех частей морского управления, отмечая, что человеческая деятельность делится на: изобретение (идею), приспособление и выполнение. В соответствии с таким делением центральные учреждения морского ведомства должны быть разделены на три группы: МГШ, учреждения, подчиненные товарищу морского министра, и действующие флоты во главе с полновластными командующими. В докладе Л.А. Брусилова власть морского министра, как лица, объединяющего все морское управление, еще не подвергалась сомнению. На каждом из трех главных морских театров должен был распоряжаться полновластный командующий морскими силами, так как существовавшие тогда главные командиры флота и портов занимались больше хозяйственными вопросами. В военное время должен создаваться пост начальника тыла флота, подчиненного командующему морскими силами. Одновременно в докладе ставился вопрос об освобождении морских команд от береговой службы, прежде всего от караулов, для чего предлагалось перевести в морское ведомство несколько батальонов из сухопутных войск. Офицеры и нижние чины этих батальонов должны были нести службу как в армии, но при этом обучаться гребле и действиям в десанте «на случай образования из них на военное время авангарда десантных частей»[149]. Этот доклад, естественно, должен был убедить Николая II в целесообразности предлагавшейся его автором реорганизации, и, по-видимому, он заинтересовал царя.

Таким образом, одним из центральных положений записки Л.А. Брусилова было обращение к германской системе управления флотом, как к идеальной. Как же в действительности развивалась структура германского морского ведомства? По словам А. Тирпица, «первое распределение функций произошло в 1859 году, когда управление флотом было отделено от верховного командования. Это привело к трениям, в результате которых в 1871 году вся полнота власти была вновь вручена одному лицу – Штошу». Немецкий адмирал сообщал далее в мемуарах, что главной причиной разделения функций единого командования флотом между несколькими автономными органами было то, что «император хотел разделить функции адмиралтейства, чтобы иметь возможность вмешиваться в них. Князь Бисмарк, имевший ряд столкновений со Штошем, был недоволен широкими полномочиями последнего, а потому, к сожалению, одобрил это разделение функций морского руководства (1888 г.), которое приносило вред даже в мирных условиях, а во время войны явилось чуть ли не роковым […] Таким образом, открывалось широкое поле для интриг и вместо единой морской политики получалось три или четыре […] Только в августе 1918 года, когда почти все уже было потеряно, имперское морское ведомство и верховное командование, которых десятилетиями натравливали друг на друга, были фактически вновь объединены в верховном руководстве морской войной, а с вмешательством начальника кабинета было покончено.

Внутренние затруднения и конфликты, которые в мирное время препятствовали деловой работе разделенных властей, остались, разумеется, неизвестными широкой общественности»[150]. Впрочем, как явствует из планов русских морских генштабистов, «затруднения и конфликты» в германских высших сферах остались неизвестны не только «широкой общественности», но и людям, профессионально подготовленным и имевшим доступ к разведывательной информации. Далее видный германский адмирал называет единство системы морского управления «как это всегда было в Англии, да и у нас (в Германии. – К.Н.) до 1888 года» «недостижимым идеалом»[151]. Но ведь именно в России существовал тот самый «недостижимый идеал»! Русские генштабисты и А. Тирпиц, кажется, жили по пословице: «Что имеем, не храним, потерявши – плачем». К счастью, потери единства морского управления в России не произошло. Вообще о структуре немецкого Морского Генерального штаба А. Тирпиц отзывался так: «Схема Генмора (Морского Генерального штаба. – К.Н.) была скопирована с генерального штаба армии. Не знаю, было ли удачей для армии, что благодаря величию Мольтке Генеральный штаб развивался самостоятельно и после его ухода. Возможно, что вследствие этого генеральный штаб лишился понимания технических вопросов, а военное министерство слишком мало занималось войной. Однако для флота такое выделение Генмора являлось определенно неправильным; это была эпигонская идея, породившая фактически нежизненноспособное учреждение […] В конечном итоге результаты деятельности учреждений зависят от работающих в них людей. Лишь тот может решить великую творческую задачу, кто долго вынашивал в себе убеждение в правильности своих целей, и либо сам намечает в общих чертах путь к достижению их, либо по крайней мере полностью осознает, каков этот путь. К нему текут советы и предложения, и ничто не было бы более неправильно, чем отказ от тщательного рассмотрения их. Но решения должны выноситься тем учреждением, на которое возложена ответственность за проведение их в жизнь.

Материальная часть, стратегия, тактика и подготовка во флоте настолько тесно связаны между собой и к тому же подвержены столь быстрым изменениям, что их никогда не следует разделять»[152], – писал далее один из отцов немецкого флота. В России служащие только что созданного МГШ, напротив, придавали излишнюю важность организационным формам. Это увлечение было объяснимо – ведь реорганизацию морского ведомства они связывали с повышением роли своего учреждения, которое его сотрудники считали средоточием военной мудрости и кладезем целесообразных решений.

Вскоре обсуждение вопроса о реорганизации морского управления переносится в придворные сферы. 17 или 18 декабря 1906 г. А. А. Бирилев получил проект преобразования ведомства, оформленный в виде вопросов, предлагавшихся на рассмотрение участникам совещания под председательством императора, назначенного на 19 декабря в Царском Селе[153]. Предполагалось обсудить следующие вопросы[154]:

– Целесообразно ли разделение морского ведомства на три самостоятельных учреждения: строевое, хозяйственное и МГШ?

– Необходимо ли отделение строевой части от хозяйственной в морях и учреждение должностей командующих флотами с подчинением портов по хозяйственной части центральным учреждениям?

– В каких пределах должна быть предоставлена самостоятельность местным учреждениям?

– Сосредоточить все судостроение (от «составления чертежей» до производства работ) в одном учреждении – Главной инспекции кораблестроения, либо передать само строительство под наблюдение портовых управлений. Здесь необходимо заметить, что, судя по примечанию на полях документа, имелись три варианта организации судостроения:

• по предложению ГУКИС проектирование, постройка и вооружение должны были объединяться в одних руках;

• по схеме МГШ – одно учреждение должно было заниматься проектированием, а другое – постройкой и вооружением кораблей;

• наконец, по проекту начальника военно-походной канцелярии капитана 1 ранга графа А. Ф. Гейдена одно учреждение должно было проектировать и строить корабли, а другое – вооружать их.

– Возможно ли провести преобразование в рамках существующего бюджета или даже достигнуть экономии?

– Существуют ли возражения против проекта указа Правительствующему Сенату, прилагаемому к вопросам?

Приложенный к документу проект указа Сенату чрезвычайно интересен. В нем определялась новая структура управления морским ведомством, предложенная участникам совещания 19 декабря 1906 г. (см. Приложение 12)[155]. По этой схеме, управление морским ведомством разделялось на три части, в отличие от проекта Л.А. Брусилова, не объединенные фигурой морского министра, а подчиненные непосредственно царю. Этими частями были: Морской штаб его императорского величества (МШ ЕИВ) по строевой и инспекторской части, фактически, по своим функциям являвшийся преемником ГМШ; МГШ и Главное военно-морское управление, начальнику которого предоставлялись права министра. В это последнее входили три главные инспекции: Кораблестроения (наследовала структуры и обязанности Кораблестроительной и Механической инспекций МТК и Судостроительной части ГУКИС), Минно-артиллерийская (из бывших Артиллерийской и Минной инспекций МТК) и Главная инспекция портов (соединенные Строительная инспекция МТК, Строительная часть и Отдел заготовлений ГУКИС). В Главное военно-морское управление должны были входить еще и пять отдельных частей – Мобилизационная, Счетная, Гидрографическая, Медицинская, Законодательная и Канцелярия с архивом. Кроме того, учреждались должности командующих Балтийским и Черноморским флотами, также подчиненными непосредственно императору. Таким образом, Николай II становился координатором деятельности пяти независимых флотских начальников.

Представляется, что данный проект имел два источника, а именно, существовавшую в то время в Германии систему морского управления и введенную летом 1905 г. в России организацию управления сухопутными войсками, также во многом копировавшую немецкую систему военного управления[156]. Весьма важен вопрос об авторстве этого проекта. Как А. А. Бирилев признавался С.Ю. Витте, он впервые увидел данный проект лишь за день до совещания[157]. Проект существенно отличается от схемы, обрисованной в общих чертах Л. А. Брусиловым во всеподданнейшем докладе 2 октября 1906 г. Основное отличие состояло в появлении МШ ЕИВ, аналогичного по функциям ГМШ, чего не было в проекте Л.А. Брусилова, и против чего впоследствии энергично восставали сотрудники МГШ. Из этого следует, что данный проект не мог исходить ни от морского министра, ни из МГШ. Происхождение его из Законодательной части ГМШ также маловероятно, поскольку в деле содержится пометка: «Получено министром адмиралом Бирилевым из Царского Села»[158]. Предположительно, авторство данной схемы принадлежит А.Ф. Гейдену. Это соображение подкрепляется еще и тем, что 24 июня 1906 г. по собственному повелению Николая II из военно-походной канцелярии ЕИВ была выделена Морская походная канцелярия ЕИВ, а А. Ф. Гейден стал ее начальником[159]. Вероятно, данная канцелярия мыслилась им как зародыш МШ ЕИВ из проекта указа Сенату, несмотря на ее более чем скромные штаты: она должна была состоять из начальника (контр-адмирала или капитана 1 ранга), одного делопроизводителя из флотских штаб- или обер-офицеров и одного писаря. Впрочем, и Морской кабинет кайзера в Германии состоял всего из трех офицеров[160]. Согласно «Положению о Морской походной канцелярии ЕИВ», она входила в состав императорской Главной квартиры и несла чисто представительские функции. Канцелярия просуществовала сравнительно недолго и была упразднена 20 декабря 1908 г.[161] Надо думать, что А.Ф. Гейден, умело используя интерес Николая II к флоту, играл на его ревнивых чувствах по отношению к Вильгельму II и метил в главные советники императора по военно-морским вопросам. Сделать это было тем легче, что он считался другом детства и «особенно доверенным лицом» последнего царя[162]. О личных мотивах, двигавших А.Ф. Гейденом в данном случае, свидетельствует С.Ю. Витте: «Затем проект, из-за которого ушел Бирилев, более на свет до настоящего времени не появлялся и, вероятно, не появится, так как Гейден женился на фрейлине императрицы, разведясь со своей женой, а потому, оставаясь в свите, более походной канцелярией государя не заведует и от двора вообще удалился»[163]. Возможно, что проводимая в проекте идея разделения морского ведомства на несколько независимых частей была, в некоторой степени, инспирирована великим князем Николаем Николаевичем Младшим, проводившим подобные же преобразования в Военном министерстве. Таким образом, «джинн» деления морского ведомства на автономные части, «выпущенный из бутылки» А.Н. Щегловым и Л. А. Брусиловым, зажил собственной жизнью. Теперь уже А.Ф. Гейден попытался воспользоваться намечающейся реорганизацией в своих целях. Нельзя не вспомнить, что именно А.Ф. Гейден был одним из тех, кто в свое время обратил внимание Николая II на знаменитую записку А.Н. Щеглова, положившую начало реорганизации Морского министерства.

Совещание 19 декабря 1906 г. готовилось весьма спешно, и приглашенные на него вице-адмирал Ф.В. Дубасов, адмирал Е.И. Алексеев и вице-адмирал А.А. Бирилев повстречались только в вагоне поезда, идущего в Царское Село[164]. На заседании, продлившемся «от 3 часов до 6½»[165], А. Ф. Гейден прочел проект указа Сенату, о котором говорилось выше. По отзыву того же С.Ю. Витте этот указ «намеревался дать ту же организацию, которая существует в Германии и которая существует в военном ведомстве после разделения функций военного министерства и Генерального штаба»[166]. Здесь С.Ю. Витте был не прав, так как организация военного ведомства стояла значительно дальше от германской, чем предлагаемая для морского ведомства. В 1905-1909 гг. в сухопутном ведомстве существовало два руководящих центра – министерство и Главное управление Генерального штаба, а органа, соответствовавшего германскому Морскому кабинету кайзера или предлагаемому А. Ф. Гейденом МШ ЕИВ не было.

Морской министр А. А. Бирилев резко возражал против предложенного проекта, указывая, что «Его Величество будет не в состоянии в своем лице объединить раздробленные самостоятельные единицы морского ведомства». Далее он заявил, что «при парламентарном правлении в Германии, там императору гораздо менее забот и дела, нежели императору российскому, но, что ему известно, это то, что, вероятно, германскому императору смолоду было достаточно времени основательно заниматься морским делом, так как он (А. А. Бирилев. – К.Н.) имел в своих руках подробный проект, сделанный лично Вильгельмом, броненосца, такой проект, который не спроектировал бы настоящий моряк-специалист»[167]. Действительно, по свидетельству А. Тирпица: «Император Вильгельм II, еще будучи кронпринцем, чертил схемы кораблей и, не имея прямого отношения к адмиралтейству, завел себе специального судостроителя, который помогал ему в любимом занятии»[168]. Позиция А.А. Бирилева излагалась в заранее составленной записке, которую он и зачитал. В ней говорилось, что реформа необходима, но ввиду бездействия законодательных учреждений она «может представляться, с точки зрения общегосударственных интересов, нежелательной или даже опасной»[169]. В этом случае, по мнению морского министра, нельзя применять статью 14 Основных государственных законов (ОГЗ), так как слишком велика значимость данного преобразования. Эта статья ОГЗ гласила: «Государь Император является Державным Вождем Российской Армии и Флота» и могла трактоваться в том смысле, что любые мероприятия в отношении вооруженных сил могут быть проведены по воле царя, без одобрения законодательных учреждений. Провести его можно было бы только через Государственную думу или в порядке статьи 87 ОГЗ через Совет Министров. Кроме того, передача законодательных функций Главного Военно-морского суда Адмиралтейств-совету и передача судебной власти морского министра начальнику ГМШ (так, привычно, А.А. Бирилев назвал, видимо, проектируемый МШ ЕИВ) возможна только через закон, одобренный Государственной думой. Вместе с тем, для того чтобы избежать анархии в управлении, необходимо заранее разработать подробные «Положения» для всех учреждений морского ведомства. Судя по тому, что морской министр указывал на чисто технические затруднения, он не надеялся на большее, чем добиться отсрочки принятия новой схемы управления ведомством, ведь II Государственная дума должна была собраться в феврале 1907 г. Император, возможно, предполагал ввести в действие проект А. Ф. Гейдена немедленно, своим указом, однако, кроме А. А. Бирилева, против проекта высказался Ф.В. Дубасов, а Е.И. Алексеев уклонился от прямого ответа[170]. Эта реакция приглашенных на совещание адмиралов показала, что введение в действие схемы управления морским ведомством, предлагавшейся А.Ф. Гейденом, не встретит сочувствия даже среди тех представителей высшего морского руководства, которым император особенно доверял.

Таким образом, первая полномасштабная попытка радикально реформировать Морское министерство после Русско-японской войны, потерпела крах. Это произошло несмотря на то, что проект А.Ф. Гейдена, надо полагать, был поддержан Николаем II, который интересовался военно-морскими вопросами. Не только А.А. Бирилев и Ф.В. Дубасов, известные как опытные моряки, но и Е.И. Алексеев, чья репутация в глазах современников и потомков была безнадежно испорчена злополучным наместничеством на Дальнем Востоке во время Русско-японской войны, не поддержали данный проект, видимо понимая, сколь порочна была сама идея механически перенести на русскую почву германскую организацию управления флотом и непосильность для Николая II повседневного руководства морским ведомством. Они не могли знать о том, что тринадцать лет спустя бывший германский статс-секретарь по делам флота А. Тирпиц напишет: «Особенно осложнялось мое положение в тех случаях, когда начальник кабинета фон Зенден, несмотря на свой рыцарский характер и страстное стремление возвысить флот, начинал вести самостоятельную политику в вопросах, касавшихся моего ведомства»[171]. Все же у русских адмиралов хватило прозорливости и твердости, чтобы воспротивиться созданию русского аналога немецкому Морскому кабинету кайзера.

11 января 1907 г., вскоре после совещания в Царском Селе, А.А. Бирилев был уволен с поста морского министра и назначен членом Государственного совета. Надо думать, что его увольнение было реакцией Николая II на то сопротивление, которое морской министр оказал на совещании в Царском Селе в декабре 1906 г.

В начале 1907 г. завершается первый период подготовки реорганизации русского морского ведомства в период между Русско-японской и Первой мировой войнами. Он был ознаменован реорганизацией высших государственных учреждений, вызванной революцией 1905-1907 гг. Небывалое поражение на море вынудило официально признать неблагополучное положение морского ведомства в рескрипте Николая II А.А. Бирилеву 29 июня 1905 г. Назначение комиссии под председательством К. К. Ратника, работавшей в ноябре 1905 – феврале 1906 г., свидетельствовало о стремлении исправить очевидные недостатки. Эта комиссия принимает целый ряд принципиальных положений, в частности, о необходимости слияния технической и хозяйственной частей в ведомстве, о переходе к единоличному принятию решений по этим частям, о неотложности изменения положения корабельных инженеров и инженер-механиков. Все эти мероприятия, за небольшим исключением, были проведены в жизнь годы спустя. В 1905-1906 гг. осуществляются первые преобразования структуры морского управления: введен пост товарища морского министра и, следовательно, ликвидирована система великокняжеского управления морским ведомством, выделен из ГМШ Морской Генеральный штаб и учреждена Канцелярия министра. В течение этих лет велись жаркие споры вокруг принципиальной схемы устройства реформированного морского ведомства. В записках и проектах, созданных в это время, были сформулированы те идеи, которые отвергались, видоизменялись и проводились в жизнь позднее. В тот же период делаются первые попытки наметить конкретные пути возрождения корабельного состава флота и создать систему его взаимодействия с сухопутной армией через Совет государственной обороны. Однако, ни новая судостроительная программа, ни действенный механизм согласования военных усилий империи на суше и на море не были тогда созданы.

Морское министерство с января 1907 г. возглавил адмирал Иван Михайлович Диков (1833-1914). Мнение света о нем было благоприятно: «Диков был милый старик, настоящий “морской волк”…» – писала дочь премьер-министра П.А. Столыпина[172]. С.Ю. Витте подробно излагает историю этого назначения. По его словам, Николай II перебрал последовательно кандидатуры Е.И. Алексеева, Ф.В. Дубасова и только потом остановился на И.М. Дикове, который в 1897-1900 гг. занимал пост председателя МТК, а затем был членом Адмиралтейств-совета. Такая версия событий выглядит весьма правдоподобно, если вспомнить состав приглашенных на совещание 19 декабря 1906 г. в Царском Селе. «Человек весьма порядочный, с незапятнанной во всех отношениях репутацией, Георгиевский кавалер; но, конечно, ни по своим способностям, ни по своим летам Диков не был предназначен для того, чтобы занять пост морского министра»[173], – так характеризовал нового министра желчный С.Ю. Витте. Хотя И.М. Диков действительно был немолод, но, по свидетельству знавших его ближе, «он вполне сохранил умственные силы» и неплохо разбирался в технических вопросах[174]. Больше сорока лет новый министр служил на Черноморском флоте. Иван Михайлович в юности был участником обороны Севастополя, получил солдатский Георгиевский крест (Знак отличия военного ордена). Во время Русско-турецкой войны 1877-1878 гг., будучи всего лишь капитан-лейтенантом, он командовал

Нижне-Дунайской флотилией и занимал пост флаг-капитана при главнокомандующем, великом князе Николае Николаевиче Старшем, являясь начальником его морского штаба. В эту войну он был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени и чином капитана 2 ранга. К 1896 г. Иван Михайлович стал главным командиром Черноморского флота, а в 1897-1900 гг. возглавлял МТК.

За день до его назначения, с поста начальника ГМШ был уволен в отставку по предельному возрасту ничем себя не проявивший контр-адмирал А. Г. фон Нидермиллер. Его репутация была сильно подмочена слухами о тайных связях с германской разведкой, хотя никакого официального расследования этих слухов и не проводилось[175].15 января 1907 г. во главе ГМШ был поставлен контр-адмирал Н.М. Яковлев, бывший до этого начальником штаба Кронштадтского порта. Он пробыл на посту начальника ГМШ рекордно долго – до 8 апреля 1911 г., тогда как другие высшие руководители морского ведомства, за исключением И. К. Григоровича на посту министра, пребывали в своих должностях обычно один-два года.

Одновременно с назначением И.М. Дикова морскому министру были предоставлены права главного начальника флота и морского ведомства, а права товарища морского министра расширялись до объема прав бывшего управляющего министерством. Надо полагать, что подобное расширение прав министра было знаком особого доверия к нему со стороны царя. Товарищ министра получил право личного всеподданнейшего доклада в присутствии министра и право присутствовать, по предметам своего ведения, на заседаниях высших государственных учреждений.

28 января 1907 г., почти сразу после вступления в должность, новый морской министр поднял вопрос о порядке рассмотрения изменений штатов учреждений морского ведомства, направив соответствующее письмо председателю Совета министров П. А. Столыпину[176]. Адмирал предлагал в будущем вводить, изменять и отменять все штаты «в порядке ст. 96 ОГЗ», то есть, по мнению И.М. Дикова, без участия не только Государственной думы, но и Совета Министров, в том случае, если реорганизация не требовала новых расходов. 6 февраля 1907 г. Совет Министров рассматривал вопрос о переустройстве отдельных частей управления морского ведомства[177]. Обсуждение свелось к вопросу о применении положений ОГЗ к оборонным ведомствам. Конкретно, предстояло решить: возможно ли изменять штаты этих министерств, при отсутствии увеличения расходов, без рассмотрения их Государственной думой и Государственным советом. Вывод Совета Министров был следующий: «Общий смысл означенной статьи основных законов (14-й. – К.Н.) совершенно ясно указывает, что все предметы, касающиеся организации Армии и Флота, поскольку они не затрагивают общих законов и не выходят из пределов ассигнованных по сметам военного и морского ведомств средств, находятся в исключительной компетенции Державного Вождя Армии и Флота»[178]. Важно, что прецедент решения подобных вопросов без привлечения законодательных учреждений уже имел место: 23 сентября 1906 г. именно в таком порядке были изменены штаты ГМШ.

Наиболее болезненным для морского ведомства был вопрос о судостроительной программе, решение которого вытекало из представлений о задачах флота в будущей войне. Еще в марте 1907 г. в МГШ были разработаны «Стратегические основания для плана войны на море», в которых рассматривались четыре варианта строительства флота в зависимости от выделения средств. Естественно, что авторы этого проекта считали только самый дорогой вариант полностью соответствующим тем задачам, которые могли встать перед военно-морскими силами. План-максимум предусматривал строительство пяти типовых эскадр, общей численностью в 40 (!) линейных кораблей, 20 броненосных крейсеров и 180 эсминцев. Это означало, что Россия, в случае реализации проекта, будет обладать флотом, превышающим британский. Однако, так как эти, поистине наполеоновские, планы не были согласованы с Военным министерством, они не были внесены в СГО в апреле 1907 г. Морское министерство вышло в Совет с гораздо более скромными планами, к разработке которых МГШ, по-видимому, не имел отношения. Предлагалось построить на Балтике в ближайшее время (за 1907-1911 гг.) два «броненосца в 21 тысячу тонн» водоизмещения, под которыми подразумевались дредноуты, 72 малых миноносца по 100 тонн и 30 подводных лодок по 80 тонн. В перспективе следовало довести число «броненосцев» на Балтике до восьми[179]. На Черном море в то же время предполагалось соорудить 2 легких крейсера по 4200 тонн, 18 эскадренных миноносцев по 700 тонн и 6 подводных лодок по 400 тонн. Эта программа вызвала оживленный обмен мнениями в СГО. Начальник Морской походной канцелярии ЕИВ А.Ф. Гейден предлагал дополнить программу строительством броненосцев береговой обороны, по примеру Швеции. Н.Н. Ломен полагал, что строительство даже 8 дредноутов в течение 10 лет «явится ничего не достигающей полумерой при огромных затратах… Мощь государства зиждется на сухопутной армии, а потому было бы целесообразнее вместо расходования денег на незначительный флот, дать эти деньги на армию, в которых теперь она крайне нуждается»[180]. Его поддержали начальник сухопутного Главного штаба генерал-лейтенант А.Е. Эверт и помощник военного министра генерал-лейтенант А. А. Поливанов. В общем, голоса противников строительства линейных сил флота на совещании возобладали. Это неудивительно, если учесть, что из 19 присутствующих моряками были лишь четверо, и то Н.Н. Ломен «переметнулся в стан врага». Следует особо отметить позицию Н.Н. Ломена как совершенно нетипичную для высокопоставленных моряков того времени, ведь нечасто встречаются руководители, готовые признать, что выделить деньги чужому ведомству целесообразнее, чем их собственному. Сейчас, когда мы знаем практические результаты выполнения судостроительных программ в преддверии Первой мировой войны мысли Н.Н. Ломена представляются прямо-таки пророческими.

«Под шпицем», особенно же в Морском Генеральном штабе, дули океанские ветры. В июне 1907 г. сразу три генштабиста – А.В. Колчак, В.Н. Черкасов и М.М. Римский-Корсаков выступили с горячим протестом против намечающейся судостроительной программы. Их воззрения полностью совпадали, но наиболее солидной аргументацией отличалась записка В.Н. Черкасова. Он полагал возможным сократить количество или вовсе отказаться от сооружения кораблей любых классов, которые должны были войти в сбалансированную эскадру, – броненосных и легких крейсеров, эсминцев и подводных лодок, но никак не эскадренных броненосцев. «Война на море, – писал А.В. Колчак, – ведется линейными судами, все же остальные есть только более или менее полезное прибавление, без линейных судов не имеющее решительно никакого значения»[181].

Глядя с высоты исторического опыта, надо отметить, что идея строительства миноносцев в 100 тонн и подводных лодок в 80 тонн вряд ли была верной, но то, что в условиях обороны восточной части Балтийского моря и Финского залива в период Первой мировой войны в принципе можно было бы обойтись без большого количества крупных артиллерийских кораблей, представляется несомненным. Их роль могла бы сыграть береговая артиллерия и оставшиеся в строю старые броненосцы, в то время как роль легких сил флота являлась бы значительной.

Получилась парадоксальная ситуация: к самому вероятному конфликту флот готовился во вторую очередь, тогда как первостепенной задачей считалась подготовка к «возможным политическим комбинациям», на случай резкого изменения состава противостоящих группировок в Европе и необходимости отправки крупной эскадры в океан для поддержания «чести флага». Позднее практика Первой и Второй мировых войн показала, что для обороны входа в Финский залив достаточно минных заграждений, береговой артиллерии, подводных лодок и легких сил флота. Четыре линейных корабля, которые удалось ввести в строй в начале войны, для обороны были излишни и ни разу не использовались с этой целью, даже во время прорыва немецкого флота в Рижский залив в октябре 1917 г. Для наступательных же операций четыре дредноута были, очевидно, недостаточны. При этом не имело никакого значения, германский, или английский флот, или они оба вместе действовали бы в Балтийском море – их превосходство над русским в любом случае было бы таково, что наличие или отсутствие четырех русских дредноутов ничего не могло изменить. С другой стороны, на Черном море присутствие в начале войны даже одного современного линкора радикально меняло ситуацию – русские корабли типа «Императрица Мария» значительно превосходили по вооружению и бронированию линейный крейсер «Гебен», которым Германия усилила турецкий флот за несколько дней до начала войны. Таким образом, существенно снижался риск морской части Босфорской десантной операции, которая активно готовилась вплоть до лета 1916 г., а проведение самой операции становилось значительно более вероятным. Естественно, что высадка русских войск на Босфоре во время Галлиполийской десантной операции союзников могла поставить турок в очень сложное положение. Впрочем, мы полагаем, что германо-турецкое командование, в случае высадки русских сил на Босфоре, приложило бы все усилия для того, чтобы «запечатать» их на небольшом плацдарме. Вспомним, что в 1915 г. туркам это успешно удалось проделать в отношении Австралийско-Новозеландского корпуса на Галлиполийском полуострове. Поэтому сам факт высадки русских войск на Босфоре не приводил к коренному перелому в Первой мировой войне.

Решающую роль при выборе судостроительной программы перед Первой мировой войной должна была сыграть оценка фактора времени. Если бы русские морские генштабисты смогли сделать вывод о том, что война начнется около 1914 г., они вряд ли настаивали бы на фантастических судостроительных прожектах. Сотрудники МГШ так и не смогли понять, что в условиях короткой передышки между Русско-японской и Первой мировой войнами России следовало отказаться от строительства «океанского флота» на Балтике, уделив значительно больше внимания Черному морю. Однако в правительственных кругах Российской империи господствовало представление о том, что война начнется не ранее 1920 г. За те 10 лет, которые в этом случае легли бы между принятием Большой судостроительной программы и началом войны, можно было много успеть сделать. Как вспоминал адмирал А. Тирпиц, «Каприви говорил: сначала нужно покончить с войной, которая начнется послезавтра, а потом займемся дальнейшим развитием флота»[182]. Эта мысль, очевидно, не казалась привлекательной руководителям флота в России.

А. Тирпиц имел в виду графа Г.-Л. фон Каприви де Капрера де Монтекукколи (1831-1899) – сухопутного генерала, руководившего в 1883-1888 гг. немецким морским ведомством, а в 1890-1894 гг. занимавшего пост рейхсканцлера.

Правда, мысль о том, что сильный флот повышает «союзоспособность» государства, была не чужда и иностранным дипломатам. Так, британский историк Д. Ливен считает, что «в долгосрочной перспективе внушительный океанский флот мог стать одним из существенных факторов баланса сил между Британией и Германией, давая России рычаг для воздействия на обе стороны. Сэр Артур Николсон, бывший британский посол в Петербурге и впоследствии бессменный глава министерства иностранных дел, полагал в 1914 году, что Россия вскоре станет необычайно сильной страной и что Британии следует поэтому сохранять ее в качестве своего союзника. Теобальд фон Бетман-Гольвег, германский канцлер, относился к растущей мощи России с похожим чувством и опасался, что поколение спустя она станет хозяйкой в Центральной Европе»[183].

Число записок с предложениями преобразований в морском ведомстве все увеличивалось, и 14 апреля 1907 г. начальник МГШ Л.А. Брусилов выступил с предложением ввести четкий порядок рассмотрения подобных проектов, которые теперь должны были поступать не непосредственно к министру, а в МГШ[184]. Официально это предложение мотивировалось желанием разгрузить морского министра, однако очевидно, что одной из целей Л.А. Брусилова в данном случае было взять первоначальное рассмотрение всех проектов в свои руки и устранить возможность передачи их для дальнейшей разработки в Законодательную часть ГМШ.

23 апреля 1907 г. деятельный сотрудник МГШ А.Н. Щеглов, подал Л.А. Брусилову записку «Руководящие начала для преобразования техническо-хозяйственного управления морского ведомства»[185]. Записка начиналась с исторического очерка систем управления флотом и разбора недостатков «системы 1885 г.». В качестве образца при реформировании управления флотом А.Н. Щеглов приводит «Схему естественного управления».[186] Для нее характерно отделение судостроения от судоремонта и создание поста директора нового судостроения, аппарат которого должен был разрабатывать проекты кораблей и проводить их испытания. Начальнику Управления адмиралтейства должны были быть подчинены верфи и казенные заводы, он распределял заказы, руководил деятельностью и оборудованием казенных верфей. На Интендантство возлагалась функция снабжения флота всеми предметами и материалами, «кроме боевых и особо-специальных». Эти три управления находились в ведении товарища морского министра. Министру непосредственно, кроме других учреждений, подчинялся Счетный отдел, функции которого у А.Н. Щеглова не конкретизированы, но можно предположить, что он должен был заниматься лишь контролем над использованием выделенных средств. Аналогично центральному А.Н. Щеглов мыслил и портовое управление.

Надо полагать, что записка А.Н. Щеглова встретила поддержку начальника МГШ, и 28 апреля 1907 г., уже за подписью Л. А. Брусилова, морскому министру был представлен доклад «О принципах, которые надлежит положить в основу преобразования хозяйственно-технической части морского ведомства»[187]. Историческая часть данного доклада была целиком заимствована из записки А.Н. Щеглова. Вывод о состоянии технической и хозяйственной частей был неутешителен: «Все вышеизложенное характеризует нашу действующую администрацию, как систему безответственности и недоверия (подчеркнуто у Л.А. Брусилова. – К Я.), в силу которой и происходят постоянные промахи и трения»[188]. Для улучшения ситуации, по мысли автора, было необходимо: кораблестроение выделить в отдельное и самостоятельное учреждение, с обособлением ремонта, ввести полную ответственность лиц, отвечающих за последний. Центральное учреждение, ведающее ремонтом, предлагалось назвать Адмиралтейством или Верфью, на него, в отличие от проекта А.Н. Щеглова, следовало возложить лишь координацию деятельности казенных заводов и верфей, а не руководство ними. В органах снабжения запасы для судов (расходные) и для портов (мобилизационные) должны были храниться и учитываться отдельно друг от друга, как это уже делалось для императорских яхт.

Через несколько недель Л.А. Брусилов представил министру еще один доклад – «Руководящие указания для преобразования флота и морского ведомства»[189]. В нем уже шла речь о реформировании всего ведомства, а не только его техническо-хозяйственной части, как в предыдущем. Начальник МГШ указывал, что необходимость реформы была задана еще рескриптом Николая II 29 июня 1905 г., а «между тем, до сего времени, работы различных комиссий не имели осязательного практического результата. Причина этого явления кроется в том, что все комиссии занимались реформой отдельных частей управления, без взаимной связи между собой. Для плодотворности и стройности реформы необходимо утвердить сначала всю схему управления, а затем уже разрабатывать отдельные части в согласии с общей идеей»[190]. Здесь Л.А. Брусилов имел в виду две комиссии – по пересмотру «Положения об управлении портами» под председательством В.П. Верховского, работавшей в сентябре – декабре 1905 г., и по преобразованию техническо-хозяйственной части под председательством К. К. Ратника, заседавшей в ноябре 1905 – феврале 1906 г.

По мнению автора, современная ему структура управления флотом характеризуется безответственностью, неопределенностью обязанностей, отсутствием доверия, «угнетением» боевых сил. В докладе делались следующие выводы:

– единоличная форма управления предпочтительнее коллегиальной;

– в периоды расцвета флота система управления им отличалась широкой децентрализацией;

– необходимо разделение труда в учреждениях морского ведомства;

– «плавающим флагманам» должны подчиняться все плавающие суда, а в идеале – и береговые учреждения.

«Принятие этих четырех начал влечет за собой при проведении их в жизнь: простоту, ответственность, доверие, ясное и строгое разграничение обязанностей»[191], – заключал Л. А. Брусилов. К докладу прилагалась подробно разработанная схема предлагаемой системы центрального управления, управления морской станции, морского опорного пункта и морского округа (см. Приложение 13). Схема центрального управления предусматривала разделение морского ведомства на МГШ, Центральное военно-морское управление (ЦВМУ), действующие флоты и приморские крепости. Все они подчинялись, согласно проекту, императору лично или назначенному им лицу с «особой властью», то есть, фактически, генерал-адмиралу. Начальник ЦВМУ должен был получить право заседать в Совете Министров на правах морского министра. Далее развивались «научные основания» этого деления, взятые из записки Л.А. Брусилова царю 2 октября 1906 г. Снова ссылкой на опыт Германии и Японии доказывалась необходимость подчинения МГШ непосредственно верховной власти. Если бы схема, предложенная Л.А. Брусиловым, была реализована, то МГШ занял бы важнейшее место в структуре морского управления, так как в его компетенцию входили все вопросы боевого использования флота, и начальник МГШ стал бы главным советником по морским вопросам для царя или генерал-адмирала (в том случае, если бы он был назначен). Что касается ЦВМУ, то руководство им должно было быть единоличным, с участием «совета техников» с совещательными функциями, который должен был заменить собой Адмиралтейств-со-вет. Принципиально отличало проект Л.А. Брусилова от проекта А.Ф. Гейдена то, что статус учреждения, отвечающего за прохождение службы личным составом, то есть ГМШ или МШ ЕИВ, был понижен. «Если возвысить управление личным составом, то это будет порождать стремление управлять, а не заведовать»[192], – писал Л. А. Брусилов. Поэтому орган, отвечающий за кадры в схеме, предложенной начальником МГШ, был подчинен начальнику ЦВМУ, который соответствовал морскому министру. На ЦВМУ возлагалось снабжение флота в самом широком смысле: собственно снабжение топливом, продовольствием, необходимыми материалами; строительство кораблей; подготовка матросов и офицеров на берегу. Интересно, что на одном из экземпляров доклада термин «начальник ЦВМУ» от руки исправлен на «морской министр». Возможно, это сделал сам Л.А. Брусилов, чтобы «позолотить пилюлю» для И.М. Дикова. Как своеобразный «дипломатический ход» можно рассматривать и фразу о том, что по «системе 1885 г.» морской министр, унаследовавший ряд функций управляющего Морским министерством, якобы неполновластен, так как все принципиальные решения, по закону, принимает Адмиралтейств-совет. В действительности, особенно после фактического упразднения поста генерал-адмирала, министр стал полновластным хозяином в ведомстве, и у него было достаточно возможностей провести в Адмиралтейств-совете нужное ему решение. Возможно, этот пассаж появился в записке с целью подтолкнуть И.М. Дикова к скорейшей ликвидации Адмиралтейств-совета в его прежнем виде, что было одним из мероприятий, предлагавшихся в «Руководящих указаниях…».

Начальники действующего флота, согласно проекту Л.А. Брусилова, должны были готовить материальную часть и личный состав в мирное время и командовать им в военное. В мирное время командующему флотом должны были подчиняться «все части, имеющие маневренное значение для флота: связь, минные заграждения (кроме крепостных), минные флотилии и имеющие маневренное значение опорные пункты для них, но не предназначенные быть убежищем для флота»[193]. В военное время в его подчинение входили все тыловые учреждения, поэтому в мирное время следовало предоставить командующему право «хотя бы раз в год» инспектировать портовые магазины и склады. Приморские крепости должны были быть переданы в морское ведомство. Л. А. Брусилов считал неправильным высочайше утвержденное 4 марта 1907 г. постановление СГО об оставлении приморских крепостей в сухопутном ведомстве. Для согласования деятельности флота и приморских крепостей, по его мнению, следовало учредить особые округа морской обороны. Надо отметить, что эти округа были нужны только в том случае, если бы флот был послан в океан, тогда на них легла бы оборона побережья. В противном случае получалось, что командование флотом и штаб округа морской обороны дублируют друг друга.

В проекте Л. А. Брусилова остро чувствуется явное германское влияние. Так, например, после принятия закона о флоте 1896 г. и начала планомерного наращивания морских вооруженных сил, в Германии был создан Флот открытого моря, объединявший основную массу боевых кораблей. Одновременно были расширены полномочия командующих так называемыми «морскими станциями» Северного и Балтийского морей, которым подчинялись силы береговой обороны, учебные и устаревшие корабли. Фактически русским аналогом этих «станций» должны были стать округа морской обороны. Центральные учреждения также должны были строиться по немецкому образцу. В отличие от проекта А.Ф. Гейдена, согласно которому руководящая роль в ведомстве должна была принадлежать МШ ЕИВ, по проекту Л. А. Брусилова такое же влияние должен был получить МГШ. Интересно, что, говоря об образцах, на которые следует равняться при реформе морского управления, Л.А. Брусилов ни разу не упоминает военное ведомство, где с 1905 г. действовала система управления, очень похожая на предлагаемую начальником МГШ. Там царю непосредственно подчинялись военный министр, начальник Главного управления Генерального штаба и командующие военными округами. Возможной причиной того, что Л.А. Брусилов не упомянул военное ведомство, явилось все возраставшее среди самих сухопутных военачальников сознание пагубности подобной организации.

Видимо, град предложений, обрушившийся на морского министра из МГШ, не произвел на ветерана обороны Севастополя сильного впечатления, так как он выдвинул на обсуждение альтернативный проект, исходивший, надо полагать, из Законодательной части ГМШ. 16 июня 1907 г. на квартире И.М. Дикова должно было состояться его обсуждение. Проект предлагался «как идея, в общих чертах» и был разработан в двух вариантах – № 1 и № 2 (см. Приложение 14)[194]. Ключевым в обоих вариантах было появление в схеме ГМШ, поставленного наравне с МГШ и самим министерством. Не исключено, что вариант № 2 появился после согласования схемы с Канцелярией Морского министерства, так как в варианте № 1 структура Канцелярии не разработана, а сам этот орган состоит при Адмирал-тейств-совете, что сводило его влияние в ведомстве практически к нулю. В варианте № 2 Канцелярия подчинена управляющему министерством и показано, что она состоит из четырех подразделений. Вариант № 2 интересен также и тем, что согласно ему за обучение личного состава на судах флота нес ответственность МГШ, а не командующий флотом, который к тому же назван по-старому главным начальником флота и портов. Эта деталь еще раз говорит в пользу того, что оба варианта проекта вышли из Законодательной части ГМШ. Там помнили о традиции инспектирования действующего флота начальником ГМШ, и в новых условиях перенесли данную обязанность на МГШ. Скорее всего, на совещании 16 июня начальник МГШ представил морскому министру свою записку «Руководящие указания для преобразования флота и морского ведомства» и, вероятно, изложил ее основные положения устно, однако подробно ознакомился министр с этой запиской позднее: на одном из экземпляров «Руководящих указаний…»[195] имеется пометка о том, что он был одобрен И.М. Диковым только 22 июня 1907 г. При этом морской министр поручил обсудить данный проект совместно с Законодательной частью ГМШ.

К сожалению, совещание 16 июня носило частный характер и журнала его участники не вели. Насколько можно судить по косвенным данным, ни один вариант не был выбран как окончательный, но Л.А. Брусилов получил согласие морского министра разослать его проект на отзыв. Точно также рассылались на отзыв альтернативные проекты ГМШ № 1 и № 2. Казалось бы, каждый адресат должен был получить оба варианта проекта ГМШ и проект МГШ. Однако, в силу того, что эти учреждения рассылали документы самостоятельно, большинству авторов попал в руки только один проект. Сама рассылка не прошла без трений между ГМШ и МГШ. 19 июня заведующий Законодательной частью С.П. Дюшен сообщил Л.А. Брусилову, что все отзывы на проекты будут собраны и обработаны в Законодательной части[196]. Через четыре дня начальник МГШ обратился к И.М. Дикову с просьбой навести здесь порядок, ссылаясь на высочайший указ Правительствующему Сенату 5 июля 1906 г., возложивший всю ответственность по разработке организации морского ведомства на МГШ, и утвержденный самим И.М. Диковым доклад Л.А. Брусилова от 14 апреля 1907 г. о сосредоточении всех заключений по вопросам организации в Генеральном штабе[197]. Уже через три дня С.П. Дюшен, получивший, видимо, соответствующие указания министра, уверил Л. А. Брусилова в том, что все произойдет согласно его пожеланиям. В конце концов, проекты были разосланы 45 адмиралам, генералам и штаб-офицерам морского ведомства[198].

В те же дни морскому министру был представлен проект «Наказа ГМШ», который был разработан в Законодательной части и передан И.М. Диковым в МГШ для рассмотрения[199]. Проект гласил: «Начальник Главного Морского штаба есть непосредственный помощник морского министра по заведованию личным составом морских офицеров и команд, а также по охранению воинской дисциплины в морском ведомстве»[200]. Он предоставлял начальнику ГМШ практически те же права, какими он обладал до образования МГШ, вплоть до осмотра судов, возвращающихся из заграничного плавания, распоряжений о маневрах и разработки положений о вооруженном резерве, о судах, находящихся на паровом отоплении и о хранении судов в портах. Из карандашных пометок на полях документа, сделанных одним из офицеров МГШ, а возможно, самим Л.А. Брусиловым, следует, что почти все эти функции к лету 1907 г. перешли в компетенцию МГШ или действующего флота. Пометку «NB» вызвало положение проекта, согласно которому ГМШ должен «определять требования к целям обучения личного состава»[201], что, по мнению работников МГШ, целиком относилось к сфере ведения Учебной части (или Учебной инспекции). Согласно этому проекту, ГМШ должен был состоять из: распорядительно-учебной и мобилизационной частей, частей по заведованию офицерскими и нижними чинами, строевого отдела и канцелярии штаба. Таким образом, в проекте были сохранены все те функции ГМШ, которые он имел до выделения из его состава МГШ. ГМШ оставался, таким образом, главным органом управления боевым флотом, центральным звеном всего Морского министерства. МГШ должен был превратиться во вспомогательное учреждение, ведущее подготовительные работы в интересах Главного штаба. Естественно, что руководство МГШ не могло согласиться на подобное понижение своего статуса.

В августе-сентябре 1907 г. в Морское министерство начали поступать отзывы на разосланные проекты. Всего поступило 22 отзыва на «Руководящие указания…» Л.А. Брусилова от разных чинов морского ведомства[202]. Прежде всего, возникли разногласия по вопросу о степени радикальности перемен в структуре управления флотом. Если командир Санкт-Петербургского порта контр-адмирал И.Л. Петров и командир порта Императора Александра III (Либавского) контр-адмирал И. К. Григорович высказались за коренную ломку существующей системы управления, то помощник начальника ГМШ контр-адмирал А.А. Эбергард и директор Морского корпуса контр-адмирал С. А. Воеводский – лишь за частичную реформу. Особенно интересен отзыв А. А. Эбергарда. Он указывал на необходимость «оглядки» и возможно более бережного отношения к «существующей 20 лет системе управления»[203]. А.А. Эбергард возражал против утверждения записки Л.А. Брусилова о «неполновластности» морского министра, подчеркивая, что с 1885 г. проведен принцип строгой личной ответственности управляющего министерством (чьи функции унаследовал морской министр) перед царем. В сущности, можно было бы сказать, что этот принцип был проведен еще при образовании министерств, в начале XIX в. Автор отмечал, что «записка адмирала [И.А.] Шестакова (объяснительная записка к проекту реформы, представленная Государственному совету в 1885 г. – К.Н.) заслуживает большего внимания, чем набор сентенций из специальных сочинений»[204].

По мнению И. А. Шестакова, как его излагал А. А. Эбергард, подлинная децентрализация состоит в возможности всех нижестоящих инстанций самостоятельно решать вопросы, находящиеся в их компетенции, а не в разделении всех дел между «низшими учреждениями». Автору отзыва была непонятна «настойчивость, с которой проект Морского Генерального штаба умаляет значение Главного Морского штаба». Надо только убрать из ведения ГМШ учебную часть, а передавать управление личным составом из ГМШ командующим флотами нет необходимости, так как последние в этом случае «за бумагою не увидят своего флота, как не видят его теперь Главные командиры за хозяйственными заботами и иными делами». При морском министре должно находиться особое лицо для заведования всем личным составом – помощник по «строевой-распорядительной-дисциплинарной части». «Для устранения нравственной перегородки между ними» А. А. Эбергард предлагал слить ГМШ и МГШ в Главный Морской Генеральный штаб. Он считал, что было бы лучше, если бы Генеральный штаб поглотил Главный, чем просто упразднить ГМШ. Что касается кораблестроения и снабжения, то помощник начальника ГМШ предлагал передать максимум функций в руки частных фирм, в пользу чего, по его мнению, свидетельствовал опыт русско-японской войны. Как и С.А. Воеводский, А. А. Эбергард главную причину неудач видел не в порочной системе управления, а в неудачном подборе кадров. Интересно, что после назначения на должность начальника МГШ в августе 1908 г., А. А. Эбергард отстаивал именно те идеи, которые критиковал в отзыве на «Руководящие начала…» Л. А. Брусилова. В рассуждениях А. А. Эбергарда содержалось рациональное зерно. В процессе дальнейшего развития структуры морского управления в ходе Первой мировой войны ГМШ лишился последних признаков своего прежнего высокого положения и летом 1917 г. был преобразован в Главное управление личного состава (ГУЛИСО), став исключительно органом управления кадрами, а в конце 1918 г. исчезло и ГУЛИСО, слившись с МГШ. Что же касается «нравственной перегородки», то действительно на протяжении 1906-1914 гг. происходила скрытая борьба между МГШ и Законодательной частью, выражавшей мнения, господствовавшие в ГМШ.

С.А. Воеводский критиковал увлечение МГШ организацией германского морского управления: «Ссылку на систему управлений, принятую в Германском и Японском флотах, сильно разнящуюся с вновь предлагаемой, считаю неосновательной, так как нахожу неоправданным подражать всему тому, что есть у других и что может быть вовсе непригодно для нас»[205].

Главный командир Черноморского флота и портов контр-адмирал Р.Н. Вирен единственный высказался в своем отзыве за коллегиальную форму принятия решений, «которая обеспечивает большую устойчивость системы»[206].

Характерно, что все приславшие отзывы, кроме главного медицинского инспектора флота действительного тайного советника В. С. Кудрина, поддержали «установление единовластия в лице Главного начальника флота и морского ведомства». По-видимому, существовавшая с середины XIX в. система «генерал-адмиральского» управления флотом была слишком привычной для большинства высших морских офицеров. С другой стороны, адмиралы и генералы осознавали происшедшие в системе высших государственных учреждений перемены, поэтому стремились создать для своего ведомства максимально благоприятные условия в смысле прямого доступа к царю и меньшей зависимости от Совета Министров. В том случае, если бы морское ведомство возглавлял великий князь – генерал-адмирал, таких возможностей было бы больше.

Мнение о судьбе Адмиралтейств-совета было также почти единогласным – он должен существовать и обладать достаточно широкими правами, но действовать не при начальнике ЦВМУ, а при Главном начальнике флота и морского ведомства[207]. Некоторые, как М.В. Князев, предлагали формировать Адмиралтейств-совет из бывших начальников МГШ, ЦВМУ, бывших командующих флотами и комендантов приморских крепостей, другие, как главный инспектор минного дела МТК контр-адмирал В. А. Лилье, считали необходимым составлять этот совет из действующих высших руководителей морского ведомства. И. Л. Петров предложил расширить компетенцию этого учреждения вплоть до утверждения чертежей проектируемых судов, но это явно противоречило идее единоначалия в деле судостроения. В.А. Лилье считал, что не следует ставить между начальником ЦВМУ и подчиненными ему учреждениями двух помощников – по личному составу и по техническо-хозяйственной части[208]. Он и начальник Оперативного отделения штаба Кронштадтского порта полковник С. К. Кульстрем предлагали слить Управление по комплектованию и мобилизации с Общей частью и назвать новый орган Главным Морским штабом[209]. Впоследствии это предложение вызвало резкий отпор со стороны МГШ, однако, в нем не было ничего неожиданного. После того как МГШ согласился с выделением Медицинского управления в непосредственное подчинение начальника ЦВМУ по предложению В.С. Кудрина, в ведении помощника начальника ЦВМУ по личному составу остались учреждения, сфера компетенции которых соответствовала кругу ведения ГМШ по «системе 1885 г.». Возникала опасность превращения помощника начальника ЦВМУ в главу органа, напоминающего ГМШ и претендующего на то же положение в ведомстве.

Ряд отзывов содержали весьма оригинальные предложения. Например, В.А. Лилье предложил создать должность адмирал-инспектора флота для согласования обучения судовых команд на трех главных флотах России и поднять статус начальника Учебной части, назвав его адмирал-инспектором учебной части[210]. Были и довольно своеобразные отзывы, например, директор Канцелярии Морского министерства Е.Е. Стеблин-Каменский предположил, что сравнивать разные схемы управления можно только тогда, когда они действовали при одинаковых условиях, но теперь это сделать невозможно. Поэтому он заявил о невозможности сделать выбор в пользу той или иной системы управления. «Я нахожу, что проектируемое преобразование построено главным образом не на почве существующих у нас учреждений, а на теоретических соображениях и иностранных системах, выросших на иной почве и действующих при иных условиях»[211].

Особо следует рассмотреть отзыв, составленный командиром посыльного судна «Азия» капитаном 2 ранга К.П. Блохиным в декабре 1907 г.[212] Можно предположить, что этот отзыв был составлен для великого князя Александра Михайловича. На это указывает заготовленное начало подписи «Свиты Его Императорского Величества контр-адмирал», ведь в конце 1907 г. Александр Михайлович был единственным контр-адмиралом свиты. По каким-то причинам записка не была ни подписана великим князем, ни отправлена морскому министру по официальным каналам, но тем не менее попала в МГШ.

Записка, составленная К.П. Блохиным, наиболее резко и аргументированно критикует проект Л. А. Брусилова на его же поле – «научного» подхода к проблемам управления. Она сильно отличается от других отзывов и по тону. В подавляющем большинстве отзывов высказываются отдельные, хотя порой и весьма серьезные, критические замечания, а К.П. Блохин стремится разгромить проект МГШ буквально «в пух и прах», не останавливаясь перед явными передержками и мелкими придирками. Автор указывает, что «в периоды наибольшего расцвета» и при Петре I, и при Екатерине II, и при Николае I флот управлялся скорее коллегиально, чем единолично, а хозяйственная часть была отделена от строевой. Автор замечает, что, занимаясь специализацией труда учреждений, легко дойти до абсурдного дробления управленческих операций, а «рутинность работы в данном случае едва ли будет желательна»[213]. Это утверждение, само по себе верное, в данном случае вряд ли применимо, так как представляется, что Л. А. Брусилов в своем проекте все же остается на почве разумного компромисса между естественным желанием увеличить штат учреждения и реальными возможностями добиться его финансирования.

Проанализировав «Руководящие начала…» Л.А. Брусилова, К.П. Блохин пишет: «Приходится полагать, что о целесообразности административной системы в смысле создания условий, благоприятствующих удобному обслуживанию потребностей боевого флота ведающими хозяйство береговыми учреждениями, в записке ничего не упоминается»[214]. Это явное преувеличение, в проекте МГШ взаимоотношениям портов и флота уделено достаточно внимания, хотя утверждение К.П. Блохина о недостаточной проработанности вопросов их взаимодействия, как представляется, имеет некоторые основания. «Общее впечатление, оставленное запиской, таково, что она стремится создать систему удобоуправляемых учреждений морского ведомства, мало касаясь нужд флота»[215]. Можно предположить, что написание этой «разгромной» записки было связано с имевшимися, по-видимому, у Александра Михайловича надеждами занять пост генерал-адмирала. Для этого у него были серьезные основания: после великого князя Алексея Александровича он оставался старшим в чине моряком среди Романовых (следующим за ним по старшинству шел Кирилл Владимирович, бывший в конце 1907 г. лишь капитаном 2 ранга).

На оба варианта проекта ГМШ также поступило несколько отзывов. Главный командир флота и портов и начальник морской обороны Балтийского моря (фактически командующий Балтийским флотом) вице-адмирал К.П. Никонов[216] и начальник штаба Кронштадтского порта капитан 1 ранга М.В. Князев[217] считали правильной схему ГМШ № 1, за исключением того, что командир порта должен подчиняться командующему флотом. «В остальном признаю проект разработанным целесообразно и детально для управления большим флотом и хорошо организованной (морской. – К.Н.) обороной»[218]. Обращает на себя внимание и отзыв начальника 1-го минного дивизиона Балтийского моря капитана 1 ранга светлейшего князя А. А. Ливена[219]. В качестве главного недостатка А. А. Ливен указывал на «путаницу чрезмерной централизации, происшедшую не столько от требований существующего закона, сколько от всеобщего стремления сваливать ответственность на высшую власть»[220]. Одна из первых задач реформы – устранение всякой неопределенности в законоположениях об обязанностях того или иного учреждения. Непоследовательность, по мнению автора, проявлена уже в самой основе схемы: ГМШ подчинен министру, но сам не имеет подчиненных. Термин «министр» сюда попал, видимо, из-за описки, так как в проекте ГМШ морское ведомство возглавляет главный начальник, которому и подчинен Главный штаб. Так как распоряжения ГМШ в этом случае будут исполнять строевые начальники, то «Главный Морской штаб является как бы инстанцией строевого начальства помимо прямой иерархии. Это ненормально, недопустимо и всех смущает»[221].

Схема, по мысли А. А. Ливена, должна создаваться не по линии подчинения, а по «линии исполнения функций ведомства». Учреждения, не имеющие исполнительной власти и собственных средств к исполнению воли начальника, должны помещаться на схеме в виде придатка к лицу, которое они обслуживают (кстати, именно так изображаются штабы на современных схемах военного и военно-морского управления). К отзыву прилагалась весьма подробно разработанная схема морского управления[222]. Эта схема напоминает предложенную в «Руководящих указаниях…» Л. А. Брусилова, с той разницей, что учреждения, подчиненные у последнего помощнику начальника ЦВМУ по личному составу, у А. А. Ливена переданы в подчинение начальнику ГМШ. Ему же, по А.А. Ливену, подчинен начальник военно-морских учебных заведений, тогда как в проекте Л.А. Брусилова Учебная инспекция находится в ведении начальника ЦВМУ. Так же, как В. А. Лилье и С. К. Кульстрем, А.А. Ливен считал необходимым создание Инспекции боевой готовности флота, не имеющей распорядительной власти, но «ответственной за полную осведомленность морского министра о состоянии морских вооруженных сил». Характерно и то, что в схеме А.А. Ливена морской министр «взаимозаменяем» с главным начальником флота и морского ведомства.

Надо полагать, не случайно то, что отзывы К.П. Блохина и А.А. Ливена оказались подшиты в дела МГШ без всяких сопроводительных бумаг и комментариев. Первый был слишком неудобен для разбора в сводке отзывов, и отсутствие подписи Александра Михайловича давало формальное право не упоминать о нем, второй относился к проекту ГМШ, о самом существовании которого в МГШ предпочли забыть. Кроме этого, проект А.А. Ливена содержал подробно разработанную схему, предусматривавшую наличие ГМШ, что не могло прийтись ко двору в морском генштабе.

К декабрю 1907 г. отзывы были обработаны в МГШ. Созданная там сводка построена по тематическому принципу и, так как большинство авторов отзывов возражало против тех или иных положений проекта, критические замечания приводятся как мнения отдельных лиц, противоречащие мнению большинства, якобы одобрившего проект[223]. Таким образом, по конкретным вопросам организации «воздержавшиеся» автоматически оказывались в числе сторонников решений, предлагавшихся в записке Л.А. Брусилова. Кроме того, у офицеров МГШ, обрабатывавших отзывы, была полная возможность комментировать замечания, как они считали нужным, поскольку авторам о реакции на их отзывы официально не сообщалось. Составители сводки соглашались с А. А. Эбергардом и С. А. Воеводским, что главное – кадры, но замечали, что правильный подбор людей возможен только при новой системе учреждений. Необходимость поста главного начальника флота и морского ведомства подкреплялась в сводке уже не только ссылками на традицию, но и обращением к опыту военного ведомства. В сводке говорилось, что император перегружен обязанностями по управлению частями «раздробленного» военного ведомства, и поэтому для управления флотом необходим генерал-адмирал, «с тем, чтобы лишь по особо важным вопросам он получал директивы от Его Императорского Величества». Действительно, к этому времени недостатки системы управления сухопутными вооруженными силами стали очевидны, близилось слияние Военного министерства и ГУГШ. В таких условиях необходимо было дистанцироваться от системы, принятой в военном ведомстве.

Сознание необходимости преобразования системы управления не обошло и гражданских чиновников морского ведомства. 21 августа 1907 г. начальник Счетного отдела ГУКИС тайный советник Ф.А. Дегтерев подал министру записку с предложением повысить статус Счетного отдела и изменить систему отчетности[224]. Автор отмечал, что первоначально, в 80-е гг. XIX в., Счетный отдел ГУКИС занимался денежной и материальной отчетностью хозяйственных учреждений министерства. Позднее в отдел стали поступать дела, не имеющие отношения к счетоводству. С 1902 г., после того как в портах и на казенных заводах был введен «фактический контроль», объем работ отдела сильно сократился, но одновременно он лишился сведений о движении запасов и ходе портовых работ. Поэтому «приоритет в портовых делах» перешел к Государственному контролю, «который не только стал от этого господином положения, но и руководителем местного хозяйства»[225]. Конечно, в этом рассуждении Ф.А. Дегтерева заключено явное преувеличение. Государственный контроль не был, да и не мог быть «руководителем местного хозяйства» морского ведомства, хотя, действительно, «вследствие полного незнания и непонимания чиновниками контроля даже элементов техники толку от этого контроля не было, а происходили только одни задержки»[226]. По мнению Ф.А. Дегтерева, правила корабельной отчетности также устарели и слишком сложны. Для упорядочения дела финансовой и материальной отчетности в морском ведомстве, автор записки предлагал сформировать Счетное управление, независимое от ГУКИС. Оно должно состоять из следующих отделов:

– финансовый, под непосредственным руководством начальника управления, в круг ведения которого будет входить вся отчетность по денежным суммам;

– отдел главной бухгалтерии, во главе с главным бухгалтером, который должен будет учитывать все денежные и материальные обороты Морского министерства, по правилам коммерческого счетоводства, и готовить бухгалтеров для портов;

– судовой отдел, централизующий всю судовую отчетность, причем отчеты с кораблей должны поступать не ежегодно, а ежемесячно.

Для правильного ведения дел необходимо было одновременно передать ведение отчетности на кораблях специальным чиновникам (как это уже сделано в воинских частях военного ведомства) и пересмотреть хозяйственный устав судов флота 1874 г. Мысль Ф. А. Дегтерева о преобразовании Счетного отдела в Управление перекликалась с планами Л.А. Брусилова, в схеме которого фигурирует Главное счетное управление, подчиненное непосредственно начальнику ЦВМУ, схемой ГМШ, где имеются Счетная часть (вариант № 1) или отдел (вариант № 2), также непосредственно подчиненные управляющему Морским министерством, и схемой А.А. Ливена, в которой имеется независимый Счетный отдел. Другое дело – мысль о предоставлении ежемесячных отчетов. Это, конечно, должно было породить огромную переписку и усложнить дело.

Записка Ф. А. Дегтерева была, по-видимому, разослана осенью 1907 г. в различные учреждения морского ведомства. В своем отзыве на нее 30 января 1908 г. командир Ревельского порта контр-адмирал А.А. Ирецкой выступил против идеи начальника Счетного отдела повысить статус его подразделения и усложнить судовую отчетность[227]. Он предлагал радикально упростить всю структуру управления флотом, оставив лишь два центральных учреждения: Канцелярию товарища морского министра по хозяйственной части и Главный Морской штаб. В состав первой должны были войти все хозяйственно-технические учреждения, в том числе и Счетный отдел, а второй объединил бы все структуры строевого управления, включая и МГШ. Можно усомниться в том, что реорганизация «по А.А. Ирецкому» принесла бы существенное упрощение системы управления флотом. На путь механического объединения нескольких учреждений в одно уже становились в 1867 г., когда практически единственным центральным учреждением ведомства сделали Канцелярию Морского министерства. Это вызвало, на первых порах, некоторое уменьшение числа чиновников, но в середине 1880-х гг., когда флот численно вырос, пришлось отказаться от столь простой схемы управления им.

В процессе разработки схемы реорганизации морского управления летом 1907 г. был поднят и вопрос о подготовке нового Морского устава. В последних числах июня 1907 г. штаб-офицер МГШ капитан 2 ранга М.И. Каськов подал морскому министру записку с предложениями по данному вопросу[228]. Составить новый Морской устав, конечно же, было необходимо, так как на тот момент действовал принятый еще в 1853 г., с незначительными изменениями, внесенными в 1872, 1885, 1899 и 1901 гг.[229] Автор считал необходимым создать такой устав заново, не ограничиваясь переработкой старого. Морской устав мыслился им как документ, охватывающий все стороны жизни отдельного корабля и флота в целом. И.М. Диков, ознакомившись с запиской, приказал разослать ее «плавающим» флагманам с просьбой разработать предложения по проекту устава к 15 августа[230]. Флагманы резонно отвечали, что проделать подобную работу на кораблях в период кампании невозможно, особенно ввиду краткости срока, отпущенного министром. Сама записка М.И. Каськова, несмотря на свой высокий профессиональный уровень, первоначально прошла практически незамеченной даже в МГШ. Старший лейтенант В.Н. Черкасов 1-й позднее выделил ее, назвав «единственной дельной». «Остальной материал гроша ломаного не стоит, – писал он. – Записки этой до сих пор я не встречал»[231]. Только осенью 1908 г. в Морском министерстве вновь задумались о новом Уставе. И.М. Диков назначил комиссию по его разработке, председателем которой стал Н.Н. Домен. «Адмирал этот, однако, был болен и совершенно ни к какой работе не был способен»[232]. Поэтому вопрос в 1908 г. так и не сдвинулся с мертвой точки.

В конце августа 1907 г. в Морском министерстве была образована комиссия под председательством товарища министра контр-адмирала И.Ф. Бострема «О преобразовании Техническо-хозяйственного управления в морском ведомстве». 4 сентября И.М. Диков передал в комиссию свою записку в качестве руководства к действию[233]. Начиналась его записка с описания порядка утверждения чертежей и ответственности заводов за своевременное и тщательное исполнение заказов. Морской министр предложил схему организации собственно хозяйственно-технической части. Центральные хозяйственно-технические учреждения необходимо сократить и четко определить их обязанности. «До сих пор МТК, несмотря на свою компетентность, только тормозил дело, потому что брал на себя слишком разнообразные и неподходящие функции. Все решал и ни за что не отвечал»[234], – писал И.М. Диков. Согласно записке, товарищу морского министра должен быть подчинен главный начальник кораблестроения, осуществляющий общий надзор за составлением чертежей и ходом судостроительных работ через четырех инспекторов. Этими инспекторами должны быть: главный корабельный инженер, главный артиллерист, главный минер флота и главный механик. В их подчинении – не более восьми инспекторов, по два каждой специальности. Параллельно надзор должны осуществлять и главные командиры флота и портов. «Для разных усовершенствований и опытов надо организовать особый ученый центральный орган, к которому причислить и опытовый бассейн»[235]. Непосредственной разработкой чертежей должны заниматься сами заводы. В записке упоминается главный начальник флота и морского ведомства как лицо, утверждающее чертежи. Следовательно, в начале осени 1907 г. И.М. Диков решил для себя вопрос о главе морского ведомства в пользу сохранения поста генерал-адмирала.

К началу ноября комиссия контр-адмирала И.Ф. Бострема выработала «Главные принципы для преобразования технической и хозяйственной частей в морском ведомстве»[236].

Эти «Главные принципы…» скорее являлись довольно подробной схемой организации хозяйственно-технических учреждений и распределения обязанностей между ними. Главным, по мысли членов комиссии, было дать право административным учреждениям самим распоряжаться своими кредитами. Кораблестроительный и Механический отделы должны были заниматься судостроением и капитальным ремонтом, Артиллерийский и Минный – вооружением строящихся кораблей и снабжением флота боеприпасами и запасными частями для орудий и торпедных аппаратов. В обязанности Отдела сооружений должно было входить строительство береговых объектов, Комиссариатского – заготовление всех припасов, кроме боевых, а Финансового – контроль за расходованием средств. В состав каждого отдела должны были входить кроме главного инспектора инспекторы и помощник по хозяйственной части. Выбор того или иного проекта корабля осуществлялся совещанием главных инспекторов с участием представителей МГШ и ГМШ. Было решено, что вопросы технического характера обсуждаются коллегиально, решаются единолично, а финансовые решаются единолично без обсуждения, за исключением наиболее важных, которые перед этим рассматриваются коллегиально. Обращает на себя внимание то, что «Главные принципы…» являются непосредственным развитием записки И.М. Дикова. В начале ноября 1907 г. «Главные принципы…» были представлены на утверждение Николаю II и подписаны им 12 ноября[237]. Для дальнейшей разработки положения о хозяйственно-технической части циркуляром ГМШ от 10 декабря 1907 г. была образована комиссия под председательством исполняющего должность председателя МТК контр-адмирала А. А. Вирениуса[238]. Так как ее работа фактически началась в конце января 1908 г., то речь о ней пойдет ниже.

После получения отзывов с мест на проекты реорганизации Морского министерства, предложенные весной-летом 1907 г. ГМШ и МГШ, и обработки их в МГШ в конце ноября 1907 г. создается комиссия, которая должна была «на основании отзывов, полученных от начальников отдельных частей флота, а также на основании сведений, полученных при командировке одного из офицеров в Германию» (туда послали офицера МГШ капитан-лейтенанта Р.Н. Бойля 1-го) разработать новый проект системы управления морским ведомством. Председательствовал в комиссии капитан 2 ранга А.В. Шталь, в ее состав входили капитаны 2 ранга М.И. Каськов 1-й, Л.Б. Кербер, М.М. Римский-Корсаков 3-й, капитан-лейтенанты А.В. Колчак и А.Н. Щеглов. Судя по карандашной помете на документе, проект был готов и оформлен в виде записки уже к 1 декабря[239].

Возглавлять ведомство должен был генерал-адмирал, «пользующийся особым доверием Его Императорского Величества» и «облеченный императорской властью» в отношении флота. Он должен был получить право назначать на все без исключения должности в морском ведомстве. Командующих флотами также предполагалось наделить полной властью в отношении назначений и перемещений подчиненных. Находящиеся в ведении генерал-адмирала учреждения делились на три, традиционные для проектов МГШ, группы: действующий флот, техническо-хозяйственные учреждения, во главе с управляющим Морским министерством, и МГШ. Командующие флотами, коменданты приморских крепостей, управляющий Морским министерством и начальник МГШ пользовались «одинаковой степенью власти». Кроме этого, непосредственно главному начальнику флота и морского ведомства подчинялись Главный военно-морской суд и Судное управление. Как обычно, в схемах вышедших из Генерального штаба, вместо ГМШ фигурировало Управление личного состава. Были и отличия от предыдущих схем. В частности, правом личного всеподданнейшего доклада пользовался в полном объеме только генерал-адмирал. Управляющий Морским министерством мог делать такой доклад в присутствии своего начальника – генерал-адмирала, а командующие флотами, коменданты крепостей и начальник МГШ правом всеподданнейшего доклада не наделялись.

Если сравнивать данную схему с проектом Л.А. Брусилова лета 1906 г. (см. Приложение 13), то отличия были невелики. Упразднялись посты помощников начальника ЦВМУ (или морского министра) по личному составу и по технической части, а подчиненные им учреждения ставились под непосредственное руководство Управляющего Морским министерством. По мнению членов комиссии, реформу следовало начинать «снизу», с разработки морских уставов, хозяйственных установлений, различных положений. Когда все это будет сделано, можно будет перейти к преобразованию центральных учреждений. На полях напротив этого места морской министр написал: «Таким путем лет через десять можно окончить реформу»[240], и далее с иронией прибавил: «А каким путем надо подойти к организации обороны наших морских побережий, о чем я давно уже напоминаю Генеральному штабу?»[241]. Стремление молодых сотрудников МГШ реформировать ведомство на «научных основаниях» иногда влекло за собой недостаточный учет нужд и потребностей момента.

Не исключено, что в первые дни декабря 1907 г. этот проект был доложен И.М. Дикову полностью, но скорее всего тогда Л.А. Брусилов сообщил морскому министру предлагаемую схему управления лишь в общих чертах и получил дополнительные указания, так как к 14 декабря в проект были внесены определенные изменения. В подчинение управляющему министерством было введено Судное управление и появилось подчиненное ему же Управление общих распоряжений. К этому новому учреждению должны были перейти распорядительные функции ГМШ. Его обязанности определялись следующим образом: «…оно объявляет распоряжения министра, наряды команд на праздники и церемонии, ведет делопроизводство по сношениям министра с лицами и учреждениями, подчиненными центральным управлениям министерства, составляет программы плавания на основании соображений Морского Генерального штаба»[242].

И.М. Диков очень тщательно изучил представленный ему проект, испещрив его пометками:

– при главном начальнике флота и морского ведомства должен быть штаб, а не канцелярия, поскольку от генерал-адмирала исходят распоряжения. Здесь И.М. Диков отметил: «То же, что и прежде – Управление Флотом и Морским Ведомством с безответственным Генерал-Адмиралом во главе. Кто не распоряжается (подчеркнуто у И.М. Дикова. – К Я.), тот не отвечает, а у проектируемого Главного начальника флота и морского ведомства нет даже распорядительного органа. След[овательно] подчинение командующих флотами и др[угих начальников] будет фиктивным, ради почета (подчеркнуто у И.М. Дикова. – К.Н.), как прежде»[243];

– степень власти командующих флотом, комендантов приморских крепостей, управляющего Морским министерством и начальника ГМШ может быть одинаковой, но степень старшинства должна быть разной;

– командующему флотом должны быть подчинены не все корабли на театре, а лишь входящие в эскадру. Таким образом, морской министр фактически поддержал идею округов морской обороны, которые объединяли бы силы и средства прибрежного действия, прежде всего минные дивизии. Эта мысль ранее высказывалась представителями МГШ. Ниже упоминается должность главного командира портов и морской обороны, который и должен был возглавлять эти силы;

– командиры портов должны подчиняться главным командирам портов и морской обороны и в строевом отношении (тогда как проект МГШ предусматривал дисциплинарное подчинение командующим флотом);

– подготовку личного состава необходимо возложить не на Управление Военно-морскими учебными заведениями (ВМУЗ), а на ГМШ «через посредство строевых начальников в портах и на отрядах»[244], при этом И.М. Диков высказывал удивление, «как это береговые команды будут комплектовать боевой флот»[245];

– морской министр высказался против замены Адмиралтейств-совета как органа, решавшего ряд довольно важных хозяйственных вопросов, советом начальников подразделений министерства, который морской министр назвал «советом министра» (по образцу существовавших в гражданских ведомствах);

– управляющий министерством должен не наблюдать за хозяйственной деятельностью портов, а руководить ею;

– идея денежных расчетов кораблей с портами за запасы показалась министру интересной: «Это надо обсудить. Может быть, так будет хорошо», – писал он.

Анализируя замечания морского министра на проект МГШ, надо, прежде всего, отметить, что он не выступил против самой концепции, предложенной МГШ, и ее главного звена – деления Морского министерства на три автономные части. Его поправки применительно к структуре центрального управления носили частный характер. К 25 декабря 1907 г. морской министр составил собственную схему управления флотом[246], и 27 декабря она была отправлена на отзыв в МГШ, с распоряжением доложить соображения «в ближайшую субботу», то есть 29 декабря. Однако из-за невозможности подготовить отзыв в течение двух дней, совещание у И.М. Дикова, обсуждавшее проект, состоялось на неделю позже, 5 января 1908 г. В схеме морского министра сохранялся пост генерал-адмирала, на которого возлагалось «непосредственное (подчеркнуто у И.М. Дикова. – К.Н.) заведование флотом, главное руководство морским ведомством и морской обороной»[247]. Он должен был являться председателем Адмиралтейств-совета и непременным членом СГО. В отличие от проекта МГШ, Адмиралтейств-совет здесь состоит не при управляющем Морским министерством, а при главном начальнике флота и морского ведомства. Управляющий Морским министерством становился вице-председателем этого совещательного органа. В проекте министра появился ГМШ, объединивший Управления личного состава, ВМУЗ и Общих распоряжений проекта МГШ. Появлялась должность главных командиров портов и морской обороны, исчезло упоминание о подчинении главному начальнику флота и морского ведомства комендантов приморских крепостей. Последнее было сделано по «дипломатическим» соображениям: «об этом можно бы и не говорить, чтобы “гусей не раздразнить”»[248]. Принципиальных разногласий между схемой морского министра и МГШ не было, особенно если рассматривать центральное управление ведомством. Это сходство взглядов выявилось еще в заметках И.М. Дикова на полях проекта МГШ, о которых говорилось выше.

Между 29 декабря 1907 г. и 8 января 1908 г. в МГШ был подготовлен проект отзыва «на схему № 1, составленную морским министром генерал-адъютантом Диковым»[249]. Он содержал явные искажения схемы И.М. Дикова и его с полным правом можно назвать недобросовестным. Так, в отзыве заявлено, что схема морского министра предполагает независимость управляющего Морским министерством и главного начальника флота и морского ведомства друг от друга. Тем самым, по мысли неизвестного автора отзыва, «средства», находящиеся в руках управляющего Морским министерством, признавались равными совокупности «замысла» и «сил», подчиненных генерал-адмиралу. Далее автор указал, что подобная система существовала в России в 1828-1831 гг. и в Германии до 1899 г., но обнаружила свою нежизнеспособность. Эти рассуждения не отменяли, однако, того факта, что схема И.М. Дикова не предусматривала двух независимых центров управления, так как управляющий Морским министерством был подчинен главному начальнику флота и морского ведомства. К проекту отзыва прилагалась схема[250], приписанная И.М. Дикову, но имеющая существенные расхождения с собственноручной схемой морского министра[251].

Главным расхождением между данной схемой и подлинной было то, что у И.М. Дикова Главному начальнику флота и морского ведомства подчинялись начальники ГМШ, МГШ, Управления учебными заведениями морского ведомства и ряд других, в том числе и управляющий Морским министерством, а в предложенной схеме Главный начальник и управляющий министерством занимали равнозначные, несоподчиненные посты. По-видимому, для того, чтобы подчеркнуть неприемлемость этой схемы, на ней все центральные учреждения министерства снабжены подписями, обозначающими старые названия этих органов.

При поверхностном рассмотрении данной схемы создается впечатление, что она практически ничего не меняет в существовавшей к концу 1907 г. системе управления, а лишь раскалывает ведомство на две части. Проект отзыва, надо полагать, показался начальнику МГШ слишком выходящим за принятые рамки взаимоотношений начальника и подчиненных, и он не был подписан и представлен морскому министру. Однако этот эпизод иллюстрирует, до чего были готовы дойти некоторые офицеры МГШ в отстаивании своих взглядов. Если даже схема, собственноручно составленная морским министром, подверглась подобным искажениям, то вряд ли можно было ожидать беспристрастного рассмотрения проектов и предложений рядовых офицеров флота.

В эти дни в МГШ была составлена новая схема и объяснительная записка к ней[252]. За основу был взят проект, предложенный МГШ в конце предыдущего года и в значительной степени совпадавший с предложениями Л. А. Брусилова лета 1907 г. Согласно новой схеме, управляющий именовался морским министром, который объявлялся находящимся «на равном положении с прочими министрами Империи»[253]. Надо полагать, что это было сделано, чтобы облегчить восприятие схемы И.М. Диковым. Канцелярия при Главном начальнике флота и морского ведомства была переименована в штаб, а Адмиралтейств-совет поставлен в независимое от министра положение.

В этой схеме были учтены пожелания, высказанные министром в заметках на полях доклада от 14 декабря 1907 г., но отнюдь не все. О разной степени власти министра, командующих флотами и начальника МГШ ничего не было сказано, в подчинении командующим флотами показаны все морские силы на театре, а не только действующие эскадры, должность главного командира портов и морской обороны не появилась, и главное – в новой схеме все так же отсутствовал ГМШ. При этом начальник МГШ, равно как и министр, наделялся правом всеподданнейшего доклада в присутствии генерал-адмирала, а учреждения, подчиненные министру, должны были действовать «на основании заданий, составленных МГШ и утвержденных Его Императорским Величеством»[254]. В условиях, когда морской министр превращался в «завхоза», а Главный начальник флота и морского ведомства был перегружен (ему, по рассматриваемой схеме, должны были непосредственно подчиняться кроме министра и начальника МГШ еще три командующих флотами и десяток командиров портов), МГШ превращался во влиятельнейшее подразделение. О начальнике МГШ было сказано, что он «по вопросам, к кругу его ведения относящимся, сносится с другими учреждениями на правах Министра; по должности он состоит членом СГО»[255].

Эта схема стала известна в министерстве до 5 января 1908 г. и обсуждалась предварительно в частном совещании начальников «некоторых управлений Морского министерства», созванном в последние дни декабря 1907 г. или в первых числах января 1908 г.[256] К сожалению, на совещании не велось какой-либо протокольной записи и известно о нем только из особого мнения не присутствовавшего на нем Л.А. Брусилова. По-видимому, на этом частном совещании в «компромиссную» схему МГШ были внесены определенные изменения. Морской министр был вновь переименован в управляющего Морским министерством, командиры портов и Судное управление (переименованное в Главное судное управление) подчинены непосредственно Главному начальнику флота и морского ведомства и, главное, воссоздан ГМШ, состоящий из отдела личного состава и отдела распоряжений.

На совещании 5 января 1908 г. рассматривались как минимум две схемы: «компромиссная» схема МГШ и та же схема, измененная на частном совещании начальников некоторых управлений. Скорее всего на совещании обсуждалась и третья схема, созданная лично И.М. Диковым[257]. Все эти варианты были достаточно близки друг к другу и серьезно различались только наличием или отсутствием ГМШ как самостоятельного влиятельного учреждения. Ход и результаты данного совещания не ясны. О них можно судить: по двум надписям на проектах, сделанным сотрудником МГШ лейтенантом М.И. Смирновым 3-м[258]; по особому мнению, поданному Л. А. Брусиловым министру 13 января 1908 г.[259]: по заявлениям одного из участников, С.П. Дюшена, на заседании «Комиссии по преобразованию технической и хозяйственной частей в морском ведомстве»[260]. Судя по пометкам на схемах, рассматривавшихся на совещании, они были отвергнуты, причем совещание «не пришло ни к каким определенным результатам»[261]. Эту фразу, видимо, стоит понимать в том смысле, что совещанием не была выработана подробная схема организации управления флотом. Из заявлений С.П. Дюшена следует, что 5 января высшие руководители ведомства приняли ряд решений, определяющих пути дальнейшего развития структуры морского ведомства. Совещание приняло ряд важных решений:

– обособить техническую и хозяйственную части от строевой и административной;

– придать портам единообразную организацию;

– упразднить должности главных командиров портов, а порты подчинить по хозяйственной части товарищу морского министра;

– подчинить порты по строевой части начальникам морских сил;

– сделать порты независимыми друг от друга;

– установить структуру организации портового управления;

– высшими (имелись в виду центральные. – К.Н.) техническо-хозяйственными учреждениями признать пять обособленных отделов по специальностям, а начальников их приравнять к директорам департаментов гражданских министерств;

– начальник судостроения, подчиненный товарищу морского министра, должен был объединить деятельность специальных отделов в качестве инспектора всего судостроения;

– подчинить строительный отдел непосредственно товарищу морского министра.

Симптоматичным было отсутствие на совещании 5 января начальника МГШ, и составление нового проекта схемы управления ведомством было поручено Законодательной части. Эта работа была проделана между 5 и 13 января 1908 г. (см. Приложение 15)[262]. В объяснительной записке, прилагавшейся к проекту, прежде всего отмечался ряд недостатков существовавшей системы управления, при этом почти дословно повторялись соответствующие места из записок Л. А. Брусилова. В частности, отмечалось, что чрезвычайная централизация, отсутствие свободы действий и самостоятельности по второстепенным хозяйственным операциям даже у тех чинов, которые обладают значительной дисциплинарной властью, неправильное разделение труда между учреждениями и привели флот к тому сложному положению, в котором он находится. «По опыту отечественному и иностранному» необходимо развивать принципы децентрализации, сосредоточения однородных дел в одном учреждении, самостоятельности учреждений и лиц. Проект рассматривал министра как главу ведомства, ему напрямую подчинялись Учебная часть, Главное судное управление, ГМШ и МГШ. Техническо-хозяйственные учреждения возглавлялись товарищем министра. Данная схема вскоре поступила на отзыв в МГШ, там на ней были сделаны исправления от руки в духе требований МГШ: ГМШ заменен Управлением личного состава, Учебная часть переименована в Управление ВМУЗ, портовое управление дополнено рядом новых подразделений.

Проект, подготовленный в Законодательной части, вызвал особое мнение Л. А. Брусилова, направленное И.М. Дикову 13 января 1908 г.[263] В нем начальник МГШ вновь пускался в рассуждения о «научно обоснованном» делении морского ведомства на три части и об ошибочности разделения «органа подготовления» натрое (ГМШ, учреждения, подчиненные товарищу морского министра и Учебная часть). Начальник МГШ указывал: «Всякое общество и всякое правительство, которое было устроено иным образом, всегда шло к расстройству и крушению»[264]. Очевидно, что подобное рассуждение было фактически неверно. «Не личные интересы, как начальника МГШ, а исключительно заботы о будущей судьбе (далее автором зачеркнуты слова: «дорогого отечества нашего и». – К.Н.) нашего флота, заставляют меня всеми силами протестовать против такового решения совещания»[265], – заявлял Л.А. Брусилов. Апофеозом особого мнения была такая фраза: «Если будет принято, что Товарищ Морского Министра стоит в высшем положении, чем Начальник Генерального Штаба и чем командующие флотами, то, сравнивая это с человеческим организмом, получим, что внутренние органы как бы имеют большее значение, чем человеческий мозг и конечности, т. е. вся деятельность организма обращается не для достижения внешних целей, а на обслуживание его желудка»[266].

Вся эта «ученость», видимо, изрядно надоела И.М. Дикову, и он отреагировал резкой резолюцией, которую стоит привести целиком: «Напрасно начальник Морского Генерального штаба придает такое важное значение схеме организации М[орского] Ведомства], составленной в Морском Генеральном штабе “на основании наукой установленных принципов”, “идея подготовления и исполнения” (так в документе. – К.Я.). Об этих наукой установленных принципах офицеры Морского Генерального штаба говорят так много и с таким апломбом, точно открыли Америку. Нет оснований приходить в отчаяние и опасаться “расстройства, крушения и гибели под ударами врага” только потому, что распорядительным органом Министра будет Главный Морской штаб, а не канцелярия, что н[ижние] ч[ины] до поступления их на суда будут считаться личным составом флота, а не “материалом”, и что по схеме Товарищ Морского Министра будет как бы выше Начальника Морского Генерального штаба. Пример организации Военного ведомства, близкий к идеалу Морского Генерального штаба, не говорит в пользу такой организации. Настойчивое стремление офицеров Морского Генерального штаба (на лекциях и в печати) провести собственную свою идею организации М[орского] Ведомства], не согласную с той, которая выработана комиссией, имеет вид противодействия тому Ведомству, в котором они служат. Такое противодействие, к сожалению, теперь, при расшатанной дисциплине, весьма не редко и даже обратило на себя внимание Государя Императора. Зная, однако, что в Морском Генеральном штабе усердно и с любовью к делу трудятся молодые офицеры, которых м[ожет] б[ыть] можно упрекнуть только в слишком большом пристрастии к отвлеченным теориям и порядкам в Германском флоте, которые по многим причинам не могут быть без изменения применены к нам, я объясняю их настойчивость не как противодействие, а как результат глубокого убеждения в целесообразности своего проекта и потому, ввиду важности вопроса, согласен еще раз и окончательно обсудить схему преобразования М[орского] Ведомства]»[267].

Во исполнение распоряжения министра схемы, обсуждавшиеся на совещании, особое мнение Л.А. Брусилова и резолюция И.М. Дикова были розданы бывшим членам совещания[268]. Позднее, весной 1908 г. было созвано еще одно совещание под председательством товарища морского министра И.Ф. Бострема, которое и должно было окончательно определить будущую схему управления морским ведомством. Без сомнения, эта резолюция морского министра являлась формой выговора начальнику МГШ. При этом, в целом, И.М. Диков относился к МГШ вполне корректно, о чем может свидетельствовать одна из его резолюций 26 мая 1906 г.: «Я рассчитываю получить освещение этого вопроса (о взаимоотношениях «плавающего флота» и портовых управлений. – К.Н.) от Генерального] Ш[таба], который до сих пор проявил так много инициативы, и энергии, и вполне объективного взгляда на все, что касается флота»[269].

К 15 января 1908 г. в МГШ подготовили переработанный еще раз проект[270]. Изменения свелись к следующему: главный начальник флота и морского ведомства был переименован в морского министра, управляющий Морским министерством – в товарища морского министра (в одном из подготовительных вариантов он назван управляющим хозяйственной и технической частями Морского министерства), а начальник Главного управления ВМУЗ – в Инспектора ВМУЗ. За товарищем морского министра сохранялся личный всеподданнейший доклад в присутствии министра, ему подчинялись порты в хозяйственном отношении. Канцелярия Морского министерства и Медицинское управление, не упоминавшиеся в прежнем проекте МГШ, теперь подчинялись товарищу министра. Сделанные изменения надо признать косметическими и затрагивающими саму структуру управления в минимальной степени. Этот новый вариант проекта уже ничего не мог изменить.

В результате споров о будущем устройстве морского ведомства личные отношения И.М. Дикова и Л.А. Брусилова к весне 1908 г. крайне обострились. Непримиримая позиция начальника МГШ сделала невозможной его совместную работу с морским министром. Поэтому отставка Л. А. Брусилова была инициирована И.М. Диковым. В личном письме, написанном 2 июня 1908 г., он просил Л. А. Брусилова подать рапорт об отставке с поста начальника МГШ «по болезни», обещая место младшего флагмана Балтийского флота. Заключала письмо красноречивая фраза: «Пишу Вам не как министр, а как старый знакомый, желающий Вам добра»[271]. Письмо, однако, было воспринято как сугубо официальное, копия с него была подшита в дело, содержащее материалы подготовки реформы центральных учреждений морского ведомства, среди докладных записок, планов и схем. 16 июня 1908 г. Л.А. Брусилов был назначен младшим флагманом Балтийского флота, и покинул пост начальника МГШ.

В январе 1908 г., когда ситуация со схемами дальнейшего развития Морского министерства стала проясняться, заработала созданная ранее «Комиссия по преобразованию технической и хозяйственной частей в морском ведомстве» под председательством А. А. Вирениуса. В нее вошли все главные инспекторы частей МТК по специальностям, их помощники и ряд приглашенных лиц: командир Петербургского порта контр-адмирал И.Л. Петров, капитан над Кронштадтским портом контр-адмирал Н.К. Бергштрессер и другие. По особому приказанию министра в комиссию были включены командир порта Императора Александра III контр-адмирал И.К. Григорович и командир Ревельского порта контр-адмирал А.А. Ирецкой, «ввиду особенно обстоятельных отзывов, данных ими»[272]. От «плавающего флота» в комиссию вошли капитаны 1 ранга В.В. Римский-Корсаков 1-й (командир линкора «Император Павел I») и П.П. Муравьев (помощник начальника Учебно-минного отряда Балтийского флота и командир учебного судна «Европа»).

«Реформа всего хозяйственно-технического строя на флоте и создание таких условий, которые наилучшим образом обслуживая ближайшие и наиболее существенные потребности техники, упростили в то же время ведение общего хозяйства министерства. Выработка основ организации будущих техническо-хозяйственных учреждений, определение объема их функций и взаимоотношений, а также прав, обязанностей и ответственности чинов этих учреждений»[273], – вот что должно было стать целью работы комиссии. В основу ее деятельности были положены решения совещания 5 января 1908 г. и принципиальная

схема, выработанная там же. В составе комиссии были образованы подкомиссии: кораблестроительная, механическая, артиллерийская, минная, строительная, финансовая и комиссариатская (общее руководство двумя последними было возложено на контр-адмирала И.П. Успенского, исполняющего должность начальника ГУКИС). После того как на одном из заседаний известный кораблестроитель полковник Корпуса корабельных инженеров (ККИ) А.Н. Крылов предложил создать на базе Научно-технической лаборатории, Опытового бассейна, Морского музея и Комиссии морских артиллерийских опытов Центральную научно-исследовательскую лабораторию, под его председательством была образована особая подкомиссия.

Хотя принципиальная схема морского управления была утверждена на совещании 5 января 1908 г., в комиссии А.А. Вирениуса возникли многочисленные разногласия по вопросам взаимоотношений товарища морского министра, начальника судостроения и отделов по специальностям. Исполняющий должность начальника ГУКИС контр-адмирал И.П. Успенский и начальник Отдела заготовлений ГУКИС капитан 1 ранга Н. Д. Дабич высказались против введения должности начальника судостроения, так как, по их мнению, он будет подменять собой товарища морского министра. Председатель А.А. Вирениус и исполняющий должность главного инспектора минного дела МТК контр-адмирал М.Ф. Лощинский возражали на это, что в случае отсутствия начальника судостроения «возможны трения между отделами»[274].

При обсуждении вопроса о названии нового техническо-хозяйственного учреждения также возникли разногласия. Предлагаемое название – Главное управление морских сооружений (ГУМС) – не устраивало многих членов совещания. Так, С.П. Дюшен считал, что отделы должны быть самостоятельны, что несовместимо с наименованием вышестоящего учреждения Главным управлением. По его мнению, следовало образовать при начальнике судостроения небольшую канцелярию, а все спорные вопросы решать в особом Техническом совете, председателем которого и будет начальник судостроения. Фактически это означало восстановление подобия МТК, также коллегиально решавшего технические вопросы. Старший помощник главного инспектора кораблестроения МТК генерал-майор ККИ П.Е. Черниговский считал, что создание ГУМС будет означать восстановление ГУКИС и, кроме того, будет почти невозможно подобрать офицера на должность начальника учреждения со столь широкими функциями. Помощник главного корабельного инженера Петербургского порта по новому судостроению полковник Г.Ф. Шлезингер предложил наименовать лицо, координирующее деятельность специальных отделов, главным инспектором кораблестроения, «ответственным за весь ансамбль корабля».

Но наибольшие споры вызвал вопрос о правах гипотетического начальника ГУМС или главного инспектора кораблестроения. Этот вопрос был тесно связан с порядком выбора типов и проектов кораблей. Например, П.Е. Черниговский предлагал сначала определять цену, то есть водоизмещение корабля, а затем уже его тактико-технические элементы (ТТЭ). Главный инспектор артиллерии МТК генерал-майор А.Ф. Бринк предложил другой порядок – сначала определять ТТЭ в специальном совещании с участием представителей МГШ, ГМШ, действующего флота и особо приглашенных специалистов. Только после этого Кораблестроительный отдел должен был определить тоннаж, а заводы – цену постройки. Вызвал некоторые разногласия и вопрос о границах компетенции начальника судостроения: может ли он решать все вопросы самостоятельно, но после обсуждения Технического совета, или некоторые решения должен принимать и товарищ морского министра без обсуждения. Комиссия обсуждала также некоторые вопросы организации портового и местного управления морского ведомства.

В марте 1908 г. И.М. Диков получил еще одну записку от Л. А. Брусилова под названием «Проект развития и реформ морских вооруженных сил России»[275]. Это, по-видимому, была реакция на проекты командира Ревельского порта контр-адмирала А. А. Ирецкого и начальника ГУКИС контр-адмирала И.П. Успенского, появившиеся в конце февраля – начале марта и клонившиеся к фактическому упразднению МГШ. Дело в том, что деятельность разнообразных совещательных органов, рассматривавших будущее устройство управления морским ведомством, в 1906— 1907 гг. успела вызвать уже определенное разочарование и желание сдвинуть дело с мертвой точки. А.А. Ирецкой считал, что необходимо «коренным и самым безжалостным образом» упростить центральные учреждения, оставив лишь Канцелярию Морского министерства, «в которой должны быть сгруппированы Главные инспекции всех технических отделов и финансовой части, распределяющей кредиты (подчеркнуто у А.А. Ирецкого. – К.Н.)»[276]. Порты, по его мнению, в техническом отношении должны находиться в ведении товарища морского министра, а «в строевом, дисциплинарном и воспитательном» – в ведении ГМШ. Контр-адмирал также предлагал исключить из состава флота или переименовать в гражданские чины офицеров флота, «живущих (не служащих! – К.Н.) в С.-Петербурге». И.П. Успенский считал, что для успешного управления флотом следует разделить министерство на две части: хозяйственно-техническую, во главе с товарищем министра, и административную (боевая подготовка, личный состав и инспектирование) как «главнейшую», в непосредственном заведовании министра. Органом главы ведомства для управления административной частью должен служить ГМШ, в состав которого необходимо включить и МГШ[277].

Для Л.А. Брусилова «Проект развития и реформ морских вооруженных сил России» был последней попыткой добиться изменения мнения морского министра по принципиальному вопросу о схеме будущего управления морским ведомством. Автор указывал, что создавать флот можно только после выяснения, для чего он существует. Он справедливо полагал, что оборонительного или наступательного по составу флота быть не может, могут быть только оборонительные или наступательные задачи. Л. А. Брусилов излагал свои идеи об организации действующего флота, требовал передачи крепостей в морское ведомство. Отдельно останавливался бывший начальник МГШ на схеме управления флотом[278]. Схема была вполне в духе тех, которые МГШ предлагал ранее. Отличия незначительны: главного начальника флота и морского ведомства заменил морской министр, управляющего Морским министерством – помощник министра. Распределение отделов между тремя автономными частями морского ведомства осталось тем же, что и в последней схеме, разработанной МГШ в январе 1908 г. Надо полагать, что Л.А. Брусилов и не надеялся на одобрение этого проекта и подал его, желая в последний раз на посту начальника МГШ выступить в защиту своей точки зрения и интересов своего детища.

На замечании И.М. Дикова о «большом пристрастии к отвлеченным теориям и порядкам в Германском флоте» сотрудников МГШ стоит остановиться подробнее. Действительно, планы реорганизации морского ведомства, выдвигавшиеся офицерами МГШ весной 1907 г. – зимой 1908 г., имели прототипом структуру германского военно-морского управления и систему, принятую с 1905 г. для управления русским военным ведомством. Это признавали и сами генштабисты: «Характер государственного строя и уклад народной жизни должны особенно заметно отражаться на системе управления вооруженными силами, – писал в июне 1907 г. Л. А. Брусилов. – Эта система должна соответствовать духу народа. Германская и Японская империи сложились из отдельных феодальных государств, которые издавна привыкли к самоуправлению, поэтому в основу их военно-морских управлений положен принцип децентрализации, принесший им богатые результаты. Государство Российское сложилось из ряда удельных княжеств, но и после объединения их народ наш привык к местному управлению, сначала деревня управлялась помещиком, а после освобождения крестьян – Земствами. Российская конституция ближе всего подходит к Германской и Японской. Обширность отечества нашего требует предоставления местным органам большой самостоятельности. Поэтому надо полагать, что принцип децентрализации принесет хорошие плоды и в нашем военно-морском управлении. Если же предполагаемая схема, основанная на теоретических рассуждениях, оказывается, близко подходит к схемам лучших иностранных флотов, то надо полагать, что эта система правильна»[279].

Наивными выглядят рассуждения Л.А. Брусилова об общности исторического пути России, Германии и Японии, однако возникает вопрос: почему же идея разделения морского ведомства на три части была столь популярна в МГШ? С одной стороны, успехи германского военно-морского строительства на рубеже XIX-XX вв. были очевидны. Система управления им, четко действовавшая в условиях Германии, не могла не привлекать внимания мыслящих русских офицеров, тем более что она резко отличалась от принятых в других европейских флотах. Поэтому многие, по-видимому, были искренне увлечены ею и, кроме того, после Русско-японской войны существовала определенная мода на копирование германских военных и военно-морских институтов – достаточно указать на период 1905— 1907 гг. в военном ведомстве. Обращает на себя внимание и англофобия многих офицеров МГШ. В целом ряде аналитических записок этого времени они отстаивали мысль о том, что главным историческим противником России является Великобритания, а потенциальным союзником – Германия. Эти настроения находили отклик и в «высших сферах» – достаточно вспомнить историю подписания Бьеркского договора летом 1905 г. С другой стороны, влияние МГШ, в случае принятия «троичной» системы, возросло бы, так как для Николая II или генерал-адмирала, перегруженного многочисленными обязанностями по военно-морскому управлению, мнение МГШ стало бы якорем спасения. Возможно, что одобрение германской организации исходило и от самого императора, который увлекался морским делом и, надо думать, испытывал чувство соперничества на этой почве с Вильгельмом II, о чем свидетельствуют замечания царя на совещании 19 декабря 1906 г. в Царском Селе. Вместе с тем возросла бы и роль СГО как органа, координирующего деятельность «раздробленных» оборонных ведомств. В связи с этим можно вспомнить свидетельство С.Ю. Витте, который указывает на Николая Николаевича Младшего как на вдохновителя ряда проектов, предусматривавших раздробление военного и морского министерств на несколько независимых друг от друга частей.

Важно отметить, что в отечественной историографии в свое время сложилось довольно устойчивое представление о том, что «прогерманская ориентация отвечала интересам наиболее реакционных кругов России и отстаивалась, прежде всего, ближайшим окружением царя», а «вся либеральная буржуазия была антантофильской»[280]. Чем же можно объяснить восхищение Германией и стойкую антипатию к Великобритании целого ряда сравнительно молодых и безусловно одаренных офицеров, составляющих «мозг» русского флота?

Во-первых, морские офицеры начала XX в., занимавшие руководящие должности, впервые ступали на палубу корабля в 80-х – начале 90-х гг. XIX столетия, в эпоху, когда главным врагом России на море считался Туманный Альбион, франко-русский союз не был заключен, а война с Германией не считалась неизбежной. Вместе с тем, в Германии флотские круги относились сочувственно к идее союза с Россией даже в начале XX в. и считали неизбежной борьбу против морского могущества Англии, о чем свидетельствует, например, А. Тирпиц в своих «Воспоминаниях». Немецкий адмирал даже считал неуместной постройку Багдадской железной дороги, так как это вбивало клин между Германией и Россией[281]. Во время Русско-японской войны 2-я и 3-я Тихоокеанские эскадры совершили свой беспримерный переход на Дальний Восток во многом благодаря помощи Германии: эскадры снабжали углем немецкие пароходы, которые благодаря нейтральному флагу могли принимать уголь даже в английских портах и затем передавать его на русские корабли. К тому же, русским морякам пришлось столкнуться с едва прикрытой враждебностью англичан, начиная от «Гульского инцидента» и заканчивая препятствиями, которые чинили британцы действиям русских вспомогательных крейсеров. Естественно, что наличие англо-японского союза и постройка в Англии большей части японского флота только усиливала убежденность во враждебности англичан.

Во-вторых, пример Германии, сухопутной державы, которая смогла построить отличный флот за считанные годы, вдохновлял энтузиастов морского дела в России. Бурное развитие немецкой экономики многие специалисты того времени были склонны связывать с заморской торговлей, опирающейся на сильный военный флот. Отечественные моряки видели в первоочередном развитии флота самый легкий и быстрый путь к процветанию России. При этом связка экономика —флот переворачивалась вверх ногами – первичным считался флот, а не промышленность. «Если же мы захотим выйти в свет и экономически усилиться с помощью морской торговли, то мы построим здание без фундамента, если одновременно не создадим военно-морской флот. За пределами нашей страны мы повсюду наталкиваемся на существующие или потенциальные интересы других государств. Отсюда столкновения интересов»[282], – писал в 1896 г. А. Тирпиц своему бывшему начальнику А. Штошу, который в 1873-1883 гг. возглавлял немецкий флот. Применительно к Германии, активно захватывавшей земли в Африке и на островах Тихого океана, эта мысль звучала справедливо, но в ней тут же обнаружится фальшь, если применить ее к России, которая как раз в 1905 г. лишилась единственного «заморского» владения – Порт-Артура.

В-третьих, неуверенность в прочности существующих политических комбинаций и стремление быть готовыми к самым фантасмагорическим изменениям рисунка мировых коалиций порождали стремление иметь мощный флот, который можно было бы бросить на весы в любом районе земного шара. Это ощущение было присуще и немецким флотоводцам. В том же письме А. Тирпиц указывал: «Наши политики не понимают, что ценность союза с Германией определяется даже для европейских держав не столько ее армией, сколько флотом. Пример: Россия и Франция против Англии»[283]. Подобные сомнения не могли быть разрешены на уровне МГШ, выбор внешнеполитического курса, конечно, был прерогативой царя, а Николай II сам был склонен пускаться в авантюры. Достаточно вспомнить его Бьеркское свидание с Вильгельмом II 24 июля 1905 г., когда вразрез со всем внешнеполитическим курсом России Николай II, поддавшись на уговоры германского императора, подписал русско-германский союзный договор. Кажется не случайным, что подобное соглашение было заключено на борту яхты «Полярная звезда», причем с русской стороны его завизировал морской министр А. А. Бирилев, утверждавший позднее, что подписал документ не читая.

Итак, дружба с Германией, война с Англией и развитие русской экономики через развитие флота – так кратко можно сформулировать политическое кредо офицеров МГШ до начала Первой мировой войны. Заметим, что в 20-е гг., в «эпоху Рапалло», вновь оказались востребованы антибританские и прогерманские симпатии российских моряков[284].

Эти взгляды традиционно приписываются наиболее реакционно настроенным кругам, тогда как кадеты, имеющие репутацию более прогрессивных общественных деятелей, выступали с антантофильских позиций. На наш взгляд, нет оснований считать офицеров МГШ реакционерами во внутренней политике. Они достаточно активно взаимодействовали с депутатами Думы, а после Октябрьской революции многие из них перешли на сторону Советской власти. Вместе с тем, некоторые начинания, традиционно оцениваемые как прогрессивные (например, создание Морского Генерального штаба), были поддержаны и придворными моряками, исповедовавшими, естественно, крайне консервативные политические взгляды. Вообще нельзя не отметить довольно часто встречающееся в исторической литературе некорректное употребление термина «прогрессивный» применительно к представителям офицерского корпуса. Вот рассуждение подобного рода: «…прогрессивно настроенные офицеры […] главным образом молодые офицеры, принимавшие участие в обороне Порт-Артура […] открыто критиковали существовавшие порядки во флоте […] Среди этой группы офицеров особым влиянием во флоте пользовались: И.К. Григорович, Л.А. Брусилов, Н.О. Эссен, А.В. Шталь, А.Н. Щеглов, Л.Г. Гончаров и др. Их взгляды разделяли и горячо поддерживали различные слои общественности страны»[285]. В историографии советского периода был создан своеобразный культ термина «прогрессивный». Под «прогрессивными» понимались деятели, совмещавшие передовые взгляды на технические, организационные и т. п. проблемы с реформаторскими или даже революционными левыми политическими убеждениями. На наш взгляд, наличие здравого видения профессиональных проблем не имеет ничего общего с политическими взглядами. Так, А.В. Колчак или А.И. Непенин безусловно были одаренными морскими офицерами, но их политические убеждения были, мягко говоря, далеки от революционных. В современной литературе произошло смешение понятий, когда при характеристике того или иного персонажа политические характеристики подменяются профессиональными, точно так же, как в некоторых работах советского периода профессиональные характеристики подменялись политическими.

Ход дел в морском ведомстве вызывал живой интерес в стенах Государственной думы. В начале 1908 г. в IV Бюджетной подкомиссии прозвучал доклад депутатов А. И. Звегинцева и А.А. Федорова[286]. Они предлагали: объединить власть над боевыми кораблями на одном морском театре в руках одного лица, сформировать морскую пехоту для несения береговых караулов, заменить матросов вольнонаемным персоналом на портовых, гидрографических и других вспомогательных судах, развить школы юнг и увеличить права сверхсрочнослужащих, создать институт палубных офицеров, дав тем самым возможность кондукторам выслуживать офицерские чины, и, наконец, передать Каспийскую и Амурскую флотилии в Отдельный корпус пограничной стражи (ОКПС) Министерства финансов или в военно-сухопутное ведомство. Одновременно Бюджетная комиссия III Государственной думы отмечала среди недостатков Морского министерства безответственность (особенно в хозяйственной части), смешение обязанностей, полнейшую централизацию, «угнетение боевого флота» хозяйственной частью[287]. Задачами реформирования намечались возвращение подобающего места боевому флоту, выделение кораблестроения из ГУКИС и МТК и сосредоточение его в руках одного ответственного начальника. Система морского управления в целом должна отвечать следующим требованиям: одно дело – в руках одного начальника, при определении прав и обязанностей должностных лиц рассчитывать на людей «обыкновенных способностей», отдельные части должны взаимно проверять друг друга. Если бы эти мысли были высказаны за два года до этого, они могли бы быть восприняты как оригинальная программа преобразований Морского министерства.

Выше было показано, какие мероприятия были уже намечены в морском ведомстве, поэтому весной 1908 г. И.М. Дикову только оставалось сказать: «Комиссия (по обороне. – К.Н.) по многим вопросам стучится в открытую дверь. Эти реформы уже делаются на тех началах, которые высказаны Звегинцевым»[288]. Для того чтобы доказать это, представители Морского министерства дали объяснения в соединенном заседании IV Бюджетной подкомиссии и Комиссии по государственной обороне III Государственной думы 29 марта 1908 г.[289] Думцам была представлена схема реорганизации управления морским ведомством, обсуждавшаяся на совещании 5 января 1908 г., в которой отсутствовала Канцелярия морского министра и появился Опытовый отдел[290]. Кроме того, представители ведомства обещали применение принципов децентрализации, формирование школ юнг с четырехлетним сроком обучения, обязательное введение института палубных офицеров, преобразование младших классов Морского кадетского корпуса (МКК) в особое учебное заведение, а старших – во всесословное Морское училище. «Всесословность», впрочем, была ограничена сыновьями лиц, имеющих высшее образование или прослуживших определенное время в классных чинах.

По нашему мнению, сами идеи, высказывавшиеся думцами, не оказали серьезного влияния на моряков, скорее наоборот, частные разговоры с морскими офицерами дали депутатам возможность сформулировать их требования к реорганизации министерства. Однако, было бы неправильно утверждать, что позиция Государственной думы не оказывала влияния на морское ведомство. Постоянное возбуждение в Думе вопросов, связанных с Морским министерством, заставляло чиновников работать интенсивнее. Например, 24 мая 1908 г. Председатель Совета министров П.А. Столыпин произнес речь в Государственной думе по вопросу об отпуске средств на судостроение, в которой была и такая фраза: «Господа, ваши нападки, ваши разоблачения сослужили громадную услугу флоту, они принесли и громадную услугу государству; более того, я уверен, что при наличии Государственной думы невозможны уже те злоупотребления, которые были раньше»[291].

Несмотря на то что на заседания думского комитета государственной обороны приглашались представители Морского министерства во главе с товарищем морского министра контр-адмиралом И.Ф. Бостремом, добиться одобрения предлагавшейся моряками судостроительной программы не удалось. Очевидно, что необходимость громадных затрат смущала многих думцев. Невзирая на настояния П.А. Столыпина, думский комитет обороны все же отклонил в марте 1908 г. программу развития флота, предусматривавшую немедленную закладку четырех линкоров для Балтийского моря. Тогда эта мера была проведена в обход Госдумы «в порядке верховного управления»[292].

10 мая 1908 г. исполняющий должность штаб-офицера МГШ капитан 2 ранга А.В. Колчак подал морскому министру записку «О реорганизации управления техническо-хозяйственной частью морского ведомства» (см. Приложение 16, учреждения, подчиненные товарищу морского министра)[293]. Записка несла ряд оригинальных черт, отличавших ее от предыдущих проектов, исходивших из МГШ. Впоследствии она заинтересовала нового начальника МГШ контр-адмирала А.А. Эбергарда, который просил «если есть такая [записка] прошу дать мне прочитать»[294].

А. В. Колчак указывал в качестве основных недостатков организации хозяйственно-технической части коллегиальность, излишнюю централизацию, неполновластие МТК, невозможность (по техническим причинам) разработки в МТК детальных чертежей и страсть к идущей во вред делу экономии как следствие полной централизации снабжения. Говоря об изменении схемы управления, он указывал на необходимость упразднения Отдела сооружений ГУКИС и МТК. По мнению А.В. Колчака, во главе судостроения следовало поставить главного директора, полновластное и отвечающее за все лицо. Наравне с ним должен был стоять начальник технического бюро, обязанный следить за техническим прогрессом, фактически предполагалось, говоря словами А.В. Колчака, «улучшенная чертежная МТК», нечто вроде центрального конструкторского бюро. Он считал, что объединять этих двух должностных лиц и подчиненные им учреждения нельзя, так как «первый по должности консерватор, а второй – новатор».

За портами должен был остаться лишь мелкий ремонт судов, выведенных в «3-ю категорию резерва» (видимо, имелся в виду второй резерв, так как «3-й категории резерва» в русском флоте не было, корабли состояли в действующем флоте, 1-м и 2-м резервах[295]), а капитальный передавался судостроителям. Для координации ремонтной деятельности портов учреждался особый центральный орган (в других проектах МГШ обычно именовавшийся Главным управлением верфи или просто верфью).

Наиболее оригинальной чертой данного проекта было «раздвоение» управления артиллерийским и минным делом на флоте. Товарищу морского министра непосредственно подчинялись Артиллерийский и Минный отделы. Они должны были следить за развитием техники, разрабатывать образцы вооружения, условия контрактов, проводить приемные испытания, разрабатывать технические вопросы, составлять инструкции, справочники и таблицы, снабжать порты соответствующими запасами и ремонтировать предметы минно-артиллерийского снабжения. Оба эти отдела, однако, не должны были иметь инспекторских функций по отношению к «плавающему» флоту. Начальнику Отдела нового судостроения (так в схеме обозначено лицо, именуемое в объяснительной записке главным директором судостроения), кроме прочих отделений, должны были подчиняться особые Артиллерийское и Минное отделения, обязанностью которых было «соображение» устройства корабля с нуждами соответствующего вооружения.

Новым было самостоятельное положение Электротехнического и моторостроительного отделения Отдела нового судостроения, тогда как в предшествующих проектах электротехника включалась в минное дело. В будущем, предсказывал автор, возможно, потребуется выделить и моторостроение в ведение особого отделения. Отдел нового судостроения, согласно записке, отвечал за соответствие построенных кораблей тактико-техническим заданиям МГШ и морского министра, начальник этого отдела считался главным конструктором флота. Отдел нового судостроения не должен был исполнять инспекторские обязанности, так как вся инспекторская часть сосредоточивалась, по мысли А.В. Колчака, в штабе командующего флотом.

Отдел текущего ремонта должен был составлять смету на ремонт кораблей, инспектировать технические средства портов, собирать статистические сведения. При этом отношения портов и флота в деле ремонта строятся по схеме заказчик – исполнитель. В обязанности Управления оборудования и ремонта портов входила разработка вопросов строительства портов, контроль над ходом строительных работ, составление сметы и распределение кредитов. Отдел снабжения контролировал процесс заготовки всех предметов и материалов, могущих потребоваться флоту, кроме вооружения и боеприпасов. Сами операции по закупке этих материалов (масла, угля, «шхиперских припасов», то есть канатов, якорей, краски) осуществляли порты, в которых корабли «покупали» соответствующие предметы. Кроме расходных запасов в портах должны были быть накоплены неприкосновенные (мобилизационные), строго отделенные от расходных. Обмундирование предполагалось выдавать на суда по нормам довольствия, без особых денежных расчетов. Предполагалось, что продовольствие корабли будут приобретать непосредственно у поставщиков, за исключением солонины и консервов, которые должны выдаваться портами для освежения мобзапасов. К записке прилагались проекты «Положения об Артиллерийском отделе»[296] и «Наказа» этому отделу[297], разработанные достаточно подробно.

По свидетельству офицера МГШ капитана 2 ранга графа А.П. Капниста, существовала еще одна записка на ту же тему, написанная «лейтенантом Черкасовым»[298]. Такую записку в архиве нам обнаружить не удалось. Из карандашной пометки на одном из экземпляров записки А.В. Колчака следует, что она была написана в соавторстве с лейтенантом В. Н. Черкасовым 1-м[299]. Видимо, А. П. Капнист имел в виду совместную записку А. В. Колчака и В.Н. Черкасова.

Граф Алексей Павлович Капнист (1871-1918) был еще одним примечательным сотрудником МГШ. Он участвовал в походе в Китай в 1900 г., а в 1903-1906 гг. был морским агентом в Австрии и Италии, затем прослужил два года старшим офицером додредноутных линейных кораблей на Черном море и в 1908-1910 гг. еще два года провел в МГШ. Затем граф оставил морскую службу, став уездным предводителем дворянства в Черниговской губернии, получил почетное придворное звание шталмейстера. С началом Первой мировой войны он вернулся на флот, став исполняющим должность помощника начальника МГШ А. И. Русина. После Февральской революции последовал последний взлет карьеры А.П. Капниста, его произвели в контр-адмиралы, а с 27 июля 1917 г. назначили последним начальником МГШ в дооктябрьский период. А.П. Капнист не принял советскую власть и 15 ноября 1917 г. был отстранен от должности и арестован за отказ подчиняться Совнаркому и Военно-морскому революционному комитету. Впрочем, вскоре бывшего графа отпустили на свободу, он уехал на Кавказ. В октябре 1918 г. в Пятигорске А.П. Капнист был арестован как заложник и казнен во время красного террора.

27 августа 1908 г. исполняющий должность главного инспектора минного дела МТК генерал-майор А.А. Ковальский подал морскому министру записку, содержавшую проект «Положения о Минно-электротехническом отделе»[300]. Он предлагал разделить его на четыре части по специальностям: Минная, Подводного плавания, Электротехническая и Радиотелеграфная. Будущее учреждение должно было подчиняться товарищу министра и объединять технику и хозяйство в пределах своей специализации. Возглавлять его должен был главный минер флота.

Характерно, что новая Минно-электротехническая часть должна была заниматься и вопросами подводного плавания. В 70-е гг. XIX в. минное дело и электротехника были объединены, поскольку в то время они были тесно связаны (были распространены гальванические мины заграждения и проч.). Традиция постепенно укрепилась. Вероятно, поскольку главным оружием подводных лодок были торпеды, А.А. Ковальский и присоединил к этим двум специальностям еще подводное плавание.

А.А. Ковальский подробно разработал и штаты нового отдела. Последствий эта записка, по-видимому, не имела. Можно предположить, что в качестве контрпроекта в МГШ было создано «Положение об Отделе подводного плавания Главного управления кораблестроения и вооружения», к которому прилагались штат, объяснительная записка к штату и «Наказ»[301].

В январе 1908 г., вскоре после начала работы комиссии А.А. Вирениуса, возникла еще одна комиссия под председательством товарища морского министра И.Ф. Бострема. В ее задачи входила более подробная разработка тех оснований нового устройства морского ведомства, которые были намечены на совещании 5 января. Она завершила работу в начале мая 1908 г. Комиссией были составлены «Основания для общего образования управления флотом и морским ведомством»[302]. В МГШ к этому совещанию был создан очередной проект системы управления ведомством, причем за основу была взята схема, предлагавшаяся еще в январе Л.А. Брусиловым. В новом варианте учреждения, подчиненные товарищу морского министра, были организованы точно так же, как предлагал А.В. Колчак в своей записке от 10 мая 1908 г. (см. Приложение 16). Наименование должности «главный начальник флота и морского ведомства» было изменено на «морской министр», а «морской министр» из январской схемы был переименован в «товарища министра». Как обычно, в схеме отсутствовал ГМШ, зато имелось Управление по комплектованию флота. По-видимому, именно на заседаниях этой комиссии МГШ дал «последний бой» за свои идеи, но схема, предложенная представителями МГШ, не произвела впечатления на других членов совещания. Во время его работы отставка Л.А. Брусилова с поста начальника МГШ была предрешена, поэтому его позиция не могла иметь большого веса.

Обращает на себя внимание смена многих высших руководителей морского ведомства летом 1908 г. Выше уже говорилось о том, что по инициативе И.М. Дикова с 16 июня 1908 г. оставил свой пост начальник МГШ Л.А. Брусилов, ставший младшим флагманом Балтийского флота, что если не формально, то фактически являлось существенным понижением. Его место с 11 августа занял бывший помощник начальника ГМШ контр-адмирал А. А. Эбергард. Можно предположить, что назначение на этот пост «человека ГМШ» означало стремление И.М. Дикова заставить МГШ следовать в русле проводимых им мероприятий. 7 июня И.Ф. Бострем был перемещен с поста товарища министра на должность командующего Черноморским флотом, сменив там контр-адмирала Р.Н. Вирена, ставшего главным командиром Кронштадтского порта. Вскоре, 24 ноября, был заменен и командующий Балтийским флотом контр-адмирал Э.Н. Щенснович на контр-адмирала Н.О. фон Эссена, который до этого командовал дивизией эсминцев. Надо заметить, что они пользовались репутацией боевых адмиралов и стали известны как командиры броненосцев Первой Тихоокеанской эскадры. Э.Н. Щенснович командовал «Ретвизаном», отличившимся во время боя в Желтом море 10 августа 1904 г., а Н.О. фон Эссен – «Севастополем», который до конца вел огонь по японским войскам и единственный был затоплен на внешнем рейде так, что японцы впоследствии не смогли поднять его.

Такие серьезные перестановки в руководстве морского ведомства могли быть вызваны окончанием борьбы вокруг новой схемы организации Морского министерства.

Между тем, обсуждение проектов реформ шло своим чередом, и 6 июня 1908 г. было созвано первое заседание очередного совещания для обсуждения проекта организации хозяйственно-технической части морского ведомства, работа которого продолжалась до середины июля[303]. Оно должно было продолжить работу «Комиссии по преобразованию технической и хозяйственной частей в морском ведомстве» под председательством А. А. Вирениуса. На совещании были изменены полномочия Адмиралтейств-совета: он лишился права обсуждать «важнейшие вопросы состояния флота и морского ведомства», в его компетенции были оставлены лишь законодательные дела и решение части хозяйственных дел, хотя подобное сужение полномочий было скорее формальностью, так как влияние Адмиралтейств-совета на решение важных вопросов было невелико. В число технических отделов, подчиненных товарищу министра, был введен Опытовый отдел[304], однако в сводной схеме он отсутствует[305] и вновь появляется в окончательном, печатном варианте схемы[306]. Возможно, эти перипетии отражают разногласия, возникшие на совещании по данному вопросу, но в журнале они не нашли отражения. В ходе дискуссии прозвучала мысль о слиянии

Кораблестроительного и Механического отделов. В ответ на это 6 июля 1908 г. представитель Инспекции механической части МТК полковник Корпуса инженер-механиков Н.И. Ильин зачитал свою записку, в которой доказывал, что слияние этих двух отдельных частей не приведет к успеху[307]. Совещание выработало единую структуру отделов. Каждый из них, по первоначальным предположениям, должен был состоять из Технического и Кредитного отделений, но затем было решено добавить Инспекторскую и Общую части с переименованием всех отделений в части[308].

К данному совещанию в МГШ был подготовлен любопытный вариант «департаментской» организации управления ведомством[309]. В деле сохранилась только та часть этой записки, которая была посвящена вопросам организации хозяйственно-технической части. Нетипичное для Морского министерства начала XX в. название подразделения «департамент», возможно, связано с постоянными протестами Министерства финансов против сложившейся трехзвенной структуры управления военным и морским ведомствами (инспекция, главное управление или управление – отделение или часть – делопроизводство). В финансовом ведомстве считалась более экономичной двухзвенная структура типа департамент – стол (делопроизводство). Впрочем, несмотря на название «департамент», трехзвенная структура сохранилась и в рассматриваемом проекте, хотя автор предусматривал возможность переименования департаментов в отделы, отделов в отделения, а отделений в делопроизводства[310].

Этот проект был развитием идей, изложенных в записке А.В. Колчака от 10 мая 1908 г., но раздробление управленческих функций здесь доведено до последнего предела. Если А.В. Колчак предлагал выделить из Отдела нового судостроения только Артиллерийский и Минный отделы, подчиненные Главному управлению судостроения, то в рассматриваемой записке артиллерийско-минной частью на флоте должны были ведать три подразделения министерства. Они разделялись между соответствующими отделениями Отдела судостроения («соображение» артиллерийско-минного вооружения с конструкцией корабля) и отделениями Научно-технического отдела сооружений и боевого снабжения (разработка образцов вооружения и боевого снабжения). Оба эти отдела входили в состав Департамента нового судостроения. Кроме того, в Департаменте снабжения должен был функционировать Отдел боевого снабжения, непосредственно обеспечивающий флот снарядами, торпедами, минами заграждения и т. д. Вряд ли введение подобного порядка могло способствовать упрощению структуры управления и увеличения ее эффективности. Судя по всему, это было ясно и самим сотрудникам МГШ, поэтому проект так и не был вынесен на обсуждение.

25 июня 1908 г. приказом морского министра № 176 была назначена комиссия для разработки «Положения об управлении флотом и морским ведомством», ее председателем стал начальник Законодательной части ГМШ С.П. Дюшен, а с 28 декабря 1908 г., после ухода С.П. Дюшена в отпуск, ее председателем стал тайный советник Ф.А. Дегтерев, ранее занимавший пост начальника Счетного отдела ГУКИС, а в то время числившийся по Морскому министерству[311]. То, что председателем этой комиссии стал представитель ГМШ, было свидетельством поражения МГШ, который до этого стремился сосредоточить в своих руках всю разработку преобразований. За основу была взята схема, принятая в январе 1908 г. За начальником МГШ сохранялось право личного всеподданнейшего доклада в присутствии министра. В комиссии были постепенно выработаны «Наказ Морскому министерству» и Положения: «О Морском министерстве», «О Морском Генеральном штабе», «О Механическом отделе», «Об Артиллерийском отделе», «О Минном отделе», «О Строительном отделе», «О Главном гидрографическом управлении», «О Счетном отделе», «Об отделе снабжений» и «О Канцелярии Морского министерства»[312]. «Положения» и «Наказ» представляли, в основе своей, аналогичные документы 1885 г. с минимальными дополнениями. Новым было только «Положение о Морском Генеральном штабе», которого в конце XIX в. не существовало. Единственное заметное изменение претерпела, по сравнению со схемой 5 января 1908 г., Канцелярия Морского министерства. Согласно «Положению о Канцелярии Морского министерства», она должна была теперь состоять из четырех подразделений: Законодательной, Кодификационной и Распорядительной частей и Делопроизводства Адмиралтейств-совета.

Совещание по преобразованию хозяйственно-технической части, созванное 6 июня, закончило работу к 19 июля 1908 г., выработав «Основания реорганизации управления флотом», которые были представлены Николаю II. В середине августа император распорядился созвать Особое совещание под своим председательством[313]. В его состав вошли: только что назначенный товарищем морского министра контр-адмирал С.А. Воеводский, начальник ГМШ контр-адмирал Н.М. Яковлев, контр-адмирал А.А. Эбергард (11 августа того же года назначенный начальником МГШ), командующий Балтийским флотом контр-адмирал Н.О. фон Эссен, его предшественник вице-адмирал К.П. Никонов и бывший морской министр А.А. Бирилев. Кроме них на совещании должны были присутствовать и адмиралы, пользовавшиеся особым личным доверием царя: «состоящий при особе ЕИВ» вице-адмирал Н.Н. Домен, который был флаг-капитаном Николая II в 1893-1905 гг., его преемник в должности флаг-капитана вице-адмирал К. Д. Нилов, бывший управляющий Морским министерством адмирал Ф.К. Авелан и бывший наместник на Дальнем Востоке адмирал Е.И. Алексеев. Надо полагать, что присутствие морского министра подразумевалось. Представляется, что состав этого совещания носит отпечаток личных симпатий императора. Не говоря уже о группе придворных моряков, участие бывших министров и командующих в подобном совещании было совершенно необязательным. Из одиннадцати его участников ответственными должностными лицами являлись только пятеро (включая морского министра). Это открывало простор для совершенно безответственных предложений по реорганизации министерства. Поэтому для предварительного обсуждения позиции «действующих» чинов ведомства министром было созвано частное совещание, состоявшееся 13 и 16 августа[314]. На нем была выработана общая позиция по ряду важных вопросов, в частности, о том, что:

– товарищ министра должен исполнять обязанности председателя Адмиралтейств-совета в отсутствие министра только в том случае, если он является старшим по чину среди присутствующих;

– дела по текущему ремонту должны быть сосредоточены в особом отделении в составе Кораблестроительного отдела;

– при инспекторе учебной части вводился совет из начальников морских учебных заведений и представителей от МГШ и ГМШ;

– обязанности начальника ГМШ должны быть определены точнее, на что и ранее указывали представители МГШ.

Участники совещания не пришли к общему мнению по вопросу о подчиненности библиотеки и типографии Морского министерства, на которые претендовали ГМШ, МГШ и ГГУ.

Нами не было обнаружено каких-либо свидетельств о ходе данного совещания и принятых им решениях. Вероятно, совещание всех высших руководителей морского ведомства под председательством Николая II так и не состоялось.

Казалось, пройдет еще несколько месяцев, и реорганизация Морского министерства, наконец-то, осуществится, но вмешался личный фактор. 8 января 1909 г. И.М. Диков уходит в отставку с поста морского министра, и его место занимает контр-адмирал С.А. Воеводский. Официальной причиной ухода И.М. Дикова был его преклонный возраст: 22 июня 1908 г. ему исполнилось 75 лет, «…и хотя он вполне сохранил умственные силы, – писал А.Н. Крылов, – но ему трудно было ездить в Государственную думу и ее комиссии и еще труднее присутствовать на заседаниях Совета Министров, где полновластным председателем был П.А. Столыпин», тем более что заседания Совета Министров часто затягивались до трех, а то и половины четвертого ночи, а рабочий день морского министра, по традиции, начинался уже в восемь часов утра[315].

Одной из действительных причин увольнения И.М. Дикова явился кризис, вызванный внесением в Государственную думу и Государственный совет штатов МГШ весной 1908 г. Он был связан с тем, что Государственная Дума утвердила не только отпуск средств на организацию МГШ, но и штаты этого органа, хотя, по существовавшим в то время в кругах высшей бюрократии представлениям, утверждать штаты в военном и морском ведомствах мог только царь. Вопрос об утверждении Думой штатов МГШ был настолько мелким, что «покушения» на права царя со стороны представительных органов не усмотрели ни в Морском министерстве, ни в Совете министров. Его заметил только Государственный совет, проваливший новые штаты, чтобы насолить П.А. Столыпину, который выглядел опасным либералом в глазах крайне-правых членов верхней палаты российского парламента.

Другой причиной увольнения И.М. Дикова могло стать недовольство Николая II таким проектом реорганизации Морского министерства. Вообще надо отметить, что смена министров была привычным для Николая II способом ухода от сложных проблем внутренней политики. Видимо, последнему царю казалось, что вместе с бывшим министром уходят и те неприятные для монарха события, которые связывались с его деятельностью. Действительно, в январе-феврале 1908 г. на совещании высших руководителей министерства был принят план реорганизации, предлагавшийся морским министром И.М. Диковым. В общем, этот план предвосхищал позднейшую реорганизацию ведомства в 1911 г. и предусматривал сохранение единства морского ведомства.

В течение того периода подготовки реорганизации центрального аппарата морского ведомства, который приходится на 1907-1909 гг., разработка новой схемы управления министерством шла довольно успешно. К концу лета 1908 г. подготовили «Положение об управлении

Морским министерством» и «Наказы» его подразделениям. Можно предположить, что если бы И.М. Диков дольше оставался на своем посту, морское ведомство был бы реорганизовано уже в начале 1909 г.

На этот же период пришелся пик активности офицеров МГШ, которые пытались провести в жизнь проект разделения единого морского ведомства на три независимых друг от друга структуры. Офицеры МГШ видели свой идеал в организации немецкого флота, которую всячески превозносили. При этом нам представляется, что было бы бесперспективным искать зависимость между демократическими, либеральными или консервативными политическими убеждениями того или иного высокопоставленного офицера и теми конкретными повседневными управленческими решениями, которые он должен был принимать. Нам видятся бесплодными и попытки связать либеральные или консервативные взгляды государственных и общественных деятелей с той или иной внешнеполитической ориентацией.

В записках и проектах, созданных за эти три года, были сформулированы те идеи, которые отвергались, видоизменялись и проводились в жизнь позднее.

Преемником И.А. Дикова стал С.А. Воеводский, до этого занимавший пост товарища морского министра. Контр-адмирал И.К. Григорович, бывший командир порта Императора Александра III (Либава), был назначен товарищем нового морского министра. Назначение И. К. Григоровича, по его собственному свидетельству, было обусловлено повышением С.П. Дюшена до начальника ГУКИС[316], а место последнего во главе Законодательной части ГМШ занял действительный статский советник С.М. Радкович.

Степан Аркадьевич Воеводский (1859-1937) закончил кораблестроительное отделение НМА и сравнительно мало плавал – 4 года по цензовому счету за 25 лет офицерской службы. До своего назначения товарищем морского министра он два года занимал должность директора МКК и начальника НМА. С.Ю. Витте назвал его назначение министром «неожиданным». «Сам по себе он представлял скорее кавалергардского офицера, нежели моряка. Человек он почтенный, в смысле деловом и в смысле таланта ничего из себя не представляющий; человек с хорошими манерами и весьма порядочный. Одним словом, он обладает всеми такими хорошими качествами, которые, тем не менее, нисколько не делают человека государственным деятелем и морским министром. В то время, когда наш флот был уничтожен и подлежал восстановлению, для всякого, кто столкнулся с Воеводским хотя раз в жизни и говорил с ним полчаса, было ясно, что это назначение не серьезное»[317]. Хотя С.Ю. Витте известен как очень злоречивый мемуарист, в данном случае его оценки не слишком грешат против истины.

Разработка проектов преобразований началась вновь. Сразу же после своего назначения 1 марта 1909 г. новый министр уведомил начальника МГШ А. А. Эбергарда, что намерен еженедельно собирать совещание начальников подразделений морского ведомства для обмена мнениями[318]. В качестве постоянных членов на это совещание приглашались товарищ морского министра, начальники ГМШ, МГШ, ГУКИС и председатель МТК. Начальников других учреждений предполагалось привлекать по мере надобности. Судя по архивным материалам, это совещание если и собиралось, то только в первые месяцы после назначения С.А. Воеводского министром.

Между тем, в Морском министерстве продолжалась разработка проектов реорганизации. В Законодательной части ГМШ к декабрю 1909 г. был подготовлен новый проект «Положения об управлении морским ведомством» (см. Приложение 17)[319]. В схему, разработанную ранее, которой руководствовалась комиссия С.П. Дюшена, были внесены существенные изменения. Прежде всего, надо отметить подчинение Учебной инспекции ГМШ, что сократило число подразделений, замыкавшихся непосредственно на министра, и подняло статус ГМШ. При инспекторе учебной части предусматривался Учебный комитет, в который включались представители МГШ, ГГУ, главных инспекторов Главного управления кораблестроения по специальностям, а также, по особому приглашению, начальники ВМУЗ, учебных команд и отрядов. Кроме того, начальник ГМШ должен был теперь начальствовать над судами, не вошедшими в состав Морских Сил данного моря, на правах командующего флотом. Это было весьма симптоматично, так как в определенной степени возвращало начальнику ГМШ по отношению к «плавающему» флоту инспекторские функции, которых он должен был лишиться согласно более ранним проектам. Судостроение теперь находилось не в руках Технического совета, а передавалось в Главное управление кораблестроения (ГУК). По косвенным данным можно судить о том, что вместо отделов по специальностям в его состав должны были войти инспекции, как это было в МТК. Среди учреждений, подчиненных товарищу министра, появляются Главное управление портов и Главное хозяйственное управление. Членов Адмиралтейств-совета предполагалось наделить инспекторскими функциями. Так была использована мысль В.А. Лилье о создании должности адмирал-инспектора флота. Преобразования, предусматривавшиеся данным проектом, сводятся, в основном, к переименованиям.

3 декабря 1909 г. готовый проект поступил на отзыв МГШ[320], однако он не содержал объяснительной записки и глав о МГШ и ГМШ. По-видимому, это не случайность, именно вопрос о правах этих двух подразделений Морского министерства был самым острым, как показал опыт обсуждения предыдущих проектов. Уже через пять дней последовал развернутый ответ со стороны МГШ[321]. Авторы его указывали, что новый проект не вносит серьезных изменений в существующую систему управления, как и все остальные схемы, проектировавшиеся с 1907 г. (очевидно, вне стен МГШ). Предложение предоставить членам Адмиралтейств-совета инспекторские функции по строевой и хозяйственной части, по мнению авторов отзыва, было неосуществимо, так как исполнять эти функции они не смогут по причине занятости, и, кроме того, они будут в этом случае стеснять деятельность инспектируемых начальников. Отделение судостроения от берегового строительства «было бы шагом вперед, если бы при этом не было сохранено разделение техники от хозяйства, при котором сохраняется безответственность лиц и учреждений за отдельные отрасли»[322]. Выделение Учебной части в ведение особого комитета, гласит записка, было бы позитивно, «проект же дает Учебному комитету только принцип, теоретическую часть учебного дела, выделяя техническую часть Главному техническому управлению (видимо, здесь была допущена описка, следует читать – Главному хозяйственному управлению. – К.Н.), и сохраняет отделение технической части от хозяйства»[323]. Хозяйственная часть сооружения кораблей и портов, по мнению офицеров МГШ, имеет общего начальника (начальник Главного хозяйственного управления), а техническая такового не имеет и объединяется лишь подчинением товарищу морского министра. Непосредственное подчинение слишком многих подразделений товарищу приведет к его перегрузке. Законодательной части приданы несвойственные ей функции разработки законопроектов, указывали авторы, чем нарушается «естественный ход вещей».

В целом, заключение МГШ было отрицательным. «Ввиду всего перечисленного рассмотрение дальнейших подробностей проекта “Положения” не имеет большого значения, да и не представляется возможным, ввиду слишком короткого времени, данного для предоставления отзыва»[324]. В отзыве предлагалось сначала реорганизовать флот, порты, переделать уставы, и только после этого приступить к реорганизации центральных учреждений.

Вместе с отзывом на проект Законодательной части начальник МГШ А.А. Эбергард 9 декабря 1909 г. направил морскому министру просьбу принять хотя бы самые необходимые меры по реорганизации ведомства[325]. Начальник МГШ считал, что в первую очередь необходимо: обязать все учреждения руководствоваться указаниями МГШ, внести в «Положение о Морском министерстве» или «Наказ Морскому министерству» пункты о мобилизации, в главу о товарище министра и начальниках Главных технических управлений пункт об утверждении чертежей строящихся кораблей. В последнем случае, видимо, имеется в виду новый порядок утверждения чертежей, после согласования с МГШ. Хотя подлинник доклада, взятый из дела Законодательной части летом 1911 г., не содержал пометок морского министра[326], он произвел соответствующее впечатление и проект, созданный в Законодательной части под руководством С.М. Радковича, больше не обсуждался.

Кроме МГШ свой отзыв на этот проект прислал 10 декабря 1909 г. и директор Канцелярии Морского министерства Е.Е. Стеблин-Каменский[327]. Он указывал, что необходимость преобразования Канцелярии Морского министерства назрела. Необходимо выделить из ее сферы компетенции дела не юридического характера, с передачей их Канцелярии морского министра и включить в ее состав новое подразделение – Законодательную часть, выведя последнюю из подчинения ГМШ. Одновременно необходимо разделить обязанности юрисконсульта министерства и директора канцелярии, создав отдельную юрисконсультскую часть. Однако, писал он далее, в проекте Законодательной части к обязанностям проектируемого Управления по законодательным делам отнесены и чисто юрисконсультские дела, как-то: рассмотрение вносимых в Адмиралтейств-совет представлений со стороны их соответствия законам, разъяснение сомнений, возникающих при применении «действующих морских узаконений», а параллельно образована отдельная кодификационная часть. Директор Канцелярии Морского министерства предлагал создать вместо двух учреждений – одно Управление (или Главное управление) по делам законов, в состав которого должны были войти четыре подразделения: Законодательная часть, занимающаяся предварительной разработкой законов и подготовкой их к докладу в Адмиралтейств-совете, Кодификационная и Юрисконсультская части, а также Отдел общих дел, в задачи которого входило ведение делопроизводства Адмиралтейств-совета и самого Управления по делам законов. Начальник этого управления одновременно являлся, согласно проекту, и юрисконсультом морского ведомства, прокурором по делам о призах при Адмиралтейств-совете, как высшем призовом суде, и, кроме того, он непосредственно заведовал Отделом общих дел, а его помощник – Юрисконсультской частью.

Предложенное преобразование делало управление весьма влиятельным учреждением, сосредотачивающим в своих руках все законодательные и кодификационные дела. Главной причиной недовольства этим проектом других подразделений министерства неизбежно становилась монополия Управления по делам законов на подготовку законодательных «предположений», притом что чиновники Законодательной части уже доказали свою некомпетентность в технических морских вопросах, на что неоднократно указывали моряки-профессионалы.

Таким образом, с приходом нового морского министра работа по созданию схемы управления ведомством началась практически заново. После того как новый проект Законодательной части был раскритикован Морским Генеральным штабом, С. А. Воеводский решил вернуться к тем вариантам проектов «Положения о Морском министерстве» и «Наказа Морскому министерству», которые были разработаны летом 1908 г. под руководством С.П. Дюшена. 30 ноября 1909 г. было созвано совещание из высших чинов ведомства, призванное рассмотреть и окончательно утвердить проект «Положения об управлении морским ведомством»[328]. В совещании участвовали, кроме самого С.А. Воеводского: его товарищ И.К. Григорович, начальники ГМШ и МГШ Н.М. Яковлев и А.А. Эбергард, исполняющий должность председателя МТК генерал-майор А.Н. Крылов, начальникГУКИС С.П. Дюшен, начальникГГУ генерал-майор А.И. Вилькицкий, директор Канцелярии Морского министерства Е.Е. Стеблин-Каменский, главный военно-морской прокурор Н.Г. Матвеенко, главный медицинский инспектор флота А.Ю. Зуев, исполняющий должность начальника Отдела сооружений ГУКИС капитан 1 ранга Н.М. Сергеев, начальник Канцелярии морского министра В.А. Штенгер, начальник Управления по делам рабочих и вольнонаемных служащих тайный советник М.Ю. Поггенполь, помощник начальника ГМШ контр-адмирал М.В. Князев, в 1911-1913 гг. ставший начальником ГМШ, директор МКК контр-адмирал А. И. Русин, который затем занял пост начальника МГШ, первого помощника морского министра и начальника Морского штаба Верховного главнокомандующего в 1914-1917 гг. Заседания эти проходили еженедельно свыше полутора лет, примерно по четыре часа каждый раз, в кабинете министра[329]. Отношение к деятельности этого совещания у чинов министерства было весьма скептическим: «Я был на первом заседании, увидел, что ничего путного не будет, ходить перестал», – писал А.Н. Крылов, тогда исполняющий должность председателя МТК[330].

Вопросом, вокруг которого разгорелись в это время в Морском министерстве основные споры, был статус, права и полномочия ГМШ, изложенные в главе V проекта «Положения об управлении морским ведомством». Вопрос о положении ГМШ в структуре управления Морским министерством оказался в центре внимания совещания. На заседаниях 10 и 12 февраля 1910 г. предлагалось вернуться к той структуре ГМШ, которая существовала в 1885 г., так как его круг обязанностей сузился практически до тех размеров, которые он имел после реорганизации министерства середины 80-х гг. XIX в. ГМШ должен был иметь два отдела: Военно-морской, находящийся в непосредственном заведовании начальника ГМШ, и личного состава, во главе с помощником начальника. Совещание отметило, что необходимо внести ряд изменений в проект «Положения»[331]. В отношении начальника ГМШ предполагалось предоставить ему право прекращать нарушение порядка и дисциплины во всех замеченных случаях, а не только при осмотре команд и учреждений, как предусматривалось проектом; приравнять его к товарищу министра по строевой части, что было особенно важно, по мнению участников совещания. Дело в том, что в случае внесения такого изменения, в случае отсутствия министра, его мог бы замещать начальник ГМШ или товарищ морского министра, в зависимости от того, кто из них старше в чине, если царь не издаст особое повеление. Необходимо было выяснить круг дел, разрешаемых собственной властью начальника ГМШ, без доклада министру; указать на участие штаба в боевой подготовке флота; учреждения, подведомственные ГМШ, должны были значиться подчиненными штабу, а не его начальнику. Главный медицинский инспектор флота предложил указать, что комплектование медицинского персонала ГМШ должен производить по согласованию с ним, но он не был поддержан большинством участником совещания, так как было признано, что это и так очевидно. Следовало также более подробно определить права и обязанности ГМШ в отношении мобилизации, оставив за МГШ «общие указания» по этому вопросу. Первоначально предлагалось передать все мобилизационное дело в руки МГШ, но А. А. Эбергард возражал на это, что распорядительные функции по мобилизации не должны отягощать этот орган.

В отношении МГШ совещание решило предоставить ему право проектирования изменений Морского устава и издания сигнальных книг; пойти навстречу предложению А.А. Эбергарда и изменить ст. 6, указав, что он «составляет планы и представляет на утверждение морского министра также и основания для направления деятельности всех учреждений Морского министерства»[332], тогда как в прежней редакции говорилось лишь о «предположениях» МГШ. Кроме того, было решено, что приказы по морскому ведомству может издавать только министр, а его товарищ и другие высшие чины – лишь циркуляры.

Глава VI «Положения об управлении морским ведомством», посвященная МГШ, обсуждалась 12 и 16 февраля 1910 г.[333] По предложению А.А. Эбергарда, большинство присутствующих согласились с тем, что МГШ должен рассматривать корабельные журналы, рапорты, отчеты и тому подобные документы только с точки зрения боевой подготовки, а в остальном это должно лежать на обязанности ГМШ. На МГШ были также возложены, по инициативе его начальника, функции составления приказов и инструкций по боевой подготовке. По другим пунктам сфера деятельности МГШ была несколько сокращена. Так, по предложению А.Ю. Зуева, составление заданий для санитарных маневров флота было передано в Инспекцию медицинской части. А.Н. Крылов высказал мысль о том, что все подразделения Морского министерства должны давать МГШ сведения о выполнении его заданий. Это предложение было отвергнуто, так как, по мнению большинства участников совещания, у этого органа и так достаточно возможностей обо всем быть осведомленным. Было исключено и положение о том, что начальник МГШ обязательно присутствует на всех всеподданнейших докладах, касающихся его сферы компетенции. Наконец, пункт об обязательном присутствии начальника МГШ на высочайших смотрах был заменен упоминанием о его праве присутствовать там. Эти три последних изменения действительно затрагивали существенные прерогативы МГШ. Характерно для А. А. Эбергарда и то, что он энергично не протестовал против этого, так как подобный протест обязательно был бы занесен в журнал. Позднее начальник МГШ сетовал, что вынужден был идти на компромиссы.

Впоследствии на совещании обсуждался вопрос об устройстве МТК, причем предполагалось совместить посты председателя МТК и главного инспектора судостроения. Против этого тогда выступил А.Н. Крылов, хотя он и совмещал эти две должности. «Предлагаемая статья была из проекта Наказа (следует читать «Положения». – К.Н.) исключена, а самый проект в 101-й раз направлен к переработке»[334].

Совещание приняло еще одно решение о том, что инспекторские функции будут сохранены только за главными инспекторами морской строительной и медицинской частей флота по отношению к личному составу их специальностей. Причиной тому было то, что медицинские и строительные чиновники приходят в морское ведомство «со стороны» и над ними необходим особый контроль. Одним из аргументов в пользу лишения инспекторских функций главных инспекторов МТК по специальностям было то, что при обсуждении сметы 1908 г. в Государственной думе было высказано пожелание освободить техников от лишающего их самостоятельности инспекторского контроля[335].

На заседании 23 февраля 1910 г. морской министр приказал всем начальникам подразделений составить проекты их штатов в двух вариантах: в пределах существующих сумм, при том что оклады служащих также останутся неизменными, и в размере действительной потребности с увеличением жалованья до уровня проектируемых для Департамента таможенных сборов Министерства финансов[336]. Дело в том, что еще в августе 1909 г. Совет Министров рассматривал проект нового штата Департамента таможенных сборов по письму министра финансов от 10 августа того же года[337]. Главным изменением, по сравнению с существовавшим тогда положением, было назначение строго определенной по чинам суммы на награды (к Рождеству и к Пасхе), тогда как ранее они производились из остатков ассигнований на содержание личного состава и канцелярские расходы. Кроме того, предусматривалось и некоторое увеличение окладов «в связи с возросшей дороговизной жизни в столице». Всего предусматривалось увеличить расходы департамента на 9,9 %. Сумма расходов при этом увеличивалась с 440 167 до 479 723 рублей в год[338]. «Совет Министров счел при этом полезным указать всем ведомствам, разрабатывающим ныне штаты своих центральных учреждений, на необходимость руководствоваться в отношении окладов содержания по штатным должностям и при назначении добавочных выдач, положенными в основание проекта нового штата Департамента Таможенных Сборов началами»[339].10 февраля 1909 г. С. А. Воеводский сделал заявление, внесенное в Особый журнал Совета Министров, о необходимости предоставить служащим Морского министерства те же оклады, что планировались для Департамента таможенных сборов, применительно к их должностям[340]. Представитель Министерства финансов статский советник С.И. Федоров указал в ответ на увеличение расходов на центральный аппарат Морского министерства с 1885 г. по 1909 г. в 2,5 раза, с 850 тыс. до 2200 тыс. рублей в год. Вместо 239 должностей, считая с младшими чиновниками, писарями и машинистками, в министерстве их стало 413. Он подчеркнул далее, что сравнение окладов «опасно и не всегда убедительно». Естественно, что с точки зрения финансового ведомства любое увеличение расходов представлялось крайне опасным, так как могло повлечь аналогичные требования других ведомств. С.И. Федоров прямо заявил, что в случае увеличения жалованья сотрудникам центрального аппарата морского ведомства, аналогичных прибавок потребует и Военное министерство, что повлечет уже много большие расходы, так как его аппарат был значительно больше флотского. На это С. А. Воеводский ответил, что необходимость увеличения жалованья вызвана не капризом, а ростом дороговизны столичной жизни. В итоге, согласно решению Совета Министров, новые, повышенные оклады Департамента таможенных сборов стали эталоном для других ведомств.

В связи с разработкой новых штатов 15 февраля 1910 г. начальник Мобилизационного отделения ГМШ полковник В.Н. Давидович-Нащинский подал начальнику ГМШ Н.М. Яковлеву доклад о положении мобилизационного дела в ГМШ[341]. Автор доклада отмечал: «Если же вся тяжесть ответственности за военную готовность будет по-прежнему только на Морском Министре и Начальниках Штабов, без дальнейшего разложения всей этой огромной тяжести, то по-прежнему это будет лишь ущербом для дела, даст результаты лишь самые худшие, а ответственных лиц на деле не будет, как их не нашли после минувшей войны»[342]. В.Н. Давидович-Нащинский обращал внимание на то, что Мобилизационное отделение состоит в Отделе личного состава и имеет трехступенчатое подчинение: морской министр – начальник ГМШ – помощник начальника ГМШ (он же начальник отдела личного состава). Это идет в ущерб делу, так как у многочисленных начальников не хватает времени на выслушивание докладов, а само Мобилизационное отделение не имеет даже права самостоятельно переписываться с другими ведомствами. Он уже докладывал об этом «через несколько месяцев» после назначения его начальником этого отделения в 1903 г. тогдашнему начальнику ГМШ З.П. Ро-жественскому. «Адмирал Рожественский, очень любивший меня и безусловно мне доверявший, вполне согласился с указанными выше неправильностями…»[343] – отмечал В.Н. Давидович-Нащинский. После этого З.П. Рожественский приказал выделить Мобилизационное отделение в свое непосредственное подчинение и просил «потерпеть» с идеей самостоятельного положения этого подразделения до реорганизации ГМШ, а с правом самостоятельных сношений – до неопределенного времени. Отделением было издано мобилизационное расписание перед Русско-японской войной, «которое оттого только не принесло почти никакой пользы во время войны, что в военных портах некому было тогда с ним ознакомиться»[344]. Результатом настойчивости В.Н. Давидовича-Нащинского стало создание Мобилизационного отдела ГМШ в 1911 г.

31 марта 1910 г. проект «Положения об управлении Морским министерством» был передан Законодательной частью ГМШ на отзыв в Канцелярию морского министра[345]. В своем отзыве В.А. Штенгер предлагал переименовать Канцелярию Морского министерства в Канцелярию по Законодательным и Кодификационным делам Морского министерства, а для Канцелярии министра сохранить существующее название. Кроме того, он указывал на необходимость назначения председателем Морского учебного комитета особого лица, а не начальника ГМШ, и отделения делопроизводства Учебного комитета от ГМШ[346].

В Адмиралтейств-совет проект «Положения о Морском министерстве» был передан в начале ноября 1910 г.[347] На заседания Адмиралтейств-совета, посвященные обсуждению этих вопросов, был приглашен и начальник МГШ А.А. Эбергард. Он настаивал на внесении в «Положение» статьи об обязательном присутствии начальника МГШ на высочайших морских смотрах, но С.А. Воеводский заметил, что место этому пункту не в «Положении», а в «Наказе», и она была отклонена. Присутствие на высочайших смотрах было важно, как возможность лично общаться с царем, учитывая, что начальник МГШ к этому времени уже лишился права личного всеподданнейшего доклада. Адмиралтейств-совет также исключил из «Положения» статью о том, что все учреждения морского ведомства должны руководствоваться указаниями МГШ, одобренными морским министром.

Фактически, с приходом к власти в министерстве С.А. Воеводского, МГШ был оттеснен от разработки проектов преобразований морского ведомства. Среди его сотрудников стали проявляться пессимистические настроения. Штаб-офицер МГШ капитан 1 ранга граф А.П. Капнист писал в сентябре 1910 г.: «Единственная победа МГШ – это неосознаваемая еще многими чинами флота, ведущими себя, – нельзя назвать иначе, как свинья под дубом, – победа военной идеи»[348]. Под «военной идеей» офицеры МГШ подразумевали постулат, что флот существует для войны, а береговые учреждения и штабы являются лишь придатком, обеспечивающим его боевое применение, но самостоятельного значения не имеют. «Мы знали время, когда роль Штабов (именно так, с прописной буквы! – К.Я.) и на суше и на море была ничтожна, а роль служб огромна. То было время господства служб. Разработка Штабом научного метода решения проблемы и подчинения военной идее всех без исключения ресурсов государства – дало ему доминирующее значение над службами», – писал в 1928 г. другой верный паладин Морского Генерального штаба А. В. Шталь[349].

Настроения сотрудников МГШ этого времени хорошо характеризует записка лейтенанта барона Б.Н. Гойнинген-Гюне 2-го от 28 сентября 1911 г., поданная начальнику МГШ[350]. Особенно интересно то, что записка содержит полемику А. А. Эбергарда с автором, отразившуюся в пометках на полях. Б.Н. Гойнинген-Гюне указывает, что на флоте сложилось плохое отношение к МГШ, офицеров которого считают делающими легкую «нестроевую карьеру». Такое отношение еще более усиливается тем, что в первом наборе офицеров Морского Генерального штаба было много офицеров, «отличавшихся неугомонным, самостоятельным и даже несколько резким характером». «Были тут и более сложные причины»[351], – философски замечает А. А. Эбергард.

Об МГШ мало знают во флоте и в обществе, пишет далее Б.Н. Гойнинген-Гюне, однако среди офицеров МГШ царит ощущение избранности, что положительно оценивается автором. «Мы знаем, что среди нас неискренним и неспособным нет места. Этого достаточно для того, чтобы поднять в нас дух и преисполнить нас гордостью». Необходимо доказать всем «работоспособность и любовь к труду» МГШ, увеличив на час ежедневное рабочее время. Кроме этого, Б.Н. Гойнинген-Гюне предлагал усилить просветительскую деятельность генштабистов на флоте, прежде всего путем подбора и издания специальной литературы. «Верно. Обсудить совместно», – замечает начальник МГШ. Автор записки предлагал учредить особое форменное отличие для генштабистов – аксельбант синего или черного цвета (для отличия от адъютантов), но без всяких преимуществ по службе. «Это едва ли так. Я до сих пор держусь мнения, что офицеры Штаба не должны обособляться от флота и что созданием корпуса офицеров Морского Генерального штаба мы внесем в нашу службу тот элемент, о котором говорит автор»[352], – не согласился А. А. Эбергард со своим подчиненным.

Характерна последняя фраза записки: «Если это будет признано невозможным или нежелательным, моя мечта: быть опровергнутым, а не оставленным без последствий». Начальник МГШ подвел итог рассуждений в своей резолюции 2 октября 1911 г.: «Придаю этой записке самое серьезное значение и думаю, что все чины Штаба сочувствуют побуждениям и основной мысли Лейтенанта Барона Гюне. Полагаю желательным теперь же обсудить возбужденные вопросы совместно с Гг. офицерами Штаба, которых прошу высказаться, не стесняясь моим взглядом, изложенным в пометках на полях»[353]. Обсуждение данного вопроса не состоялось, так как через девять дней, 11 октября, А.А. Эбергард был перемещен с поста начальника МГШ на должность начальника Морских Сил Черного моря. Если судить по тону резолюции, А.А. Эбергард еще не знал 2 октября о предстоящем перемещении.

Недоверие к «Цусимскому ведомству» в законодательных учреждениях и необходимость успокоить общественное мнение, взбудораженное скандалами, связанными с морским ведомством, предопределили назначение еще в конце 1910 г. комиссии Государственного совета. В ее состав вошли: инженер-генерал П.Ф. Рерберг, «сохранивший до старости светлый ум и обладавший огромными инженерными познаниями во всех отраслях инженерного дела»[354], бывший военный министр генерал от инфантерии А.Ф. Редигер и член Второго департамента Государственного совета тайный советник М. Д. Дмитриев. Они должны были обследовать деятельность ГУКИС в хозяйственно-административном отношении, а также работу казенных морских заводов и портов[355].

Основной задачей данной комиссии было успокоить Государственную думу относительно правильности использования кредитов, отпускаемых на судостроение[356]. В результате: «Ничего преступного найдено не было, а все сводилось, как я и думал, к запущенности и отсталости в техническом отношении, а также к расходованию кредитов не по прямому назначению согласно бюджетных правил, заказов в долг и т. д.», – писал И.К. Григорович[357]. На выводы комиссии оказала большое, возможно, даже определяющее влияние, записка помощника генерал-контролера Департамента военной и морской отчетности Государственного контроля коллежского советника П.П. Левицкого[358]. От его записки выводы комиссии, изложенные во всеподданнейшем докладе[359], отличались, пожалуй, лишь большей обобщенностью. В качестве причин недостатков, присущих казенному судостроению, комиссия, вслед за П.П. Левицким, указывала на отсутствие планомерной программы и плохую постановку судостроительного дела в центральных учреждениях: «Серьезный тормоз – нерациональное направление этих работ в центральных управлениях Морского министерства»[360]. В сфере реорганизации центрального морского управления комиссия предлагала дополнить ГУКИС «техническими силами». Рескриптом 28 февраля 1911 г. Николай II поручил С.А. Воеводскому внести на рассмотрение Адмиралтейств-совета вопрос о возможности преобразования ГУКИС и МТК «на началах, предложенных во всеподданнейшем докладе членов Государственного совета, производивших обследование».

В развитие этого требования Законодательная часть ГМШ уже через несколько дней предложила[361]:

– подчинить все судостроение ГУКИС с выделением в его состав соответствующих технических сил, при одновременном выводе из его состава Отдела заготовлений;

– МТК подчинить непосредственно министру и освободить от мелких дел;

– привлечь к деятельности МТК представителей МГШ и действующего флота.

2 марта 1911 г. С.А. Воеводский предложил начальнику ГУКИС С.П. Дюшену и председателю МТК В. А. Лилье, который 26 апреля 1910 г. сменил на этом посту А.Н. Крылова, представить свои предложения по этому вопросу. Оба они высказались против предлагаемого преобразования. В.А. Лилье считал, что проведение в жизнь данного проекта будет иметь целый ряд нежелательных последствий[362]. Высшие технические учреждения, как именовал В. А. Лилье МТК, будут функционировать только до момента выдачи наряда на работы, следовательно, отдалятся от практической деятельности и постепенно станут бесполезными. Если при этом передать им надзор за постройкой, то произойдет возврат к существующей системе или даже ухудшение ее, так как наличие в ГУКИС «технических сил» увеличит переписку. Сами «технические силы» ГУКИС неизбежно будут «задавлены» хозяйственными соображениями. В. А. Лилье предлагал свой вариант реорганизации хозяйственно-технических учреждений. Необходимо либо отделы по специальностям МТК передать в ГУКИС, либо Отдел сооружений ГУКИС – в МТК, писал он. При этом неизбежным условием нормальной деятельности реформированных учреждений председатель МТК считал наделение главных специалистов правом распоряжаться материальной частью по своей специальности, а финансовые и контрольные функции на них не возлагать. Собственно говоря, С.П. Дюшен и В.А. Лилье ответили, что невозможно реформировать структуру управления, оставляя почти все по-старому. Из их отзывов однозначно следовал вывод о невозможности дальнейшего параллельного существования ГУКИС и МТК.

Получив отзывы, С.А. Воеводский вновь обратился к Законодательной части, и 28 марта 1911 г. она сформулировала свои предложения. Главные инспекторы МТК по специальностям должны были получить право самостоятельно использовать кредиты и давать Отделу сооружений обязательные для исполнения распоряжения о закупках тех или иных предметов и материалов в пределах отпущенных сумм, а также составлять проект сметы в пределах потребности. Отдел сооружений ГУКИС выводился из этого учреждения и передавался МТК, но его начальник не должен был входить в состав собственно комитета. Отдел заготовлений освобождался от закупки материалов для постройки, ремонта, вооружения судов, строительства и ремонта зданий. Эти функции передавались Отделу сооружений. Счетный отдел ГУКИС также должен был передать часть своих функций Отделу сооружений. Таким образом, в этом проекте вырисовываются прообразы будущих Главного морского хозяйственного управления и Главного управления кораблестроения. Однако, Законодательная часть в данном случае не была первооткрывателем этих принципов организации. Еще 8 марта 1911 г. В.А. Лилье подал морскому министру записку с аналогичными предложениями[363]. Эти идеи очень напоминали мысли, высказывавшиеся в конце 1907 – начале 1908 г. на заседаниях комиссии под председательством А.А. Вирениуса. Тогда предлагалось создать объединенный техническо-хозяйственный орган в виде

Главного управления морских сооружений, который очень напоминал по своей структуре и функциям преобразованный МТК, как предлагали это сделать В. А. Лилье и начальник Законодательной части С.М. Радкович.

Неспособность С.А. Воеводского нести обязанности морского министра постепенно становилась все более очевидной. Вопрос о его замене обсуждался «в течение всей зимы» 1910-1911 гг. Царь вновь обращался к кандидатуре Е.И. Алексеева, но его смущала крайняя непопулярность этого деятеля, «хотя он, – по мнению императора, – решительно не виноват в неудачах нашей последней несчастной войны»[364]. В итоге, неожиданно для многих, 19 марта 1911 г. министром был назначен вице-адмирал И. К. Григорович, товарищ морского министра.

Новый морской министр И. К. Григорович записал в дневнике через несколько дней после своего назначения, что оно было внезапным и для него самого[365].

Ивана Константиновича Григоровича (1853-1930) можно с полным правом назвать «соленым» моряком – за 22 года после выпуска из Морского училища (так в 70-е гг. XIX в. назывался Морской кадетский корпус) он проплавал по цензовому счету 10 лет. Кроме морского опыта, И. К. Григорович обладал дипломатической подготовкой, так как почти два года пробыл морским агентом в Англии. Многие сведущие лица, в частности А.Н. Крылов, отзывались положительно о его профессиональных качествах. Во время Русско-японской войны он командовал эскадренным броненосцем «Цесаревич», а затем стал командиром Порт-Артурского порта во время обороны крепости. За боевые заслуги И. К. Григорович был награжден орденами Св. Владимира 3-й степени с мечами, Св. Станислава 1-й степени с мечами и получил за боевые отличия чин контр-адмирала. После окончания войны, И. К. Григорович два года командовал портом императора Александра III (Либава), где проявил себя неплохим хозяйственником.

Смену власти «под шпицем» С.Ю. Витте прокомментировал так: «Пока же носятся такие слухи: что Григорович человек толковый, знающий, впрочем, достаточно переговорить несколько слов с Воеводским и Григоровичем, чтобы видеть разницу между тем и другим: второй – человек серьезный, а первого серьезным человеком считать трудно. Затем говорят, что будто бы Григорович ведет все дело весьма рискованно, что все его обещания и проекты в конце концов не будут выполнены, что, между прочим, теперь в Морском министерстве водворилось такое взяточничество, какого прежде никогда не было; но все это пока одни разговоры»[366].

Вообще, надо сказать, что с именем И. К. Григоровича постоянно связывались слухи о различных махинациях. Можно вспомнить, для примера, хотя бы скандальные статьи Н.М. Португалова, обвинявшего его во всех смертных грехах. Видимо, эту кампанию надо связывать с бурной и довольно успешной деятельностью на постах товарища министра и, позднее, министра, а может быть, и элементарной завистью.

Н.М. Португалов выделялся среди завзятых критиков «Цусимского ведомства». Его отличали особая резкость суждений и весьма слабое знание предмета своих обличений. Среди допущенных им «ляпов» выделяются красочные рассказы о «пещерном адмирале», как автор именовал И.К. Григоровича за то, что тот, якобы, всю оборону Порт-Артура просидел в блиндаже-«пещере» и даже запрещал артиллеристам расположенных поблизости батарей вести огонь по японцам, чтобы не вызвать ответного[367]. Правда, после того как И. К. Григорович был назначен морским министром, Н.М. Португалов предпочел радикально изменить свое мнение. Он даже послал морскому министру в апреле 1911 г. собственный портрет, несколько своих статей, опубликованных в североамериканских, мексиканских и даже бразильских военных журналах. По свидетельству известного судостроителя А.Н. Крылова, Н.М. Португалов в одной из статей превратил предельно допустимые градусы крена проектируемых линейных кораблей типа «Гангут» в проценты. Результат получился комический. Впрочем, иногда обличения Н.М. Португалова били в цель. Так, в статье «Воскресители умирающей русской революции» он писал: «Какие митинги, какая пропаганда революционных идей, какие кипы самых разнузданных прокламаций могут сравниться, например, с известием, что Е.И. Алексеева всесильная бюрократия представила к ордену Александра Невского, а контр-адмирала Бострема – к ленте святого Станислава»[368].

Положительно о деловых качествах нового морского министра отзывались многие государственные деятели того времени, например, С.Д. Сазонов[369] и В.Н. Коковцов[370]. Вопрос же о коррупции в Морском министерстве расследовался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства весной-летом 1917 г. По ее заключению, главным казнокрадом в морском ведомстве был вице-адмирал Михаил Владимирович Бубнов, занимавший с апреля 1911 по май 1915 г. должность товарища морского министра[371]. Учитывая, что назначение М.В. Бубнова было одним из первых кадровых решений И. К. Григоровича как министра, можно предположить, что их связывали хорошие личные отношения. Возможно, именно этим обстоятельством объясняется то, что Иван Константинович поначалу покрывал своего подчиненного, однако, в конце концов, предпочел расстаться с ним после разделения обязанностей товарища морского министра между первым и вторым помощниками министра в конце мая 1915 г.

Не прошло и месяца со дня назначения И.К. Григоровича, как А. А. Эбергард подал ему 14 апреля записку, в которой поставил вопрос об упразднении Законодательной части ГМШ[372], что, конечно, не было случайностью. При С.А. Воеводском это учреждение фактически монополизировало всю деятельность по разработке проектов преобразований структуры министерства. Начальник МГШ критиковал Законодательную часть и демонстрировал ее некомпетентность и неумение работать на примере истории разработки «Положения об охране рейдов». По словам А. А. Эбергарда, когда 3 июня 1910 г. в это учреждение был передан проект данного документа, то Законодательная часть запросила МГШ, в чем заключаются недостатки действующего «Положения», не зная о том, что ничего подобного в русском морском ведомстве тогда не существовало. Когда МГШ сообщил об этом, чиновники Законодательной части направили этот ответ С.А. Воеводскому, который наложил резолюцию: «Нахожу ответы Генерального штаба не обоснованными и только задерживающими дело. Сообщить в Генеральный штаб мое приказание дать необходимые сведения»[373]. В ответ на это из МГШ писали: «В нем (в докладе Законодательной части морскому министру. – К.Н.) искажена истина. Имеется ссылка на полицейскую и хозяйственную охрану, тогда как речь идет о военной охране, что Законодательная часть не могла усвоить до сего времени»[374]. Необходимо пояснить, что под полицейской охраной подразумевалась охрана общественного порядка, под хозяйственной – служба сторожей, а под военной – охрана и оборона объекта воинскими подразделениями.

А. А. Эбергард указывал, что абсурден сам порядок, когда законопроекты вырабатывает не учреждение, в них заинтересованное, а особый орган, на который может быть возложена только юридическая экспертиза. Еще в момент создания Законодательной части в 1903 г., министр финансов С.Ю. Витте выступал против этого. После разделения МГШ и ГМШ в 1906 г. основной довод в пользу существования этого учреждения и вовсе отпал, так как теперь ГМШ не был перегружен работой. А. А. Эбергард предлагал при сохранении Законодательной части оставить в ее ведении экспертизу соответствия законопроектов существующим законам, право указывать на законы, необходимые для согласования разрабатываемых законопроектов, право принимать решения о надлежащем направлении законопроектов, право представлять на утверждение морского министра толкования смысла действующих законов. В том случае, если начальник учреждения, представившего законопроект, не согласен с заключением начальника Законодательной части, то они должны были совместно доложить об этом министру. 16 апреля 1911 г. И. К. Григорович наложил на записку резолюцию: «Согласен. Внести в Адмиралтейств-совет»[375].

Естественно, что попытка поставить под вопрос необходимость существования Законодательной части и компетентность ее служащих вызвала отпор со стороны этого учреждения. Ее начальник С.М. Радкович был не против того, чтобы законопроекты разрабатывали сами заинтересованные учреждения, но внесение их в Адмиралтейств-совет, по его мнению, следовало оставить в руках Законодательной части. В поддержку этой позиции высказались также Е.Е. Стеблин-Каменский и С.П. Дюшен. Главный военно-морской прокурор Н.Г. Матвеенко поддержал А.А. Эбергарда[376]. Поэтому к концу апреля в Законодательной части был разработан новый законопроект, согласованный с Канцелярией Морского министерства[377]. Проект возлагал первоначальную разработку законопроектов, кроме тех, что были предусмотрены статьей 97 ОГЗ (по судебной части), на заинтересованные учреждения или специально создаваемые особые совещания. После принципиального одобрения морским министром проекты должны были поступать в Законодательную часть для разработки «в отношении формальном». Затем переработанный проект сообщался учреждению-разработчику для выяснения правильности изложения его по существу дела. Когда прошедший все эти стадии документ вносился в Адмиралтейств-совет, его докладывали совместно представители Законодательной части и учреждения, внесшего законопроект. Кроме того, на чиновников Законодательной части возлагалось ведение делопроизводства специальных комиссий и особых совещаний в Морском министерстве. Данный проект рассматривался в Адмиралтейств-совете 27 апреля и 4 мая 1911 г. 28 мая И.К. Григорович приказал подготовить всеподданнейший доклад по журналу совета[378], а 30 июня того же года он был утвержден царем[379]. Как видим, уже через несколько месяцев после назначения нового морского министра произошло первое изменение в центральном аппарате ведомства начиная с декабря 1906 г., когда была учреждена Канцелярия министра.

После ухода С. А. Воеводского надежды МГШ на проведение в жизнь его идей вновь воскресли. К 22 июня 1911 г. в МГШ были подготовлены две схемы организации управления флотом и морским ведомством[380], под № 1 и № 2. Офицеры МГШ твердо стояли на однажды занятых в 1906 г. позициях. Согласно их предложениям, морское ведомство предлагалось разделить на три части, так же как и в проектах 1906-1909 гг. «Замысел» возлагался на МГШ, руководство «силами» – на командующих флотами, а распоряжение «средствами» – на товарища морского министра. Отличие двух вариантов между собой состояло только в том, что первый предусматривал подчинение ГМШ товарищу морского министра, а второй – непосредственно министру. По ряду признаков можно судить о том, что для МГШ вариант № 1 был основным и желательным, а вариант № 2 был представлен министру из дипломатических соображений. 23 июня И.К. Григорович, однако, одобрил схему № 2[381]. На следующий день в МГШ состоялось совещание с участием С.М. Радковича[382]. На нем представители МГШ усомнились в том, можно ли именовать орган, заведующий «комплектованием флота, школьной частью, медицинской частью и учетом личного состава» Главным Морским штабом[383]. По мнению сотрудников МГШ, непосредственное подчинение ГМШ министру приведет к перегрузке последнего, однако распоряжение И. К. Григоровича было выполнено, и все три варианта организации ведомства, предложенные совещанием, предусматривали именно такое положение ГМШ. Собравшиеся решили, что следует разгрузить Адмиралтейств-совет от мелочных обязанностей. «Странным представляется, что образец пушки, снаряда, мины и прочее не подлежит рассмотрению Адмиралтейств-совета, а образец стула или уполовника утверждается этим Высоким Советом»[384]. Мысль о превращении Адмиралтейств-совета в авторитетный совещательный орган при главе ведомства, состоящий из начальников подразделений министерства, была не нова. Она высказывалась как представителями МГШ в конце 1907 г., так и в целом ряде записок.

В процессе работы данного совещания, по-видимому, был выработан еще один проект перестройки центрального управления морским ведомством. Этот документ не подписан и датирован задним числом 1911-1914 гг.[385] Исходя из того, что сам текст проекта местами буквально совпадает с вариантами, предлагавшимися в докладе морскому министру по итогам совещания июня-июля 1911 г. в МГШ, можно считать несомненным, что это один из рабочих вариантов, который по-своему интересен и содержит весьма подробно разработанную и тщательно структурированную схему реконструкции системы морского управления. Проект предусматривал наличие в министерстве четырех канцелярий: Канцелярия Адмиралтейств-совета и Законодательная канцелярия Морского министерства показаны на схеме соединенными горизонтальной чертой, что можно истолковать как указание на наличие между ними взаимосвязи при равноправных отношениях, однако в записке этот момент никак не комментируется. Законодательная канцелярия, подразделявшаяся на Законодательную и Кодификационную части, была преемницей Законодательной части ГМШ, но могла предлагать только формально-юридические поправки к законопроектам[386]. Подчинение Главному управлению по комплектованию личного состава Учебной части, а его самого – товарищу морского министра, вместе с казенными заводами и портами, оправдывалось тем, что «в этом отношении учебные заведения должны рассматриваться как заводы, выпускающие свои произведения известного патентованного образца, в определенном, потребном для флота количестве»[387].

Итоговый доклад в двух вариантах оказался на столе у И.К. Григоровича 15 июля 1911 г.[388] Кроме того, к нему была приложена еще и отдельная записка о ГМШ[389]. Схемы и объяснительные записки были подписаны помощником А.А. Эбергарда контр-адмиралом А.Д. Сапсаем 2-м, так как сам начальник МГШ находился в это время за границей. Во всех вариантах, предложенных министру, ГМШ предполагалось подчинить ему напрямую, однако сама структура штаба от варианта к варианту существенно различалась. Согласно объяснительной записке и схеме № 1, Управление по комплектованию и мобилизации, в состав которого входило Статистическое отделение, Медицинская и Учебная части были подчинены товарищу министра, а в составе ГМШ предусматривались лишь Строевая, Распорядительная и Пенсионная части. Согласно схеме № 2, в ГМШ должны были входить лишь две части – Строевая и Распорядительная, а среди учреждений, подчиненных товарищу министра, появляется его Канцелярия с Распорядительным и Отчетным отделениями. Доклад содержал и третий вариант организации управления личным составом, изложенный в прилагавшейся к нему записке о ГМШ. В этом варианте кроме Строевой, Распорядительной и Пенсионной частей ГМШ включал в себя еще и Учебную часть. В любом случае, все три предлагавшихся МГШ варианта отводили ГМШ роль органа, заведующего учетом личного состава, и только вариант, изложенный в записке-приложении, отдавал ему руководство учебным делом. Главной задачей этого учреждения, по мнению авторов доклада, становился контроль над единообразием и правильностью обучения личного состава флотов, чтобы не допускать разнобоя и односторонней его подготовки. При этом в ведении ГМШ должен был остаться только строевой офицерский состав и строевые нижние чины; офицеры и кондукторы, имеющие специальную подготовку, передавались в ведение «отделов МТК по специальностям» или ГГУ и Медицинской части. Термин МТК, надо думать, был употреблен по привычке, так как данный доклад наличие МТК не предусматривает, а вместо него должно быть создано Главное управление судостроения и ремонта. Одновременно предлагалось ввести развитую аттестационную систему, которой придавалось большое значение, по иностранному примеру: «В Германском флоте офицер, давший неверную или небрежную аттестацию, увольняется»[390]. Здесь необходимо заметить, что эксперименты с аттестационной системой проводились в тот период в Военном ведомстве.

Управление медицинской службой, согласно проекту, было чрезвычайно раздроблено. Кроме медицинской части, подчиненной товарищу министра, такие части существовали в Главном управлении судостроения и ремонта, Главном интендантском управлении, а в Комиссии для наблюдения за строительством и испытанием судов – особые врачи. Три медицинские части получали право заведования подчиненным им личным составом. На местах медицинской службой должны были заведовать флагманские врачи и главные врачи портов, подчиненные только своим непосредственным строевым начальникам. Проект предусматривал создание особой Канцелярии товарища морского министра из двух отделений – Распорядительного и Отчетного. Адмиралтейств-совет предлагалось превратить в чисто совещательный орган.

И. К. Григорович рассматривал доклад в течение недели и 22 июля 1911 г. изложил свое мнение в обширной резолюции[391]. Министр считал, что распределение однородных дел между различными управлениями «не даст успеха». Он имел в виду раздробление управления медицинской службой, и прямо указывал, что «все медицинское дело должно быть в одних руках». Учебное дело и управление личным составом должно быть централизовано в ГМШ.

Канцелярию товарища морского министра И. К. Григорович считал возможным упразднить, оставив только одного чиновника для поручений или делопроизводителя. Министр не согласился с приданием Адмиралтейств-совету совещательных функций, значение его, по мнению адмирала, должно быть сохранено. Возможно, что здесь сказалось нежелание нарушать традицию, однако это не означало согласия И. К. Григоровича беспрекословно исполнять любые указания Адмиралтейств-совета. В своих воспоминаниях бывший министр писал: «Наибольшие затруднения я встречаю в Адмиралтейств-совете, где иногда некоторые члены начинают спорить о целесообразности той или другой меры, но это больше болтовня, и, в конце концов, все делается так, как мною одобрено по представлению учреждений»[392].

Уже в начале августа 1911 г. был подготовлен проект «Положения об управлении морским ведомством», основанный на варианте № 2 схемы, утвержденной морским министром 22 июня 1911 г., и на замечаниях, высказанных И. К. Григоровичем после рассмотрения доклада 15 июля того же года. Проект был разработан в Законодательной части ГМШ. Медицинская часть была теперь объединена и непосредственно подчинена морскому министру, остававшиеся еще в составе министерства инспекции, как, например, Учебная, были переименованы в отделы. Очевидно, что в МГШ имелись сведения о подготовке в Законодательной части проектов «Положения». Между 22 июля и 3 августа морской министр получил записку от начальника МГШ с изложением взглядов МГШ на реорганизацию ведомства[393]. В этой записке А.А. Эбергард предлагал ту же схему организации центральных учреждений, которая была разработана еще летом 1908 г. А.В. Колчаком. Изменение заключалось лишь в появлении Главного управления судостроения, объединявшего Артиллерийский и Минный отделы, а также Отдел нового судостроения, в первоначальном проекте А.В. Колчака непосредственно подчиненные товарищу морского министра. Из проекта 1911 г. исчезает и Главная кредитная канцелярия при товарище министра, предусмотренная в 1908 г. Реакция И. К. Григоровича на это предложение точно не известна, но, очевидно, она была отрицательной, так как попытка провести в жизнь этот проект означала бы замедление реорганизации ведомства, при том что проект А.В. Колчака не имел существенных преимуществ перед разрабатываемым в Законодательной части. Кроме того, как и все проекты МГШ, он отличался некоторой громоздкостью, чрезмерным умножением подразделений министерства и усложненной структурой.

3 августа 1911 г. морскому министру была представлена записка, в которой предлагался вариант проекта «Положения», приемлемого для МГШ[394]. Согласно нему, МГШ объявлялся органом, ответственным за подготовку к войне, руководствуясь лишь «общими высочайшими указаниями», при этом о роли морского министра вообще не упоминалось. В мирное время этот орган наблюдал за боевой подготовкой морских сил. Начальник МГШ получал право:

– принимать участие в заседаниях высших государственных учреждений, в том числе и Совета Министров, и замещать в них министра в случае его отсутствия;

– инспектировать флот, порты и береговые учреждения;

– объявлять все приказы по предметам своего ведения от имени министра;

– делать личный высочайший доклад в присутствии министра;

– пользоваться общими правами товарища министра;

– состоять по должности членом Адмиралтейств-совета.

Фактически начальник МГШ приобретал права товарища министра и становился вторым человеком в ведомстве. С этими предложениями был тесно связан и проект структуры самого МГШ и положения его офицеров, предложенный И. К. Григоровичу в те же дни[395]. Согласно этому проекту, начальники оперативных частей штаба приравнивались к «генерал-квартирмейстерам» сухопутного Генерального штаба. Здесь, видимо, допущена ошибка, так как в Главном управлении Генерального штаба существовало лишь одно

Управление генерал-квартирмейстера, подразделявшееся на четыре части во главе с обер-квартирмейстерами[396]. К ним, очевидно, и предполагалось приравнять начальников Оперативных частей МГШ, хотя, конечно, масштаб их деятельности был неодинаков. Например, части 2-го и 3-го обер-квартирмейстеров заведовали подготовкой всего европейского и азиатского театров соответственно, тогда как три оперативные части МГШ заведовали балтийским, черноморским и тихоокеанским театрами. Можно спорить относительно сопоставимости размеров сухопутных и морских театров боевых действий, однако несомненно, что морские генштабисты должны были оперировать гораздо меньшими силами, чем их сухопутные коллеги.

6 августа 1911 г. проект «Положения», разработанный в Законодательной части, был получен в МГШ[397]. Через пять дней И.К. Григорович получил доклад А. А. Эбергарда, содержавший серьезные критические замечания на проект[398]. «По крайнему разумению моему, проведение в жизнь означенного законопроекта будет иметь нежелательные, пагубные для флота последствия»[399], – писал начальник МГШ. По его мнению, функции учреждений в предлагаемом проекте были перемешаны, что прямо противоречило резолюции министра на докладе 22 июня – о распределении дел между учреждениями. Начальник МГШ высказал несколько критических замечаний, которые сводились к следующему: – замещать министра в случае его болезни или отсутствия должен не его товарищ, а «начальник его штаба», то есть МГШ;

– Адмиралтейств-совет остается бесконтрольным, и министр может передоверять ему принятие важных решений, уходя от ответственности сам;

– ГМШ фактически сохраняет в своих руках управление флотом. Для иллюстрации этого тезиса А. А. Эбергард цитировал ряд старых статей «Свода морских постановлений» о его правах;

– МГШ сведен к роли разработчика решений, принимаемых ГМШ и Канцелярией Морского министерства. При этом функции МГШ выглядели «как бы искусственно выделенными». Особые нарекания А. А. Эбергарда вызвало то, что теперь начальник МГШ лишался права личного всеподданнейшего доклада, хотя бы в присутствии министра;

– начальник Морского учебного комитета безответственен. Создание такого органа вне ГМШ противоречит резолюции И. К. Григоровича на докладе МГШ 15 июля 1911 г., в которой говорилось о недопустимости разнесения однородных обязанностей по разным учреждениям;

– ГУК безответственно «в смысле постройки и ремонта кораблей», так как единственным планом для него является план работ, составляемый им самим и утверждаемый товарищем министра. ГУК дублирует деятельность МГШ при определении тактико-технического задания при проектировании судов;

– ГМХУ и ГГУ также лишены необходимого контроля;

– Канцелярия Морского министерства наделена слишком большими правами и фактически приравнена к штабу флота, так как она должна составлять законопроекты, толковать законы, подготавливать всеподданнейшие доклады, вести переписку министра и так далее.

По мнению начальника МГШ, подобная реорганизация должна была привести к «полной дезорганизации». А.А. Эбергард обвинял Законодательную часть в превышении полномочий, так как она не ограничилась редактированием проекта с формально-юридической стороны, а вносила изменения по существу, и в нарушении «Правил о порядке разработки законоположений в морском ведомстве», утвержденных царем 30 мая 1911 г. Заключительная часть записки звучала тяжким обвинением: «Из всего вышеизложенного следует, что по неопределенности функций и обязанностей, возложенных на учреждения и их начальников, вследствие нарушения основных принципов организации (безответственность, самоинспекция, самодовлеющая деятельность при отсутствии руководящей идеи; отсутствие органа, разрабатывающего основную идею, дающего основы деятельности прочим органам и наблюдающего за проведением в жизнь руководящей идеи; отсутствие связи между плавающим флотом и Морским министерством, например, составление ГМШ программы плавания вне зависимости от учебного плана, вытекающего из плана войны и прочее. – Примеч. А. А. Эбергарда), а также вследствие несоблюдения формы закона (отсутствие ясности изложения, неопределенность обязанностей, лишающая возможности установить ответственность за результат деятельности, отсутствие прямых указаний на ответственность и прочее. – Примеч. А. А. Эбергарда), рассматриваемое “Положение”, по сравнению с ныне действующим, является полной дезорганизацией Морского министерства, ибо все то рациональное, что было достигнуто в течение последовавших после войны лет в управлении ведомством работой МГШ, – сводится к нулю и новый проект возвращает министерство в первобытное, до войны, состояние, не говоря уже о том, что обнародование нового “Положения” в том виде, как оно изложено в “измененном проекте”, будет иметь результатом подрыв в корне только что образовавшегося доверия к деятельности Министерства со вступлением Вашего Превосходительства в управление Морским министерством»[400]. Любопытно, что одним из аргументов А. А. Эбергарда было указание на подрыв доверия к руководству Морского министерства со стороны Государственной думы. На полях доклада министр 28 августа 1911 г. изложил свои возражения начальнику МГШ:

– «если Товарищу Морского Министра и вверена хозяйственная часть Министерства, то он остается тот же строевой офицер, как и остальные начальники, которые ему, как и Министру, должны помогать»[401];

– министр не может снять с себя ответственность и передать ее какому-либо учреждению;

– ГМШ ничего не решает, а лишь конкретизирует распоряжения главы ведомства и организует их исполнение;

– МГШ является важнейшим органом морского ведомства и главным учреждением, ведающим боевой подготовкой флота. По поводу права личного доклада царю министр написал, что в данном случае имелось указание Николая II о том, что морской министр должен оставаться единственным докладчиком от министерства, как и в военном ведомстве;

– председатель Морского учебного комитета может лишь представлять министру свое мнение, а окончательное решение принимает министр, поэтому нельзя говорить о безответственности председателя;

– ГУК получает указания от товарища министра, а последний – от самого министра, и, следовательно, здесь не может быть речи о безответственности;

– то же самое относится к ГМХУ и ГГУ.

Что же касается замечаний А.А. Эбергарда о роли и месте Канцелярии Морского министерства, то министр, видимо, согласился с ними.

И.К. Григорович также отметил: «Считаю, как считал и раньше, что МГШ есть учреждение необходимое, имеющее громадное значение для всего управления флотом и морским ведомством. Только что составленное и мною много продуманное “Положение о МГШ” его нисколько не унижает, в нем все решительно есть. Уверен, что и общее “Положение” даст положительный результат, а если и будут пропуски или неясности, то лучше сделать исправления по статьям, как покажет опыт и жизнь. Вполне рассчитываю на личный состав МГШ, что он будет мне в этом помогать»[402].

Законодательная часть, естественно, выдвинула контраргументы[403]. Во-первых, проект, вызвавший возражения МГШ, разрабатывался еще до мая 1911 г., когда Законодательная часть не была ограничена в законотворческой деятельности. Необходимо отметить, что если это и было так, то разработка «Положения» не могла начаться до 19 марта 1911 г., когда пост министра занял И.К. Григорович, так как проект «Положения», разрабатывавшийся летом 1909 г., сильно отличался от предложенного в 1911 г. Во-вторых, как указывали представители Законодательной части, А.А. Эбергард во время обсуждения проекта «Положения» в 1909-1910 гг. не возражал против основных пунктов этого документа. МГШ ответил новой запиской 12 сентября 1911 г.[404] В ней А.А. Эбергард предлагал вновь пересмотреть главу V «Положения», посвященную правам и обязанностям МГШ.

Через два дня И. К. Григорович отреагировал в командном стиле: «Начальнику Законодательной части. Примите мою редакцию к исполнению, а затем доклад сей и “Положение” к нему направьте к начальнику МГШ»[405]. Но и этого было мало. В объяснительной записке по поводу данной резолюции, направленной морскому министру 14 сентября 1911 г., А.А. Эбергард писал, что заявление представителей Законодательной части о его согласии со всеми пунктами проекта «Положения» при обсуждении осенью 1910 г. фактически неверно, а редакция, предложенная Законодательной частью, носит слишком общий, расплывчатый и неопределенный характер[406].

Впрочем, вопрос о введении нового «Положения об управлении Морским министерством» для И. К. Григоровича был уже предрешен, и записки А.А. Эбергарда ничего не могли изменить. Более того, их совместная работа в Петербурге оказалась невозможной. К 11 октября 1911 г. И.Ф. Бострем был смещен с поста командующего Черноморским флотом (после посадки на камни линейных кораблей «Св. Евстафий» и «Св. Пантелеймон» при выходе с рейда румынского порта Констанца). На его место назначили А.А. Эбергарда. И. К. Григорович, правда, указывает в качестве причины нового назначения А.А. Эбергарда соображения целесообразности: «Вместо вице-адмирала Бострема представил к назначению вице-адмирала Эбергарда, уверен, что он приложит все возможное, чтобы поднять дисциплину и дух в Черноморском флоте, подтянет офицерский состав и не будет так халатно относиться к своим обязанностям, как его предшественник»[407]. Более вероятной причиной удаления А.А. Эбергарда из Петербурга представляется его конфликт с министром по поводу полномочий МГШ и его начальника. Новым начальником МГШ стал светлейший князь контр-адмирал А. А. Ливен.

Светлейший князь Александр Александрович Ливен (1860-1914) был редким на флоте офицером, не заканчивавшим МК и начавшим службу в лейб-гвардии Семеновском полку. Во время испано-американской войны являлся русским представителем при американском флоте и наблюдал морской бой у Сантьяго-де-Куба[408]. Во время Русско-японской войны он командовал крейсером «Диана», который стал одним из немногих кораблей, прорвавшихся из Порт-Артура после боя в Желтом море. После войны А. А. Ливен командовал крейсером «Память Азова» и был начальником 1-й минной дивизии Балтийского флота.

Осенью 1911 г. в Законодательной части была подготовлена объяснительная записка к «Временному положению об управлении Морским министерством», подписанная И. К. Григоровичем и адресованная Николаю II[409]. В ней министр останавливался на уже проведенных преобразованиях в морском ведомстве, в частности, создании МГШ, введении «Положения о командующем Морскими Силами» и тому подобное. Далее он обосновывал необходимость принятия нового «Положения об управлении морским ведомством», пока на временной основе. В записке отражена структура центральных учреждений Морского министерства, которая была введена в действие позднее, в октябре 1911 г. (см. Приложение 18). Своеобразие ситуации состояло еще и в том, что требовалось изменить структуру министерства, не увеличивая расходов, хотя бы на первых порах, так как прохождение новых ассигнований через Думу могло затянуться. Сумма, выделявшаяся на нужды центрального аппарата Морского министерства, составляла 723 860 руб. в год, еще можно было использовать пять казенных квартир с отоплением и освещением. Правда, если понятие «отопление» означало достаточное количество дров в осенне-весенний период, то нормы «освещения» сохранились с XVIII в. – по одной сальной свече на одну комнату на сутки (на 240 суток в год). Деньги на это «освещение» предусматривались в смете, но заметной роли не играли.

По финансовым соображениям, ряд преобразований, которые И. К. Григорович считал целесообразными, не были осуществлены. Как следует из частного письма С.М. Радковича А. А. Эбергарду, Строительная часть и Управление по делам рабочих и вольнонаемнослужащих были подчинены ГМХУ именно по этой причине, хотя первоначально предполагалось их независимое положение среди учреждений, подведомственных товарищу морского министра[410]. Переход к новой организации также не мог быть осуществлен сразу, предполагалось делать это постепенно, по мере выделения средств[411].

11 октября 1911 г. Николай II утвердил отделы I—III нового «Положения об управлении морским ведомством», которые посвящались центральному управлению. Это высочайшее повеление было объявлено приказом по морскому ведомству 19 октября того же года. Таким образом, завершилась эпопея, длившаяся более шести лет.

После императорского утверждения, 24 октября был издан приказ по морскому ведомству № 312, который предписывал учреждениям начать разработку проектов «Наказов» для себя, проекты требовалось представить к 31 декабря[412]. Как следует из разъяснения, данного Канцелярией Морского министерства Морскому Генеральному штабу 22 декабря, «“Наказ по управлению морским ведомством” должен был являться более подробным изложением тех обязанностей учреждений морского ведомства, которые предусмотрены “Временным Положением об управлении морским ведомством”»[413]. Единственным подразделением министерства, представившим в срок свой проект «Наказа», было Управление по делам рабочих и вольнонаемных служащих[414], а остальные не сделали этого даже к весне 1912 г. 6 марта И. К. Григорович потребовал ускорить процесс разработки проектов «Наказа», но ГУК и ГМХУ не представили их и к концу года, а МГШ ограничился проектом секретного дополнения к «Положению об управлении морским ведомством». Видя, что дело не двигается, морской министр приказал 5 ноября внести в Адмиралтейств-совет части «Наказа», посвященные отдельным учреждениям[415]. Адмиралтейств-совет не спешил с рассмотрением проектов, поэтому на отзыв начальникам учреждений-разработчиков они были отосланы лишь 29 мая 1914 г., накануне войны[416].

В Канцелярии Морского министерства смогли собрать и обобщить отзывы только к лету 1915 г.[417] Наиболее серьезные возражения вызвал отдел II «Главный Морской штаб». Кроме работников МГШ недовольны были командующие Морскими Силами Балтийского и Черного морей Н.О. фон Эссен и А.А. Эбергард. «Основной недостаток проекта отдела – его полное несоответствие “Положению о командующем Морскими Силами”, а также, хотя и в меньшей степени, “Временному положению об управлении морским ведомством”»[418], – писали они. Прежде всего, не удовлетворяло в проекте отдела II указание на право начальника ГМШ контролировать обучение судовых команд, что фактически должно было привести к контролю над командующими флотами. Кроме того, составление «любых» расписаний и программ плавания, также возложенное на ГМШ, должно происходить по согласованию с МГШ, а не единолично. Для устранения разногласий 18 июля 1915 г. было созвано совещание под председательством члена Адмиралтейств-совета адмирала В.М. Задаренного 1-го[419]. В условиях военного времени деятельность этого совещания вряд ли могла быть особенно активной. Действительно, два его заседания прошли 14 и 19 августа 1915 г., после чего совещание практически не работало[420]. Начальник ГМШ адмирал К. В. Стеценко, сменивший 17 апреля 1914 г. на этом посту М.В. Князева, указал на то, что «неудобно» принимать «Наказ» не имея проектов от ряда важнейших подразделений министерства. Лучше отложить это до окончания войны, чтобы можно было учесть ее опыт. Другие участники совещания возражали, что война идет уже больше года и ее опыт и так может быть учтен, а К.В. Стеценко было поручено переработать проект отдела II «Наказа», учитывая высказанные замечания, однако до 1917 г. к вопросу о разработке «Наказа» не возвращались.

Переделывать «Положение об управлении морским ведомством» пришлось сразу же после его принятия. Согласно «Положению», утвержденному Николаем II 11 октября 1911 г., Архив Морского министерства впервые в своей истории оказался в положении самостоятельного подразделения, подчиненного только товарищу министра[421]. Уже в начале ноября 1911 г. И. К. Григорович, выполняя просьбу А. А. Ливена, поручил ему принять архив в свое ведение. Таким образом, исполнилось одно из требований представителей МГШ, которое они выдвигали с 1906 г. Начальник архива получал право доклада министру в присутствии начальника МГШ. Морской министр пообещал также, что соответствующие изменения будут внесены в «Наказ» министерству, но А. А. Ливен просил подчинить ему Архив административным распоряжением, так как «Наказ» должен был утверждать Адмиралтейств-совет и сохранялась вероятность того, что он не подтвердит новый статус архива.

Переход на новые штаты должен был увенчать реорганизацию центрального аппарата Морского министерства. 29 сентября 1911 г. состоялось первое заседание Особого междуведомственного совещания по разработке новых штатов морского ведомства, на котором присутствовали представители Министерства финансов и Государственного контроля[422]. Моряки обратили внимание на то, что существовавшие штаты были выработаны еще в 1885 г. С тех пор в морском ведомстве произошли важные изменения: если в середине 80-х гг. XIX в. на флоте служили 1794 офицера, 482 медицинских и классных чина и офицера по Адмиралтейству и 26 419 нижних чинов, а морской бюджет составлял 39 млн руб. в год, то по табели комплектации на 1911 г. полагалось иметь 2452 офицера, 828 чиновников, офицеров по Адмиралтейству и классных содержателей и 48 564 нижних чина. Кроме того, появилась новая категория военнослужащих – кондукторы, которых предполагалось иметь на флоте в 1911 г. 1397 человек, была выделена служба Генерального штаба, увеличилось число учебных отрядов, школ, классов. «В значительной степени увеличилась и осложнилась работа учреждений министерства с последовавшей в 1906 г. реорганизацией законодательных учреждений и Совета Министров»[423]. Недостаточность штатного состава вынуждала Морское министерство привлекать к работе, особенно в МГШ и Отделе подводного плавания, строевых офицеров, которые формально лишь прикомандировывались к этим учреждениям. Новые штаты должны были соответствовать возросшим потребностям флота и его центральных учреждений. Одновременно назрела необходимость повышения жалованья офицерам и чиновникам, так как дороговизна жизни в Петербурге непрерывно возрастала. Кроме того, предполагалось увеличить средства, выделяемые на наем нештатных служащих (конторщиков, писцов, сторожей, машинисток) до 20%, а на канцелярские расходы – до 10% от средств на содержание штатного личного состава, по примеру Министерства путей сообщения. Следовало увеличить сумму, предназначенную на награды служащим, которая составляла всего 4% от общей суммы их жалованья, чего было явно недостаточно. Всего на центральный аппарат министерства предполагалось ассигновать 2 192 142 руб. в год, увеличив расходы на 1 344 509 руб. или на 258,6%. Эта сумма была сравнительно невелика, так как за 1912 г. предполагалось израсходовать на флот 164 216 тыс. руб. Таким образом, затраты на центральный аппарат составили бы чуть больше 1,3% всего бюджета министерства[424].

Министерство финансов во главе с В.Н. Коковцовым возражало против любого увеличения расходов. В своем заключении на проект штатов 19 апреля 1912 г. В.Н. Коковцов писал, что трудно оправдать целый ряд расходных статей, например, на МГШ, «созданного только в 1909 г.». Здесь министр допустил явную неточность – МГШ был образован в апреле 1906 г., но в первое время содержался за счет различных остатков по сметам и перераспределения средств внутри министерства, и только в 1909 г. впервые расходы на МГШ были указаны отдельной строкой в бюджете Морского министерства[425]. Вообще в воспоминаниях В.Н. Коковцова фактические неувязки встречаются довольно часто, например, бывший министр финансов указывает начало 1908 г. как дату назначения И. К. Григоровича морским министром и связывает с его именем внесение в Государственную думу проекта штатов МГШ, вызвавшее широко известный спор о компетенции Государственной думы и царя[426]. По мнению министра финансов, система главных управлений, принятая в военном и морском ведомствах, дороже департаментской системы, получившей распространение в гражданских ведомствах. Представитель Государственного контроля П.П. Левицкий возражал против уравнения начальников отделений МГШ с директорами департаментов гражданских министерств и против сохранения делопроизводств в ГМШ, где одновременно появлялись отделения[427]. Возражения представителей гражданских ведомств практически не возымели действия: единственным изменением, на которое согласились моряки, стало объединение Наградного и Пенсионного отделений ГМШ, деятельность которых была признана тесно связанной между собой[428]. Таким образом, проект постоянных штатов Морского министерства прошел процедуру согласования с финансовым и контрольным ведомствами на удивление безболезненно.

12 мая 1913 г. проект постоянных штатов был внесен на рассмотрение Государственной думы, но дело там надолго застопорилось: хотя Комиссия по военным и морским делам рассмотрела законопроект 15 июня 1913 г., но даже к 16 мая 1914 г. он не был рассмотрен Бюджетной комиссией[429]. Такая медлительность Думы оказалась, в некоторой степени, полезна морскому ведомству, так как в начале сентября 1914 г. в ГМШ вдруг вспомнили, что в проект штатов не включен формируемый гарнизон «Морской крепости императора Петра Великого» – Ревеля. 2 июля 1915 г. был поднят вопрос об усилении штатов МГШ в связи с развитием морской авиации[430]. Наконец, 10 марта 1916 г. состоялось совещание высших чинов морского ведомства по применению новых окладов, утвержденных Советом Министров в 1914 г. для чиновников Департамента таможенных сборов Министерства финансов[431]. На другой день состоялось междуведомственное совещание с участим представителей финансового и контрольного ведомств под председательством помощника морского министра вице-адмирала П.П. Муравьева, которое одобрило применение новых окладов в морском ведомстве[432]. 22 марта этот вопрос был положительно решен Советом Министров, что позволило уже через четыре дня внести его в Государственную думу[433]. Одобрение нижней палаты было получено довольно быстро, и 25 июня 1916 г. Николай II утвердил постоянные штаты Морского министерства, с тем, чтобы ввести их в действие с 1 января 1917 г., а если позволят сметные остатки, то и с 1 сентября 1916 г.[434] Однако средств оказалось недостаточно. 6 октября 1916 г. штаты были внесены в Адмиралтейств-совет, который и дал им окончательное формальное одобрение[435]. Новые штаты вступили в силу 1 января 1917 г. Так завершился многолетний процесс преобразования Морского министерства, для того чтобы через несколько месяцев начаться вновь, уже после перемены политического строя страны.

В 1909 г. с приходом нового министра – С.А. Воеводского – разработка проектов реорганизаций началась заново, в комиссиях по преобразованию хозяйственно-технической части, под председательством А. А. Вирениуса, и по разработке нового «Положения об управлении флотом и морским ведомством», во главе с И.Ф. Бостремом и С.П. Дюшеном. Именно тогда были разработаны схемы, «Положения», «Наказы» и штаты, введенные в действие позднее. В 1909-1911 гг. было наконец-то окончательно определено место морского ведомства в системе государственного управления и произошло изменение структуры центрального аппарата Морского министерства. Были окончательно отвергнуты проекты разделения ведомства на три автономные части и усложнения структуры центрального аппарата за счет создания новых отделов при раздроблении их функций. Удалось создать весьма жизнеспособную схему морского управления.

На проведении в жизнь новой организационно-штатной структуры сказался недостаток финансовых средств: введенные в октябре 1911 г. временные штаты министерства укладывались в старую сумму, отпускавшуюся на центральный аппарат до преобразования. В полном объеме новые штаты были введены только с 1 января 1917 г. В то же время провалилась попытка разработать наказы центральным учреждениям ведомства, так как в ходе Первой мировой войны аппарат был перегружен текущей работой. Следует подчеркнуть, что решительность И. К. Григоровича сыграла важную роль в деле перестройки ведомства.

Каков же был итог деятельности Морского министерства и МГШ в дореволюционный период? Морское ведомство между Русско-японской и Первой мировой войнами развило весьма бурную и плодотворную деятельность. Что касается роли МГШ, то, по нашему мнению, она была, в целом, положительной. Однако, оценивая «органическую» деятельность штаба, нельзя забывать о той саморекламе, которой с успехом занимались сотрудники МГШ как во время существования своего подразделения, так и после его ликвидации, уже в советское время. В результате в историографии сложился приукрашенный образ штаба, представавшего образцом военной мудрости целесообразной организации. Светлый образ МГШ создавался за счет других подразделений министерства, особенно ГМШ, которые представали средоточием «доцусимских порядков», воплощением косности и отсталости. Одним из «фирменных методов» создания благоприятного впечатления от деятельности МГШ уже после революции стала подача объективных сдвигов в технике и тактике как заслуга сотрудников МГШ. Стратегическое руководство флотами во время войны зачастую подвергалось критике, однако ради объективности надо заметить, что неконкретность в постановке задач и общая стратегическая пассивность были характерны для высшего руководства не только русского, но и других флотов начала XX в. Ошибки и просчеты, которые, конечно, имели место, коренились не столько в деятельности самого ведомства, его отдельных руководителей, а в глубоком и многоаспектном кризисе, поразившем Российскую империю. Выход из этого кризиса в одном отдельно взятом министерстве был, разумеется, невозможен. Когда в итоге многолетних споров, дискуссий, столкновений интересов, закулисных интриг, бесконечных совещаний и согласований, сотен записок в 1905-1914 гг. Морское министерство нашло свое место в изменившейся системе государственных учреждений Российской империи, дни существования самой империи были сочтены. Февральская, а затем Октябрьская революции открыли новую главу в истории страны и в истории «мозга» русского флота.

Русско-японская война породила в России невиданную волну слухов о японском шпионаже и заставила задуматься об усовершенствовании собственной разведки. «Неожиданное нападение на нашу эскадру в Порт-Артуре и незнание сил противника у Ляояна – вот те две прямые главнейшие причины, которые имели своим результатом наше поражение как на море, так и на суше»[436], – писал в августе 1906 г. капитан 2 ранга Л. Б. Кербер.

До 1905 г. разведкой занимались только военно-морские агенты, да эпизодически разведывательную информацию собирали офицеры кораблей, находящихся в заграничном плавании. После окончания войны встал вопрос об организации тайной разведывательной службы русского морского ведомства, а вскоре был решен вопрос и о создании морской контрразведки.

Инициатива создания новой службы исходила от офицера только что сформированного МГШ капитана 2 ранга Л.Б. Кербера. 8 августа 1906 г. он предложил создать сеть тайной агентуры, состоящую из 5 главных и 18 второстепенных агентов, которые должны работать против главнейших морских держав. Кроме того, он предлагал шире использовать возможности консульской службы и назначать русскими консулами в иностранных портах отставных морских офицеров, которые смогут квалифицированно следить за передвижениями флота потенциального противника[437].

Разведывательная служба была создана, видимо, еще в 1906 г. в рамках Иностранного отдела МГШ, позднее переименованного в Отдел русской и иностранной статистики. Первым «заведующим секретной службой» МГШ стал старший лейтенант Б.И. Доливо-Добровольский, вскоре произведенный в капитаны 2 ранга[438]. Судить о действительной организации МГШ в те годы очень сложно, так как до 1909 г. этот орган существовал на сэкономленные остатки денежных средств, не имея отдельной строки в бюджете министерства, так как Государственная дума упорно отказывалась утверждать новые кредиты морскому ведомству из-за конфликта с ним.

По мнению А. А. Здановича и В. С. Измозика, у истоков морской агентурной разведки стоял В.И. Кривош (1865— 1942) – словак по национальности, принявший в молодости русское подданство и начавший свою карьеру сотрудника спецслужб как перлюстратор корреспонденции. Этот авантюрист по натуре знал свыше двадцати иностранных языков, был высококвалифицированным криптографом и обаятельным человеком. Но в 1911 г. выяснилось, что В.И. Кривош нечист на руку – он присваивал себе деньги, отпущенные на организацию заграничной агентуры, поэтому от его услуг отказались. Несмотря на скандал, В.И. Кривош продолжал сотрудничество с различными российскими спецслужбами до 1915 г., когда возникли подозрения, что он – двойной агент. После Октябрьской революции он состоял на службе в ВЧК-ОГПУ как криптограф до 1935 г., правда, пережив несколько арестов[439].

С 1 января 1910 г. началось официальное существование Особого делопроизводства (ОД) МГШ, которое формально стало первым разведывательным учреждением русского морского ведомства. Тогда же временно исполняющий должность (врид) заведующего ОД МГШ был назначен капитан 2 ранга М.И. Дунин-Барковский[440].

Секретный приказ по МГШ, который подтверждал создание ОД, ведавшего морской разведкой был издан только 8 мая 1914 г.[441] Через месяц была утверждена инструкция начальнику ОД МГШ, которая кроме руководства разведкой возлагала на него и организацию морской контрразведки[442]. Нельзя не отметить необычайной своевременности создания специального органа разведки и контрразведки в морском ведомстве накануне Первой мировой войны. Инструкция предписывала заведующему ОД МГШ заняться организацией разведки и контрразведки в мирное и военное время. Она же регламентировала делопроизводство ОД МГШ и предусматривала ведение «алфавита» – списка всех лиц, с которыми когда-либо имелись контакты; картотеки характеристик на всех лиц, указанных в «алфавите»; «главной книги» – подробного описания деятельности каждого агента, его заданий, псевдонимов, кто именно из работников МГШ с ним контактирует, под каким именем и т. д.; «исторического журнала» с записями обо всех выдающихся событиях; списка служащих с поручениями, данными им; списка шифров и кодов; описи ключей; приходно-расходной книги и личных расчетных книг для записи сумм, выданных агентам сотрудниками МГШ[443].

Проект штатов ОД МГШ, разработанный весной 1914 г. в связи с общим упорядочением штатов в Морском министерстве, предусматривал должности начальника, одного штаб- и одного обер-офицера для поручений, трех штаб- или обер-офицеров высшего и трех низшего оклада, одного кондуктора и двух писарей. Из трех штаб-офицеров высшего оклада один должен был заниматься разведкой на Балтийском театре, другой на Черноморском, а третий – на Тихоокеанском. Офицеры низшего оклада служили им помощниками. Штаб-офицер для поручений, видимо, предназначался для заведывания контрразведкой. Офицеры-сотрудники ОД МГШ должны были получать от 2500 до 3750 руб. в год, что соответствовало окладам командиров кораблей первого-третьего рангов[444]. Однако этот штат долго не утверждали и обсуждали его с участием представителей Министерства финансов еще 5 августа 1915 г.[445]

В это время начальником ОД МГШ был капитан 2 ранга М.И. Дунин-Барковский, начальником Морской регистрационной службы (МРС) капитан 2 ранга В.А. Виноградов, офицерами высшего оклада старший лейтенант М.М. Поггенполь и лейтенант Р.А. Окерлунд, низшего оклада – лейтенант С. А. Чабовский, а помощником начальника МРС лейтенант С.С. Калакуцкий[446].

О том, как действовала русская морская разведка в предвоенный период, позволяет судить черновик тезисов докладной записки о работе русской заграничной агентуры, сохранившийся в фондах РГА ВМФ. Этот документ не датирован, но судя по содержанию он был составлен в 1914 г. По предположению А. А. Здановича и В. С. Измозика, автором этого текста являлся М.И. Дунин-Барковский[447].

Далеко не все сокращения и краткие указания этого текста сегодня могут быть расшифрованы. Возможно, что находки новых источников позволят правильно интерпретировать смысл неясных мест данного черновика.

Фраза «командировка Кербера в Адриатику» может быть расшифрована благодаря сохранившимся документам об этой поездке[454].

Эта командировка происходила с 1 по 26 декабря (нового стиля) 1912 г. Причиной направления капитана 1 ранга Л. Б. Кербера в Австро-Венгрию, вероятно, стало обострение обстановки на Балканах в связи с 1-й Балканской войной. Как раз в ноябре 1912 г. в Австро-Венгрии была проведена частичная мобилизация, в ответ на которую в России была задержана демобилизации 350 тыс. солдат срочной службы. Усилилась угроза войны между Россией и Австро-Венгрией.

Как явствует из инструкции, задачами Л. Б. Кербера было:

– встретиться в Вероне с «гидом» (т. е. агентом) и «переговорить с ним согласно дополнительной инструкции»;

– посетить территорию Австро-Венгрии, прежде всего Триест, и выяснить возможность проживать там «инкогнито», настроения местного населения и составить список газет и журналов, выходящих в Триесте, Фиуме и Поле;

– объехать на пароходе Адриатическое побережье Австро-Венгрии, стараясь выяснить расположение кораблей австрийского флота, укомплектован ли личным составом весь флот или только «активная эскадра», имена и любые сведения о начальниках отрядов австрийского флота, ведет ли он боевую подготовку, заметны ли признаки подготовки к погрузке войск в портах[455].

Из отчета Л.Б. Кербера можно сделать вывод, что методы, которыми пользовались русские разведчики, были достаточно примитивными и сводились, в основном, к личному наблюдению. При этом Л.Б. Кербер путешествовал под собственной фамилией, скрывая лишь факт своей военно-морской службы и представляясь капитаном торгового парохода, финляндским подданным. Нелегальных агентов было лишь несколько человек. Основная работа по ведению разведки велась военно-морскими атташе и немногочисленными офицерами ОД МГШ.

Деятельность ОД МГШ иногда могла бы послужить материалом для авантюрного романа. Например, 18 июня 1914 г. в Одессе сотрудниками местного охранного отделения был задержан «неизвестный, назвавшийся потомственным почетным гражданином Константином Николаевичем Алафузовым»[456]. У него были обнаружены два документа с записями о военных кораблях, «отдельные слова без связи, названия некоторых государств и цифры, представляющие собою, видимо, код условных знаков для сношения по телеграфу»[457]. Собственно, К.Н. Алафузов сам явился в редакцию газеты «Знамя» и заявил, что он русский шпион. «Означенную редакцию я избрал потому, – заявлял он на допросе, – что видел, что эта газета издается правыми организациями». К.Н. Алафузову было 39 лет, до августа 1908 г. он служил в 8-м драгунском Астраханском полку, вышел в отставку в чине корнета. Из слов К.Н. Алафузова следовало, что он получил полномочия от «капитана 1 ранга Балтийского флота Виктора Виноградова, проживавшего в Петербурге, на Фурштатской улице в доме 23», и отправился в Турцию через Вену 2 марта 1914 г. В середине апреля в Турции К.Н. Алафузов встречался с В.А. Виноградовым, но вскоре после отъезда последнего из Турции на К.Н. Алафузова было совершено нападение с целью грабежа, «причем неизвестные хулиганы отняли у меня 3750 франков и я остался без копейки денег», – сообщал неудачливый разведчик[458]. К.Н. Алафузов обратился к русскому генеральному консулу в Стамбуле, с его помощью телеграфировал Виноградову, но не получил ответа, в результате был отправлен в Одессу на пароходе «Ольга» при содействии консула, куда и прибыл 15 июня. За границей К.Н. Алафузовым, с разрешения В.А. Виноградова, были куплены два револьвера. Дальнейшая судьба К.Н. Алафузова по известным нам источникам не прослеживается.

Надо отметить, что Виктор Андреевич Виноградов, правда не капитан 1 ранга, а старший лейтенант, был прикомандирован к МГШ с августа 1912 г. и занимался вопросами разведки, так что он вполне мог завербовать К.Н. Алафузова. Однако вызывает подозрение в честности героя данного эпизода тот факт, что он почти два месяца провел в столице Турции «без копейки денег», но с двумя револьверами. Не исключено, что К.Н. Алафузов растратил выданные ему средства, а затем сочинил историю об ограблении.

С началом мировой войны на флотах начала создаваться своя служба разведки и контрразведки. Так, 14 октября 1915 г. начальник штаба Верховного Главнокомандующего утвердил «Положение о разведывательном и контрразведывательном отделении штаба Черноморского флота в военное время»[459]. Появление на флотах подобных органов привело к параллелизму функций новоявленных отделений флотских штабов и ОД МГШ, так как МГШ не имел права отдавать распоряжения подразделениям действующих флотов. Это затрудняло проверку собранных сведений, русские морские разведчики заграницей получали противоречивые указания. Например, на рубеже 1915-1916 гг. капитану 2 ранга В.В. Яковлеву, находившемуся в нейтральной тогда Румынии, разведотдел штаба Черноморского флота поручил начать сбор сведений о румынских военно-морских базах. Выполнение такого распоряжения могло бы привести к выдворению В.В. Яковлева из Румынии, тогда как он по заданию ОД МГШ руководил всей русской морской разведкой в Болгарии и Турции.

Неудобство такого положения было осознано вскоре после создания разведывательных органов флотов, и уже 2 ноября 1915 г. начальник штаба Ставки М.А. Алексеев по просьбе морского министра направил командующему Черноморским флотом адмиралу А. А. Эбергарду телеграмму о необходимости согласования усилий разведок флота и МГШ[460], однако это распоряжение так и осталось благим пожеланием. Поэтому 12 апреля 1916 г. врид начальника ОД МГШ капитан 2 ранга М.И. Дунин-Барковский подал начальнику МГШ рапорт с предложением учредить 3-й отдел Морского штаба Верховного Главнокомандующего (МШ ВГК), начальником которого мог бы быть, по совместительству, начальник ОД МГШ. Данный отдел мог бы координировать усилия морской разведки и контрразведки, тем более что, согласно п. 4 «Положения о начальнике МШ ВГК», тот должен был предоставлять начальнику штаба Ставки обработанные сведения о противнике, а органа для сбора и обработки таких сведений он не имел. По каким-то причинам данный рапорт остался без ответа.

30 сентября 1916 г. приказом начальника МШ ВГК был введен штат разведывательной части штаба командующего Черноморским флотом и «Положение» об этом органе, вместо прежнего «Положения о разведывательном и контрразведывательном отделениях штаба командующего Черноморским флотом в военное время». По своему статусу разведывательная часть штаба Черноморского флота приравнивалась к разведывательному отделению армии, в ее составе насчитывалось 11 офицеров и 1 чиновник[461].

8 октября 1916 г. М.И. Дунин-Барковский направил начальнику МГШ новый рапорт, в котором предлагал объединение дела морской разведки уже путем создания поста инспектора морской разведки и контрразведки, которым мог бы стать начальник ОД МГШ. Впрочем, уже на следующий день М.И. Дунин-Барковский предложил назначить инспектором независимое лицо, которое могло бы стать над ОД и МРС и объединить их усилия[462]. Предложение первоначально встретило поддержку адмирала А. И. Русина, но через несколько дней он решил, что было бы неправильно ставить под контроль инспектора всю морскую разведку (включая судовую и воздушную) и контрразведку (как действия на берегу, так и мероприятия на кораблях: «воспитание и наблюдение за командой, меры по охране судов и т. д.»[463]). Начальник МГШ был согласен только на создание поста инспектора агентурной разведки и контрразведки, что в значительной степени обесценивало всю идею.

10 марта 1916 г. секретным приказом по морскому ведомству был объявлен новый временный штат ОД МГШ, который предусматривал должности начальника службы и его помощника в штаб-офицерских чинах, а также еще трех штаб-офицеров (один – заведующий центральным регистрационным бюро и два для командировок) и одного обер-офицера для поручений.

Доклад М.И. Дунина-Барковского А.И. Русину от 20 ноября 1916 г. дает представление о формах и методах работы русской морской разведки во время Первой мировой войны[464]. Для соблюдения конспирации все офицеры, задействованные на заграничной разведывательной работе, официально числились в самых разных частях и учреждениях морского ведомства. Лейтенант Р.А. Окерлунд, заведовавший разведкой на Балтийском театре, числился в списках Сибирского флотского экипажа. «Ближайшими исполнителями разведки на местах» являлись несколько офицеров с солидным боевым опытом, действовавшие с территории нейтральных стран. Так, в Дании морской разведкой руководили капитан 2 ранга Б.С. Безкровный, участник обороны Порт-Артура, награжденный за японскую войну четырьмя орденами, окончивший после войны Офицерский класс подводного плавания и в 1907-1912 гг. командовавший подводными лодками, и инженер-механик капитан 2 ранга В. С. Георгизон, также оборонявший Порт-Артур, и награжденный двумя боевыми орденами. При этом Б.С. Безкровный официально числился прикомандированным к МГШ, а В. С. Георгизон – «наблюдающим по механической части за постройкой кораблей в Черном море». Капитан 2 ранга В.А. Сташевский занимал пост морского агента в Швеции и Норвегии с февраля 1914 г. Он окончил Николаевскую Морскую академию и дополнительный курс морских наук. В Голландии работали подпоручик по Адмиралтейству А.А. Спешнев, официально занимавший должность врид флагманского штурманского офицера Штаба начальника транспортной флотилии Черного моря, и мичман В.П. Романенко, числившийся в 1-м Балтийском флотском экипаже.

В Норвегии действовал лейтенант П.П. фон Веймарн, который официально считался «зачисленным по флоту, уволенным для занятий по управлению частным мореходным предприятием» с ноября 1915 г., а фактически был помощником военно-морского агента в Швеции и Норвегии В.А. Сташевского. П.П. фон Веймарн был произведен в мичманы из юнкеров флота, после Русско-японской войны уволился в запас и был призван на флот лишь по мобилизации. В 1915 г. русский вице-консул в норвежской провинции Финмаркен Рунич с ведома консула Цур-Миллена обвинил П.П. фон Веймарна в связях с немцами. Дело в том, что П.П. фон Веймарн, находясь перед войной в запасе, попытался организовать предприятие по добыче угля на Шпицбергене, причем большая часть средств была предоставлена ему немецкой фирмой. После начала войны П.П. фон Веймарн, по его словам, порвал всякие связи с немцами, однако, видимо, продолжал попытки организовать вывоз со Шпицбергена уже добытого там угля, пользуясь своим служебным положением. Дело обещало принести хорошую прибыль, так как цены на уголь в Норвегии во время войны выросли примерно в четыре раза. Обвинения были достаточно серьезными, ими заинтересовались в аппарате английского военного агента в Норвегии, и англичане пытались расследовать дело собственными силами. Закончилось все тем, что П.П. фон Веймарн был признан невиновным, а Руничу министр иностранных дел объявил выговор, так как П.П. фон Веймарн оказался резидентом русской морской разведки в Норвегии, а контакты с немецкими фирмами были прикрытием его разведывательной деятельности[465].

По-видимому, весной 1917 г. ОД МГШ было переименовано в Статистическое отделение Иностранного отдела МГШ. 13 июля 1917 г. врид начальника МГШ капитан 1 ранга граф А.П. Капнист утвердил «Инструкцию Статистического отделения Иностранного отдела МГШ», в которой систематизировались правила обработки разведывательной информации. Он предполагал ежегодно издавать «Обзор по морской части иностранных государств» в виде ежемесячных выпусков по десяти отраслям военно-морского дела[466].

Сохранились лишь обрывки сведений о том, как работала разведка в годы войны. Например, одним из направлений работы русской морской разведки был опрос отпущенных или бежавших из плена русских солдат и матросов.

26 августа 1915 г., с группой солдат-инвалидов, освобожденных немцами из плена, в Петроград прибыл старший унтер-офицер 67-го Тарутинского пехотного полка Михаил Пивин. В Разведывательном отделе 6-й армии он показал, что перед отправкой на родину в госпитале в городе Кульме к нему подошел немецкий санитар, назвавшийся Угельманом, и на чистом русском языке признался, что он русский агент по кличке «Иван Мартович». Он просил передать в Морской штаб «Виктору Алексеевичу» или «капитану 2 ранга Николаю Николаевичу», что немцы готовятся в первой половине сентября высадить десант с 30 судов севернее Риги, между Мюльграбеном, Гайнамом и Зальцбургом, с целью взять Ригу. Угельман предупреждал, чтобы в России не верили слухам об истощении Германии, и просил восстановить его связь с другими агентами, так как в самом начале войны, когда он был мобилизован в армию, его четырежды переводили из одного полка в другой, и ему никак не удавалось попасть на передовую, чтобы перейти к русским[467]. В МГШ это сообщение оценили как «весьма ценные, совершенно секретные сведения» и просили сухопутных коллег впредь адресовать подобную информацию не просто в МГШ, а в ОД МГШ. Кто же такие «Виктор Алексеевич» и «капитан 2 ранга Николай Николаевич»? Офицеры с такими именами и отчествами в списках МГШ не числились. Возможно, агент назвал М. Пивину псевдонимы своих руководителей. Не исключено также, что произошла путаница и вместо «Виктора Алексеевича» должен быть Виктор Андреевич Виноградов, старший лейтенант, прикомандированный к МГШ с августа 1912 г. и занимавшийся как раз вопросами разведки, о котором мы уже упоминали в связи с «делом» К.Н. Алафузова. Капитанами 2 ранга в МГШ в это время были только В.М. Альтфатер и М.И. Дунин-Барковский. Можно предположить, что именно М.И. Дунин-Барковский, начальник ОД МГШ, назвался в беседе с важным агентом «Николаем Николаевичем».

30 октября 1916 г. сотрудник ОД МГШ лейтенант И. И. Шестаков опросил спасшегося из плена строевого унтер-офицера канонерской лодки «Сивуч» Анатолия (по документам – Анания Хрисанфовича) Сорокина. «Сивуч» был потоплен в бою 6 августа 1915 г. в Рижском заливе. 27-летний А.Х. Сорокин, происходивший из села Скрябино Пензенской губернии, оказался наблюдательным и смелым человеком. Он толково рассказал о бое и гибели «Сивуча», по его описанию оказалось возможно определить типы немецких кораблей, принимавших участие в бою, и тех, на которых перевозили русских пленных в Германию. А.Х. Сорокин был направлен в лагерь военнопленных в Альтдамме, близ Штеттина. Сохранилась учетная карточка военнопленного А.Х. Сорокина[468]. Уже через десять дней он попытался бежать вместе с двумя другими матросами «Сивуча». Через три дня беглецы были пойманы, три дня их содержали в тюрьме в Штральзунде, а потом еще две недели в цепях в Альтдамме. Наказание не помешало русскому моряку бежать вновь, через тринадцать дней после отбытия наказания за предыдущий побег, уже в компании армейского прапорщика и пятерых унтер-офицеров. Беглецы хотели найти шлюпку, но не смогли этого сделать, были окружены и схвачены. Теперь А.Х. Сорокин был наказан суровее – его десять дней держали под строгим арестом, заставляя работать по тринадцать часов в день и давая горячую пищу только раз в четыре дня, а затем отправили на год в дисциплинарный батальон. После возвращения в обычный лагерь для военнопленных в сентябре 1916 г. А.Х. Сорокин был направлен на рытье картошки, откуда бежал вновь, теперь вместе с сибирскими стрелками М. Коганом и П. Мазуровым. Побег был тщательно подготовлен: собрали сухари, одежду, купили за восемь марок компас, выучили наизусть карту. Семнадцать суток беглецы пробирались по Германии, питаясь картошкой, выкопанной на огородах, один раз им дали хлеба русские пленные. На берегу Балтийского моря они угнали парусную шлюпку и, преодолев за двадцать восемь часов около двухсот километров, высадились на шведском берегу близ Карлскроны. Русский консул одел и накормил беглецов, и 24 октября 1916 г. они пересекли русскую границу[469].

После Октябрьской революции разведка МГШ была упразднена «по настоянию бывшего тогда комиссаром Генмора Раскольникова и по постановлению Морской коллегии» в феврале 1918 г.[470] Это произошло из-за недоверия комиссара и морской коллегии к заграничным агентам и потому, что «разведка при изменившемся политическом и социальном строе не может выполнять своего назначения», – как гласило постановление Морской коллегии. В то же время тот же Ф.Ф. Раскольников провел тщательное обследование деятельности контрразведки и пришел к выводу, что она может еще принести пользу[471].

После упразднения морской разведки в феврале 1918 г. МГШ передал всю свою заграничную агентуру Англии[472]. 13 марта 1918 г. приказом по МГШ № 28 за подписью начальника этого учреждения Е.А. Беренса была назначена комиссия для сожжения документов в составе бывшего начальника Разведывательного отделения М.И. Дунина-Барковского и его сотрудников М.М. Поггенполя, И. И. Шестакова и С. А. Чабовского. 15 марта документы были сожжены, при этом погибли:

– «Отпуска и копии организационных телеграмм и переписки по организации морской разведки;

– полученные от агентов морской разведки телеграммы и переписка по организации морской разведки и с предложениями услуг;

– все те документы, материалы и переписку, которые содержат сведения о агентах морской разведки, об источниках получения ими сведений и о способах передачи этих сведений по назначению, а равно и об условиях агентурной работы;

– все подлинные расписки и копии расписок секретных агентов морской разведки в получении денежных сумм за работу по морской разведке, а равно и денежные отчеты, содержащие фамилии тайных агентов;

– все специальные шифры и коды, служившие для сношений с секретными агентами морской разведки;

– все имевшиеся в Разведывательном отделении Генмора экземпляры секретных сведений о противниках, полученных с помощью морской разведки, а равно от союзников»[473].

После упразднения Разведывательного отделения МГШ его бывший начальник М.И. Дунин-Барковский стал начальником Иностранного отдела того же штаба. Интересно отметить, что три крупнейших руководителя и организатора морской разведки и контрразведки – Е.А. Беренс, Б.И. Доливо-Добровольский и М.И. Дунин-Барковский перешли на сторону Советской власти (по меньшей мере, внешне), тогда как их бывшие подчиненные участвовали в антисоветских организациях – В.А. Виноградов, Р.А. Окерлунд, А. И. Левицкий, А.М. Сыробоярский. Из рядовых сотрудников центральных разведывательных органов в РККФ остался, например, И. И. Шестаков, вернувшийся на флот в 1925 г. из запаса и преподававший штурманское дело в Военно-морском училище им. М.В. Фрунзе.

В годы Гражданской войны действовала морская радиоразведка. Весной 1918 г. были расформированы районы службы связи Балтийского моря в связи с утратой почти всего побережья. 5 ноября 1918 г. возникло Регистрационное управление Полевого штаба Революционного военного совета Республики (ПШ РВСР), а 13 ноября в его составе появилось первое подразделение армейской радиоразведки. Тогда же были созданы четыре района службы связи Балтийского флота, но радиоперехватом занималась только радиостанция Новой Голландии[474].

Дальнейшая история военной разведки развивалась уже в рамках новых организационных структур, созданных в Красной Армии.

Морская контрразведка в России имела более короткую историю, чем разведка. В 1911 г. «на МГШ была возложена еще новая работа по вопросам борьбы с иностранным морским шпионажем»[475]. Таким образом, следует считать неправильными встречающиеся утверждения о том, что собственной контрразведки в морском ведомстве не существовало и эти функции исполняли соответствующие органы Военного министерства или МВД. Например, А. А. Зданович в своей монографии утверждает, что «в то время никто из флотского руководства серьезно не задумывался над необходимостью одновременно осуществить реформу органов управления военно-морскими силами страны, разработать и воплотить в жизнь систему мер по контрразведывательному обеспечению кораблестроительной программы… Такое положение сохранялось в течение первого года мировой войны»[476]. Он датирует первые попытки создания морской контрразведки апрелем 1915 г.[477] По нашему мнению, в 1915 г. были созданы контрразведывательные отделения при штабах флотов и в районах базирования главных сил флота, а центральный морской контрразведывательный орган появился на четыре года раньше. Кстати, сам А. А. Зданович оценивает «Положение о морских контрразведывательных отделениях» 1915 г. выше, чем сухопутное «Наставление по контрразведке в военное время»[478], что свидетельствует о наличии в морском ведомстве определенного опыта ведения контрразведывательной деятельности, который не успел бы накопиться, если бы морская контрразведка была бы создана только в 1915 г. В частности, морская контрразведка, согласно «Положению о морских контрразведывательных отделениях», образовывала единую стройную структуру с подчинением МГШ, тогда как в сухопутном ведомстве пользу создания целостной контрразведывательной службы к 1915 г. еще не осознали[479].

27 февраля 1916 г. царем был утвержден особый журнал Совета Министров от 11 февраля того же года, которым был выделен кредит Морскому министерству на содержание «противоразведывательной» службы, независимой от военного ведомства[480]. Структура и функции этой службы были разработаны главным морским разведчиком того времени М.И. Дуниным-Барковским. Служба должна была существовать на правах отделения МГШ, особое внимание обращалось на то, чтобы держать в рамках офицеров Отдельного корпуса жандармов, которые, по мнению моряков, часто докладывали о положении дел не морякам, а своим прежним начальникам[481]. С марта 1916 г. выделялось пять районов морской контрразведки – Беломорский, Черноморский, Тихоокеанский, Финляндский и Балтийский. Согласно примечанию к временному штату, «Морская противоразведывательная служба при обычных сношениях называется Морской регистрационной службой для сохранения секретности ее назначения…»[482]. В результате настоящее название этого подразделения оказалось прочно забыто, а в обиход вошло кодовое наименование «Морская регистрационная служба».

30 июня 1917 г. приказом начальника Морского штаба Верховного Главнокомандующего вице-адмирала А. С. Максимова были введены в действие, взамен существующего положения о морской контрразведывательной службе, «Временное положение о морской контрразведывательной службе на театре боевых действий» и «Временное положение о путевом довольствии чинов морской контрразведывательной службы на театре боевых действий»[483]. «Временное положение» предусматривало наличие контрразведывательных отделений штабов флотов, контрразведывательных отделений крепостей, позиций и районов, а также контрразведывательных органов МГШ на театре боевых действий. Кроме этих постоянно действующих органов, могли создаваться временные контрразведывательные пункты, находящиеся в подчинении контрразведывательных отделений. Начальниками отделений могли быть строевые морские офицеры, офицеры с юридическим образованием, военные чиновники или «лица, служащие по политическому розыску». Они пользовались правами начальников отдельных частей, следовательно, могли достигнуть чина полковника или капитана 1 ранга. В распоряжении начальников отделений находились чины для поручений. Все служащие контрразведывательных отделений получали право пользоваться штатской одеждой, а для обзаведения ею предусматривалось специальное пособие[484].

После Февральской революции контрразведке пришлось столкнуться с сумасшедшими. Так, в июне 1917 г. в МГШ поступило письмо, переданное затем в ОД, о том, что масоны изобрели прибор для того, чтобы видеть на большое расстояние через непрозрачные предметы. «Чтобы видеть на дальние расстояния, они (масоны. – К.Н.) стали искусственно магнетизировать себя при помощи электромагнитов внутри земли»[485]. Кроме того, бдительный автор обнаружил в Петроградском уезде катакомбы, в которых прячутся бывшие жандармы и агенты охранки. Через девять дней после первого письма тот же человек прислал в МГШ второе послание аналогичного содержания. Естественно, что подобные «сигналы» вызывали у морских контрразведчиков только улыбку.

В отличие от морской разведки, морская контрразведка не была упразднена в начале 1918 г. 15 января 1918 г. Законодательный совет морского ведомства постановил отпустить Центробалту на ведение контрразведки 100 тыс. руб. на январь-февраль 1918 г.[486]

В июне 1918 г. морская контрразведка состояла из начальника с двумя помощниками, на плечи которых ложилась работа по заведыванию центральным бюро, канцелярией и агентурой. Также в МРС работали три делопроизводителя, которые кроме переписки занимались переводами не только с распространенных иностранных языков (английский, французский, немецкий, итальянский), но и со скандинавских и финского, архивом и картотекой, составлением сводок, химическими и фотографическими работами. В это время уже существовал Военный контроль[487].

По поручению Совета народный комиссаров (СНК), данному Всероглавштабу, 1 июля 1918 г. должна была собраться комиссия для разграничения деятельности органов разведки и контрразведки. В.М. Альтфатер просил прибыть в Москву для участия в работе данной комиссии начальника Иностранного отдела МГШ М.И. Дунина-Барковского и начальника Статистического отделения этого отдела А. И. Левицкого[488]. Из Петрограда пришел ответ о том, что из-за решения Военно-морской коллегии о ликвидации разведки МГШ приедет один А. И. Левицкий. Однако начальник МГШ Е.А. Беренс телеграфировал, что речь в комиссии будет идти о принципиальном разграничении, поэтому присутствие М.И. Дунина-Барковского необходимо[489].

Осенью 1918 г. встал опрос об объединении контрразведки армии и флота. Довольно неожиданным было то, что инициатива исходила от МГШ, так как обычно моряки очень болезненно относились к идее слияния органов военно-морского и сухопутного управления. Интересно и то, что мотивировалась такая реорганизация необходимостью для контрразведки в условиях гражданской войны вести «политическую борьбу», к чему старые, «чисто технические» специалисты были не готовы[490]. В конце октября в штабе созрела подобная идея, и 26 октября проект был отослан на заключение члену РВСР комиссару Полевого штаба РВСР С.И. Аралову, однако вскоре выяснилось, что в тот же день наркомвоенмор Л. Д. Троцкий утвердил положение о Военном контроле, подготовленное в сухопутном ведомстве. Это положение как раз и объединяло военную и морскую контрразведку[491]. Согласно новому положению, МРС сохранялась, но переходила в подчинение Отдела военного контроля (ОВК) Управления РВСР. МРС сохраняла право действовать в интересах флота и морского ведомства как в России, так и за границей. Заведующим ОВК УРВСР назначался М. Тракман, а военным руководителем – бывший капитан Генерального штаба И.Д. Чинтулов[492]. Вскоре М. Тракмана сменил М. С. Кедров[493], упомянутый уже 28 января 1919 г.[494] Одновременно М.С. Кедров являлся начальником Особого отдела (00) ВЧК.

Особая военно-морская контрразведка была упразднена только в феврале 1919 г., когда ее органы были переданы в состав ВЧК. 19 февраля 1919 г. МГШ разработал проект приказа об упразднении Военно-морского контроля Балтийского флота и о передаче его функций в Особый отдел при Петроградской ЧК[495], а на другой день отдел Военного контроля был упразднен, а его дела переданы 00 Петроградской ЧК[496].

14 марта 1919 г. сотрудник МГШ С.Е. Карский представил особое мнение по поводу пересмотра «Положения о полевом управлении войсками» 1914 г.[497] Дело в том, что при рассмотрении статьи, определявшей круг ведения ВМУ, в отсутствие С.Е. Карского были внесены слова о возложении на ВМУ также «общего руководства контрразведкой», надо полагать, на флотах. С.Е. Карский пытался убедить комиссию исключить эти слова, но при голосовании остался в меньшинстве. Он считал, что руководство морской контрразведкой в мирное и военное время лежит на МГШ, который имеет свою Регистрационную службу. Передавать эти полномочия полевым штабам нет необходимости. Только А.Ф. Керенский, став главковерхом, «по политическим соображениям» создал параллельный контрразведывательный орган в штабе фронта, возложив руководство морской контрразведкой на ВМУ[498]. Характерно, что несмотря на передачу функций разведки и контрразведки органам ВЧК в начале 1919 г., в военном и морском ведомствах продолжалось конструирование учреждений для руководства разведкой и контрразведкой. Возможно, «старым» специалистам, заседавшим в комиссии, казалось, что деятельность ВЧК прекратится с окончанием Гражданской войны. Тогда разведывательная и контрразведывательная деятельность вернутся в лоно военного или морского ведомств. Разработка «Положения…» затянулась, и к 13 мая 1919 г. работа по его составлению все еще не была окончена[499].

Очерк истории русской морской разведки и контрразведки не случайно помещен нами на стыке дореволюционной и революционной эпох. Этот сюжет ярко иллюстрирует факт преемственности управленческих структур царской и советской России, показывает, что фактически имел место не «слом» старого государственного аппарата, а его перестройка с опорой на наработки предшественников. Это обстоятельство не должно затушевывать тот принципиальный факт, что старый и новый государственные аппараты действовали в интересах разных классов – помещиков и буржуазии в первом случае, рабочих и крестьян – во втором.

После Февральской революции произошло значительное обновление руководства морского ведомства. Многие адмиралы и генералы были уволены в отставку, среди них высшие руководители ведомства – морской министр И. К. Григорович, начальник ГМШ К. В. Стеценко, начальник штаба Балтийского флота Н.М. Григоров, а командующий Балтийским флотом А. И. Непенин был убит. А. И. Русин лишился постов первого помощника морского министра и начальника МГШ, оставшись ненадолго начальником Морского штаба Ставки (МШС)[500]. Морским министром впервые в истории России стало гражданское лицо – лидер партии октябристов А. И. Гучков, вскоре смененный А.Ф. Керенским. Не обошлось без совсем удивительных назначений: 13 июня 1917 г. исполняющим обязанности управляющего Морским министерством был назначен лейтенант французской службы В.Н. Лебедев[501]. Он был членом партии эсеров, эмигрировал во Францию, в начале Первой мировой войны вступил во французскую службу[502]. Вероятно, А.Ф. Керенский хотел приобрести в его лице хорошего оратора для выступления на митингах перед матросами, но, как свидетельствуют мемуаристы, успехи В.Н. Лебедева были скромными[503]. Политическая борьба тут же отразилась даже во внешности моряков – на флоте были отменены погоны[504].

Совершенно новым явлением в организации морского ведомства стали многочисленные представительные органы, появившиеся на флоте и в береговых базах весной 1917 г. В частности, 28-30 апреля по инициативе матросов-большевиков был создан Центральный комитет Балтийского флота (Центробалт), высший выборный революционно-демократический орган Балтийского флота. Его председателем был избран большевик П.Е. Дыбенко. С 25 мая по 15 июня в Гельсингфорсе проходил Первый съезд Балтийского флота, который принял устав Центробалта. Ему поручалось контролировать «все приказания, постановления и распоряжения, касающиеся общественной, политической и внутренней жизни флота, откуда бы они ни исходили»[505]. Естественно, что немедленно после появления Центробалта начинается его противостояние командованию флота, а позднее и Временному правительству. Это противостояние завершилось только после Октября.

Авторитет новых представительных органов был велик. Например, 13 июня 1917 г. командующий флотом Балтийского моря контр-адмирал Д.Н. Вердеревский должен был разъяснять Первому съезду Балтийского флота, почему после Русско-японской войны пришли к необходимости назначения самостоятельного и ответственного командующего флотом со штабом при нем[506]. Адмирал пытался убедить членов Центробалта не вмешиваться в решение оперативных вопросов и так избавиться от их опеки. Д.Н. Вердеревский предложил разбить Центробалт на секции применительно к отделам штаба флота. Эти секции, по мысли командующего, могли совместно с отделами штаба вырабатывать решения, а командующий флотом должен был их утверждать. Если командующий флотом принимает другое решение, то проводится в жизнь оно, а Центробалт может апеллировать в «Морской совет» (Центрофлот), решение которого является окончательным. Командующий единолично решает оперативные вопросы и вопросы боевой подготовки. Совместно решаются распорядительные, санитарные, интендантские, юридические и технические вопросы. Центробалт единолично решает бытовые вопросы, принимает жалобы и заявления, занимается научно-просветительской деятельностью, расследует злоупотребления[507]. Никакого решения по предложениям командующего тогда принято не было. Объем реальной власти Центробалта колебался в зависимости от общей политической обстановки.

Второй съезд Балтийского флота (25 сентября – 5 октября 1917 г.) принял обращение к морякам других флотов, в котором выдвигались требования передачи земли крестьянам, демократического мира, рабочего контроля над производством и созыва Всероссийского съезда Советов. На этом же съезде был утвержден новый устав Центробалта и назначены его перевыборы, избраны делегаты на II Всероссийский съезд Советов. Делегаты съезда утвердили «Инструкцию для комиссаров», предусматривавшую контроль матросских комитетов над командованием, и потребовали от Временного правительства освобождения арестованных участников июльских событий[508].

Центральные комитеты других флотов и флотилий и близко не приближались к Центробалту по своему политическому влиянию. Если на флотилии Северного Ледовитого океана (Целедфлот) и в Мурманском отряде судов (Центромур) этой флотилии комитеты были еще достаточно активны, то на Каспийской военной флотилии (Центрокаспий) или на Черноморском флоте (ЦКЧФ) они проявили себя в 1917 г. очень слабо, тем более что ЦКЧФ был создан значительно позднее своих собратьев – 30 августа.

В июне 1917 г. на Первом Всероссийском съезде Советов был создан другой представительный орган – Центральный исполнительный комитет военного флота (Центрофлот) из делегатов – представителей флотов и флотилий. Большинство в Центрофлоте принадлежало эсерам и меньшевикам, председателем был правый эсер М.Н. Абрамов. Большевистская фракция Центрофлота была немногочисленной. Вполне естественно, что Центрофлот попытался поддержать мероприятия Временного правительства, но 27 октября 1917 г. он был разогнан матросами-болыневиками.

Изучение выборных революционно-демократических органов флота не является нашей темой, и мы касаемся его лишь для того, чтобы подчеркнуть, насколько изменились условия деятельности традиционных органов управления флотом после Февральской революции[509].

Пожалуй, основным организационным вопросом, продолжавшим беспокоить руководителей морского ведомства после проведения реформы 1911 г., была проблема полномочий и положения ГМШ. Некогда главный распорядительный орган, в свое время (при Николае I) даже подменивший собой Морское министерство, фактически занимался лишь кадровыми вопросами и только по традиции сохранял тень былого престижа. К 1 февраля 1917 г. разработана новая организационная схема ГМШ. В нем предусматривались следующие отделения[510]: Офицерское; Матросское; Гражданских чиновников и специалистов; Мобилизационное; Организационное; Учебное (делопроизводство по морским учебным заведениям и по инспекциям, зачисление во флот вольноопределяющихся, прохождение ими службы, производство их в офицеры, распределение выпущенных офицеров); Распорядительно-строевое (церемониальные вопросы, дисциплина, внутренний порядок, форма одежды, дела о государственных и других тяжких преступлениях); Отделение общих дел.

10 апреля 1917 г. исполняющим обязанности начальника ГМШ капитаном 1 ранга В.Е. Егорьевым была подписана записка, направленная в Адмиралтейств-совет[511], в которой говорилось, что главным препятствием в работе ГМШ является то, что чины штаба всего лишь «делопроизводители», а не начальники в той или иной области. Предлагалось упразднить штат ГМШ, введенный 30 ноября 1916 г., и ввести новый, предлагаемый. Необходимо «создать новую конструкцию ГМШ, положив в ее основу:

– полную самостоятельность каждого чина штаба в сфере своей деятельности и всяческую ответственность его за работу порученной ему части;

– ясное соединение дел в отделы Штаба по ясным признакам соединения самих дел;

– установление наименьшего количества самостоятельных отделов Штаба;

– установление определенной подчиненности должностных лиц, причем каждое лицо должно иметь только одного своего начальника»[512].

Отсюда вытекала предлагаемая им структура штаба:

• 1-й отдел – учет прохождения службы офицерами, чиновниками и священниками:

– отделение офицерского личного состава,

– отделение денежных дел офицерских чинов;

• 2-й отдел – учет прохождения службы матросами и кондукторами:

– отделение комплектования и мобилизации,

– отделение учета личного состава,

– отделение пенсий и наград;

• 3-й отдел – дела распорядительные и общие:

– распорядительное отделение,

– канцелярия ГМШ.

Один из начальников отделов должен был стать помощником начальника штаба (по выбору самого начальника штаба). При начальнике штаба должен состоять штаб-офицер для особых поручений и «особый орган», который должен заниматься направлением общих вопросов, входящих в компетенцию всех отделов, организационными вопросами по штабу, сношением с флотами по профессиональным и политическим вопросам, внешними сношениями штаба со всеми организациями и учреждениями. По идее В.Е. Егорьева при ГМШ должна была состоять редакция журнала «Морской сборник» и книжный склад морского ведомства. Других центральных управлений – ГУК, ГМХУ, ГГУ изменения пока не коснулись.

В центральном морском управлении продолжали создаваться новые подразделения. 29 июля 1917 г. были утверждены Штат и Положение об Управлении морской авиации и воздухоплавания[513]. Одновременно рассматривался вопрос о замене мужского труда женским в учреждениях и частях морского ведомства. Оказалось, что практически нигде женщинами мужчин заменить было невозможно[514].

После Февральской революции Балтийский флот был вновь возвращен под руководство командующего Северным фронтом, а в штабе фронта было восстановлено ВМУ. Зато в подчинение МШС вошли речные и озерные флотилии – ранее пост заведующего ими был создан специально для великого князя Кирилла Владимировича, уволенного со службы вместе с остальными великими князьями. После корниловского мятежа А. Ф. Керенский, как верховный главнокомандующий, упраздняет МШС и восстанавливает ВМУ при Ставке, просуществовавшее до 13 ноября 1917 г.[515]

В день победы Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде (26 октября 1917 г.) и принятия первых декретов Советской власти по инициативе В.И. Ленина на совещании моряков – делегатов II Всероссийского съезда Советов в морском ведомстве был образован Военно-морской революционный комитет (ВМРК). В его состав вошли большевики: И.И. Вахрамеев, А.В. Баранов, В.П. Евдокимов, Д.Н. Марулин, В. С. Мясников, Н.М. Неверовский, Н.А. Ховрин, а также анархист А. Г. Железняков, беспартийные В.И. Пенкайтис, А.П. Попов и Т.М. Рыжков.

Член ВМРК Н.А. Ховрин в своих воспоминаниях рисует несколько другую картину. По его словам, инициатива исходила снизу. «Матросы – делегаты II Всероссийского съезда Советов собрались вместе, чтобы избрать новый полномочный орган взамен соглашательского Центрофлота. Назвать его решили Военно-морским революционным комитетом (ВМРК). Кто-то предложил на пост председателя кандидатуру Ивана Ивановича Вахрамеева. Предложение дружно поддержали»[516], – вспоминал Н.А. Ховрин. Из состава ВМРК Н.А. Ховрин назвал, кроме себя, И.И. Вахрамеева, В.С. Мясникова, Н.М. Неверовского, А.Г. Железнякова и В.И. Пенкайтиса.

Вновь созданный комитет принял решение о роспуске Центрофлота, представители которого вошли в состав «Комитета спасения родины и революции», пытавшегося организовать выступления против большевиков и левых эсеров в Петрограде[517]. Одновременно создавался Комитет по военным и морским делам в составе: П.Е. Дыбенко, Н.В. Крыленко и В.А. Антонов-Овсеенко. В начале ноября 1917 г. Комитет был расширен и переименован в Совет народных комиссаров по военным и морским делам. Прежние три члена Комитета по военным и морским делам получили ранг наркомов, а в качестве рядовых членов в Совет дополнительно вошли Н.И. Подвойский, В.Н. Васильевский, К.С. Еремеев, П.Е. Лазимир, К.А. Мехоношин, Э.М. Склянский, с 23 ноября М.С. Кедров и Б.В. Легран, а также, по утверждению современного исследователя М. А. Молодцыгина, И. Л. Дзевялтовский, А. Ф. Ильин-Женевский, В. А. Трифонов и К. К. Юренев[518]. Совет народных комиссаров по военным и морским делам был высшим органом руководства вооруженными силами Советской России. Впоследствии он превратился в Коллегию наркомата по военным делам, а в состав учреждений морского ведомства не вошел.

Как известно, Временное правительство было арестовано в Зимнем дворце в ночь на 26 октября 1917 г. Среди других министров в Петропавловскую крепость попал и последний морской министр контр-адмирал Д.Н. Вердеревский. Товарищ морского министра капитан 1 ранга С. А. Кукель 1-й попытался взять власть в ведомстве в свои руки и в тот же день издал приказ о своем вступлении в управление министерством[519]. Надо полагать, что С.А. Кукель пытался организовать сопротивление новой власти в центральном аппарате морского ведомства, но делал это не слишком активно. А.С. Демьянов, возглавивший нелегальный состав Временного правительства, действовавший некоторое время после революции, не вспомнил о посещении его заседаний каким-либо представителем Морского министерства, хотя довольно подробно перечислял участников собраний[520].

Следовательно, ни С.А. Кукель, ни Д.Н. Вердеревский не приходили на эти встречи. В это время матрос Н.А. Ховрин, по его свидетельству, был назначен «комиссаром в Морское министерство» с подчинением ему караула и принял участие в разгоне Центрофлота утром 27 октября и во взятии под контроль здания Главного Адмиралтейства[521]. Термин «комиссар» в данном случае, судя по кругу обязанностей, как их описывает мемуарист, скорее означал должность коменданта здания Адмиралтейства.

27 октября Д.Н. Вердеревский был освобожден из Петропавловской крепости под честное слово. В тот же день В.И. Ленин «в беседе с председателем Военно-морского революционного комитета И. И. Вахрамеевым одобряет привлечение к работе в качестве управляющего Морским министерством контр-адмирал Д.Н. Вердеревского»[522].

Последний морской министр Временного правительства Дмитрий Николаевич Вердеревский (1873-1947) окончил Морской корпус и Артиллерийский офицерский класс, совершил кругосветное плавание, но в 1900 г. неожиданно вышел в запас и занялся садоводством в Туркестане. С началом Русско-японской войны в 1904 г. вернулся на морскую службу, командовал миноносцем № 255 на Черноморском флоте. Затем служил на Балтике, в основном на кораблях Учебного артиллерийского отряда, сотрудничал в журнале «Морской сборник», читал лекции в Николаевской Морской академии, командовал эсминцами и крейсером, в том числе новейшими «Новиком» и «Адмиралом Макаровым». В начале 1914 г. Дмитрий Николаевич снова увольняется с флота, но с началом войны возвращается на службу. К 1916 г. он становится кавалером Георгиевского оружия и командующим дивизией подводных лодок Балтийского флота. После Февральской революции контр-адмирал сделал быструю карьеру, будучи сторонником компромиссов с матросскими организациями. В 1917 г. Д.Н. Вердеревский занимал посты начальника штаба Балтийского флота, начальника 1-й бригады линейных кораблей, в которую входили четыре новейших линкора типа «Севастополь». С 1 июня адмирал стал командующим Балтийским флотом. Во время июльских событий в Петрограде попытался сохранить нейтралитет (под лозунгом отказа от вовлечения флота в политическую борьбу), сообщив Центробалту о полученном приказе направить в столицу корабли на помощь Временному правительству. Вполне естественно, что за это он был снят с поста командующего, арестован и отдан под суд. Однако во время корниловского мятежа Д.Н. Вердеревский был не только освобожден, но и назначен морским министром – членом Директории, что было одним из проявлений политического маневра А.Ф. Керенского влево. Д.Н. Вердеревский понимал, что принуждать матросскую массу уже невозможно, и выступал за «добровольную дисциплину» и выход России из войны. Чтобы оказать давление на правительство в этом направлении, Дмитрий Николаевич 24 октября написал прошение об отставке вместе с военным министром А. И. Верховским, однако в связи с началом вооруженного восстания в столице не подал его и остался в Зимнем дворце из солидарности со своими коллегами по правительству.

Мнение о Д.Н. Вердеревском в среде матросов-большевиков было скорее положительным. Н.А. Ховрин вспоминал, что он – «хитрый и умный человек … после свержения самодержавия Вердеревский повел себя весьма осмотрительно. Он никогда не позволял себе резких выпадов против революции и демократии, избегал конфликтов с матросскими массами. В то же время стремился показать, что верой и правдой служит новому правительству»[523]. Когда же Н.В. Крыленко спросил у Н.А. Ховрина в первый день Всероссийского съезда военного флота, «как отнесутся матросы к тому, чтобы привлечь к работе адмирала Вердеревского, я ответил, что Вердеревский – человек знающий и очень опытный. Если он согласится сотрудничать с Советской властью, то лучшей кандидатуры, пожалуй, не сыскать. Тем более что с ним рядом будут работать наши товарищи, которые обеспечат правильную политическую линию. Если же он откажется, то можем выдвинуть кого-нибудь из своих. Дыбенко, например»[524]. Это предложение о сотрудничестве Д.Н. Вердеревскому было не последним. Между 16 и 25 марта 1918 г.[525] его посетил Ф.Ф. Раскольников, «настаивал» на принятии адмиралом командования Балтийским флотом. Д.Н. Вердеревский отказался и на следующий день в письме Е.А. Беренсу объяснял свой поступок тем, что «военное значение Балтийского флота, даже при условии вывода его из Гельсингфорса, равно нулю», что флот находится в «отчаянном стратегическом положении» и что политические страсти слишком разбушевались. Несмотря на свой отказ, он советовал Е.А. Беренсу вывести из Гельсингфорса хотя бы боевые суда и привлечь для разработки плана спасения флота капитанов 1 ранга А.М. Щастного, П.В. Вилькена 1-го, К.В. Шевелева 1-го и старшего лейтенанта Б. А. Сокольникова 1-го[526].

Д.Н. Вердеревский отказался от заманчивых предложений большевиков, но и в белом движении не участвовал. В мае 1918 г. Д.Н. Вердеревский уехал в эмиграцию, жил в Лондоне, занимаясь торгово-промышленной деятельностью. В 20-30-е гг. адмирал был видной фигурой в масонских кругах. Во время Второй мировой войны он негативно относился к фашистской Германии. После войны Д.Н. Вердеревский принял советское гражданство, стал одним из организаторов Союза советских граждан во Франции, входил в состав Ассоциации друзей Движения Сопротивления. Умер в Париже и был похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Отношение к Д.Н. Вердеревскому позволяет сделать вывод о том, что даже бескомпромиссно настроенные матросы-большевики уже в первые дни после победы Октябрьской революции были готовы привлекать на свою сторону не просто военных специалистов, а даже лиц, занимавших высшие посты при свергнутом режиме. Что касается личности Д.Н. Вердеревского, то он, вступив на советскую службу, мог бы оказать определенное влияние на смягчение трений между офицерами и матросами во время перестройки флота осенью 1917-1918 гг., способствовать сохранению остатков боеспособности военно-морских сил. Очевидно, что его фигура на посту главы ведомства не могла бы вызвать такую «аллергию» у офицеров, как личность П.Е. Дыбенко. Полагаем, что отказ Д.Н. Вердеревского поступить на службу Советской власти был продиктован не принципиальным неприятием революции, а какими-то случайными соображениями, возможно, солидарностью с остальными членами последнего Временного правительства.

4 ноября 1917 г. выходит постановление СНК «О назначении М. Иванова товарищем морского министра с исполнением обязанностей председателя Верховной коллегии Морского министерства»[527]. Имеется в виду капитан 1 ранга М.В. Иванов (1875-1942), вскоре произведенный в контр-адмиралы. Участник обороны Порт-Артура, начальник Партии траления, удостоенный золотого оружия с надписью «За храбрость». В Первую мировую войну был командиром крейсера «Диана» (1915-1917), начальником 2-й бригады крейсеров (1917). Кстати, 2-я бригада крейсеров считалась более пробольшевистски настроенной, чем 1-я[528]. Впоследствии М.В. Иванов служил в РККФ, был инспектором морских сил ВЧК, после увольнения в отставку в 1924 г. служил в торговом флоте СССР капитаном ряда судов, консультантом в научно-исследовательских учреждениях. Умер в блокадном Ленинграде. Согласно семейной легенде, отец М.В. Иванова был незаконным сыном знаменитого вождя декабристского движения П.И. Пестеля[529].

Постановлением СНК, для того чтобы взять Морское министерство под контроль, 7 ноября 1917 г. была создана Верховная морская коллегия (ВМК), которая равнялась по своим правам Главнокомандующему флотом. Во главе ВМК встал П.Е. Дыбенко, в нее вошли капитан I ранга М.В. Иванов (управляющий Морским министерством) и В.В. Ковальский (черноморский матрос, делегат II Съезда Советов)[530]. Название нового органа не сразу стало устойчивым – вплоть до января 1918 г. он именовался то «Верховной коллегией Морского министерства», то «Военной коллегией управления Морским министерством», то «Военно-морской коллегией».

Возможно, что смысл назначения М.В. Иванова управляющим министерством заключался в попытке взять под контроль Морское министерство «изнутри», без формального введения в высшее руководство ведомства большевиков из числа матросов или штатских. Существование такого плана подтверждается и сравнительно длительными переговорами с Д.Н. Вердеревским о принятии им поста руководителя морского ведомства – впервые его кандидатура возникает еще 26 октября, и она продолжает обсуждаться, по меньшей мере, до 18 ноября (разговор Н.А. Ховрина с Н.В. Крыленко в первый день работы Всероссийского съезда военного флота). Этапом борьбы вокруг фигуры главы ведомства стало издание специального приказа об уходе со своего поста Д.Н. Вердеревского и новый приказ о вступлении в управление С.А. Кукеля, вышедший 11 ноября[531].

Если такой план и существовал, то он спустя некоторое время показал свою несостоятельность. Упорное неприятие предложений большевиков Д.Н. Вердеревским привело к необходимости принятия других мер по овладению аппаратом центральных флотских учреждений.

ВМК смогла подчинить себе центральный аппарат морского ведомства к 14 ноября 1917 г., что ознаменовалось началом нумерации приказов по флоту и морскому ведомству заново[532]. В приказе о вступлении в управление флотом Коллегии ее состав не совпадает с первоначальным. Вместо В.В. Ковальского в составе ВМК фигурирует начальник Военно-политического отдела (с декабря 1917 г. – Управления политической частью Морского министерства) и председатель Военно-морского революционного комитета машинный унтер-офицер большевик И. И. Вахрамеев. В тот же день были утверждены комиссары и их помощники при отделах Морского министерства[533], а при «Военной Коллегии управления Морским министерством» (как назвали в приказе Верховную морскую коллегию) был утвержден Военно-политический отдел в составе И. И. Вахрамеева (член РСДРП(б) с весны 1917 г.), К.Я. Зедина (член РСДРП с 1904 г., прапорщик по морской части), А.Г. Железнякова (матрос-анархист), а также Шерстобитова и Максимовича[534].

Последовал период калейдоскопических кадровых перетасовок, представление о которых дают первые приказы ВМК по флоту и морскому ведомству. Вполне естественным было увольнение в отставку прежних руководителей ведомства, которые оказывали сопротивление новым властям, и назначение новых на их место. 14 ноября полковник В.П. Лебедев[535] стал начальником Главного управления кораблестроения[536]. На следующий день, 15 ноября, был уволен «от службы контр-адмирал граф [А.П.] Капнист», последний дооктябрьский начальник МГШ. 16 ноября капитана 1 ранга Е.А. Беренса назначили временно исполняющим должность начальника штаба[537]. 17 ноября сменился целый ряд руководителей морского ведомства: вместо В.П. Лебедева начальником ГУК стал генерал-майор С. О. Барановский, а В.П. Лебедева откомандировали в распоряжение ВМК (на следующий день он стал начальником грузовых перевозок Балтийского моря[538]). Капитан 2 ранга В.Д. Яковлев был назначен начальником ГУЛИСО, главный инспектор морской строительной части статский советник Толмачев был заменен полковником Корпуса морской строительной части А. Л. Дубовым[539] (правда, 19 января 1918 г. издали еще один приказ об отстранении Толмачева от руководства Управлением морской строительной части[540], что может быть следствием вполне естественной неразберихи при смене власти). В тот же день, 17 ноября 1917 г., старшего лейтенанта С.Н. Унковского назначили генералом для поручений при морском министре[541], а уже через десять дней он стал временно исполняющим должность начальника походного штаба морского министра[542]. Надо сказать, что А. Л. Дубов был избран депутатом Кронштадтского совета военных депутатов еще весной 1917 г. По свидетельству Ф.Ф. Раскольникова, он «пользовался большим авторитетом и довольно часто выступал» в совете[543].

18 ноября популярный среди матросов вице-адмирал А.С. Максимов стал вторым помощником морского министра[544]. Андрей Семенович Максимов (1866-1951) прошел стандартный служебный путь русского морского офицера начала XX в. Он участвовал в подавлении боксерского восстания в Китае, в обороне Порт-Артура, причем после боя в Желтом море 28 июля 1904 г. проявил совершенно своевременную инициативу и прорвался в Киао-Чао на своем миноносце «Бесшумный», тем самым спас корабль от гибели или сдачи японцам при капитуляции Порт-Артура. После войны он командовал эсминцем, дивизионами миноносцев, крейсером «Громовой», бригадой крейсеров, бригадами линейных кораблей. В 1915 г. был исполняющим обязанности начальника Минной обороны Балтийского моря. После убийства адмирала А. И. Непенина во время

Февральской революции А. С. Максимов вступил в командование Балтийским флотом, как старший по чину, а затем был избран матросами командующим флотом. В начале апреля 1917 г. А. С. Максимов вызвал подозрения у А. И. Гучкова (военного и морского министра первого Временного правительства) в том, что он «стал на сторону матросни… в то время если бы мы его уволили, тогда мы опасались, что он поведет Балтийский флот на борьбу с Временным правительством, а так как мы на петербургский гарнизон рассчитывать не могли, то появление эскадры могло кончиться тем, чем это кончилось при большевиках»[545], то есть свержением Временного правительства. В конце концов, Временному правительству в начале июня 1917 г. удалось снять А. С. Максимова с поста командующего флотом. Действия части матросов после его смещения подтвердили подозрения Временного правительства. Матрос-большевик Н.А. Ховрин вспоминал, что А. С. Максимова «на кораблях уважали за человечное обращение с нижними чинами»[546]. «Иначе отнеслись к Вердеревскому матросы некоторых кораблей Гельсингфорсской базы. Так, когда на “Кречете” появился его контр-адмиральский флаг (Вердеревского. – К.Н.), команда линкора “Петропавловск” демонстративно подняла вице-адмиральский флаг Максимова. Матросы заявили, что Максимов избран всенародно и не может быть кем-либо сменен. Пришлось самому Максимову ехать на корабль, уговаривать моряков»[547]. Спустя несколько месяцев, уже в сентябре, А. С. Максимов был назначен на несамостоятельную должность начальника Морского штаба Верховного главнокомандующего. После Октября он сразу стал на сторону Советской власти и после недолгого пребывания помощником морского министра служил старшим инспектором Реввоенсовета Республики (1918), командовал Черноморским флотом (1920-1921), находился в распоряжении Военно-морской инспекции, состоял для особых поручений при командующем Морскими силами Республики. В 1923 г. А.С. Максимов командовал посыльным судном «Боровский» во время его перехода из Белого моря на Тихий океан. Для делающего первые шаги Красного флота этот поход был серьезным достижением. Вышел в отставку в 1927 г. Г. К. Граф в своих мемуарах с ненавистью пишет об А. С. Максимове и крайне низко оценивает его деловые качества[548]. С другой стороны, советский адмирал Ю. А. Пантелеев, ходивший в молодости на «Воровском» под командой А.С. Максимова, высоко отзывался о его профессиональных качествах[549]. Все мемуаристы как любопытную черту А.С. Максимова отмечали его неожиданный для человека с русским именем и фамилией финский акцент – Андрей Семенович родился и провел детство в Финляндии. Этим же объясняется и прозвище А.С. Максимова – «Пойка» – сынок, парень (используется как обращение)[550].

В ноябре 1917 г. последовали увольнения в отставку: контр-адмиралов Д.Н. Вердеревского и Б.П. Дудорова, капитанов 1 ранга С.А. Кукеля и В.Е. Егорьева, капитана 2 ранга В.В. Романова, действительного статского советника Зверева[551]. Они были уволены по причине отказа сотрудничать с Советской властью, однако само увольнение было оформлено по существовавшим правилам, «с мундиром и пенсией». Нами был обнаружен только один приказ ВМК об увольнении от службы в форме наказания – «О лишении чина и исключении навсегда из флота капитана 2 ранга Безкровного»[552]. Б. С. Безкровный, будучи военно-морским агентом в Дании, выполнял там функции руководителя русской морской разведки[553].

Далеко не всегда новой власти сразу удавалось провести свои решения. Фактически речь шла о том, что лишь те решения центра реализовывались на местах, которые удовлетворяли местные власти, и лишь в той степени, в которой они их удовлетворяли. Так, 2 декабря 1917 г. П.Е. Дыбенко пытался уволить контр-адмирала А.В. Развозова с поста командующего Балтийским флотом. П.Е. Дыбенко отдал соответствующее распоряжение в телеграмме, адресованной управляющему Морским министерством М.В. Иванову. Несмотря на распоряжение, А.В. Развозов не был уволен, а продолжал находиться на посту фактического командующего Балтийским флотом, до своего ареста 23 марта 1918 г.

С октября 1917 г. дело шло к отмене чинов и орденов, но награждение ими офицеров некоторое время продолжалось. Так, 22 ноября ВМК издала приказ «Об утверждении пожалованных орденов лейтенантам [Ф.Г.] Керну, [Б.В.] фон Брискорну и др.»[554], а спустя шесть дней вышел приказ «О приостановке производства и наград впредь до выработки положения о прохождении службы офицерами и чиновниками морского ведомства»[555].

После того как бразды правления ведомством перешли к ВМК, начинаются организационные преобразования. 29 ноября походный штаб морского министра был переименован в Канцелярию ВМК[556] с отделениями: Юридическое и общих дел; Законодательное и Кодификационное[557]. Правда, 21 декабря вышел приказ о переименовании Штаба ВМК в управление делами ВМК[558]. Следовательно, либо Канцелярия ВМК была переименована в Штаб ВМК между 29 ноября и 21 декабря, либо, что вероятнее, название Канцелярия ВМК не употреблялось, а это учреждение называлось Штабом ВМК, тем более что слово «штаб» звучало явно весомее, чем слово «канцелярия».

ВМРК продолжал формально оставаться высшим чрезвычайным органом управления флотом. 5 ноября произошла реорганизация комитета, с расширением его состава. Десять человек, первоначально входившие в ВМРК, составили его Коллегию. Члены комитета отныне были разделены на секции – военную, контрольно-техническую, хозяйственную, следственную, редакционную и личного состава. Важнейшей задачей ВМРК было не управлять морским ведомством, а обеспечивать мобилизацию матросов для решения конкретных задач. Например, 15 ноября СНК предписал ВМРК выделить десять «энергичных товарищей» в распоряжение комиссара Государственного банка В.В. Оболенского (Осинского) для «исполнения весьма ответственных поручений»[559].

ВМРК организовывал подготовку и проведение I Всероссийского съезда военного флота (проходил в столице 18-25 ноября 1917 г.). На съезде присутствовало 190 делегатов, в том числе 82 от Балтийского флота, 65 – от Черноморского, 28 – от флотилии Северного Ледовитого океана, 7 – от Каспийской и Урмийско-Ванской флотилий, 4 – от Сибирской флотилии, 3 – от Амурской и 1 – от Чудской флотилий[560]. В числе делегатов преобладали большевики (116 человек), что выразилось в выборе В. И. Ленина почетным председателем съезда. 22 ноября Владимир Ильич выступил перед моряками с речью, в которой обрисовал текущую политику СНК и ближайшие перспективы, выделив главные направления военной деятельности советского правительства – Финляндию и Украину. Его речь была опубликована через три дня в «Известиях ЦИК» в протокольной записи[561]. Днем раньше была опубликована в «Правде» резолюция съезда, направленная на поддержку Советской власти[562].

26 ноября, на Всероссийском съезде военного флота, ВМРК сложил свои полномочия[563]. Вместо него в качестве высшей власти на флоте был образован Законодательный совет морского ведомства (ЗСМВ), он же – Морская секция ВЦИК из 20 членов. Председателем ЗСМВ стал большевик

A. В. Баранов, позднее смененный В.Ф. Полухиным. На съезде реорганизовали ВМК – в ее состав избрали П.Е. Дыбенко, М.В. Иванова, контр-адмирала А.С. Максимова и только что произведенного в лейтенанты большевика Ф.Ф. Раскольникова. Именно в таком составе ВМК фигурирует в приказе по флоту и морскому ведомству, изданном 26 ноября (9 декабря)[564]. В то же время, в некоторых справочниках состав ВМК, избранный на съезде, дается в другом составе – П.Е. Дыбенко, М.В. Иванов, Ф.Ф. Раскольников, И.И. Вахрамеев и В.В. Ковальский[565]. Подпись B. В. Ковальского как члена ВМК была обнаружена нами под документом, датированным 2 декабря 1917 г.[566]

Интересно, что ко времени своего избрания в ВМК И. И. Вахрамеев был произведен в мичманы военного времени, а через неделю – в лейтенанты, Ф.Ф. Раскольников – из мичманов в лейтенанты, а М.В. Иванов – в контр-адмиралы[567]. Так что система чинопроизводства продолжала действовать, и высокопоставленные руководители морского ведомства быстро росли в чинах. Кроме того, съезд передал руководство всеми флотами и флотилиями соответствующим центральным комитетам (Центробалт и др.)[568] и образовал Верховную морскую следственную комиссию[569].

Несколько слов следует сказать о людях, входивших в состав ВМК. Федор Федорович Ильин (Раскольников) (1892-1939) – один из ярких революционных деятелей, даже по меркам той эпохи, богатой на выдающиеся личности[570]. Необычными были уже обстоятельства его рождения. Его отец, вдовый протодьякон Сергиевского собора всей артиллерии Ф. А. Петров вступил в гражданский брак с дочерью генерал-майора А.В. Ильиной (как священнослужитель, Ф. А. Петров не имел права венчаться вторично). Их сын, Ф.Ф. Ильин, числился внебрачным ребенком, так же как и его младший брат Александр, известный как советский дипломат под фамилией Ильин-Женевский. Федор Федорович окончил училище принца Ольденбургского в Санкт-Петербурге, затем поступил на экономическое отделение Политехнического института. Там он установил связь с подпольной социал-демократической организацией большевистского направления, в декабре 1910 г. вступил в РСДРП, с 1911 г. стал печататься в большевистской газете «Звезда», с 1912 г. – в «Правде», секретарем которой вскоре стал. С этого времени его псевдоним постепенно закрепляется и вытесняет настоящую фамилию. В 1912 г. Ф.Ф. Раскольникова арестовали и выслали заграницу. В начале 1913 г. он подпал под амнистию в связи с 300-летием дома Романовых и вернулся на родину[571]. В связи с болезнью летом 1913 г. получил годичную отсрочку от призыва на военную службу, продолжил работу в «Правде». Одновременно Федор Федорович поступил в Археологический институт – как сказали бы сейчас, учреждение последипломного образования. Ф.Ф. Раскольников отмечал в автобиографии, что он стоял на интернационалистических позициях, и с началом Первой мировой войны, чтобы по возможности уклониться от активной военной службы, поступил в Отдельные гардемаринские классы, на что имел право, числясь студентом Археологического института. Кстати, у Ф.Ф. Раскольникова был знаменитый предок-моряк по материнской линии – лейтенант Д.С. Ильин, который после Чесменского сражения в ночь на 26 июня 1770 г., командуя брандером, успешно поджег турецкий корабль, огонь с которого перекинулся на весь неприятельский флот.

Ф.Ф. Раскольников прошел основательную теоретическую и практическую подготовку, совершил два учебных плавания в Тихом океане – в мае-сентябре 1915 и 1916 гг. По словам матери Федора Федоровича, успехи ее сына были таковы, что командование ОГК ходатайствовало о выпуске его мичманом, а не подпоручиком по Адмиралтейству, на чем якобы настаивал Департамент полиции ввиду явной неблагонадежности Ф.Ф. Раскольникова[572]. Однако, Февральская революция превратила былую неблагонадежность в заслугу, и 25 марта 1917 г. в составе второго выпуска ОГК Ф.Ф. Раскольников получил чин мичмана[573].

После Февраля Ф.Ф. Раскольников отправился в Кронштадт по заданию Петроградского комитета РСДРП(б). Там он начал играть большую политическую роль, став фактическим лидером местной большевистской организации, заместителем председателя Кронштадтского совета и одним из руководителей «Военки» (Военной организации большевиков)[574]. Формально Ф.Ф. Раскольников был выбран командой учебного судна «Освободитель» (бывший корвет «Рында») на должность вахтенного начальника. Учитывая громадное стратегическое и политическое значение острова-крепости и его гарнизона, политический вес Ф.Ф. Раскольникова значительно превышал его служебный статус. В начале июля 1917 г. Федор Федорович оказался в тюрьме по обвинению в участии в антиправительственных выступлениях в Петрограде. В начале октября он был освобожден и принял участие в Октябрьском вооруженном восстании. После его победы Ф.Ф. Раскольников возглавил отряд моряков, с которым участвовал в отражении наступления войск Краснова—Керенского на Петроград, в установлении Советской власти в Москве и вскоре стал комиссаром МГШ и членом ВМК.

Впоследствии вехами биографии Ф.Ф. Раскольникова станет мандат депутата Учредительного собрания (именно он зачитывал декларацию об уходе с собрания большевистской фракции), пост члена Верховной морской коллегии, участие в потоплении части Черноморского флота в Новороссийске летом 1918 г., командование Волжской флотилией до прекращения навигации 1918 г., назначение членом Морского отдела РВСР. В декабре 1918 г., возглавив набег на Ревель, Ф.Ф. Раскольников попал в плен к англичанам вместе с экипажами двух эсминцев. Проделав вынужденное путешествие в Англию, в мае 1919 г. он был обменян на два десятка пленных английских офицеров. После освобождения вновь назначается командовать красными речными силами на Волге. Так началась самая успешная военная кампания Раскольникова – летом 1919 г. Волжская (позднее Астраханская и Каспийская) флотилия активно боролась с войсками Деникина, а в мае 1920 г. совершила очень удачный рейд на иранский порт Энзели, заставив отступить английские войска и захватив значительные трофеи. Результаты этой операции трудно переоценить, учитывая, что в Энзели были уведены белыми практически все нефтеналивные суда Каспийского моря, а их возвращение позволило наладить транспортировку нефти на Волгу и далее в центр европейской части страны. Ф.Ф. Раскольников стал кавалером ордена Красного Знамени[575].

Наряду с несомненными организаторскими, ораторскими, писательскими способностями, в характере Ф.Ф. Раскольникова присутствовала некоторая «хлестаковщина». В его мемуарах и литературных произведениях это качество проявилось в подчеркивании собственной значимости, в нарочитом выпячивании своей роли в исторических событиях, иногда в значительных отступлениях от истины.

Вместе с Федором Федоровичем в ОГК учился И. С. Исаков (1894-1967), позднее подчиненный Ф.Ф. Раскольникова по Каспийской флотилии и адмирал флота Советского Союза. Ведя речь о рейде на иранский порт Энзели, И.С. Исаков писал: «Его заслуг нельзя отрицать как в руководстве по проведению всей кампании 1920 года, так и при проведении заключительной операции. Но если оставить в стороне восторженные и немного экзальтированные донесения в Москву, то надо сказать, что позже в ответах и особенно в воспоминаниях он был очень нескромен и полностью извратил “авторство” Энзелийской операции. Серьезнейшее государственное решение, в принятии которого, как видно из документов, принимали участие тт. Склянский, Каменев, Чичерин и Нёмитц (то есть быть или не быть операции, высаживать ли десант на персидскую территорию или нет и т. д.), Раскольников приписал персонально только себе, скрыв от всех директивную телеграмму коморси Нёмитца, полученную в Баку еще 1 мая […] Раскольников воспользовался тем обстоятельством, что, по предложению наркоминдела Чичерина, комфлоту было приказано заявить персидским властям, что он действует по своему личному усмотрению, помимо Москвы. Но Раскольников пошел дальше и приписал себе не только инициативу в замысле и проведении операции, но и все действия флагманов, штаба и даже управления огнем отдельных кораблей»[576].

Мнение И. С. Исакова подтверждается тем, как описывал Ф.Ф. Раскольников свое участие в потоплении части Черноморского флота летом 1918 г. Он даже намекал на трусость И.И. Вахрамеева, Н.П. Глебова-Авилова и С. С. Данилова, пытавшихся ранее уговорить матросов потопить корабли: «Куда вы едете? – взволнованно, обращаясь ко мне, спросил рыжеусый Вахрамеев. – Вас на вокзале ждут и обязательно расстреляют. Нас ловили по всему городу, мы едва убежали»[577]. Автор приписал успех потопления флота исключительно самому себе. Однако Ф.Ф. Раскольников «забыл» отметить, что его предшественникам пришлось иметь дело со всеми кораблями, пришедшими в Новороссийск, тогда как к моменту его приезда в город категорически не желавшие топить корабли команды уже увели их обратно в Севастополь, и на долю Ф.Ф. Раскольникова осталась значительно более легкая задача агитации среди сочувствовавших Советской власти или нейтральных моряков.

О наличии в характере Ф.Ф. Раскольникова черт безответственности свидетельствует такой факт – в апреле 1931 г., будучи советским полпредом в Эстонии, он выехал в Ленинград на постановку своей пьесы «Робеспьер», несмотря на то что в Таллинне разразился правительственный кризис. Как замечают современные исследователи О.Н. Кен и А.И. Рупасов: «“Аналитические” доклады полпреда Раскольникова отличались безудержной фантазией. “Ну нельзя же совсем без фактов”, – взывал к нему член Коллегии Наркомата иностранных дел Б. С. Стомоняков»[578].

После успешного решения каспийской проблемы наступил максимальный взлет военно-морской карьеры Ф.Ф. Раскольникова. Он был назначен командующим Балтийским флотом во время советско-польской войны, когда нападение английского флота на берега Советской России считалось весьма вероятным. Ф.Ф. Раскольников попытался «закрутить гайки» в Кронштадте. Понятно, что без повышения дисциплины говорить о возвращении флоту боеспособности было бы нелепо. Однако восстановить дисциплину на флоте при сохранении матросского состава, прошедшего революцию и в значительной степени морально разложившегося в тылу во время Гражданской войны, было невозможно. Ф.Ф. Раскольников позднее весьма легкомысленно писал: «В связи с нашим наступлением на Варшаву Красный Кронштадт во всеоружии готовился встретить английских гостей. Но к огромному разочарованию моряков-балтийцев (так! – К.Н.) Ллойд-Джордж не прислал в кронштадтские воды ни одного английского корабля»[579]. Видимо, история с несчастливым рейдом эсминцев «Спартак» и «Автроил» к Ревелю в декабре 1918 г. и собственный плен мало чему научили Федора Федоровича.

Сам Ф.Ф. Раскольников видел только одну свою ошибку – «бестактность», проявившуюся в назначении своего тестя, М.А. Рейснера, начальником Политуправления Балтийского флота[580]. До сих пор остается дискуссионным вопрос о том, какую роль сыграл Ф.Ф. Раскольников в преддверии Кронштадтского восстания и в какой степени это выступление было спровоцировано его действиями. На свое счастье, Федор Федорович был снят с поста командующего флотом накануне мятежа (27 января 1921 г.). Следует отметить, что от руководства флотом его отвлекало активное участие в дискуссии о профсоюзах на стороне Л.Д. Троцкого. Позднее за ним закрепилась устойчивая репутация троцкиста[581], от которой Ф.Ф. Раскольников безуспешно открещивался[582].

После окончания Гражданской войны Ф.Ф. Раскольников оказался полпредом СССР в Афганистане (1921-1923). Вершиной его партийной карьеры стал пост заведующего Восточным отделом Исполкома Коминтерна (1924-1928)[583]. Впрочем, его деятельность на этом посту вызывала серьезную критику[584]. Одновременно Ф.Ф. Раскольников был редактором ряда журналов в Москве и председателем Главреперткома. В 30-е годы Ф.Ф. Раскольников снова оказался на дипломатической работе – полпредом в Эстонии (1930-1933), Дании (1933-1934) и Болгарии (1934-1937). Вероятно, причиной удаления Федора Федоровича из Москвы и назначения на сравнительно второстепенные дипломатические посты было связано с его репутацией троцкиста. Незадолго до смерти Ф.Ф. Раскольников вновь проявил свой нрав, став в 1938 г. невозвращенцем и написав письмо к И.В. Сталину, в котором обвинял его в репрессиях. Федор Федорович сохранил тягу к оригинальности до последних месяцев жизни – в своем письме в знак презрения к адресату, он обращался к нему на Вы, но писал это местоимение со строчной буквы[585]. Письмо было опубликовано уже после смерти автора 1 октября 1939 г. в Париже. Кроме письма советскому лидеру Ф.Ф. Раскольников написал в последние годы жизни несколько налитых желчью мемуарных рассказов о лидерах СССР, увидевших свет впервые во время перестройки.

Другой крупной фигурой в ВМК был Иван Иванович Вахрамеев (1885-1965). Он родился в Ярославле в семье мелкого служащего, сумел получить среднее техническое образование. В 1908-1911 гг. проходил срочную службу на Балтийском флоте, с началом Первой мировой войны был мобилизован, служил машинным унтер-офицером на подводных лодках. В начале 1916 г. И. И. Вахрамеева арестовали вместе с группой матросов-болыневиков, но вскоре освободили за отсутствием улик против него. Весной 1917 г. он формально вступил в РСДРП(б), стал продвигаться по линии выборных должностей в матросских комитетах, в частности заняв должность председателя судового комитета и председателя комитета дивизиона подлодок. И. И. Вахрамеев играл очень большую роль в первые дни после победы Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде и при обороне города от войск Краснова—Керенского. Иван Иванович был делегатом Второго съезда Советов, председателем Военно-морского революционного комитета, начальником Военно-политического отдела Верховной морской коллегии, а с 10 апреля 1918 г. назначен заместителем наркома по морским делам[586]. «Неторопливый, уверенный, взвешивающий свои слова и поступки, Вахрамеев понравился нам своей деловитостью, умением обстоятельно решать вопросы»[587], – писал о нем Н. А. Ховрин.

И. И. Вахрамеев участвовал в организации потопления части Черноморского флота в Новороссийске, был председателем Совета обороны Архангельского района и одним из руководителей борьбы с английскими интервентами на Севере. С осени 1918 г. он – уполномоченный РВСР по снабжению флота, помощник управляющего Морским комиссариатом, представитель ведомства на уральских заводах, начальник адмиралтейства Севастопольского порта. С 1925 г. он занимал пост начальника хозяйственного отдела Кронштадтского порта. На рубеже 20-30-х годов И.И. Вахрамеев состоял в 10-й должностной категории, что соответствовало командиру бригады сухопутной армии, и работал в военно-морских учебных заведениях. Он участвовал в Великой Отечественной войне, а в 1949 г. вышел в отставку в звании полковника.

Вернемся к вопросу о составе ВМК в 1918 г. Приказом ВМК от 24 января М.В. Иванов выводится из состава коллегии и назначается председателем комиссии по ликвидации заграничных заказов морского ведомства[588], а 30 января 1918 г. решение флотского съезда было полностью пересмотрено правительством. Совнарком утвердил ВМК в составе П.Е. Дыбенко, И.И. Вахрамеева, Ф.Ф. Раскольникова и С.Е. Сакса[589]. При этом за день до включения в состав ВМК И. И. Вахрамеев был назначен специальным постановлением Совнаркома товарищем народного комиссара по морским делам «без права решающего голоса на заседании СНК»[590]. По другим данным, в ночь с 29 на 30 января В. И. Ленин «делает пометки “Утверждено” … на предложении П.Е. Дыбенко о назначении Ф.Ф. Раскольникова и И.И. Вахрамеева товарищами наркома по морским делам»[591]. Большевик С.Е. Сакс с 19 декабря 1917 г. занимал пост комиссара при Канцелярии Морского министерства[592]. Из коллегии были исключены два избранных съездом беспартийных специалиста в адмиральских чинах, но включены «политики», члены РСДРП(б) И.И. Вахрамеев и С.Е. Сакс. 15 февраля было издано особое постановление Совнаркома об утверждении последнего членом ВМК[593].

Сергей Евгеньевич Сакс (1889 – после 1954) был призван на флот в 1910 г., в декабре 1915 г. произведен в прапорщики по морской части, с 1917 г. – член РСДРП(б). Во время Гражданской войны был особоуполномоченным РВСР в Астрахани, командующим Астрахано-Каспийской флотилией. Правда, в качестве самостоятельного начальника С.Е. Сакс себя не проявил, в командовании флотилией его сменил Ф.Ф. Раскольников, а С.Е. Сакс стал членом РВС ряда фронтов и армий, комиссаром для особых поручений при управлении Наркомата по морским делам. После окончания войны демобилизовался и работал в Главном управлении водного транспорта, во второй половине 30-х годов служил начальником сектора объединения Союзторгоборудование. В 1932 г. он был исключен из партии. Находился в заключении с 1938 по 1946 г. и на поселении в Красноярском крае с 1949 по 1954 г.

В первые месяцы Советской власти, на волне расцвета «демократических» органов управления государственным аппаратом постоянно проходили всевозможные съезды, совещания, создавались советы служащих различных учреждений. ВМК, в свою очередь, издает несколько приказов, направленных на демократизацию флотских порядков. 18 декабря публикуется «Положение о выборном начале во флоте и морском ведомстве»[594], четыре дня спустя ликвидируется институт «матросов-ординарцев» (так назывались после Февральской революции бывшие денщики). Теперь для личных услуг офицерам полагались не военнослужащие, а вольнонаемные[595]. 8 января издается приказ «О демократизации флота»[596].

Кроме ВМК на Первом съезде избирается Законодательный совет морского ведомства, который до 7 декабря 1917 г. успел провести не менее 10 заседаний[597], а ко 2 января следующего года – 28 заседаний[598]. В какой-то степени Законодательный совет стал преемником упраздненного Адмиралтейств-совета, существовавшего в Морском министерстве с 1827 г. и, в свою очередь, унаследовавшего часть функций Адмиралтейств-коллегии, однако Законодательный совет претендовал на значительно большие полномочия. Дело в том, что Адмиралтейств-совет представлял собой, по словам видного кораблестроителя и крупного флотского деятеля А.Н. Крылова, «по идее весьма важное учреждение, призванное к руководству флотом, а на деле последовательно сведенное если не на-нет, то к решению мелочных хозяйственных дел»[599], тогда как Законодательный совет претендовал примерно на то положение по отношению к Всероссийскому флотскому съезду, которое занимал ВЦИК по отношению к Съезду Советов.

Нельзя не заметить, что в конце 1917 г. вокруг Адмиралтейств-совета возник шум, непропорционально громкий сравнительно с реальным влиянием этого органа на дела в дореволюционное время. Можно предположить, что сам факт наличия совещательного органа в морском ведомстве, да еще и называвшегося «советом», породил у революционеров мысль о каком-нибудь «адмиральском парламенте», который следовало немедленно ликвидировать и поставить на его место революционный орган. Усиливало это чувство то обстоятельство, что формально до 1905 г. Адмиралтейств-совет был равен по своим полномочиям Государственному совету в делах, касавшихся флота. После реформы высших государственных учреждений в конце 1905 – начале 1906 г. соответствующие коррективы долго не вносились в законодательство, поэтому у людей, мало знакомых с реальными механизмами принятия решений в морском ведомстве, и могло возникнуть превратное представление о роли Адмиралтейств-совета.

Что касается дальнейшей судьбы Адмиралтейств-совета, то 23 ноября был издан декрет СНК об его упразднении. В декрете говорилось о том, что все права Адмиралтейств-совета «как верховного органа по делам флота и Морского ведомства, переходят к Морской секции Центрального Исполнительного Комитета, избираемой Всероссийскими съездами военного флота»[600]. В декрете содержалось обещание издать особое положение о Морской секции ВЦИК. Документ был подписан В.И. Лениным, Ф.Ф. Раскольниковым (как комиссаром МГШ), В.Д. Бонч-Бруевичем (как управляющим делами СНК) и секретарем СНК Н.П. Горбуновым. 28 ноября вышел приказ «О несчитании действующими постановлений Адмиралтейств-совета, состоявшихся после 25 октября 1917 г.», а 29 ноября был издан приказ по флоту и морскому ведомству об упразднении данного органа[601].

11 декабря 1917 г. ЗСМВ принял во втором чтении «Общее положение о выборном начале во флоте и морском ведомстве», с той поправкой, что кают-компания упраздняется и заменяется читальней «на началах общедоступности»[602].

8 января 1918 г. Законодательный совет принимает «Положение о демократизации флота», которое отличалось очень решительными формулировками[603]. Фактически в нем речь шла об автономном положении флотов по отношению к высшему руководству страны. Так, в примечании к § 51 «Положения» говорилось, что «все распоряжения центральных органов, как морского ведомства, так и общегосударственных, а также постановления каких бы то ни было комитетов […] подлежат исполнению во флоте или флотилии моря только в случае подтверждения их Центральным комитетом моря»[604]. Эта формулировка была признана В.И. Лениным «неточной или покоящейся на недоразумении, так как по буквальному смыслу получается отрицание верховенства общегосударственной Советской власти», однако Совнарком не отменил нелепый параграф. Принять простое решение о корректировке «Положения о демократизации» было, казалось бы, тем легче, что в тот же день, когда В. И. Ленин написал цитируемый проект постановления об отмене примечания к § 51 «Положения», Совнарком принимает постановление «О порядке подчинения флотов Балтийского и Черного морей», которым вводилось непосредственное подчинение флотов и флотилий Верховной морской коллегии. Однако вместо этого, Совнарком поручил П.П. Прошьяну и А.В. Луначарскому «составить мотивированное обращение Совета Народных Комиссаров к законодательному органу флота с разъяснением точки зрения Совета Народных Комиссаров»[605]. Правительство не решилось отдать распоряжение руководству флота об изменении положения, хотя бы основанного на недоразумении и ошибочной формулировке. Этот случай свидетельствует о том, что выборные органы руководства флотом в конце 1917 – начале 1918 г. не только претендовали на особое положение в государственной машине, но и добились его.

Как руководящие органы флота, так и рядовые моряки могли рассчитывать на очень предупредительное отношение со стороны правительства. В декабре 1917 г. моряки-украинцы, служившие на Балтике, потребовали перевода их на Черноморский флот. От их имени действовала Центральная украинская рада Балтийского флота (ЦУР БФ), представителем которой был Табуренский. 23 декабря СНК дал им ответ, что перевод может состояться без ущерба боеспособности Балтийского флота, с согласия моряков Черноморского флота и по решению специальной смешанной комиссии. На заседании Совнаркома первоначально было решено дать указание Морской коллегии ответить морякам-украинцам, так как именно к ней формально обращались моряки. Как выяснилось, во время заседания представители ЦУР БФ осаждали приемную СНК. К ним был выслан А.В. Луначарский, чтобы объяснить позицию правительства, однако моряки потребовали письменного ответа, который и был им вручен[606].

Естественно, что если даже правительство разговаривало с Законодательным советом настолько почтительно, то сам ЗСМВ пытался «не давать спуску» и высшим руководителям своего ведомства. Так, 12 января 1918 г. выяснилось, что П.Е. Дыбенко не согласен с рядом пунктов положения о Законодательном совете (которое было разработано самим Законодательным советом), несмотря на то, что Законодательный совет был «фактически признан флотами, в частности Центробалтом»[607], и к тому же претендовал на то, чтобы быть «Морской секцией ВЦИК»[608]. На другой день Законодательный совет постановил «Затребовать от Товарища Дыбенко уже положенные резолюции СНК и Комиссариатов Юстиции и Военного, и предложить СНК утвердить без изменений своим протоколом “Положение о Законодательном Совете Морского Ведомства”, и опубликовать через декрет, в противном случае Законодательный Совет Морского Ведомства будет апеллировать ко всему Флоту Российской Республики на недопустимые и ни на чем не основанные промедления со стороны СНК в таких серьезных вопросах, и по утверждении “Положения о Законодательном Совете Морского Ведомства” Флотами считать его обязательным для себя, и не считаясь с мнением СНК продолжать начатую работу»[609]. Под этим ультиматумом стоят подписи председателя ЗСМВ большевика матроса-телеграфиста В.Ф. Полухина, секретарей С.Е. Сакса и Платонова.

Конфликт между П.Е. Дыбенко и ЗСМВ, видимо, быстро разрешился. Уже 17 января 1918 г. совет заслушал доклад П.Е. Дыбенко о необходимости реорганизации Верховной морской коллегии «вследствие ее нежизнеспособности и неправильной конструкции»[610], постановив:

– Морское министерство впредь именовать Морским комиссариатом (приказ об этом был издан 22 февраля 1918 г.[611]);

– Верховную морскую коллегию переименовать в Коллегию Морского комиссариата «с функциями административно-исполнительными»;

– в состав ВМК должен был войти комиссар по морским делам, очевидно, назначенный Совнаркомом, и три «лица» избранных от ЗСМВ;

– при ВМК должен был состоять заведующий хозяйственной частью Морского наркомата и заведующий оперативной и строевой частью, который совмещал свою должность с должностью начальника МГШ. Первый из них приравнивался по оплате к бывшему второму помощнику морского министра «впредь до выработки норм оплаты труда на финансовой комиссии»;

– нарком по морским делам «входит полноправным членом в Законодательный совет морского ведомства и служит лицом, информирующим о деятельности Законодательного совета в СНК»;

– делопроизводство ВМК должно было вести общее делопроизводство Канцелярии Морского комиссариата;

– должности управляющего Морским министерством и его помощника подлежали упразднению;

– в состав ВМК были избраны Солтыков, Буданов и Рыбьяков[612].

Тогда же было принято решение распустить «Политический отдел» и назначить «строжайшее расследование над лицами, занимавшими посты в нем». Проведение в жизнь решений Законодательного совета возлагалось на членов ЗСМВ Волошина и Тихомирова[613]. Еще с декабря 1917 г.

Военно-политический отдел был переименован в Управление политической частью Морского министерства, однако, как часто бывало в то время, старые и новые названия употреблялись параллельно. При этом переименовании было установлено, что управление должно состоять непосредственно при Верховной морской коллегии. В состав политуправления должны были войти Первое отделение, «являющееся руководящим и объединяющим органом всех политических организаций флота и морских команд»[614], начальник его являлся одновременно и начальником политуправления. Второе отделение должно было «соответствовать иностранной части»[615]. Из формулировки приказа неясно, иностранной части какого учреждения должно было соответствовать Второе отделение Управления политической частью Морского министерства. Возможно, речь шла о соответствии 2-му отделению МГШ, и в таком случае это подразделение должно было бы вести политическую разведку?

Недовольство ЗСМВ вызвало то, что Политотдел «далеко несоответствует (так в оригинале. – К.Н.) тому назначению, какое положено в основу его фундамента Первым Всероссийским общефлотским съездом»[616]. Судя по всему, ЗСМВ не устраивало единоначалие в отделе, установленное И. И. Вахрамеевым. Вместо Политотдела предлагалось создать Политическую коллегию в составе семи человек «на платформе, принятой для Политической коллегии на Первом всероссийском общефлотском съезде», при ней предполагалось создать Военный отдел из трех человек.

Деятельность Законодательного совета закончилась внезапно, 30 января 1918 г. после издания приказа по флоту и морскому ведомству о его роспуске[617]. Обычно это событие связывают с Декретом об организации Рабоче-Крестьянского Красного Флота (РККФ). В декрете говорилось о создании флота на тех же организационных принципах, что и РККА. Между тем, в делопроизводственной переписке весны и даже лета 1918 г. время от времени упоминается Законодательный совет. Не исключено, что на местах не очень хорошо представляли изменения в центральном аппарате управления ведомством и считали упраздненный орган действующим.

На Первом всероссийском флотском съезде было принято решение о создании Верховной морской следственной комиссии (ВМСК), после чего П.Е. Дыбенко «сделал распоряжение» комиссии принять дела Главного военно-морского судного управления (ГВМСУ) и Главного военно-морского суда (ГВМСУД), а ВМК предоставила комиссии кредит бывшего ГВМСУ[618]. ГВМСУД был расформирован 2 декабря 1917 г.[619] В состав ВМСК входили матросы: Н. Куценко (впоследствии председатель), С. Медведев, С. Настюшенко, В. Захаров и Т. Рвачев[620], тринадцать следователей и «подсобный персонал». ВМСК стала преемницей «Особой морской следственной комиссии по расследованию злоупотреблений в морском ведомстве»[621], созданной еще после Февральской революции.

Морское ведомство превратилось в настоящее государство с законодательной (Законодательный совет), исполнительной (ВМК) и судебной властью (ВМСК). Разумеется, вопрос о границах полномочий этих органов, а также о степени их подчиненности высшим государственным учреждениям Советской России оставался в значительной мере открытым. Сам П.Е. Дыбенко, видимо, был склонен считать себя главой совершенно самостоятельного ведомства, мало чем связанного с центральной властью. Более того, Совнарком оказывался, по сути, должником военно-морского флота, сыгравшего такую важную роль в вооруженном восстании в Петрограде и в установлении Советской власти на местах.

Своеобразие момента заключалось в том, что уже сформированные органы создавали инструкции и положения сами для себя. Что касается Верховной морской следственной комиссии, то она выработала такое положение и в начале 1918 г. направила его на отзыв наркому юстиции И. 3. Штейнбергу (названному в сопроводительной записке «Штембергом»). Это положение делало ВМСК высшим чрезвычайным следственным органом в морском ведомстве: она могла начинать следствие и отстранять всех должностных лиц морского ведомства от исполнения обязанностей до суда[622].

Какие же полномочия предоставлялись ВМСК «Положением о Верховно-морской следственной комиссии», принятому СНК 4 марта 1918 г.[623]? Согласно этому Положению, ВМСК являлась высшим следственным органом морского ведомства, действующим «в пределах своей компетенции вполне самостоятельно». Члены ее избираются Всероссийским съездом военного флота и отвечают перед ним. Следователи ВМСК назначаются ВМК по представлению ВМСК и «по согласованию с комитетом служащих при комиссии». Смету ВМСК утверждает СНК. Комиссия получила право производить расследование не только по обращению, но и по собственной инициативе, отстранять всех должностных лиц морского ведомства от исполнения обязанностей до суда, требовать любые необходимые ей сведения, она могла привлекать к ответственности как чинов морского ведомства, так и гражданских лиц, причинивших ведомству ущерб, арестовывать всех подозреваемых. Она получила право законодательной инициативы в судебной области («впредь до организации судебных учреждений и установления органов, ведающих судебной частью по морскому ведомству»). Жалобы на своих следователей должна была рассматривать сама Комиссия, она же принимала и окончательное решение по жалобе. Жаловаться на Комиссию в целом можно было в Революционный трибунал ВЦИК. Руководствоваться Комиссия должна была декретами Советского правительства и неотмененными старыми законами (причем в Положении имеются прямые ссылки на статьи дореволюционного «Устава уголовного судопроизводства»)[624].

Вместе с В.И. Лениным Положение подписали наркомы: И.З. Штейнберг (юстиции), А.В. Луначарский (просвещения) и В.Е. Трутовский (местного самоуправления), а также председатель ВМСК Н. Куценко и за секретаря С. Настюшенко. Интересно, что среди трех подписавших Положение наркомов двое (И.З. Штейнберг и В.Е. Трутовский) были левыми эсерами. Перед эвакуацией комиссии из Петрограда в марте 1918 г. с остальными правительственными учреждениями И.З. Штейнберг сообщил ее членам устно, что Совнарком утвердил положение о ВМСК и оно вскоре будет опубликовано. Подробностей дела члены комиссии так и не узнали, а положение опубликовано не было – оно увидело свет только в 1957 г. в сборнике «Декреты Советской власти». Вместе с тем надо иметь в виду, что по меньшей мере два члена комиссии – Н. Куценко и С. Настюшенко видели это Положение, раз под ним стоят их подписи. Таким образом, ВМСК получила огромные права, став на бумаге полновластным и практически никому не подотчетным судебным органом. Несомненно, в широком объеме ее полномочий была заложена опасность конфликта с другими органами управления морским ведомством. Перед отъездом из Петрограда в Москву председатель ВМСК Н. Куценко и член комиссии С. Настюшенко побывали у наркома юстиции, поставив перед ним вопрос об упразднении комиссии, но И.З. Штейнберг предложил им продолжать работу[625]. После переезда высших и центральных учреждений в Москву в Петрограде остался В. Захаров с тремя следователями[626].

5 апреля 1918 г. ВМК отправила на отзыв в Наркомюст проект реорганизации Верховной морской следственной комиссии[627], и в середине апреля было принято решение о ее ликвидации[628], что явствует из резолюции Ф.Ф. Раскольникова на обращении членов комиссии к наркому по военным и морским делам Л.Д. Троцкому[629]. Дела комиссии передавались в Юридический отдел канцелярии

Коллегии наркомата по морским делам (НКМД)[630]. Члены ВМСК полагали, что она может быть ликвидирована только «верховной властью», ответственность несет только перед судом[631], и негодовали на решение Л.Д. Троцкого. Собственно говоря, члены комиссии были правы, их протест опирался на Положение, принятое 4 марта Совнаркомом, однако ситуация настолько изменилась, что голос членов Комиссии не был услышан. К 25 мая 1918 г. ВМСК была расформирована, и началась сдача ее дел[632]. Удивительно, как быстро канул в Лету этот судебный орган. Уже 7 мая 1918 г. на заседании ВМК был поднят вопрос о том, что это за орган – Верховная морская следственная комиссия[633]. В связи с этим Канцелярии НКМД было поручено начать поиск дел ВМК. Впрочем, вопрос о следственной комиссии недолго занимал ВМК. Судя по всему, ее дела так и не были разысканы.

На примере Верховной морской следственной комиссии и Законодательного совета морского ведомства видно, как появившиеся на волне демократизации вооруженных сил органы, претендовавшие на значительную власть и независимость от руководства ведомством, очень скоро пришли в противоречие с необходимостью централизации и дисциплины и были легко упразднены, несмотря на то что формально их ликвидация была узурпацией власти Всероссийского флотского съезда.

Новые люди, пришедшие в руководство флотом, довольно быстро перенимали традиции учреждений, в которые они пришли работать. Рядовым матросам, ставшим комиссарами, флотский патриотизм был присущ в не меньшей мере, чем бывшим офицерам. Одной из таких бюрократических традиций было соперничество с Министерством финансов и Государственным контролем из-за права распоряжаться материальными средствами и контролировать их движение. 26 марта 1918 г. Морской отдел Центрального контроля (бывший Департамент военной и морской отчетности Государственного контроля) обратился в Главное управление кораблестроения с извещением о назначении своего представителя в образованное при ГУК Совещание по ликвидации заводов морского ведомства. Помощник комиссара ГУК Рогов наложил резолюцию на извещение (орфография и пунктуация оригинала сохранены): «По словесному заявлению Верховной Морской Коллегии никаких ревизоров и контролеров Департамента не признавать по ихнему действию как раньше, а особенно обращено внимание на Петровску верьфь, а потому мы больше никаких контролев как Департамент не признавать, кроме контроля на местах»[634]. Тем не менее, 5 апреля в приказе по флоту и морскому ведомству было объявлено временное положение о Государственном контроле, принятое коллегией этого ведомства 8 марта[635].

В рамках поворота к строительству регулярной армии и ликвидации выборного начала в вооруженных силах, в апреле 1918 г. началась разработка реорганизации Наркомата по морским делам, его центральных учреждений. Доклад об этом был утвержден Л.Д. Троцким 28 апреля 1918 г.[636] Есть все основания приписать авторство этого документа лично В.М. Альтфатеру. Позднее, 30 августа 1919 г. начальник Канцелярии НКМД В.А. Бокард писал, что реформа морского управления в 1918 г. была спроектирована В.М. Альтфатером, однако получившуюся систему якобы отличает параллелизм, «столь строго преследуемый Государственным Контролем»[637].

Как обычно, доклад начинался с исторической справки. В ней указывалось, что после упразднения поста генерал-адмирала, управление флотом было централизованным, «эта организация отвечала лишь условиям мирного времени, а во время войны Балтийский и Черноморский флоты были подчинены Верховному главнокомандующему», тогда как за морским министром остались функции «главного снабжателя и техническо-хозяйственного заготовщика»[638]. Новое «переустройство центрального аппарата ведомства» началось в ноябре 1917 г., «но, к сожалению, проводилось под влиянием данного момента, что имело вполне законные к тому причины»[639]. Надо отметить, что офицерам Морского Генерального штаба было свойственно увлечение отвлеченными теоретическими схемами, которые они считали образцами научного подхода к управлению, и пристрастие к проповеди прописных истин. Некоторые фразы этого доклада казались списанными с аналогичного документа десятилетней давности. В 1918 г. В.М. Альтфатер писал: «отсюда проистекает общее положение, что ведомство, т. е. центральные управления, существуют для флота, а не наоборот»[640]. 13 января 1908 г. первый начальник МГШ контр-адмирал Л.А. Брусилов излагал ту же очевидную идею еще красочнее: «Если будет принято, что Товарищ Морского Министра стоит в высшем положении, чем Начальник Генерального Штаба и чем командующие флотами, то, сравнивая это с человеческим организмом, получим, что внутренние органы как бы имеют большее значение, чем человеческий мозг и конечности, т. е. вся деятельность организма обращается не для достижения внешних целей, а на обслуживание его желудка»[641]. В 1918 г. В.М. Альтфатер продолжал: «Между тем это, казалось бы бесспорное положение, не всегда и не во всех управлениях ведомства и организации его центрального аппарата проведено. Если, вообще говоря, надо признать, что после русско-японской войны центральные управления Морского ведомства и излечились в значительной мере от этой хронической для русской бюрократии болезни, то все же даже до сих пор, время от времени, такие болезненные явления происходят, причем причина этих явлений, помимо общерусской привычки до некоторой степени кроются и в организации самого центрального аппарата ведомства»[642].

Основная идея доклада заключалась в увеличении прав и ответственности местных органов, то есть флотов. Центр должен снабжать флоты, но не командовать ими. Точно такую же схему предлагали офицеры МГШ после русско-японской войны[643].

«Политическая обстановка настоятельно требует в настоящее время, чтобы во главе ведомства стояло бы лицо, облеченное полным доверием правительства и господствующей ныне в стране общественно-политической силы (выд. в документе. – К.Н.)»[644]. Следовательно, во главе морского ведомства должен стоять гражданский политический деятель, «при этом надо заметить, что такое положение уже существует в большинстве стран, имеющих у себя ту или иную форму народовластия (Англия, Франция, США)»[645]. Далее отмечалось, что гражданскому руководителю морского ведомства потребуются советники из числа моряков. Организация таких советников мыслилась В.М. Альтфатером в двух формах – в виде группы помощников («предпочтительнее, но не безусловно») или в виде коллегии. В конце концов авторы доклада пришли к выводу, что глава коллегии – политический деятель – должен быть начальником для коллегии, а не только ее председателем, то есть коллегия должна была стать консультативным органом. «Никакого другого решения, сколь-либо отвечающего делу, нет и быть не может, раз нельзя при создавшихся условиях перейти к первой системе единовластного главы ведомства с придачей ему ответственных специалистов-техников»[646].

В докладе предлагалось сохранить существующую коллегию НКМД, но дополнить «политиков» в ее составе «техниками», а также придать коллегии более определенные функции. В мирное время она должна была бы нести те обязанности, которые в военное будут распределены между Верховным Главнокомандующим и главой морского ведомства с коллегией[647]. Другими словами, понимать эти предложения можно только как наделение коллегии НКМД полномочиями бывшего морского министра.

Коллегия НКМД должна была получить в мирное время права по статьям 85 (части 11, 30, 34, 35) книги I и 23, 26, 261 книги X «Свода морских постановлений», руководствоваться указаниями СНК и Высшего военного совета (ВВС), а также особыми правилами. Она должна была получить право распространять на морское ведомство те постановления по военному ведомству, которые не вызывают новых расходов. Предполагалось, что решения в Коллегии будут приниматься по большинству голосов, но в решении политических вопросов «техники» не должны были принимать участие. В случае несогласия наркома с коллегией предполагалось выносить спор на решение ВВС и СНК.

«Такое положение безусловно даст возможность, в случае возникновения военного времени, просто, быстро и безболезненно перейти от положения мирного времени, в течение же этого последнего приучить флоты к требуемой от них самостоятельности, а ведомство излечить от стремления командовать флотами до выдачи сапог и штанов отдельным людям и посылки отдельных кораблей включительно»[648].

К докладу прилагалось Временное положение о морском ведомстве[649]. Согласно Положению, коллегия должна была состоять из двух «политиков», двух «техников» и председателя (наркома по морским делам). Члены коллегии – «техники» должны были именоваться «первым (или вторым) военно-морским членом», а «политики» могли бы называться «членами Коллегии НКМД». Как гражданские, так и военные члены Коллегии должны были назначаться СНК, но один из гражданских – по выбору наркома по морским делам. «Первый военно-морской член» должен был отвечать за работу МГШ и личный состав (комплектование, обучение, прохождение службы). В его подчинение должны были войти военно-административные учреждения: МГШ, Управление личного состава (УЛИСО) и Управление военно-морских учебных заведений (УВМУЗ). «Второй военно-морской член» предназначался для руководства техническо-хозяйственной частью, к которой отнесли: ГУК, ГМХУ, ГГУ (условно) и Управление санитарной частью флота (УСЧФ) (условно). Канцелярия и архив должны были остаться в непосредственном ведении Коллегии.

В последних числах апреля 1918 г. был подготовлен проект Временного положения о морской коллегии, подписанный В.М. Альтфатером[650]. Совнарком утвердил Временное положение о Коллегии Наркомата по морским делам 30 апреля 1918 г.[651] Оно было объявлено 17 мая 1918 г.[652]

Существовал еще один вариант этого доклада, отличавшийся от утвержденного Совнаркомом более явственно обозначенными параллелями с британским морским ведомством. Так, в этом варианте прямо указывалось, что «как видно будет дальше, этот многовековой опыт Англии учтен и в мере возможности применен в настоящем новом положении о Коллегии Морского комиссариата»[653]. Здесь проводились прямые параллели между функциями членов Военно-морской коллегии с функциями членов британского Адмиралтейства. Например, предлагалось наделить наркома по морским делам полномочиями в «полном соответствии» с полномочиями 1-го лорда Адмиралтейства, в состав Коллегии ввести двух моряков и двух «политических деятелей». При этом «1-й военно-морской член» должен отвечать за оперативные вопросы, личный состав и военно-морские учебные заведения, то есть имеет круг обязанностей 1-го и 2-го морских лордов, «сведенных воедино, вследствие значительно меньшего объема нашего флота сравнительно с Английским»[654]. «2-й военно-морской член» отвечает за хозяйственно-технические вопросы (соответствуя 3-му, младшему и гражданскому лордам). «Политические деятели» в составе Коллегии будут аналогичны парламентскому секретарю британского Адмиралтейства. По отношению к флотам Коллегия должна пользоваться правами Главнокомандующего, то есть руководить путем директив, а не непосредственно. Заводы и учреждения, не входящие в состав флотов, должны быть под непосредственным руководством Коллегии[655].

Надо думать, что этот вариант был забракован из-за излишнего подчеркивания факта копирования военно-морской организации одного из иностранных государств, однако по сути забракованный вариант доклада ничем существенно не отличался от того варианта, который был утвержден Совнаркомом.

Существенным организационным новшеством, появившимся в революционную эпоху, стало введение института комиссаров. Появление комиссаров в учреждениях морского ведомства и в вооруженных силах вообще не было изобретением большевиков. Комиссары назначались еще Временным правительством, однако после Октября их роль существенно изменилась. Если раньше преобладала функция информирования центральной власти о положении на местах или в учреждениях, то теперь «главная цель создания нового института военных комиссаров в условиях революции была выражена в передовой статье “Бюллетеня Бюро военных комиссаров” № 1 за 23 декабря 1917 г., т. е. когда комиссары воинских частей и учреждений перешли в ведение Наркомвоена и Бюро изменило соответственно свое название. В статье, в частности, говорилось: комиссары “должны были явиться на свои посты и вопреки желанию и воли командиров, начальников или руководителей тех или иных учреждений, опираясь на массы, действуя в контакте с солдатами, рабочими или служащими, препятствовать всяким контрреволюционным попыткам и проводить постановления революционной власти”»[656].

«Временное положение о комиссарах Морского комиссариата» было опубликовано 30 января 1918 г.[657] за подписями комиссара по морским делам П.Е. Дыбенко и членов Коллегии Ф.Ф. Раскольникова и С.Е. Сакса. Согласно этому Положению, комиссары назначались Коллегией наркомата «из числа опытных и сведущих в морском деле лиц», они получали от Коллегии инструкции и отвечали перед ней. Все доклады начальнику управления должны были делаться в присутствии комиссара, он просматривал и подписывал все исходящие бумаги, согласовывал командировки сотрудников. Пункт 5-й определял, что «Комиссар имеет право предотвращать контрреволюционные попытки, откуда бы они ни исходили, мерами по своему усмотрению». Комиссарам давалось право представлять служащих своего управления к увольнению, назначать ревизии, издавать циркуляры. В помощь комиссарам учреждений могли назначаться помощники. Комиссар по Управлению санитарной частью флота был членом Коллегии морского санитарного совета, которая входила в только что образованный декретом СНК Совет врачебных коллегий (неточно названный в приказе «Врачебно-санитарной коллегией совета Российской республики»). Комиссар по Управлению портов входил в число членов Портовой коллегии. Спустя три недели «Временное положение…» было дополнено пунктом 9, согласно которому все управления были обязаны давать справки по запросу комиссаров[658].

В мемуарах офицеров-эмигрантов, как правило, содержится негативная характеристика комиссаров из числа матросов[659]. В современной околоисторической публицистике распространен тезис о всевластии комиссаров и третировании ими бывших офицеров[660]. Делопроизводственные документы рисуют несколько иную картину взаимоотношений комиссаров с офицерами и чиновниками. Вот несколько примеров столкновений комиссаров с начальниками учреждений.

Комиссар канцелярии Наркомата по морским делам Волошин 3 июня 1918 г. подал рапорт об увольнении со службы. В рапорте Волошин писал, что он полагал первоначально, что работа комиссара будет вестись в соответствии с положением о комиссарах, объявленном в приказе по флоту и морскому ведомству № 114. «Ознакомившись же с работой на месте и стремлениями бюрократического чиновника, возглавляющего Канцелярию, при полном бойкотировании и даже явном третировании [комиссара и стремлении] свести деятельность Комиссара к сыску». Комиссар МГШ Ф.Ф. Раскольников, весной-летом 1918 г. фактически являвшийся главным комиссаром морского ведомства, не только не встал на сторону Волошина, но наложил краткую резолюцию: «Уволить»[661].

18 июня 1918 г. комиссар УМА А.П. Онуфриев описывал в рапорте такую историю. 14 июня в МГШ был вызван по телефону начальник УМА Н.Ф. Чернов, за его отсутствием поехал заместитель начальника УМА Н. А. Тучков, начальник хозяйственной части Н.Т. Федотов и сам А.П. Онуфриев. Начальник Организационно-тактического отдела МГШ Л. Г. Гончаров заявил прибывшим, что вопрос «чисто технический, а не политический – и присутствие комиссара не нужно. Сказано это было тоном враждебности и презрения, не как ко мне, как к отдельной личности, а в целом к представителям Советской власти»[662]. А.П. Онуфриев справился в Канцелярии, не было ли нового положения о комиссарах, так как он пробыл некоторое время в Петрограде и мог быть не в курсе последних новостей. Узнал, что нового положения о комиссарах не было, вернулся и потребовал объяснений. Л. Г. Гончаров вынес копию протокола заседания Морской коллегии от 2 мая 1918 г., «которая не может служить руководством ни для начальников отдельных управлений, ни для комиссаров при них»[663]. А. П. Онуфриев писал: «Эта пощечина была нанесена павшим товарищам за освобождение трудящихся масс, и всем, кто, не взирая на все невзгоды, защищает и укрепляет власть Советов. В этом ясно было видно, как враги народа, враги Советской власти и скрывающиеся под разными личинами контрреволюционеры, пользуясь затруднительностью положения Народной власти, подняли головы и с нескрываемым злорадством ждут момента падения существующего строя […] Я пустил вслед уходящему Гончарову “сволочи” и пригрозил всем арестом»[664].

В тот же день, 18 июня, было начато расследование инцидента. Н.А. Тучков сообщил, что они были вызваны на Коллегию НКМД в связи с обсуждением вопроса об авиабригаде особого назначения в Самаре. Л.Г. Гончаров в коридоре, действительно, попросил войти только Н.А. Тучкова. Бывшие офицеры ушли в один из кабинетов МГШ, а комиссар остался в коридоре[665]. Таким образом, все описанное А.П. Онуфриевым оказалось правдой. Однако Л. Г. Гончаров, известный специалист по торпедному оружию, защитивший 28 января 1918 г. в Морской академии диссертацию на тему «Исследование вопроса о вероятности попадания при минных стрельбах по площадям»[666], спокойно продолжал службу в МГШ до 1919 г., после чего был переведен в Морскую академию, занимал там пост начальника факультета военно-морского оружия[667], в июне 1940 г. стал вице-адмиралом. Правда, тридцать лет спустя его репрессировали, и в 1948 г. адмирал попал в тюрьму, но по обвинению, никак не связанному с событиями Гражданской войны. Н.А. Тучков занимал пост начальник Организационного отдела УМА по меньшей мере до января 1919 г. Так что несмотря на явную неправоту бывших офицеров по отношению к комиссару, с ними ничего трагического не случилось.

Упоминаемый А.П. Онуфриевым протокол заседания Коллегии НКМД от 2 мая 1918 г. был связан с рассмотрением высшим руководством морского ведомства вопроса о стычке между начальником ГМХУ Седовым и комиссаром этого управления Бучинским[668]. Коллегия пришла к выводу, что необходимо разработать подробное Положение, инструкцию и штат комиссаров центральных учреждений морского ведомства, в дополнение к приказу № 114 от 1917 г. В качестве основного содержания такого Положения было предложено следующее: комиссары контролируют работу начальников в политическом отношении, но не по специальности; начальники управлений являются ответственными руководителями; в случае несогласия с начальником учреждения комиссар докладывает коллегии. В исключительных случаях – приостанавливает исполнение распоряжения начальника, но под полную ответственность комиссара за возможные последствия.

Вслед за матросскими и солдатскими комитетами осенью 1917 г. в изобилии появились выборные организации чиновников. Поначалу новое руководство морского ведомства относилось к ним весьма положительно, а ЗСМВ тщательно наблюдал за соблюдением прав различных выборных органов. Например, 7 декабря 1917 г. ЗСМВ опротестовал решение ВМК о назначении начальником Канцелярии Морского министерства А.Ю. Юрисона, тогда как, по мнению членов Совета, следовало назначить А.П. Яблонского, выбранного служащими канцелярии[669].

Вообще комитет служащих Канцелярии Морского министерства отличался большой активностью. Его деятельностью руководил Исполнительный комитет во главе с председателем Н.И. Солтычевым и секретарем И.Н. Максимовым. Исполком канцелярии Морского министерства избирал на должности служащих. Так, в конце ноября 1917 г. помощником начальника канцелярии был избран А.П. Яблонский[670]. Вскоре он стал товарищем председателя Исполкома[671]. Исполком занимался вопросами распределения пайков, перевода должностей чиновников из одного класса в другой, заменой негодных пишущих машин[672], словом, выполнял функции руководителя подразделения. 19 февраля 1918 г. самим Исполкомом было утверждено «Положение об Исполнительном комитете Канцелярии Морского министерства». Согласно «Положению», выборы в Исполком проводились по куриям, в частности, существовала курия делопроизводителей (от нее полагалось избирать трех представителей), курия чинов регистратуры, курия переписчиц и курия сторожей (по два представителя от каждой). В Исполком не мог быть избран управляющий канцелярией и служащие, проработавшие в учреждении менее полугода. Исполком имел право накладывать взыскания – предостережение, порицание, представление к увольнению[673]. Как можно видеть, даже в таком бюрократическом органе, как Канцелярия Морского министерства, революция создала весьма дееспособный выборный орган, активно влиявший на деятельность учреждения. Эвакуация учреждений Морского министерства в Москву в апреле 1918 г. нанесла деятельности выборных органов сильный удар, поскольку часть сотрудников была уволена по сокращению штатов[674]. Последнее, 27-е заседание Исполкома служащих Канцелярии приходится на 20 августа 1918 г.[675]

Не отставали от Канцелярии Морского министерства и служащие ГУЛИСО. 21 декабря 1917 г. на общем собрании служащих ГУЛИСО было принято Положение о местном комитете этого учреждения[676]. Согласно Положению, местный комитет имел право отзывать кандидатуры служащих, намеченных к перемещению на другое место службы, назначать отпуска и т. д. В комитет должны были избираться на 4 месяца с правом переизбрания по 2 представителя от каждой категории служащих.

Отдельные категории служащих морского ведомства проводили всероссийские съезды. Так, инженеры и техники морской строительной части к январю 1918 г. успели провести уже три съезда, причем на последнем вынесли предложение о преобразовании Морской строительной части в Главное управление портового строительства (ГУПС) и разработали проект Положения о нем, проект штатов и т. д.[677] В работе съездов принимали активное участие главный инспектор Морской строительной части полковник А. Л. Дубов (назначенный на эту должность ВМК еще 17 ноября 1917 г.), председатель союза инженеров и техников МСЧ инженер Шаверовский и комиссар УМСЧ М.С. Заблоцкий. Штаты ГУПС, Положение о ГУПС и устав союза инженеров и техников морского ведомства были в целом одобрены Верховной морской коллегией, но в первых числах марта «в связи с предполагающейся эвакуацией Учреждений Морского Комиссариата и полной реорганизацией» было решено «временно приостановить» проведение в жизнь данных документов[678]. Временная приостановка обернулась, как это часто бывает, тем, что разработанные документы так и не были проведены в жизнь в связи с изменившимся отношением к выборным органам в вооруженных силах вообще.

Летом 1918 г. отношение к комитетам служащих начинает меняться. К 23 августа 1918 г. относится протокол заседания комиссии о преобразовании исполнительных комитетов служащих при Центральных управлениях НКМД под председательством В.М. Альтфатера[679]. Еще в июне 1918 г. ГУК предложил Коллегии по морским делам пересмотреть положения об исполнительных комитетах служащих, существующих в некоторых центральных учреждениях комиссариата. Коллегия постановила образовать для этого особую комиссию. Комиссар ГМХУ Н.Ф. Измайлов обратился к заместителю наркома с предложением немедленно упразднить эти комитеты, поскольку они безответственны, а защиту служащие могут найти у комиссара и профсоюза. В общем, позиция руководства ведомством, причем как специалистов, так и комиссаров, сводилась к следующему: «Комитеты служащих не предусмотрены никакими установлениями, роль их должна быть сведена к чисто хозяйственно-контрольной. Передать доклад с этим заключением в специальную комиссию»[680].

На заседании созданной комиссии комиссар МГШ Рогов заявил, что упразднение исполкомов служащих повлечет за собой упразднение судовых комитетов, что недопустимо. Остальные члены комиссии пришли к выводу о необходимости преобразовать исполкомы служащих в хозяйственные комиссии. При голосовании все члены комиссии, кроме двоих, высказались за преобразование исполкомов служащих в хозяйственно-просветительские коллективы. Интересно отметить, что голосование в комиссии проходило по трем куриям: комиссары подразделений, начальники подразделений, представители исполкомов служащих. Решено было создать подкомиссию для разработки положения о коллективах, предложение разрабатывать такое положение по учреждениям не прошло. В подкомиссию вошли: комиссар МГШ С.П. Лукашевич и комиссар ГГУ Ф.С. Аверичкин, председатель центрального исполкома служащих морского ведомства А.П. Яблонский, начальник Организационного отдела ГУЛИСО А.А. Кондратьев и начальник Главного управления портостроительства А.Л. Дубов.

На своем заседании 26 августа 1918 г. подкомиссия не встретила никаких затруднений в реорганизации исполкомов служащих[681].24 сентября был издан приказ по флоту и морскому ведомству № 670[682]. В соответствии с этим приказом местные комитеты служащих упразднялись, а вместо них создавались коллективы служащих. 9 октября того же года на общем собрании месткома служащих морского ведомства его председатель, А.В. Соколов, огласил приказ, который было решено принять без прений[683].

Вполне согласуется с тенденцией к сворачиванию деятельности выборных органов и прекращение регулярных съездов Балтийского флота. Последний из них, пятый, прошел в конце июля 1918 г.[684] Эпоха выборных учреждений постепенно уходила в прошлое. Этот процесс был характерен не только для морского ведомства или для вооруженных сил в целом, а вообще для всей системы власти в Советской России.

Одной из важных проблем, стоявших перед новой властью, было привлечение на службу старых специалистов. В морском ведомстве, пожалуй, ключевой фигурой в этом смысле стал контр-адмирал В.М. Альтфатер (1883-1919). Он участвовал в Русско-японской войне, с 1912 г. стал сотрудником МГШ, причем сразу же на важнейшем посту начальника 1-го оперативного отдела штаба, планировавшего операции на Балтийском море. В.М. Альтфатер сменил в этой должности другого известного моряка – А.В. Колчака. Во время Первой мировой войны Василий Михайлович побывал на нескольких высоких штабных постах и в итоге оказался начальником Военно-морского управления при главнокомандующем армиями Северного фронта. В октябре 1917 г., еще от Временного правительства, получил чин контр-адмирала. После расформирования ВМУ фронтов (в соответствии с декретом СНК 15 января 1918 г. «О подчинении Верховной морской коллегии флотов Балтийского и Черного морей…») он возвратился в МГШ на должность начальника Оперативного отдела, будучи одновременно заместителем начальника штаба Е. А. Беренса. В качестве эксперта В.М. Альтфатер участвовал в мирных переговорах с немцами в Брест-Литовске[685]. Там он написал, адресуясь главе советской делегации А.А. Иоффе: «Я служил до сих пор только потому, что считал необходимым быть полезным России там, где могу, и так, как могу. Но я не знал вас и не верил вам. Я и теперь еще многого не понимаю в вашей политике, но я убедился… что вы любите Россию больше многих из наших. И теперь я пришел сказать вам, что я ваш»[686]. После возобновления германского наступления В.М. Альтфатер докладывал о военном положении на заседании СНК 20 февраля, причем его доклад, видимо, произвел особенно хорошее впечатление своим профессионализмом на фоне сообщения Н.В. Крыленко[687]. 9 марта 1918 г. СНК принимает решение о создании комиссии военных специалистов в составе: Ю.Н. Данилова, А.И. Андогского и В.М. Альтфатера «для представления по возможности не позднее 15 марта… плана организации военного центра для реорганизации армии и для создания мощной вооруженной силы на началах социалистической милиции и всеобщего вооружения рабочих и крестьян»[688].

Правда, по мнению М.А. Молодцыгина, план создания милиционной армии был дипломатическим камуфляжем, с целью убедить руководство Германии в том, что Россия не сможет создать серьезные вооруженные силы в ближайшем будущем[689]. Однако это соображение не умаляет того факта, что Василий Михайлович – единственный представитель флота в этой тройке. Кроме того, только В.М. Альтфатер сохранил верность Советской власти, а оба его сотоварища по комиссии вскоре перешли на сторону белых. Это обстоятельство впоследствии должно было еще выше поднять авторитет Василия Михайловича в глазах руководителей Советской России.

На заседании СНК 20 февраля 1918 г. был избран Временный исполнительный комитет СНК (иначе называвшийся Советом пяти народных комиссаров) для поддержания непрерывности работы правительства. В него вошли: большевики В.И. Ленин, И.В. Сталин, Л. Д. Троцкий, левые эсеры П.П. Прошьян и В. А. Карелин. В тот же день было решено отстранить от своих постов Н.В. Крыленко и Н.И. Подвойского, причем из пяти членов Временного исполкома СНК на заседании присутствовали только трое: В.И. Ленин, И. В. Сталин и В. А. Карелин[690]. Через пять дней, как указывает М.А. Молодцыгин, «13 марта 1918 г. Совнарком (видимо, “Совет пяти”) принял решение, имевшее немалое значение в истории военного строительства. Оно было опубликовано в “Известиях ВЦИК” за 14 марта. Данным постановлением член Высшего военного совета К. И. Шутко по его просьбе освобождался от занимаемой должности, на которую назначался Л.Д. Троцкий (с одновременным исполнением обязанностей Председателя этого Совета). Н.И. Подвойский, “согласно его ходатайству” был освобожден от должности народного комиссара по военным делам – таковым назначался Троцкий, освобожденный с поста наркома по иностранным делам. Должность Верховного главнокомандующего “согласно предложению, сделанному товарищем Крыленко”, Совнаркомом была упразднена»[691]. Другими словами, отставке Н.В. Крыленко и Н.И. Подвойского был придан рутинный характер, она потеряла вид наказания, превратившись в обычную перестановку руководящих кадров. Официально Л. Д. Троцкий сменил на посту наркома по морским делам П.Е. Дыбенко 6 апреля[692], однако фактически Павел Ефимович был отстранен и арестован 15 марта в связи с поражением его отряда под Нарвой[693]. Несмотря на оправдание судом летом 1918 г., П.Е. Дыбенко больше не вернулся к руководству морским ведомством[694].

Видимо, знакомство В.М. Альтфатера с Л.Д. Троцким во время Брестских переговоров переросло в эффективное сотрудничество, когда Л.Д. Троцкий возглавил военное и морское ведомства. Во время переезда Совнаркома в Москву туда же отправляется и В.М. Альтфатер[695]. В новую столицу он приезжает до 20 марта 1918 г. Это свидетельствует о том, что В.М. Альтфатер входил в ближайшее окружение Л.Д. Троцкого, ведь большинство центральных учреждений морского ведомства оставалось в Петрограде и выехало в Москву позже (в середине – второй половине мая). Не исключено, что В.М. Альтфатер участвовал в совещании «верховной военной коллегии» 18 марта, на котором было принято решение «“покончить с дилетантизмом”, внедрять в армию новейшие достижения военной техники и военного искусства, строжайшую дисциплину. Комплектование армии предполагалось “на добровольческих началах, но лицо, принятое на военную службу, должно подчиняться всем военным законам”»[696].

По версии М. А. Молодцыгина в совещании принимали участие кроме Л.Д. Троцкого, бывший генерал М. Д. Бонч-Бруевич, Н.И. Подвойский, член Всероссийской коллегии по организации Красной Армии В. А. Трифонов, а также «не исключалось участие ряда старых военных специалистов из аппарата В[ысшего] Военного] С[овета], и представителей Московского военного округа»[697].12 апреля по предложению Я. М. Свердлова СНК назначает В. М. Альтфатера членом коллегии Наркомата по морским делам[698]. 14 мая 1918 г. представители флота, В.М. Альтфатер и Е. А. Беренс были введены в состав ВВС.

Ф.Ф. Раскольников так описывал внешность и манеры В.М. Альтфатера, каким он увидел его летом 1918 г.: «…с крупными синими глазами и подстриженной, как у Николая II, бородой, прыгая через ступеньки, [В.М. Альтфатер] быстро и энергично взбежал по широкой лестнице генштаба, так что я, отставая и запыхаясь, едва поспевал за ним»[699], и это несмотря на то, что В.М. Альтфатер был на десять лет старше Ф.Ф. Раскольникова.

Василий Михайлович обладал способностью устанавливать деловые контакты с самыми разными людьми. Кстати, уже в ноябре 1920 г. на одном из совещаний Ф.Ф. Раскольников (тогда командовавший Балтийским флотом) заявил, что наркомом по морским делам должен быть «политик гибкий вроде Альтфатера»[700]. 15 октября 1918 г.

В.М. Альтфатер был назначен на пост командующего всеми морскими, озерными и речными силами Республики и члена Реввоенсовета, который и занимал до своей смерти. Высокий авторитет и прочное положение Василия Михайловича после Октябрьской революции особенно примечательно, учитывая его происхождение. Отец В.М. Альтфатера, Михаил Егорович, был генералом от артиллерии, членом Государственного совета, в 1899— 1904 гг. занимал пост товарища генерал-фельдцейхмей-стера. Учитывая, что генерал-фельдцейхмейстером был престарелый и неэнергичный великий князь Михаил Николаевич, М.Е. Альтфатер фактически возглавлял русскую артиллерию перед русско-японской войной[701]. Тесть Василия Михайловича, генерал-лейтенант К.Н. Дессино, был личным представителем императора Николая II, как верховного главнокомандующего, в Англии.

В.М. Альтфатер умер от инфаркта в пасхальную ночь 20 апреля 1919 г. Эпитафией ему послужила телеграмма, направленная Л.Д. Троцким в МГШ: «Выражаю всем работникам МГШ и всем вообще военным морякам Красного флота искреннее соболезнование по поводу неожиданной кончины Альтфатера. Возрождающийся Красный флот имел неутомимого, компетентного, энергичного и честного работника. Его утрата для нас крайне тяжка. Память о нем будет жить в летописи флота. Предреввоенсовета Троцкий». На установку памятника на могиле В.М. Альтфатера Совнарком отпустил в сентябре 1920 г. 2,5 млн руб., а сам памятник был изготовлен известным скульптором С. Д. Меркуровым.

Повседневные дела центрального аппарата морского ведомства постепенно входили в рутинную колею. Своеобразным символом этого процесса стал приказ начальника МГШ Е. А. Беренса от 15 апреля 1918 г. о том, что доклады по штабу неправильно нумеруются и не сдаются в Канцелярию. Начальник штаба предписывал немедленно прекратить это нарушение правильности делопроизводства[702].

Основным направлением реорганизации весной-летом 1918 г. было сокращение штатов или полная ликвидация некоторых второстепенных подразделений. Так, 19 марта 1918 г. вводится сокращенный, практически до довоенных размеров, штат МГШ[703]. В начале мая был упразднен Секретариат морской коллегии, его дела передавались в канцелярию Морского комиссариата[704], в связи с чем 14 мая 1918 г. Коллегия по морским делам утвердила новый штат канцелярии, как раз в тот самый день, когда канцелярия переехала в Москву[705]. По постановлению ВМК Канцелярия заведующего хозяйственной частью флота была расформирована с 1 июня 1918 г.[706], а с 1 июля упразднялась канцелярия при заведующем хозяйственной частью НКМД.

В начале апреля 1918 г. в Коллегию Морского комиссариата поступил доклад по ГУЛИСО о том, что 1 и 2 отделы, ведающие личным составом (соответственно, офицеров и матросов), должны быть сокращены и реорганизованы по случаю эвакуации[707].1-й отдел (Отдел личного состава флота) должен был заниматься текущим делопроизводством по демобилизации и по комплектованию нового флота, а 2-й отдел («ликвидируемое» делопроизводство) – ликвидационными делами по расформированию частей и демобилизации личного состава. Предполагалось эвакуировать в Москву 1-й отдел, а 2-й – оставить в Петрограде. Всего в 1-м отделе должны были числиться, кроме начальника, 3 старших и 2 младших делопроизводителя, 1 регистратор, 3 конторщика и 6 писцов[708], а во 2-м отделе должны были работать, кроме начальника, 3 старших и 3 младших делопроизводителя, 1 регистратор, 4 конторщика, 6 писцов, а учетная канцелярия должна была комплектоваться «по мере необходимости»[709].

Несколько неожиданным для сотрудников ГУЛИСО результатом упомянутого проекта стало полное упразднение этого учреждения, о чем было объявлено 13 апреля 1918 г.[710] Функции учета личного состава отныне переходили в МГШ, где создавался Отдел личного состава флота и учета. Пока то была ложная тревога. Фактическая ликвидация ГУЛИСО произошла только в декабре 1918 г.

Несмотря на сокращение штатов, функции МГШ постепенно расширялись. После поглощения ГУЛИСО, в мае 1918 г. был подготовлен проект приказа Коллегии НКМД с объявлением штата военно-морского юридического бюро (в дополнение к приказам от 5 марта 1918 г. и от 19 марта 1918 г.). Штат предусматривал трех человек комсостава и трех конторщиков[711]. Это бюро должно было входить в состав Организационного отдела МГШ[712]. К Морскому Генеральному штабу перешли функции юрисконсультской части Морского министерства.

Впрочем, желание улучшить структуру штаба и после этого не давало покоя его сотрудникам. Летом-осенью 1918 г. появились два новых проекта организации МГШ, под литерами «А» и «Б» (см. Приложение 19)[713]. В примечаниях к проекту «А» говорилось, что главными недостатками существующей организации, которые должен исправить проект, являются: отсутствие «какой-либо органической связи» Учебного отдела «с работой генмора в узком смысле слова», тогда как в случае реализации предложений «к компетенции Нагенмора (начальника МГШ. – К.Н.) через Учебный отдел войдут хозяйственные и денежные дела управления» и «неравномерность в нагрузке лиц, непосредственно подчиненных генмору»[714]. Проект «Б» отличался тем, что отдавал все дела Упрузамора (Управление учебных заведений морского ведомства) и все «денежные» дела начальникам учебных отрядов и школ, а МГШ должен был сосредоточиться на разработке учебных «вопросов принципиального характера». Этот же проект предусматривал создание Военно-учебной инспекции, подчиненной МГШ, которая должна была следить «за проведением в жизнь вопросов, выработанных генмором в отношении учебной части флота; быть связующим звеном между генмором, школами и флотом; устранять всякие, могущие быть в связи с переживаемым временем, недостатки и осложнения при осуществлении на практике подготовки личного состава»[715]. На практике оба проекта были положены под сукно.

Повышение роли МГШ требовало соответствующего оформления. 23 июля 1918 г. начальник Морского Генерального штаба обратился с докладом в Высший военный совет и представил соображения о признании его строевым учреждением. 2 августа последовала резолюция Л.Д. Троцкого, В.А. Антонова-Овсеенко и М.Д. Бонч-Бруевича: «МГШ является строевым штабом и должен быть удовлетворяем наравне со штабами флотов»[716]. В тот же день Высший военный совет также признал МГШ строевым учреждением[717].

В связи с реорганизацией и расширением прав МГШ приказом 19 июня 1918 г.[718] на него было возложено «рассмотрение и разработка тех законопроектов флота и морского ведомства, кои относятся к вопросам общей организации службы во флоте», составление отзывов «по всем проектам положений и штатов учреждений флота и морского ведомства, со стороны соответствия их общим требованиям морской службы» и «сосредоточение сведений и современных материалов текущего военно-морского законодательства»[719].

Эти события привели к постепенному «затоплению» штаба сравнительно второстепенными организационными вопросами, тогда как постепенно создававшиеся речные флотилии начинали свою деятельность во многом «сами по себе», под руководством сухопутного начальства. МГШ же занимался такими вопросами, как «обширные статистические работы по учету производительных сил страны с целью определения, насколько эти силы могут быть использованы для потребностей Красного флота; работы эти были, однако, не закончены, так как в феврале 1919 г. отдел этот, ввиду более насущных, настоятельных потребностей сложившейся обстановки военного времени, был упразднен»[720]. Штаб волновала проблема перевода флота на мирное положение, «причем судовой состав был подразделен по трем категориям: а) действующий флот, б) вооруженный резерв и в) суда, состоящие на долговременном хранении, с определением численности команд для первой группы в 75% табели комплектации 1915-1916 гг., для второй – 25% и для последней – 10%. Эти основания демобилизации явились руководящими; в сентябре – октябре 1918 г. б[ывший] Генмор начал и лишь в следующем году закончил весьма обширную работу по пересмотру табелей комплектации судов параллельно с группировкой судов по категориям»[721]. Эти разработки имели бы большую ценность, однако в условиях стихийной демобилизации, упадка дисциплины и дезорганизации службы они превратились в бумажные «стратегические вензеля».

Деятельность МГШ этого времени была освещена в исторической записке В.В. Случевского. В.Г. Кикнадзе и С.С. Войтиков, публикуя ее, пишут: «Личность автора очерка, к сожалению, установить не удалось: вероятнее всего, он либо проходил службу в оперативном управлении Штаба морских сил Республики, либо участвовал в работе комиссий по ликвидации морского ведомства в 1921 году»[722]. На наш взгляд, восполнить этот пробел не составляет труда. Случевский Владимир Владимирович (1874 – после 1921) окончил МК и произведен в чин мичмана (1893). Произведен в капитаны 1 ранга за отлично-ревностную службу и особые труды, вызванные обстоятельствами войны (30 июля 1915 г.). На 25 июня 1921 г. занимал должность помощника начальника Исторической части, заведующего Историческим журналом ШМС[723].

В сентябре 1918 г. была сделана попытка навести порядок в ликвидационных органах флота. Действительно, их в морском ведомстве появилось предостаточно. На 25 сентября 1918 г. существовали: ликвидационная комиссия заказов при ГУК; ликвидационный отдел УМА; ликвидационная комиссия заказов при УМА; ликвидационный отдел при ГУЛИСО; ликвидационная комиссия при ГУЛИСО; ликвидационная комиссия Морского ведомства по расчету временных военных учреждений в Архангельске за войну 1914-1918 гг.; комиссия по ликвидации Управления грузовых перевозок по Балтийскому морю; комиссия по ликвидации строительства крепости Петра Великого; ликвидационная комиссия по расчетам за суда, взятые по военно-судовой повинности и реквизированные; ликвидационное бюро Свеаборгского порта при Упрабмор (телеграфное сокращение названия Управления по делам рабочих и вольнонаемных служащих морского ведомства – УДРИВС); ликвидационное бюро Ревельского порта при Упрабмор; комиссия по эвакуации Петроградского района, да еще и предполагалось учреждение новых органов. Эти структуры содержались за счет самых разных источников финансирования: за счет штатных излишков, операционных кредитов, кредитов на удовлетворение денежным содержанием портовых служащих и рабочих и на эвакуационные кредиты[724]. В сентябре 1918 г. предлагалось выстроить систему ликвидационных органов и обеспечить разграничение их функций. Во главе ликвидационного дела предполагалось поставить Совещание по ликвидации заказов морского ведомства при ГУК[725], создать комиссию из представителей заинтересованных учреждений морского ведомства. Прежде всего следовало создать «Междуведомственную комиссию при Коллегии НКМД для выработки системы ликвидационных органов, штатов и положений, подлежащих введению в действие с 1 января 1919 г.»[726]. Этими мероприятиями МГШ занимался и даже довел их до конца, правда, за исключением ликвидационных дел по Архангельску, но «осуществить ее не удалось вследствие занятия противником этого района»[727].

Кроме того, МГШ успел поруководить «деятельностью специально созданных с этой целью в Морском ведомстве ликвидационных комиссий», которые занимались определением судьбы торговых судов, находящихся в распоряжении морского ведомства. «Часть судов его подлежала возвращению из Германии в обмен на германские суда, находившиеся в наших руках, некоторая, незначительная часть, подлежала возвращению владельцам и, наконец, большая часть его судов подлежала, в силу национализации, передаче в Главод»[728]. Судя по всему, эта работа отнимала у сотрудников МГШ львиную долю служебного времени, требуя к тому же частых командировок в Петроград[729].

МГШ боролся за собирание исторических материалов во флоте, опираясь еще на приказ ВМК «Об организации правильной постановки архивного дела во флоте в целях всестороннего собирания материалов истекшей войны и современной революции, являющихся историческими материалами важнейшей исторической ценности» от 14 января 1918 г.[730] В результате «в сентябре 1918 г. в Петрограде была создана Военно-морская историческая комиссия по составлению истории войны на море 1914-1918 гг., в ноябре, в том же году, она переменила свое название и стала называться Комиссией по исследованию и использованию опыта войны 1914-1918 гг.»[731]. Кроме того, в 1918 г. была начата работа по составлению новых уставов, наставлений и правил специальных служб.

Наконец, МГШ пришлось организовывать «в значительной степени» речные и озерные флотилии и работать над приемом Кронштадтской крепости в морское ведомство. Характерно, что эта деятельность, имеющая действительно практический характер, оказалась на самом последнем месте в записке В.В. Случевского, посвященной деятельности МГШ в 1918-1919 гг.[732] Видимо, практические вопросы не слишком занимали МГШ в то время. Об этом довольно откровенно писал сам автор записки: «Теперь, однако, в перспективе прошлого, нам легко было обрисовать значительную работу б[ывшего] Генмора, произведенную им в трудовые два года коренной ломки старых уставов жизни и создания новых. Работа эта лежит не в плоскости оперативных функций, это об[ласть] б[ывшего] высшего учреждения Моркома, с этой стороны, как было указано нами в начале, конструкция эта не обладала достаточной эластичностью для приспособления к требованиям новой деятельности, а в плоскости законодательно-организационных функций его»[733].

Логика политического развития отечественного флота в 1917-1918 гг. заключалась в том, что сначала старый флот был взорван изнутри революционным движением, которое весной-летом 1917 г. привело к созданию многочисленных представительных органов. Примерно год спустя флот вновь приобрел основные черты регулярности. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что при ликвидации выборных органов раздавались лишь единичные голоса протеста. Почему большевикам легко удалось ликвидировать те матросские комитеты, которые оказались «не по зубам» Временному правительству? Причиной здесь была не столько усталость от повседневной политической борьбы, хотя и этот фактор сыграл свою роль. Полагаем, что главным обстоятельством стала значительно более широкая социальная опора Советской власти, по сравнению с Временным правительством. Это позволяло большевикам чувствовать себя гораздо увереннее у руля управления страной, чем их предшественникам.

Пошедшее на службу Советской власти офицерство искало модус вивенди с новым начальством. Примером тому является идея превратить советское морское ведомство в подобие британского адмиралтейства, что позволяло легко сделать гражданского политика Л.Д. Троцкого «первым лордом Адмиралтейства», и удачно вписать традиционную структуру управления русским флотом в новые политические реалии. В то же время страшный призрак подчинения сухопутному командованию уже начал бродить по коридорам МГШ, вызывая ужас руководителей морского ведомства. Не исключено, что в этот период значительную роль в сохранении флотом организационной самостоятельности сыграла личность В.М. Альтфатера, который умел находить общий язык с самыми разными людьми. Его лояльность Советской власти, по-видимому, была вполне искренней.

Объективно, в 1918 г. центральный аппарат морского ведомства все больше замыкался в канцелярской работе, не имевшей прямого отношения к разгоравшейся Гражданской войне. Думается, дело было не столько в отсутствии «достаточной эластичности» организационных структур, сколько в нежелании бывших офицеров активно участвовать в Гражданской войне.

В начале 1919 г. упорядочивается система военносудебных органов Советской России и начинается работа комиссии под председательством Н.В. Крыленко по установлению норм уголовного права (процессуального и материального) в связи с восстановлением судов в военном ведомстве (военные трибуналы, полковые суды, следователи). При Организационном отделе Всероглавштаба было учреждено Особое делопроизводство по судебно-организационной части в РККА. 13 марта 1919 г. МГШ подготовил доклад о необходимости учреждения революционного трибунала в морском ведомстве. Уже на другой день В.М. Альтфатер утвердил штаты Организационно-судной части (ОСЧ) при МО РВСР. Тогда же эти штаты были внесены на обсуждение междуведомственной штатной подкомиссии[734]. 31 марта 1919 г. междуведомственная штатная подкомиссия при МГШ рассмотрела вопрос об утверждении временных штатов Организационно-судной части при МО РВСР. Во главе подкомиссии в то время стоял старший помощник начальника Штатного отделения МГШ П.И. Шуберский, представителем от Наркомфина был Д.Г. Тарасов, от госконтроля – А. А. Милославский, от ГМХУ – А. Беляев[735]. Подкомиссия решила ввести штат нового подразделения с 1 июля 1919 г. в количестве 4 человек.

Данный штат был утвержден в качестве временного (до 1 июля) и объявлен приказом РВСР 12 апреля 1919 г.[736]

Фактически Особое делопроизводство или Организационно-судная часть приступила к работе в середине мая 1919 г.[737] 22 мая 1919 г. в СНК было направлено представление о выделении 15 706 руб. 48 коп. на организацию судебной части при МО РВСР с отзывами Народного комиссариата финансов (НКФ) от 16 мая и Народного комиссариата государственного контроля (НКГК) от 17 мая того же года[738]. Учитывая темпы инфляции, нельзя сказать, чтобы сумма, запрашиваемая для организации ОСЧ, поражала воображение.

Работа нового органа заключалась в участии в комиссии Н.В. Крыленко, даче заключений по вопросам военно-морской юстиции и руководстве существующими судебными органами. За время работы удалось[739]:

– выработать положение об ОСЧ, которое было представлено на утверждение наркому;

– выработать временные правила о производстве дознаний;

– дать заключение по вопросам о назначении дисциплинарных взысканий в Астрахано-Каспийской флотилии, о прекращении следствия по делу бывшего заведующего временными санитарными складами морского ведомства Сплендоринского и др.;

– подготовить к привлечению к ответственности виновных в издании незаконного приказа к выдаче 1 382 814 руб. 40 коп. морякам Волжской флотилии;

– провести техническую работу по выработке схем судебных органов;

– принять участие в комиссии военного ведомства по выработке процессуальных и материальных норм уголовного права;

– ходатайствовать в СНК о выдаче кредита на существование Организационно-судной части.

Есть упоминание штата ОСЧ из 6 человек, в т. ч. 4 – комсостав[740]. Этот штат был утвержден в качестве временного в августе 1919 г.[741]

Наркомат государственного контроля предпринял поход против данного органа, в результате деятельность ОСЧ была прекращена 1 июля 1919 г. в связи с прекращением срока действия временных штатов, введенных 12 апреля того же года[742]. Дважды морское ведомство входило в СНК с просьбой о кредитах и оба раза неудачно.

В июне 1919 г. появился проект приказа РВСР о введении в действие «Положения об Организационно-судной части НКМД»[743].

7 июня 1919 г. в Малом Совнаркоме вторично был рассмотрен вопрос об отпуске средств на Организационносудную часть. Проект, предложенный морским ведомством, был единогласно отклонен, после протеста представителя госконтроля, который ссылался на декрет о суде. На следующий день упморком получил доклад[744], в котором говорилось, что в военном ведомстве аналогичный орган действует под названием Особого делопроизводства при Организационном управлении Всероссийского Главного штаба, а ссылка госконтроля на декрет 24 ноября 1917 г. игнорирует законодательство за полтора прошедших года и неверна по существу, так как военная и морская юстиции созданы после декрета о суде. Кроме того, Организационно-судная часть не суд, а административный орган, существуют отдельные органы военной юстиции (реввоентрибуналы, полковые суды) и морской юстиции (реввоентрибуналы и дисциплинарные суды), существует острая необходимость в единообразной организации судопроизводства, сама Организационно-судная часть уже существует согласно приказу по флоту и морскому ведомству № 254, а представители госконтроля не возражали против создания данного органа на междуведомственном совещании.

16 июля состоялось очередное заседание комиссии при МГШ по вопросу «об учреждении в морском ведомстве органа, ведающего вопросами судебного характера», то есть о необходимости создания Организационно-судной части[745]. В заседании приняли участие: начальник Уставного отделения МГШ В.В. Яковлев, его помощник А.М. Добровольский, начальник Отделения общих дел А.Ю. Постриганев, помощники начальника Штатного отделения Н.А. Иордан и Н.Л. Миллер, комиссар МГШ К.А. Гайлис, комиссар Канцелярии Морского комиссариата А. К. Ган. Комиссия установила, что Судебно-организационная часть прекратила свою деятельность 1 июля из-за отказа Малого СНК в кредите на ее существование. Еще раз указывалось, что в военном ведомстве существует и успешно действует Особое делопроизводство, которое подготовило и провело, в частности, декрет о полковых судах. А. К. Ган предложил передать деятельность по консультированию судов Высшей военно-морской инспекции (ВВМИ), «усилив ее одним-тремя юристами, а наблюдение за существующими судебными органами поручить особому бюро, делопроизводству. Насущная потребность в таком бюро проглядывает в каждой получаемой с мест телеграмме и многочисленных запросах по предстоящей организации судебных органов»[746]. К.А. Гайлис всецело поддержал А.К. Гана. Н.Л. Миллер подробно изложил организацию Особого делопроизводства Всероглавштаба. Он предложил создать делопроизводство по судебным вопросам при Канцелярии НКМД, со штатами применительно к штатам бывшей Организационно-судной части, а вопрос о включении юристов в состав ВВМИ передать на ее рассмотрение.

20 ноября 1919 г. ВЦИК утвердил положение о ревтрибуналах[747].

Таким образом в марте-апреле 1918 г. произошел поворот высшего руководства Советской России во главе с В.И. Лениным от экспериментов с добровольческими вооруженными формированиями к строительству регулярной армии и флота. Не следует преуменьшать трудности принятия решения о строительстве регулярных вооруженных сил с использованием «старых» специалистов. Сторонники партизанщины в самом худшем смысле этого слова были весьма многочисленны, левые эсеры вообще выдвигали принцип партизанской армии в качестве одного из лозунгов. Еще в конце марта – начале апреля 1918 г. появлялись обширные записки, адресованные в СНК, в которых отстаивались не просто принципы добровольчества, но проводилась утопическая мысль о формировании добровольческой армии на строго идейных началах, отвергая не только принудительный призыв на военную службу, но и привлечение добровольцев высокой оплатой. Генералов именовали «последышами» Николая II и слышались резкие протесты против всякого их использования. Н.В. Крыленко так характеризовал работу центрального аппарата сухопутного ведомства: «Военный комиссариат как таковой совершенно оторвался от жизни и солдатской массы и в настоящее время представляет из себя замкнутую группу лиц, ведущих большую бумажную работу канцелярского делопроизводства…»[748]. Несмотря на такую оппозицию, В.И. Ленину удалось начать создание новых вооруженных сил Советской России на принципах регулярности.

Окончание Первой мировой войны в Европе, поражение Германии, подписание Компьенского перемирия (11 ноября 1918 г.) и интернирование немецкого флота поставило вопрос о пересмотре взглядов советского руководства на роль и значение военно-морских сил на Балтике. После исчезновения такого грозного противника, как кайзеровские военно-морские силы, и ликвидации ограничений Брестского мира можно было использовать Балтийский флот – единственный, оставшийся к тому времени в распоряжении советского правительства, – как военно-политический инструмент. Уже 15 ноября 1918 г. был создан Действующий отряд Балтийского флота, а в конце ноября – начале декабря Красный Флот начал боевые операции против бело-эстонцев и белофиннов. Однако в первых числах декабря на Балтике появилась английская эскадра[749], а следовательно, и новый серьезный противник.

Существенное изменение обстановки подтолкнуло организационные преобразования. Еще в сентябре 1918 г. учреждается Революционный военный совет Республики (РВСР), который объединил функции упраздненных Высшего военного совета и Коллегии Наркомата по военным делам. Несмотря на то что РВСР был наследником коллегиальных органов управления сухопутным ведомством, ему подчинили и флот. Впервые в отечественной истории образовался орган, полностью объединивший управление сухопутными и морскими вооруженными силами. В отличие от Совета государственной обороны, РВСР был не просто регулярно заседающим совещанием. Председатель РВСР Л.Д. Троцкий фактически стал единоначальником в военном и морском ведомствах. Другими словами, формально возникла личная уния армии и флота, но постепенно эта уния крепла, и спустя несколько лет произошло полное слияние аппаратов сухопутного и морского ведомств.

3 декабря 1918 г. М.В. Альтфатеру и Ф.Ф. Раскольникову было поручено «представить в возможно короткий срок проект реорганизации Центрального управления Морского ведомства сообразно с изменившимися обстоятельствами»[750]. Поручение было дано телеграммой за подписью начальника Штаба РВСР бывшего генерал-майора Ф.В. Костяева и члена РВСР С.И. Аралова. В военном ведомстве к этому времени уже произошло поглощение коллегии Реввоенсоветом. Такое же мероприятие назревало и в морском ведомстве. Логичным было появление проекта создания учреждения, получившего рабочее название «РВС морского ведомства». В нем говорилось: «РВС морского ведомства по существу является морским отделом морской комиссии РВСР и во всех отношениях всецело ему подчинен»[751]. «РВС морского ведомства» должен был состоять из «технического члена» (он же командующий морских сил Республики) и «политического члена» (комиссар при командующем). Комиссар не должен был вмешиваться в техническую сторону отдаваемых командующим распоряжений, но он отвечал за отсутствие в распоряжении командующего положений, «расходящихся с коммунистической политикой Советской власти». Комиссар должен был подписывать все приказы вместе с командующим, председательствовать в Бюро морских комиссаров, назначать, смещать и перемещать комиссаров всех центральных учреждений, нести ответственность за деятельность центральных учреждений морского ведомства. Все комиссары отдельных частей, вплоть до судна, должны утверждаться председателем Бюро морских комиссаров по представлению РВС флотов. Члены РВС флотов и флотилий должны назначаться РВСР по представлению Бюро морских комиссаров[752].

Результатом их деятельности стал приказ РВСР № 394, изданный 18 декабря 1918 г., о реорганизации центрального аппарата морского ведомства за подписями Л.Д. Троцкого, И.И. Вацетиса, С.И. Аралова и Э.М. Склянского[753]. Согласно этому приказу, прежде всего, из РВСР выделялся Морской отдел (МО РВСР) в составе командующего всеми Морскими, озерными и речными силами Республики В.М. Альтфатера и председателя Бюро морских комиссаров Ф.Ф. Раскольникова[754]. Коллегия Наркомата 17 декабря 1918 г. была упразднена. Надо отметить, что название «Верховная морская коллегия» для обозначения Коллегии НКМД использовалось вплоть до конца 1918 г., хотя официально оно употреблялось лишь до 22 февраля 1918 г. В частности, существовала Канцелярия ВМК, позднее переименованная в управление делами МО РВСР, она включала в себя отделения: Юридическое и общих дел; Законодательное и Кодификационное[755]. «Положение об Управлении делами МО РВСР» было введено приказом № 176 от 14 марта 1919 г. за подписями Э.М. Склянского и В.М. Альтфатера[756]. Видимо, этот приказ был одним из последних документов, подписанный рукой Василия Михайловича.

Формально МО РВСР – коллегиальный орган, фактически в нем была установлена та степень единоначалия, которая только и была возможна в тогдашних вооруженных силах Советской России – МО РВСР состоял из командующего ВМФ (В.М. Альтфатер) и комиссара при нем (Ф.Ф. Раскольников). В Красной Армии высшее военное руководство сохранило (хотя в значительной степени и на бумаге) гораздо больше черт коллегиальности – в составе РВСР числилось по 10-15 человек.

Как сообщалось в одном из докладов по МГШ, написанном в мае 1919 г., целью создания МО РВСР было решение «всех текущих непринципиальных вопросов, касающихся управления флотом и морским ведомством, составляющих самую значительную часть дел по управлению этим ведомством»[757]. МО РВСР получил права бывшей Коллегии за исключением: права назначения начальников эскадр, бригад, отрядов, их перемещения и утверждения их отпусков; изменения существующих штатов и положений, когда не достигнуто соглашение с Комиссариатом финансов и Государственным контролем, и издания новых штатов без согласования с этими комиссариатами; распространения на флот действия узаконений, объявленных по военному ведомству и не требующих утверждения СНК или новых расходов. Полномочия МО РВСР были не столь широки, как у Коллегии НКМД, и приближались по своему объему к полномочиям дореволюционного морского министра, тогда как права Коллегии соответствовали скорее правам прежнего главнокомандующего флотом.

МО РВСР было дано право пересматривать и вырабатывать штаты всех учреждений. Однако их утверждение было возможно только после их пересмотра в Особом междуведомственном совещании при участии представителей Наркоматов Госконтроля и Финансов. Приказ о создании такого совещания «для обсуждения всех финансовых и хозяйственных мероприятий Наркомата по морским делам» Э.М. Склянский подписал еще 12 декабря 1918 г.[758]Председателем комиссии должен был стать В.М. Альтфатер, его заместителем по «вопросам чисто хозяйственного характера» начальник ГМХУ Седов.

МО РВСР поручалось выработать подробный проект положения об управлении морским ведомством. В результате 31 декабря 1918 г. приказом РВС понижался статус ряда управлений: Управление личного состава было включено в состав МГШ и преобразовано в Отдел личного состава и учета, та же судьба постигла и Управление военно-морских учебных заведений[759]. В те же дни Управление морской авиации и воздухоплавания было преобразовано в Авиационный отдел ГУК, а Управление по делам рабочих и вольнонаемных служащих морского ведомства (УДРВС) – в коллегию по управлению заводами Морского ведомства.

Для реализации этих организационных изменений, были предприняты следующие шаги. Прежде всего, вместо ГУЛИСО в МГШ образовали Отдел личного состава флота и учета, вместо УВМУЗ – Учебный отдел МГШ, Организационный отдел ГУЛИСО слили с Организационным отделом МГШ, создав Организационный отдел МГШ. Мобилизационно-экономический отдел МГШ был упразднен, а его функции передали в Отделение общих дел Организационного отдела, вместе с частью личного состава. Оперативный и Иностранный отделы МГШ слили в единый Оперативный отдел, с выделением из Иностранного отдела Службы связи, которая стала самостоятельной службой Морского комиссариата. Тактическое отделение МГШ было преобразовано в Тактико-техническое, с включением в его состав Исторического отделения.

В результате этого преобразования организация МГШ приобрела следующий вид:

• Оперативный отдел:

– Балтийское отделение,

– Волжско-Камское отделение,

– Речно-озерное отделение,

– Отделение по обработке сведений по иностранным флотам;

• Организационный отдел:

– Штатное отделение,

– Уставное отделение,

– Отделение общих дел;

• Тактико-технический отдел:

– Тактическое отделение,

– Техническое отделение,

– Историческое отделение;

• Отдел личного состава флота и учета:

– Отделение комплектования,

– Отделение по службе личного состава,

– Отделение учета;

• Учебный отдел:

– Учетное отделение,

– Распорядительное отделение;

• Канцелярия.

Учебный отдел так и не был создан, из-за того, что в составе этого органа осталось всего три сотрудника, его предпочли назвать отделением, а не отделом. Распорядительное отделение Учебного отдела вовсе не было сформировано[760].

Канцелярия МГШ в 1918 г. приобретала все больший вес в штабе. По словам одной из докладных записок, сотрудники Канцелярии регистрировали все входящие бумаги, отправляли исходящие, участвовали в междуведомственных совещаниях, занимались организацией эвакуации МГШ из Петрограда в Москву. Кроме того, она занималась разработкой проекта организации Курьерской части морского ведомства, заботилась о личном составе в бытовом плане, выступала в качестве «продовольственного органа при МГШ»[761]. Канцелярии пришлось столкнуться с «общим недостатком всего» и сделать вывод, что «чем больше разруха, тем больше усилий» приходится прилагать Канцелярии[762].

В то же время был разработан проект альтернативной организации МГШ, на случай, если бы потребовалось совсем уж крайнее сокращение штатов. В объяснительной записке к этому варианту организации указывалось, что дальнейшее сокращение штатов (по сравнению с предлагаемым проектом) не представляется возможным, в августе 1918 г. они уже были сокращены до минимума[763]:

• Оперативный отдел:

– 1-е оперативное отделение (разрабатывает операции на Балтийском море, следит за ситуацией на Черном, Белом морях и на Тихом океане) (3 сотрудника),

– 2-е оперативное отделение (речно-озерное) (3 сотрудника);

• Иностранный отдел (в том числе шифрование):

– Балтийское отделение (2 сотрудника),

– Отделение связи (4 сотрудника);

• Учебно-тактический отдел:

– Учебное отделение (3 сотрудника),

–Тактическое отделение (всего 10 сотрудников: все

столы – по 1 сотруднику, авиационный стол – 2 сотрудника):

артиллерийский стол,

крепостной стол,

минный стол,

стол подводного плавания,

кораблестроительный стол,

портовый стол, штурманский стол,

авиационный стол,

стол личного состава;

• Мобилизационно-экономический отдел[764]:

– Мобилизационное отделение (6 сотрудников),

– Экономическое отделение (7 сотрудников);

• Организационный отдел:

– Административное отделение (6 сотрудников),

– Штатное отделение (8 сотрудников),

– Историческое отделение (численность сотрудников не указана);

• Отдел личного состава флота и учета:

– Отделение комплектования (2 сотрудника),

– Отделение по службе личного состава (4 сотрудника),

– Отделение учета (4 сотрудника),

– Отделение общих дел (канцелярия) (3 сотрудника).

Чтобы разгрузить начальника МГШ от лишних обязанностей, предполагалось[765]:

– ограничить доклад начальнику МГШ тремя лицами:

– Помощник (организующий всю работу собственно штаба);

– Начальник Отдела личного состава;

– Начальник Учебного отдела;

– подчинить мелкие отделы более крупным (в частности, Историческое отделение подчинить Тактикотехническому отделу);

– при начальнике МГШ образовать должность флаг-секретаря.

Таким образом, наступила полная победа МГШ над Главным морским штабом, доживавшим последние два года под именем Управления личного состава флота. Данное событие имело воистину историческое значение для старых сотрудников штаба. До появления МГШ Главный штаб был основным учреждением по управлению повседневной деятельностью флота, а его начальник – третьим лицом в ведомстве, после генерал-адмирала и управляющего Морским министерством. Теперь новорожденный МГШ претендовал на роль «мозга флота», а его молодые офицеры нещадно критиковали Главный морской штаб, функции которого постепенно сокращались. И вот результат – ГУЛИСО, наследник ГМШ, полностью ликвидировано! Впрочем, вряд ли в конце 1918 г. старые сотрудники МГШ громко праздновали свою победу.

Борьба МГШ против ГМШ, которая началась сразу после создания Морского генштаба в 1906 г., завершилась сосредоточением в МГШ всех полномочий в области стратегического планирования, разведки, подготовки тактических наставлений, разработки штатов, мобилизационной и кадровой работы, руководства учебными заведениями. Вне МГШ остались лишь области снабжения (ГМХУ), технические вопросы кораблестроения и разработки морского оружия (ГУК) и некоторые второстепенные вопросы. Можно сказать, что диктатура МГШ в морском ведомстве, за которую так долго боролись «младотурки» генерального штаба, стала реальностью. В свое время, перед Первой мировой войной, офицеры МГШ полагали, что вслед за признанием руководящей роли их учреждения наступит расцвет морского ведомства, но действительность рубежа 1918-1919 гг. сильно откорректировала их планы. Вместе с тем, структура центрального управления флотом значительно упростилась и по большому счету свелась к трем учреждениям: все оперативные вопросы и управление кадрами сосредоточились в МГШ, судостроение и производство вооружения и техники – в ГУК, снабжение – в ГМХУ.

Несмотря на то что дальнейшее сокращение штатов считалось невозможным, с 7 февраля 1919 г. вводились новые, еще более упрощенные, штаты МГШ.

Согласно этому документу[766]:

• Расформировывался Мобилизационно-экономический отдел;

• Организационно-тактический отдел разделялся на:

– Организационный (с передачей ему дел упраздненного Мобилизационно-экономического отдела), в его составе:

Штатное отделение,

Уставное отделение,

Отделение общих дел (все организационные вопросы, кроме штатных);

– Тактический.

Эти новые штаты обсуждались на «Междуведомственном совещании при МО РВСР по рассмотрению временных штатов МГШ и службы связи НКМД» под председательством В.М. Альтфатера, с участием представителей Наркомфина, Госконтроля, МГШ и других ведомств. Правда, надо отметить, что сокращение штатов было небольшим – в МГШ предполагалось сократить 1 ставку комсостава и 6 неком-состава, службу связи – на 1 ставку комсостава[767]. В результате получились действительно очень ужатые штаты – например, в Организационном отделе, согласно справке его начальника Л. Г. Гончарова, на 7 марта 1919 г. работали всего четыре человека: А.Ю. Постриганев (отвечавший за бывшие дела Мобилизационного отдела), Е.Е. Святловский (ему были поручены бывшие дела Экономического отдела), Г.П. Коттер (мелкая переписка, справки, отдельные поручения), С.Е. Карский (дела организационного характера)[768].

Процесс сокращения центральных органов военно-морского управления на этом не остановился. Совет рабоче-крестьянской обороны 5 мая 1919 г. постановил обязать все ведомства сократить свои штаты на 25-50%. Первой реакцией на это постановление стал рукописный набросок управляющего Морским комиссариатом, который сохранился в виде правленой машинописной копии[769]. Затем этот набросок был развернут в объяснительную записку по вопросу о сокращении штатов Моркома[770].

В записке указывалось на отсутствие должной связи с центром, объясняющееся недостатком «живых сил», как на одну из причин недостатков деятельности высших военной и военно-морской инспекций. Также в записке говорилось, что окончание войны с Германией и эвакуация учреждений из Петрограда весной 1918 г. вызвали трехкратное сокращение штатов. Вместе с тем уже в конце лета 1918 г. Гражданская война потребовала срочных формирований, которые «отвлекали все наличные живые силы морского ведомства, сохраненные ранее для обслуживания флота в том составе, в котором он находился после Брестского договора в условиях мирного времени»[771]. В это время личный состав флота и центрального аппарата морского ведомства достиг минимума.

Зимой 1918-1919 гг. были созданы двенадцать флотилий вместо двух действующих флотов, существовавших в конце 1917 г. Представление же о том, что для двух флотов с сорока тысячами личного состава нужен больший аппарат, чем для двенадцати флотилий с двадцатью тысячами, – ошибочно, по мнению авторов записки, так как большая децентрализация создает большие трудности для центрального управления. В феврале 1919 г. происходит переход озерно-речных флотилий «в морвед», в связи с чем начальник Онежской флотилии Э.С. Панцержанский был переведен в МГШ, а его место занял бывший начальник дивизиона заградителей той же флотилии В.Е. Бурачек[772]. Впоследствии к обязанностям МГШ прибавилось «обслуживание» Черноморского флота.

Автор записки делал вывод, что обстоятельства требуют не сокращения, а расширения штатов руководящего аппарата морского ведомства. При этом текущая реорганизация ведомства вызвала рост нагрузки на центральный аппарат. Сократить можно лишь то, что «явно доживает» – ликвидационные органы прежних учреждений и организаций. Майская записка 1919 г. содержала предложение приостановить рассмотрение мероприятий по сокращению штатов и расширить резерв морского ведомства. Возможности сокращения штатов тщательно обсуждались на нескольких заседаниях в Москве и Петрограде, в частности, под председательством недавно назначенного командующим всеми Морскими силами Республики Е.А. Беренса. Выяснилось, что «буквально исполнить» данное постановление Совета рабочей и крестьянской обороны (СРКО) невозможно ввиду «происходящей общей реорганизации морского ведомства»[773].

Реорганизация МГШ, между тем, не закончилась.

16 июня 1919 г. временно исполняющим обязанности начальника МГШ бывшим капитаном 1 ранга В.Н. Черкасовым была подписана схема реорганизации штаба. В докладе, адресованном в РВСР, отмечалось, что существование в составе МГШ органа учета личного состава и управления учебными заведениями (Отдел личного состава и учета и Учебный отдел) не соответствует задачам генерального штаба. Предлагалось выделить эти органы и подчинить их начальнику МГШ как заместителю коморси. В качестве прецедента рассматривалось образование Штаба командующего всеми морскими, речными и озерными силами Республики (коморси). Организационный отдел и Канцелярию МГШ предлагалось оставить без изменений, а Оперативно-Мобилизационный и Технический реорганизовать согласно приложению к записке[774].

Доклад В.Н. Черкасова предполагал разделение МГШ на четыре отдела[775]:

• Оперативно-технический отдел:

– оперативное отделение,

– 1-е техническое отделение, занимающееся вопросами кораблестроения, подводного плавания, «механическое дело» (судовые механизмы), автомобильное дело, портовое строительство и ремонт, на«механического дела» (судовые механизмы), автомобильного дела, портового строительства и ремонта,

– 2-е техническое отделение, занимающееся вопросами артиллерии, фортификации, минного и заградительного дела, электротехники (слово «электротехника» сопровождалось в документе знаком вопроса, проставленным от руки) и радио (зачеркнуто в документе),

– 3-е техническое отделение, занимающееся вопросами пороха и взрывчатых веществ, штурманского дела, службы связи, авиации и радио (вписано от руки),

– историческое отделение;

• Организационный отдел:

– штатное отделение,

– уставное отделение,

– отделение общих дел,

– отделение учета (перечислено в тексте, но не обозначено в кратком перечне отделений. Возможно, оно по ходу обсуждения было исключено);

• Отдел личного состава флота и учета:

– отделение комплектования,

– отделение по службе личного состава,

– учебный отдел,

– учебное отделение,

– распорядительное отделение;

• Канцелярия МГШ;

• Информационное бюро в Петрограде.

Данный проект, видимо, встретил поддержку в высшем руководстве вооруженными силами, и в июне 1919 г. в развитие приказа РВСР № 945 появился проект приказа

РВСР, который предусматривал выделение из МГШУЛИСО и Упрузамора; приравнивание МГШ к строевым штабам; подчинение начальнику МГШ, как помощнику управделами НКМД, УЛИСО и Упрузамор; выработку новых штатов[776]. На проекте имеется подпись Э.М. Склянского и резолюция, возможно принадлежащая начальнику МГШ: «Если штаты, выделенные УЛИСО и Упрузамору, придется увеличить, то войти с дополнительным докладом. Если же только увеличение власти и окладов, то Э.М. Склянский согласен. О приравнении к строевым штабам – отдельный мотивированный доклад».

14 июля 1919 г. был подписан приказ управляющего делами НКМД № 439 о введении в действие временных штатов МГШ, на основании протокола междуведомственной подкомиссии при МГШ от 25 и 26 июня 1919 г.[777]

Собственно, этот проект и был реализован. 13 августа 1919 г. врид начальника МГШ С.М. Холодовский в письме на имя комиссара МГШ А. К. Гана сообщал, что в соответствии с представлением Коморси Республики, он готов сообщить о структуре МГШ[778]. Согласно этому сообщению, структура МГШ была такова:

• Оперативно-мобилизационный отдел:

– Оперативное отделение,

– Мобилизационно-экономическое отделение;

• Организационный отдел:

– Штатное отделение,

– Уставное отделение,

– Отделение общих дел,

– Тактико-техническое отделение:

1-я группа (кораблестроение, подводное плавание, механическое и автомобильное дело, портовое строительство, ремонт),

2-я группа (артиллерия и крепости),

3-я группа (минное дело, заграждения, радио, пороха и взрывчатые вещества),

4-я группа (штурманское дело, служба связи, авиация);

• Канцелярия.

Очевидно, что структура, описанная С.М. Холодовским, вполне совпадает со структурой, предложенной В.Н. Черкасовым.

Несмотря на то что МГШ сократился численно и начал превращаться в тыловой орган, желание продолжать реорганизации не ослабело. В августе 1919 г. появилась идея восстановления Мобилизационно-Экономического отделения, либо Экономического отделения, как органа наблюдающего за военно-морской промышленностью и координирующего ее работу[779].

В сентябре 1919 г. В.В. Яковлевым было предложено реорганизовать Штатное отделение МГШ, «придерживаясь схемы наркомвоена», где проекты штатов подготавливаются во Всероглавштабе, а «приводятся в окончательный вид в согласии с вновь выходящими распоряжениями и приказами и с существующими формами делопроизводства» в Канцелярии. В морском ведомстве для этого потребуется усилить Канцелярию МГШ двумя штатными единицами. При этом проведение штатов в междуведомственной штатной подкомиссии останется за Штатным отделением МГШ[780]. Здесь мы, пожалуй, впервые сталкиваемся с прямым заимствованием опыта сухопутного ведомства, чего старались всеми способами избегать, понимая, что создание похожих на сухопутные структур морского управления может в перспективе привести к подчинению морского ведомства сухопутному.

В.В. Яковлев 19 ноября распорядился «переписать срочно, хотя бы и сверхурочно в 18 экз.» объяснительную записку о структуре МГШ[781]. Эта записка не во всем соответствует схеме, упоминавшейся выше. Так, Технический отдел разбит в записке на шесть групп (кораблестроительная, подводного плавания, механического дела, автодела, портового строительства и ремонта), а не на четыре отделения. В Организационном отделе в записке не значится Историческое отделение, присутствующее на схеме. Видимо, структура подразделений МГШ уточнялась и после ее официального утверждения. Надо полагать, что реорганизации настолько вошли в повседневную деятельность штаба, что 3 октября 1919 г. исполняющий должность начальника МГШ Г. Г. Греве испрашивал у упморкома разрешение на учреждение должности помощника начальника МГШ, который занялся бы организацией работы самого штаба[782].

После создания Штаба коморси наступила эпоха постепенного заката МГШ. Неизбежно должна была появиться (и появилась) идея слить МГШ с техническими и снабжающими органами и создать единый тыловой орган флота, лишенный оперативных функций, что вызвало сопротивление МГШ и его борьбу за строевой статус. В связи с этим обстоятельством, а также в связи с худшим материальным положением сотрудников МГШ по сравнению со Штабом коморси, родилась записка о необходимости признания МГШ строевым учреждением, обслуживающим флот[783]. В записке указывалось, что МГШ должен иметь преимущество перед другими Генеральными штабами, так как в него «вливается часть наиболее сведущих и выдвинувшихся представителей флота», он не формируется из особого корпуса офицеров генерального штаба. В записке отмечалось, что штакоморси – учреждение временного характера, тогда как МГШ – постоянный орган. «Наличие “Ставок” в последнее время не исключало деятельность Генеральных штабов, также ближайшим образом обслуживающим фронты и флоты, но на других основаниях»[784]. МГШ учреждение постоянное, и в то же время не административно-хозяйственное, следовательно, он может претендовать на статус строевого учреждения, тем более что 2 августа 1918 г. Высший военный совет признал этот статус за МГШ, и это постановление до сих пор не отменено. Даже после выделения штакоморси в компетенции МГШ останется выработка штатов, уставов, разработка организационных вопросов строевого характера[785].

Можно предположить, что с офицерами МГШ сыграло дурную шутку то обстоятельство, что до революции не был создан корпус офицеров морского генштаба. Высшее руководство Советской России хорошо осознавало ценность офицеров сухопутного корпуса генштаба, вплоть до того, что отдельные военачальники Красной Армии, не окончившие Академию Генерального штаба, причислялись к Генеральному штабу в качестве почетной награды. На флоте же отсутствовал столь ясный формальный признак высшей военной квалификации. Поэтому выделить наиболее ценных специалистов по формальному признаку среди массы флотских офицеров было затруднительно. Следует отметить, что спор о необходимости создания корпуса офицеров Генерального штаба на флоте имеет давнюю историю. Вопрос о нем поднимался еще в начале 90-х гг. XIX в. и обсуждался после Русско-японской войны. Лейтенант барон Б.Н. Гойнинген-Гюне 2-й в своей записке начальнику МГШ А.А. Эбергарду 28 сентября 1911 г., в частности, предлагал особое форменное отличие (аксельбант синего цвета) для офицеров МГШ[786]. Победила точка зрения, изложенная в резолюции начальника МГШ А.А. Эбергарда: «Офицеры Штаба не должны обособляться от флота и что созданием корпуса офицеров Морского Генерального штаба мы внесем в нашу службу тот элемент, о котором говорит автор», то есть усугубится плохое отношение к МГШ, офицеров которого считали делающими легкую «нестроевую карьеру»[787].

О постепенном избавлении МГШ от оперативных функций свидетельствует справка, представленная осенью 1919 г. В ней утверждалось, что Морской Генеральный штаб после выделения Штаба командующего морских сил успел проделать ряд важных работ[788]. Например, по Уставному отделению было «исполнено»:

– пересмотр уставов – дисциплинарного, караульной службы и внутренней службы;

– передача Кронштадтской следственной тюрьмы и арестантского лазарета в морское ведомство из ведения Наркомюста;

«представлено»:

– положение об управлении портами;

– положение об управлении Санитарной частью флота;

– положение о корабельных судах;

– образование новых уставных комиссий;

– об образовании делопроизводства по судебным вопросам в Морском комиссариате;

– положение об Упморкоме;

– организация печатания уставов;

– выяснение понятий «красноармеец», «комсостав» и прочих.

В работе находились вопросы:

– положение о коморси;

– пересмотр вопроса о Высшей военно-морской инспекции;

– о присвоении особых прав командующему Верхнеднепровской флотилии;

– об образовании морского отделения Военно-хозяйственной академии;

– положение о комиссарах;

– о передаче дел Штатного отдела МГШ Канцелярии НКМД;

– о реорганизации управления Кронштадтской крепостью;

– подбор материалов по проекту о военно-морском законодательном совете;

– участие в комиссиях и совещаниях;

– выдача справок и словесных заключений;

– производство дознаний и расследований.

Одновременно с этим Мобилизационно-Экономическое отделение МГШ вело работы по привлечению гражданских судов на флот, обратной передаче их Главоду, а Штатное отделение разрабатывало табели комплектации и штаты, занималось зачислением военных судов в ранги и т. д.

Нетрудно заметить, что работа МГШ теперь сосредоточилась на юридических и организационных вопросах.

Пересмотр уставов лежал на Морской редакционной комиссии и ряде подкомиссий для составления уставов и правил специальных служб для флота и береговых частей, созданных в феврале 1919 г. в МГШ в соответствии с докладом, утвержденным Э.М. Склянским и В.М. Альтфатером[789]. Частично они должны были заседать в Москве, частично – в Петрограде. Под руководством начальника МГШ за 4 месяца предполагалось разработать: прежде всего Морской уставай Устав караульной службы; затем Дисциплинарный устав, Устав внутренней службы для береговых частей флота; и в последнюю очередь правила специальных видов службы, Хозяйственный устав и правила прохождения службы личным составом.

Вскоре бывший капитан 1 ранга В.С. Вечеслов представил проект основных положений «Морского устава воинского воспитания военно-морского флота (дисциплинарный устав)»[790]. Дисциплину устав определял как «воспитание и самовоспитание». Новшеством была идея условного наказания за первый дисциплинарный проступок, с тем чтобы в случае совершения второго проступка наказание удваивалось.

14 февраля 1919 г. из МГШ в РВСР поступило предложение образовать комиссию и подкомиссии для разработки новых уставов. Одна подкомиссия должна была заняться составлением Морского устава[791] и Устава корабельной службы, другая – Дисциплинарного устава и Устава внутренней службы береговых частей, наконец, третья – правил специальных служб. Это было тем более актуально, что в Красной Армии уже были введены новые уставы внутренней и гарнизонной служб и ожидалось издание Дисциплинарного устава. Э.М. Склянский и В.М. Альтфатер дали согласие на это предложение. Общие положения уставов должны были утверждаться

РВСР, к работе предполагалось привлечь представителей флота и опытных специалистов. Срок устанавливался в 4 месяца. Наиболее остро встал вопрос об обязанностях моряков и порядке корабельной службы. Переписку уставная комиссия должна была вести через Уставное отделение МГШ. Первую и третью подкомиссии предполагалось образовать в Петрограде, а вторую – в Москве. Подкомиссия по составлению правил специальных служб должна была состоять из семи секций – артиллерийской, минной, радиотелеграфной, механической, штурманской, авиационной и санитарной[792].

Уже 18-19 февраля состоялись первые заседания совещания под председательством В.М. Альтфатера, в которое входили комиссар МГШ В.И. Пенкайтис, М.К. Сафронов и представители от МГШ, Балтийского флота, Морской академии и Волжской флотилии. Было решено разработать в первую очередь (до «15-20 апреля сего года»[793]) Устав внутренней службы на судах, Боевое наставление (включающее в себя разделы о свойствах военно-морского оружия, о применении этих свойств «в отдельных типовых формах боевой обстановки» и о применении принципов, изложенных в предыдущих разделах, к отдельным типам боевых кораблей), Дисциплинарный устав. Устав боевой службы на судах должен был быть окончен к 1 мая. Прочие уставы – Хозяйственный, Караульной службы, Правила специальных служб (службы на подводных лодках, штурманской службы, речных операций, стрельбы по берегу) должны были разрабатываться впоследствии. Все уставы, кроме Дисциплинарного, Караульной службы и Правил специальных служб, должны были разрабатываться в Петрограде, а эти три – в Москве. Надзор за разработкой уставов был возложен на бывшего капитана 2 ранга Г.Н. Пелля[794]. В результате, к лету 1919 г. появились уставы внутренней службы, воинского воспитания (дисциплинарный), о караулах и правила специальных служб[795].

В частности, из проекта Устава морской караульной службы (введенного взамен Устава о караульной службе на военных судах 1913 г.[796]) была устранена «парадная» часть, благодаря чему объем устава сократился на одну треть. Ограничено участие корабельного караула в церемониях, теперь он должен был участвовать только в подъеме и спуске флага, в приветствиях судов 1 и 2 рангов, в смотрах, в похоронах на корабле. Было добавлено описание караульного помещения.

Моряки несколько отставали в разработке уставов от сухопутной армии, где их составление началось еще с осени 1918 г. В морском ведомстве, правда, уже летом 1918 г. появилась инициатива снизу – штаб Балтийского флота представлял проект дисциплинарного устава в Коллегию наркоммора еще 19 июля 1918 г.[797], однако тогда никаких действий предпринято не было.

Вполне очевидно, что все эти вопросы не слишком близки к оперативным. Ирония истории по отношению к МГШ заключалась в том, что он во многом превратился в своего былого антипода – Главный морской штаб, и также потерял вес в ведомстве, уступив «право первородства» Штабу коморси.

В 1918-1919 гг. достаточно остро стояла проблема контроля над исполнением на местах распоряжений центра и информирования центральных органов о положении на местах. Чтобы решить эту проблему 15 или 16 сентября 1918 г.[798], было утверждено Положение о Высшей военной инспекции (ВВИ). Его подписали: председатель РВСР Л.Д. Троцкий, главком И.И. Вацетис, члены РВСР К. А. Мехоношин, К.X. Данишевский, И. Н. Смирнов. ВВИ делилась на 2 отдела – военный и политический[799]. В № 137 за 1918 г. «Известий Наркомвоена» Н.И. Подвойский опубликовал статью «Рабоче-крестьянская красная армия мировой пролетарской революции и ее контрольный орган – Высшая военная инспекция»[800].

Вскоре появилась идея обзавестись подобным же органом в морском ведомстве. Положение о Высшей военно-морской инспекции (ВВМИ) было утверждено 15 марта 1919 г.[801] Предполагалось, что ВВМИ будет органом РВСР по инспектированию ВМФ, под непосредственным руководством МО РВСР. Целью ее образования была фактическая проверка исполнения распоряжений, «сбор материалов и инструктирование на местах», очевидно, имелся в виду обмен опытом. В составе ВВМИ предполагалось иметь двух инспекторов, чьи должности соответствовали должностям старших флагманов, двух политических комиссаров, управляющего делами и его помощника, двух машинисток и двух конторщиков[802].

ВВМИ начала свою работу не позднее середины мая 1919 г. Правда, довольно долго руководители гражданских ведомств сомневались в необходимости ее существования. Вопросы вызывал кажущийся параллелизм деятельности ВВМИ и Наркомата государственного контроля. 30 апреля 1919 г. Малый СНК постановил обратиться с запросом в госконтроль и наркомфин о необходимости существования данной инспекции[803] . 26 (25?) мая[804]1919 г. собралось первое заседание Междуведомственной штатной комиссии при МГШ с целью рассмотреть вопрос о создании Высшей военно-морской инспекции[805]. Председателем ее был начальник Уставного отделения МГШ В.В. Яковлев, в нее входили – помощник В.В. Яковлева А.С. Фадеев, начальник Морского оперативного отделения Полевого штаба РВСР Г. С. Пилсудский, представитель НКФ С.И. Федоров, представитель НКГК, помощник управляющего

Военно-морским отделом этого наркомата П. Д. Сиувский. Представитель госконтроля внес предложение объединить ВВМИ и НКГК, и созвать совещание из представителей морского и контрольного ведомств для определения границ полномочий объединенного контроля. Представитель наркомфина предложил объединить обе инспекции одним ответственным лицом, причем моряки заявили, что это легко сделать в рамках РВСР. Один из представителей (кто конкретно – не было указано в протоколе) морского ведомства заявил, что надо экономить время, поэтому ВВМИ необходимо организовать при коморси Республики, так как цель существования инспекции – в основном, проверка исполнения оперативных распоряжений коморси[806].

Проект положения об этом органе подготовил Г. С. Пилсудский:

– ВВМИ является органом РВС и коморси;

– «ВВМИ является органом фактического обследования как осуществляются на местах распоряжения и директивы Верховной морской коллегии»;

– ближайшим непосредственным руководителем ВВМИ является коморси;

– инспекция руководствуется общей инструкцией и конкретными указаниями;

– инспекции проводятся не чаще, чем раз в 1-2 месяца;

– для делопроизводства учреждается должность управляющего делами ВВМИ;

– инспекция занимается фактической проверкой исполнения решений и сбором материалов для разных мероприятий[807].

На данном заседании представитель госконтроля заявил, что «ввиду предстоящей реорганизации госконтроля и неопределенного пока вопроса об организации Военного и Морского контроля» необходимо созвать совещание представителей госконтроля, морского ведомства и ВВМИ, однако созыв такого совещания выходит за рамки компетенции морского ведомства и для этого необходимо решение РВСР[808]. В итоге было принято предложение обратиться в РВСР с просьбой созвать комиссию и «разрешить вопрос об инспекции в полном объеме»[809].

ВВМИ должна носить двойственный характер. С одной стороны, это орган командования (ведь в обязанности инспекции входила проверка строевой и боевой деятельности), а с другой стороны – административный орган. Как орган, имеющий командные функции, ВВМИ не могла быть объединена с Госконтролем, так как в декрете о Госконтроле от 2 апреля 1919 г. было сказано, что на это ведомство возлагаются «функции непосредственного контроля, обеспечение осуществления декретов и постановлений центрального правительства во всех областях хозяйства и государственного управления»[810]. С другой стороны, нет оснований объединять ВВМИ с ВВИ, поскольку строевая служба в сухопутной армии и на флоте различна. Связать их можно, например, путем совместного инспектирования приморских крепостей и совместных мероприятий армии и флота. Кредиты на содержание инспекции в течение первой половины 1919 г. так и не были отпущены. По предложению представителя Госконтроля было решено содержать инспекцию за счет сметных остатков в течение первого полугодия 1919 г. Из-за отсутствия средств появилось предложение содержать инспекцию в минимальном штате (два инспектора, два комиссара и небольшое управление делами), непосредственное руководство и выработку заданий для инспекции возложить на МО РВСР и присоединить управление делами ВВМИ к МГШ, так как именно Морской Генеральный штаб будет, в основном, пользоваться итогами инспекций[811].

Даже эти минимальные штаты не были заполнены. Инспектор был только один – опытный моряк, бывший контр-адмирал, С.В. Зарубаев, второго положенного инспектора не было, за управляющего делами инспекции был А. Бекман, комиссаром – А. К. Ган. Вскоре выяснилась необходимость, в связи с ликвидацией Судебно-организационной части, усилить ВВМИ двумя-тремя лицами с юридическим образованием, проверить гостиницу «Красный флот» и установить ее подчиненность[812].

7 июля 1919 г. Э.М. Склянский приказал учредить комиссию по вопросу о реорганизации Военной и Морской инспекций в составе двух представителей от ВВИ, двух от НКМД, по одному от НКФ и НКГК. Задачей комиссии должна быть выработка положения об инспекциях военного и морского ведомств, которое надо было затем представить в РВСР. Председателем комиссии назначался А.М. Мочульский[813]. 5 августа 1919 г. в комиссию при Организационном управлении Всероглавштаба были назначены представителями морского ведомства А.М. Добровольский и А. С. Фадеев[814].

Комиссия под председательством А.М. Мочульского по вопросу о взаимоотношениях между госконтролем и инспекциями военной и морской начала работать в августе 1919 г. и рассмотрела два вопроса[815]. Прежде всего – вопрос о присоединении Высших военной и морской инспекций к Наркомату госконтроля. В соответствии с докладом МГШ от 31 мая такое слияние было признано нецелесообразным и противоречило декрету о задачах Госконтроля от 2 апреля 1919 г., в этом декрете на Наркомат госконтроля возлагались лишь функции административно-хозяйственного контроля, но не технического контроля и не контроля за оперативной деятельностью. Во-вторых, рассматривался вопрос об объединении Военной и Морской инспекций в одном органе, учитывая, что флот не действует самостоятельно в открытом море, а взаимодействует с армией, военное и морское управления уже объединены в лице РВСР, «не предрешая вопрос о том, какой орган должен быть органом объединяющим».

В приложении к докладу МГШ о задачах ВВМИ от июля 1919 г. приведена схема ее взаимоотношений с РВСР,

Высшей военной инспекцией и Госконтролем[816]. Схема предполагает, что ВВИ и ВВМИ подчиняются РВСР и Наркомату госконтроля, при инспекциях имеется «Постоянное совещание по вопросам обследования совместных операций и морских крепостей».

Несмотря на крохотные штаты и постоянные организационные неурядицы, инспекция обследовала в июле 1919 г. Кронштадтский порт и Северо-Двинскую флотилию. Согласно «Справке о деятельности чинов военно-морской инспекции помимо исполнения ими прямых своих обязанностей»[817], сотрудникам ВВМИ удалось поучаствовать: в комиссии о деятельности Кронпорта и его отношениях с местным совнархозом; в комиссии о наличии топлива в Балтийском флоте; в следственной комиссии по вопросу о Тюб-Караганском бое и о деятельности Астрахано-Каспийской флотилии; в следствии по делу о гибели канонерских лодок «Терек» и «Рошаль»; в расследовании о злоупотреблениях в Волжско-Каспийской флотилии; в обследовании Мариинской водной системы и о передаче Главоду судов для усиления снабжения Петрограда топливом. На зиму 1919-1920 гг. планировалось инспектирование разработки планов кампании 1920 г. и ремонтных работ.

После окончания инспектирования Волжской флотилии ВВМИ выехала в Петроград 22 мая 1919 г.[818] По окончании работы ВВМИ в Петрограде был представлен доклад в РВСР «по расследованию обвинения ответственных руководителей Кронштадтского порта в преступной небрежности в деле снабжения Балтийского флота»[819]. В докладе говорилось, что 13 марта начальник ГУК дал распоряжение Кронштадтскому порту приступить к заготовке необходимого для летней кампании имущества. Ко 2 апреля выяснились сведения о количестве необходимого, и 7 апреля Кронштадтский порт передал 28 ведомостей с требованиями Чрезкомснабу и Совнархозу Северного района. В «Северо-хозяйстве» эти требования пролежали без движения по 20 апреля, «сначала ввиду болезни (сыпной тиф) Монетова (председатель “Северохозяйства”), взявшего их на дом, а затем вследствие наступивших праздников»[820]. В итоге, к 1 мая ничего заготовлено не было. Председатель Чрезкомснаба и председатель Совнархоза Северного района написали Л. Д. Троцкому жалобу на флотское начальство, обвиняя его в крайне позднем представлении требований. По указанию Л.Д. Троцкого ВВМИ и должна была расследовать произошедшее.

Комиссия пришла к выводу, что обвинения в адрес флотского начальства необоснованны, но состояние порта удручающее. Прежде всего, острый недостаток топлива, затем некомплект и необученность команд кораблей. Задания, даваемые флоту, постоянно меняются, поэтому невозможно планировать заготовки, при этом задания по снабжению выполняются в объеме свыше 70%[821].

В сентябре 1919 г. была ликвидирована Высшая военная инспекция во главе с Н.И. Подвойским, «в связи с принятием ВЦИК Положения о Наркомате госконтроля»[822]. Упразднение ВВП и ВВМИ было очередным шагом к укреплению системы субординации в вооруженных силах Советской России. Теперь единственным авторитетным контролирующим органом в армии и на флоте становились комиссары и политотделы, а двойной контроль в виде специальных инспекций с широкими и не слишком определенными полномочиями упразднялся. Кроме того, ВВП во главе с Н.И. Подвойским, стойким противником регулярной армии, могла сыграть немаловажную роль в дискредитации того курса военного строительства, который проводил Л.Д. Троцкий. Существование ВВМИ, конечно, не имело такого политического подтекста.

Одновременно с созданием МО РВСР происходит перестройка органов управления флотами. 5 декабря 1918 г. передана телеграмма Л.Д. Троцкого о том, что РВСР принял решение поставить во главе морских сил на Балтийском море РВС флота в составе: начальника морских сил

С.В. Зарубаева, членов РВС Б.П. Позерна и С.П. Нацаренуса. Одновременно объявлялся распущенным Совет комиссаров Балтийского флота (Совкомбалт)[823].

В марте 1919 г. в Петрограде разработали проект «Положения о РВС БФ»[824], исходя из указаний комиссии под председательством коморси (с участием членов РВС БФ и комиссара МГШ). Подготовила проект Юрисконсультская часть штаба БФ и представители МГШ. К «Положению о РВС БФ» прилагалось «Основное положение о составе и взаимоотношениях РВС БФ».

Согласно проекту, РВС БФ назначался, а не избирался и становился «высшей военной и политической властью на Балтийском флоте». РВС БФ был ответственен только перед РВСР. Он обладал правом назначения и перемещения должностных лиц вплоть до командиров судов 1 ранга, предоставления отпуска «внутри Республики» продолжительностью до двух месяцев, а раненым и больным – до четырех месяцев. РВС БФ обладал правом давать директивы командующему флотом, все распоряжения командующего должны были визироваться одним из членов РВС и без такой визы были недействительны[825].

Согласно «Основному положению о составе и взаимоотношениях РВС БФ», совет состоял из «политических членов» и командующего флотом «как высшего военного руководителя». «Политические члены» обладали высшей политической властью на флоте, ведали «политическо-социальным воспитанием», один из них непосредственно заведовал Политотделом флота, другой – состоял при командующем. Круг деятельности РВС определялся «Положением о РВС БФ»[826].

В марте 1919 г. по поручению В.М. Альтфатера, Е. А. Беренса и Л.М. Рейснер было создано два проекта: основного положения о составе и взаимоотношениях чинов РВС БФ и положения о РВС БФ. Они были обсуждены в Петрограде при участии начальника МГШ Е.А. Беренса, наморси

Балтийского моря бывшего контр-адмирала А. П. Зеленого, членов РВС БФ А.В. Баранова и В.И. Пенкайтиса, комиссара Л.М. Рейснер, представителей МГШ и штаба БФ, однако, «дальнейшего движения эти проекты не получили»[827]. До октября 1919 г. проект так и не был утвержден[828].

Одновременно с созданием МО РВСР сократилась численность центральных управлений, и появилась идея перевести значительную их часть (если не все органы управления тылом флота) в Петроград. Стали предпринимать кое-какие шаги в этом направлении. В конце 1918 г. в Петрограде утвержден в должности уполномоченный РВСР. ГУК полностью переведено в Петроград, «на очереди» стоял вопрос о переводе туда же ГМХУ. Складывалась редкая для истории отечественного флота ситуация, когда его центральные учреждения могли оказаться территориально разнесенными.

Вопрос о связи центральных органов управления с периферией стоял тогда весьма остро. Например, осенью 1918 г. особая комиссия обследовала состояние Балтийского флота и обнаружила очень плохую связь начальника морских сил моря с МГШ[829]. Это породило идею создания информационного бюро в Петрограде для связи с центральными учреждениями. Вопрос о формах координации решался довольно долго. Только 21 декабря 1918 г. приказом РВСР И. И. Вахрамеев был назначен уполномоченным РВСР по снабжению флота в Петрограде[830].1 января 1919 г. его полномочия были расширены, он стал управляющим техническо-хозяйственной частью морского ведомства[831]. В тот же день было объявлено «Положение об управляющем техническо-хозяйственной частью морского ведомства и уполномоченном РВСР по снабжению флота в Петрограде»[832]. В круг ведения уполномоченного перешли ГУК, ГМХУ, ГГУ, управление заводами и портами морского ведомства, военный отдел при Коллегии наркомата по морским делам в Петрограде. Главной задачей уполномоченного определялась достройка и ремонт кораблей в Петрограде.

16 июля 1919 г. начальник Исторического отделения МГШ Н.В. Новиков в письме упморкому Н.И. Игнатьеву упоминал о том, что в Петроградское отделение МГШ (Петрогенмор) входят Историческое отделение и Канцелярия Петрогенмора. Другое ее название – Информационное отделение. То, что это название неудачное, отмечали еще осенью 1918 г. «Полагаю, что “информационное бюро” своим названием пугает людей дела, так как с понятием информации связано что-то неважное, необходимое лишь как одно из бесчисленных средств осведомления», – говорилось в докладе особой комиссии, которая обследовала состояние Балтийского флота в начале осени 1918 г. По мнению работников той же комиссии, необходимо было реорганизовать работу бюро, поскольку она не систематизирована[833].

Штаты этих учреждений к тому времени были сокращены до предела. Так, в Историческом отделении работали, кроме самого Н.В. Новикова еще два сотрудника – заведующий архивом и библиотекой, а также делопроизводитель-архивист. В канцелярии трудились всего четверо, включая заведующего, машинистку, служащего для поручений («на вакансии машиниста») и сторожа. По новому штату канцелярия упразднялась и сливалась с Историческим отделением, причем сокращалась должность младшего помощника начальника отделения (которую занимает начальник Канцелярии Петрогенмора Н.Н. Рихтер) и одна должность машиниста[834].

24 июля 1919 г. ставится вопрос о создании Центральной регистратуры НКМД в Петрограде[835]. Кандидатом в заведующие стал М.Н. Варфоломеев, бывший младший чиновник Архива Морского министерства, занимавший в тот момент должность заведующего временным архивным подготовительно-справочным отделом флота и морского ведомства. В регистратуре предусматривалось 8 должностей комсостава и столько же некомсостава.

Уход немцев с Украины и занятие ее советскими войсками в конце 1918 – начале 1919 г. поставили вопрос о возрождении Черноморского флота, под вывеской военно-морских сил УССР. Характерно, что ни о какой реальной самостоятельности украинского советского флота речь не шла даже теоретически. 6 апреля 1919 г. Н.И. Подвойский, занимавший тогда должность наркомвоенмора Украины, обратился к В.М. Альтфатеру и Л.М. Рейснер с просьбой указать кандидатуру для замещения должности комфлота и командира экипажа. Морское управление Украины выдвинуло на пост комфлота бывшего капитана 1 ранга А. И. Шейковского (в документе назван «Швейковским»), комиссаром при нем матроса А.В. Полупанова. В качестве командира экипажа был предложен бывший прапорщик по морской части С. В. Максимов. На должность начальника Морского управления Украины был выдвинут бывший прапорщик по механической части А.Т. Дармороз (в документе назван «Дарморос»)[836].

Реакцией на обращение Н.И. Подвойского стал утвержденный Э.М. Склянским и В.М. Альтфатером 10 апреля 1919 г. доклад МГШ о создании на «Украйне» Морского отдела, как первоначально хотели назвать этот орган, или Морского бюро, как оно стало называться в действительности. Очевидно, что, отвергая термин «отдел», стремились подчеркнуть большую самостоятельность этого органа по отношению к Москве. Туда были командированы бывший капитан 1 ранга Г. И. Бутаков «для организации военно-морского дела на Украйне» и начальник 4-го оперативного отдела МГШ С.М. Холодовский[837]. Н.И. Подвойский в телеграмме на имя Л. Д. Троцкого (копия В.М. Альтфатеру и Л.М. Рейснер) сам просил откомандировать на Украину из Орла Г. И. Бутакова 4-го[838] (правда, именуя его почему-то капитаном 2 ранга), видимо, считая его ценным специалистом. Правда, в отношении Г. И. Бутакова Н.И. Подвойский серьезно ошибся – тот перешел на сторону белых в мае 1919 г., буквально накануне ему дали хорошую характеристику: «вполне подготовленный моряк, соответствующий своему назначению» и даже назвали товарищем[839]. Точно так же к белым в июле 1919 г. перешел А. И. Шейковский.

1 мая 1919 г. подписывается доклад о результатах проверки морских учреждений Советской Украины силами Высшей военной инспекции. Выяснилось, что на Украине существовали самостоятельные военно-морские структуры с «первых чисел ноября» 1917 г., когда была образована Морская генеральная рада, затем преобразованная в Генеральный секретариат, а позже – в Народное министерство по морским делам. «Правительственные перевороты и смена власти отражались лишь на изменении названия Ведомства. С восстановлением на Украине Советской власти Министерство было переименовано в Комиссариат Морских Сил, а впоследствии в Морское управление, подчиненное Штабу Наркомвоена»[840]. Однако Одесский окружной военный комиссариат «самостоятельно подчинил себе все местные морские учреждения в его округе, что сильно затрудняет работу центра». «Положение в Севастополе [осталось] не выяснено. Для связи с РСФСР от РВС командирован тов. Холодовский, кроме того Моруп (Морское управление Украины. – К.Н.) о всей своей работе ставит в известность Генмор РСФСР»[841].

Организован Моруп Украины был следующим образом:

• Технический отдел (52 сотрудника по штату, 30 налицо):

– Кораблестроительное отделение:

подотдел по постройке судов,

подотдел по ремонту судов,

подотдел по подводным судам;

– Механическое отделение;

– Отделение боевого вооружения:

артиллерийский подотдел,

минный подотдел,

электротехнический подотдел,

техническое бюро;

• Строительный отдел;

• Отдел общих дел;

• Канцелярия;

• Хозяйственный отдел (по штату – 34 сотрудника):

– Финансовое отделение:

сметно-кассовый подотдел,

 бухгалтерский подотдел;

– Отделение снабжения:

продовольственно-вещевой подотдел,

подотдел по снабжению топливом,

шхиперским имуществом и техническим материалом;

– Юрисконсультский отдел;

– Санитарный отдел (по штату – 8 сотрудников);

– Учебный отдел (по штату – 10 сотрудников):

организационное отделение,

учебное отделение,

хозяйственное отделение;

• Общая канцелярия (27 сотрудников):

– Общее отделение;

– Приказное отделение;

– Комендантское отделение.

Вполне очевидна традиционная структура этого органа управления, копировавшая типичные образцы подобных органов в России. Обращает на себя внимание лишь достаточно высокое положение юрисконсультской службы, поднятой до уровня отдела. Кстати, в украинском морском ведомстве попытались было внедрить ведение хозяйственной отчетности по системе двойной бухгалтерии, однако, «в последнее время» перешли на систему «применительно к книге 15 Свода морских постановлений»[842].

Это лишний раз подчеркивало тенденцию к унификации административных органов советских республик с соответствующими структурами РСФСР, причем на базе дореволюционного законодательства.

В докладе ВВИ отмечалось, что «в своей деятельности отделы руководствуются неутвержденным положением». «Главным препятствием в работе [Технического] отдела является его оторванность от заводов и портов и расстройство транспорта». «В ближайшее время выработается положение об управлении заводами, произведется оценка материалов и заводских магазинов, рассмотрится ряд коллективных договоров, штаты и сметы на 1919 г.»[843]

Указывалось, что в РСФСР еще только «предстоит объединение всего Санитарного дела в Наркомздраве, причем Главное Санитарное Управление флота войдет в него, как самостоятельный отдел наравне с Главным Военно-Санитарным Управлением».

Работа Общей канцелярии была даже выражена в точных цифрах. Отмечалось, что «исполнение бумаг быстрое. Входящих в день в среднем 4⅔, исходящих 6. Связь с учреждениями вне Киева и портами поддерживается почтой и телеграфом… Канцелярия плохо оборудована, необходимых пособий не имеет. Количество сотрудников соответствует объему работы. Работа налажена, бюрократизма и централизации не наблюдается».

Всего в Морупе полагалось по штату 179 служащих, из них всего 47 специалистов.

В качестве показателя работы Морупа говорилось о том, что к осени возможно вступление в строй нескольких подводных лодок и «даже» двух миноносцев – «Цериго» и «Занте», Верхне-Днепровская флотилия сформирована, Нижне-Днепровская – в стадии формирования, морской авиации нет, «если не считать один действующий аппарат».

В заключении доклада говорилось, что временное положение, по которому существует Моруп, предусматривает его дальнейшее преобразование в наркомат, «но такое преобразование вряд ли будет осуществлено, при существующей в настоящее время тенденции к централизации всех вооруженных сухопутных и морских сил»[844].

На рубеже 1918-1919 гг. поле деятельности морского ведомства расширилось. Уход со сцены немецкого флота, освобождение Украины от немцев и австрийцев и появление перспектив возрождения Черноморского флота, начало наступления Красной Армии на востоке с выходом к великим сибирским рекам – все это должно было оживить деятельность морских штабов. Действительно, темпы реорганизаций увеличились. С одной стороны, на флоте продолжается укрепление субординации, начатое еще весной 1918 г., МО РВСР, как уже отмечалось, состоял из фактического командующего ВМФ (В.М. Альтфатер) и комиссара при нем (Ф.Ф. Раскольников), так что нельзя говорить о МО РВСР, как о коллегиальном органе в точном смысле этого слова. Появление летом 1919 г. должности командующего всеми морскими, озерными и речными силами Республики означало окончательный отказ от рудиментов коллегиального управления флотом. Формирование Штаба коморси (впоследствии – Штаба всех морских сил Республики) привело к постепенному затуханию деятельности МГШ, который отдал новому органу «право первородства». Постепенно в конце 1918-1919 гг. упорядочивается система управления флотами и флотилиями. Судовые комитеты были распущены, созданы РВС флотов и флотилий, главную роль в которых играли командующие, а «политические члены» – второстепенную. О том, что Красный флот вернулся к субординации и дисциплине, говорит и факт рассмотрения в 1919 г. первого проекта советской военно-морской формы[845].

Нет смысла говорить о важности согласованных действий между командованием армии и флота в военное и в мирное время. Однако общепринятого пути решения этого вопроса не было выработано вплоть до Второй мировой войны. Почти во всех великих державах до конца Первой мировой войны армия и флот жили в «параллельных вселенных», практически не согласовывая и даже не ставя в известность друг друга о своих планах и действиях.

В России вопрос о координации действий руководства морского и сухопутного ведомств был поставлен после Русско-японской войны. Логическим завершением внутриведомственных преобразований того времени должно было стать создание органа, координировавшего всю деятельность по обороне государства, не только военного и морского ведомств, но и МВД, МИД, Министерства финансов, Государственного контроля, Министерства торговли и промышленности и т. д. 8 июня 1905 г. создается Совет государственной обороны (СГО)[846].

Подавляющее большинство членов этого органа представляли сухопутную армию (из восьми «непременных членов» моряками были только двое – управляющий Морским министерством и начальник ГМШ, из шести «постоянных членов» только один был моряком, и лишь в 1908 г. моряков было назначено двое)[847], в итоге из четырнадцати членов СГО флот представляли только трое-четверо, что вполне соответствовало «удельному весу» флота в системе вооруженных сил, но не удовлетворяло амбиций флотского начальства. Фактически СГО так и не превратился в эффективный орган координации деятельности военного и морского ведомств и прекратил свою деятельность в июле 1908 г., когда его председатель, великий князь Николай Николаевич Младший, был освобожден от своей должности. Формально СГО был упразднен в августе 1909 г.[848] В результате, взаимоотношения морского и сухопутного ведомств вернулись к тому положению, в котором они были до войны с Японией.

Необходимость согласования усилий все же осознавалась, особенно в морском ведомстве, возможно, потому, что моряки остро чувствовали слабость флота по сравнению с армией, особенно до выполнения судостроительной программы. В результате довольно длительных переговоров согласование операций армии и флота приобрело форму командирования морских офицеров в штабы сухопутных армий для связи[849], а также совещаний представителей МГШ и ГУГШ. Следует отметить, что в деле организации взаимодействия названных ведомств Россия не отставала от ведущих мировых держав, – ни в одной из которых в то время не существовало отработанной системы координации стратегического планирования армии и флота. Более того, если в России признавалась возможность подчинения части морских сил сухопутным войсковым объединениям, то в Великобритании, Германии, Франции ничего подобного не было, и действия флота мыслились только как абсолютно самостоятельные. Впрочем, в эту эпоху среди офицеров МГШ господствовали теоретические взгляды на флот как самостоятельную силу, которая должна действовать в открытом море. О координации усилий с сухопутной армией вопрос не ставился, а береговые крепости воспринимались лишь как «убежища» для флота, не имеющие самостоятельного значения. Эти взгляды позднее нашли яркое выражение в работах М. А. Петрова[850], считавшего глубоко ошибочным и прямо пагубным использование флота для обороны Севастополя в Крымскую и Порт-Артура в Русско-японскую войну. Этим взглядам была суждена долгая жизнь, борьба вокруг них велась еще на рубеже 20-30-х годов. Кстати, накануне Первой мировой войны делались попытки создать инструкцию для офицеров связи между армией и флотом, но они не получили должного развития[851].

Одним из вопросов, связанных с координацией действий между военно-сухопутным и военно-морским ведомствами, стал вопрос о разработке положения «О подготовительном, к войне, периоде» в 1910-1913 гг. В борьбе, развернувшейся вокруг этого положения, участвовали некоторые гражданские ведомства (прежде всего, министерство финансов). В итоге такое положение было разработано и принято. Оно было применено накануне Первой мировой войны[852].

Во время Первой мировой войны после проведения мобилизации в августе 1914 г. два действующих флота (Балтийский и Черноморский) перешли в подчинение Ставки Верховного Главнокомандования, причем Балтийский был подчинен VI армии, а Черноморский непосредственно Ставке. Было сформировано Военно-морское управление (ВМУ) при штабе VI армии (ее задачей была оборона побережья Финского залива, прежде всего Петрограда), во главе с капитаном 2 ранга В.М. Альтфатером. На третий день войны началось формирование ВМУ при Штабе Верховного Главнокомандующего во главе с контр-адмиралом А.В. Ненюковым[853]. За Морским министерством остались функции снабжения, а Морской Генеральный штаб, сосредоточивший в себе интеллектуальные «сливки» флота, остался фактически не у дел.

В конце лета 1915 г. Балтийский флот был переподчинен командующему армиями Северного фронта, в штаб которого перешло ВМУ из штаба VI армии. К октябрю 1915 г. созрела идея создания Морского штаба его императорского величества, который должен был объединить деятельность МГШ и ВМУ на высшем уровне[854]. В январе-феврале 1916 г. ВМУ при Ставке было реорганизовано в Морской штаб Ставки (МШС), причем его начальник, адмирал А.И. Русин, приобрел большой вес. ВМУ Северного фронта было расформировано. Балтийский, Черноморский флоты и только что созданная флотилия Северного Ледовитого океана стали непосредственно замыкаться на МШС. При этом речные и озерные флотилии не подчинялись МШС, а находились в заведывании контр-адмирала великого князя Кирилла Владимировича. В августе 1917 г. МШС был вновь переименован в ВМУ[855], но это переименование не повлекло за собой изменения его структуры и функций. После ликвидации старой армии, а вместе с ней Ставки, исчезло и ВМУ, все оперативные функции снова перешли к МГШ.

Вопрос о координации действий армии и флота продолжал стоять на повестке дня и во время Гражданской войны. Ситуация усугублялась тем, что теперь вместо двух действующих флотов появилось более десятка речных флотилий, управление которыми из единого центра, да в условиях хозяйственной разрухи и быстро меняющейся оперативной обстановки, было еще более затруднительно.

В марте 1918 г. в СНК был представлен доклад по МГШ о необходимости создания особого органа по координации деятельности военного и морского ведомств после упразднения поста Верховного Главнокомандующего. Было предложено создать коллегию НКМД (скорее, комиссию по военным и морским делам, типа будущего РВСР) со следующими задачами:

– «преподание военному и морскому ведомству основных заданий по обороне государства;

– преподание ведомствам обороны руководящих указаний по реорганизации и воссозданию вооруженных сил страны (армии и флота);

– объединение и координация оперативной деятельности армии и флота по отношению к поставленным им боевым задачам;

– разрешение всех общих для военного и морского ведомств вопросов;

– наблюдение за выполнением ведомствами обороны возложенных на них задач»[856].

Предусматривалось, что новый орган будет состоять из председателя СНК, наркомов по военным и морским делам, начальника сухопутного Генерального штаба (или «технического руководителя Высшего военного совета») и его помощника по оперативной части, начальника Морского Генерального штаба и его помощника по оперативной части, комиссаров обоих генеральных штабов или членов Коллегий военного и морского комиссариатов, а также «сведущих лиц» с правом совещательного голоса[857]. Однако весной 1918 г. Совнарком не смог заняться данным вопросом в силу «крайнего переобременения делами»[858]. Нельзя сказать, что создание ВВС 17 марта 1918 г. решило задачу, поставленную сотрудниками МГШ, – ведь ВВС руководил сухопутным ведомством и его полномочия не распространялись на флот.

Одним из традиционных направлений деятельности морского ведомства (как и любого другого) было расширение своей сферы полномочий. 15 января 1918 г. был издан декрет СНК «О подчинении Верховной морской коллегии флотов Балтийского и Черного морей; о передаче из Военного ведомства в морское Приморского фронта Свеаборгской крепости, Кронштадтской крепости, тыловой морской позиции Финского залива, Севастопольской крепости и Приморских батарей Черноморского побережья; о передаче в Военное ведомство сухопутного фронта крепости Петра Великого и о расформировании военно-морских штабов Северного и Румынского фронтов»[859].

Этот декрет был издан на основании проекта, созданного не позднее 8 января 1918 г. Отличие декрета от проекта состояло в том, что в последнем предлагалось оставить верховному главнокомандующему право отдавать оперативные распоряжения непосредственно флотам. Декрет же предписывал отдавать распоряжения только через МГШ (пункт II). В проекте предлагалось сохранить для связи морские управления при штабах фронтов и армий, декрет упразднял их полностью (пункт VII). Прочие положения декрета совпадали с проектом. Предписывалось передать в морское ведомство – на Балтике: приморскую оборону Финского залива, приморский фронт крепости Свеаборг, Або-Аландскую укрепленную позицию, тыловую морскую позицию Финского залива, Кронштадтскую крепость с районом Бьорке; на Черном море: Севастополь, приморские батареи Батума, Керчи, Очакова и Одессы, «а равно и других мест побережья», подчинить морскому ведомству сухопутные части, обороняющие острова. Предполагалось передать Военному ведомству сухопутный фронт крепости Петра Великого (Ревель) и Свеаборга. При МГШ планировалось созвать соответствующую комиссию[860]. Уже 17 февраля 1918 г. декретом Совнаркома Кронштадтская крепость была передана морскому ведомству[861]. На этом завершился очередной этап борьбы морского ведомства за приморские крепости, истоки которой лежат еще в XIX в. Флоты переходили в подчинение ВМК с 0 часов 4 февраля 1918 г. Об этом была разослана телеграмма за подписью наркома по морским делам П.Е. Дыбенко[862]. Система взаимодействия между армией и флотом, установившаяся во время Первой мировой войны, оказалась разрушена. Правда, пункт VIII декрета предусматривал создание особых «должностных лиц Военно-морского ведомства для связи армии с флотом» на военное время. ВМК поручалось определиться с числом этих должностей и их денежным содержанием. Это отбрасывало механизм взаимодействия армии и флота на уровень предложений, формулировавшихся еще до войны. Не исключено, что в таком радикальном варианте изъятия флота из подчинения сухопутным силам сказывалось возросшее влияние рядовых моряков, среди которых антагонизм по отношению к армии был весьма силен.

С осени 1917 г. носились слухи о полном слиянии морского и сухопутного военных ведомств, однако среди старых моряков, как офицеров, так и матросов, идея слияния с Военным наркоматом никакого понимания не находила.

20 марта 1918 г. была отправлена тревожная телеграмма начальника МГШ Е.А. Беренса (из Петрограда) В.М. Альтфатеру (в Москву): «Только что получили извещение о проекте слияния военного и морского комиссариата, причем объединение намечено проектом по вопросам финансовым, законодательным и экономическим. Не возражая против необходимости иметь общие решения по некоторым основным принципиальным вопросам экономического порядка, Генмор полагает, что слияние морских органов с органами военного ведомства создаст лишнюю инстанцию и затруднит осуществление мероприятий и ликвидацию нашего хозяйства, имеющего совершенно своеобразный и отличный от военного характер, как например, хотя бы заводское. Такое соединение нашего аппарата, действующего полным ходом, вызовет опасную ломку в работе всего морведа. Казалось бы, если по обстановке реорганизация необходима, то она допустима без ущерба для дела, лишь путем объединения обоих ведомств в лице коллегии Наркомата по военным и морским делам, не трогая внутренней организации морведа. Требуется срочное обсуждение на заседании в военном ведомстве завтра, 21-го в 4 часа дня. Очень прошу воздействовать в Москве на отсрочку этого решения и дать срочный ответ»[863].

Ответ В.М. Альтфатера гласил: «Наша коллегия по этому вопросу ничего не дает, запрошенный мной лично нарком по военным делам Троцкий сказал мне, что он также про это ничего не знает. К следующему письменному отзыву по существу в Военном Комиссариате о заседании сегодня, 21 марта, комиссии по объединению Военного и Морского Комиссариатов ничего не выяснено. Во всяком случае, вопрос этот переходит за пределы возможной компетенции означенной комиссии. В случае если это[т орган] действительно ставит себе задачей, какие указаны [в] сообщении Нагенмора, [полномочия должен] подписать Троцкий. Коллегия в лице Вахрамеева просит руководствоваться этим ответом и сообщить нам, по чьей инициативе и на основании каких распоряжений этот вопрос поднят помимо Морской Коллегии и Троцкого»[864].

Не исключено, что повод для паники в морском ведомстве дало заседание СНК 19 марта 1918 г., на котором было принято решение о создании Высшего военного совета и назначении народного комиссара по военным делам[865].

Высшее руководство Советской России искало новые формы организации государственного аппарата, в частности, стремилось покончить с параллелизмом управленческих функций.

24 января 1918 г. СНК направил наркому по морским делам П.Е. Дыбенко распоряжение о том, что все организации, имеющие отношение к хозяйственным вопросам, должны немедленно «войти в контакт с ВСНХ», а их преобразование без санкции ВСНХ не допускалось. Вместе с тем отмечалось, что и ВСНХ не имеет права изменить организацию учреждений без согласования с наркоматом, в состав которого они входят[866].

6 апреля 1918 г. в СНК были затребованы сведения о структуре каждого наркомата в 50 экземплярах. Сведения эти были необходимы для выявления параллельных структур[867]. В апреле 1918 г. в рамках борьбы с параллелизмом обсуждался вопрос о создании Комитета государственных сооружений (Комгосор, КГС) в составе ВСНХ, причем в состав нового органа управления должны были войти строительные подразделения наркоматов. В составе КГС предусматривались – главное управление государственных сооружений в качестве исполнительного органа, технический и финансово-экономический советы, временный совет общественных работ и центральное управление по снабжению и оборудованию. Задумывалась передача из Морского комиссариата в новый орган УМСЧ (кроме подразделений, отвечающих за строительство крепостей) и ГУК («в части, касающейся государственных сооружений»). Из других комиссариатов предполагалось передать в состав Комгосора все строительные подразделения, особенно значительные в составе Наркомата путей сообщения[868]. В декрете о создании Комгосора говорилось и о передаче ему (п. 7, подп. 11 декрета) Морской строительной части за исключением крепостных сооружений[869]. Весной 1918 г. была упразднена Морская строительная часть, но в составе морского ведомства остались инженеры-строители и строительные техники, поэтому Строительно-крепостной отдел ГУК 1 марта 1919 г. ходатайствовал перед МО РВСР об образовании «корпуса инженеров-строителей и строительных техников морского ведомства»[870]. Специалистов этой категории в морском ведомстве было не так много, 27 генералов и офицеров, 16 инженеров и 29 техников, имевших ранг гражданских чиновников, всего 72 человека (на 10 апреля 1916 г.)[871].

Летом 1919 г. была упразднена Морская строительная часть, встал вопрос об учреждении при морском ведомстве инженерно-инспекторских должностей[872], была разработана схема взаимодействия Строительного отдела Главного управления кораблестроения с соответствующими подразделениями Комитета государственных сооружений (см. Приложение 20). Задачами Строительного отдела должно было стать: строительство морских крепостей; строительство и текущий ремонт портовых сооружений (при стоимости работ, не превышающей известной суммы) и инспектирование новых работ, исполняемых для морского ведомства Комитетом государственных сооружений, наблюдение за такими работами «в отношении правильности и целесообразности выполнения программ морского ведомства».

6 февраля 1919 г. в морском ведомстве был получен из Главного военно-санитарного управления (ГВСУ) проект приказа о передаче санитарной части армии и флота в Наркомздрав. Подобные планы возникали и раньше. Еще в декабре 1918 г. моряки получили аналогичный документ, на который МГШ высказал свои возражения в докладе 20 декабря того же года. На новое предложение ответ был дан 25 февраля 1919 г. МГШ не был в принципе против такой реорганизации, но требовал сохранения самостоятельности УСЧФ в рамках Наркомздрава, специального указания на право МО РВСР давать директивы планируемому Военно-морскому санитарному отделу (ВМСО) Наркомздрава, как это оговорено по отношению РВСР к ГВСУ, определять порядок издания постановлений и распоряжений по санитарной части и назначения медико-санитарного персонала, а также учредить особую комиссию для разработки положения о ВМСО[873]. 28 ноября 1918 г. в морском ведомстве было получено Положение о медико-санитарном отделе водного транспорта Наркомата здравоохранения, в который был преобразован Медико-санитарный отдел Главода[874]. Таким образом, на время Гражданской войны удалось объединить медико-санитарную часть военного и морского ведомств, а также гражданские медицинские учреждения под руководством Наркомата здравоохранения – то был единственный пример успешного объединения подобного рода.

Как было отмечено выше, проблема поглощения части органов морского ведомства гражданскими структурами к 1919 г. стала неактуальна. Вопрос же о полном или частичном слиянии морского и военного ведомств оставался не только острым, но и крайне болезненным для моряков. Ярким примером тому служит сюжет о попытках объединения морской и сухопутной авиации и даже о выделении всей авиации в подчинение особого центрального органа.

В сентябре 1917 г. 1-й Авиационный съезд проголосовал за слияние морской и сухопутной авиации и создание Авиационного министерства[875] и сформировал постоянно действующий представительный орган – Всероссийский совет авиации[876]. В это же время в МГШ работала комиссия по вопросу о возможности координации снабжения морской и сухопутной авиации (под председательством товарища морского министра С.А. Кукеля)[877]. После Октября, с началом социалистического строительства был создан новый орган – Петроградское бюро комиссаров авиации и воздухоплавания, разместившееся в Смольном. В конце концов, оба органа объединились и 15 ноября 1917 г. овладели аппаратом Управления военно-воздушного флота Военного министерства (УВВФ, Увофлот). Вскоре во главе авиации оказалась Всероссийская коллегия УВВФ (ВКУВВФ)[878]. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что взятие под контроль новых властей аппарата Морского министерства и УВВФ происходило примерно одинаково и даже почти в один и тот же день. В состав ВК УВВФ вошел А.П. Онуфриев, комиссар Управления морской авиации и воздухоплавания (УМА), что, по мнению современных исследователей М. А. Хайрулина и В.И. Кондратьева, «означало фактическое слияние руководства УМА и Увофлота»[879]. На практике, до действительного объединения сухопутной и морской авиации было еще далеко.

20 декабря 1917 г. появился приказ по армии и флоту № 4, подписанный наркомами по военным делам Н.В. Крыленко и Н.И. Подвойским и наркомом по морским делам П.Е. Дыбенко, об объединении Управления воздушного флота и Управления морской авиации[880]. В приказе объявлялась структура нового органа управления авиацией. Во главе его должна была стоять коллегия из представителей: наркомата по военным делам, наркомата по морским делам, ВЦИК, Центрального совета фабрично-заводских комитетов, ВЦСПС, Всероссийского съезда работников авиации и воздухоплавания, а также двое рабочих авиационных заводов. Коллегия назначала начальника управления, в случае разногласий с коллегией начальник мог жаловаться в «Совет народных комиссаров по военно-морским делам»[881]. В Морском комиссариате об этом приказе, однако, ничего так и не узнали[882].

В октябре-декабре 1917 г.[883] разработали проект декрета о создании Министерства воздушного флота Российской республики и проект Положения о министерстве[884] «с основной задачей – применение авиации и воздухоплавания для культурных нужд страны»[885]. Кроме того, между 20 декабря 1917 г. и 2 мая 1918 г. состоялись коллегия Всероссийского воздушного флота, Первый всероссийский авиасъезд, авиасъезды Балтийского и Черного морей, которые высказались за слияние сухопутной и морской авиации[886].

Законодательный совет морского ведомства 2 января 1918 г. принял решение о выделении Автомобильного отдела из состава Управления морской авиации и воздухоплавания. Утверждался штат нового отдела и положение о нем, а также штаты и положение о центральном автоскладе морского ведомства[887]. Это решение было принято, возможно, в связи с предполагаемым уходом УМА в «Авиационное министерство».

В связи с переездом руководящих органов морского ведомства в Москву встал вопрос о судьбе УМА. 25 апреля 1918 г. в МГШ состоялось совещание с участием Л.Г. Гончарова 1-го и представителя морской авиации[888]. Итогом этого совещания стал доклад по МГШ от 27 апреля 1918 г. об объединении морской и сухопутной авиации. Главный вывод сводился к тому, что так как задачи вооруженных сил пока не определились, период переходный, необходимо оставить все как есть, не объединяя морскую и сухопутную авиацию[889]. Начальник УМА Н.Ф. Чернов считал, что морскому ведомству принципиально «необходимо удержать авиацию в своих руках»[890]. По итогам совещания был составлен доклад на имя Л. Д. Троцкого.

В Высший военный совет 2 мая 1918 г. поступила жалоба из Всероссийского комитета воздушного флота (ВКВФ) на Управление морской авиации, которое тормозит слияние морской и сухопутной авиации, особенно против слияния выступает комиссар УМА А.П. Онуфриев. По словам жалобщиков, комиссары по морским делам прекратили начавшееся было слияние и приступили к разделению. Возможно, что рубежом здесь было 14 апреля 1918 г., когда совещание в МГШ приняло решение об отказе от слияния морской и сухопутной авиации. По мнению ВКВФ было необходимо создание мощного авиационного ведомства, допустимо было при этом создать морское отделение в Отделе применения Управления воздушного флота. Также приемлемым признавалось оперативное подчинение авиации флотам на тех же условиях, что и фронтам. Военный руководитель Высшего военного совета М.Д. Бонч-Бруевич предлагал объединить только разработку приборов и аппаратов для морской и сухопутной авиации. Он полагал, что необходимо образовать во флоте Управление инспектора морской авиации, передав ему подготовку, организацию, заведование в техническом, хозяйственном, строевом отношении, по назначению личного состава по морской авиации, при этом оперативное руководство следовало передать флотам[891]. Изложенные факты свидетельствуют о том, что даже высшие руководители военно-сухопутного ведомства не были готовы активно бороться за поглощение морской авиации.

В начале мая 1918 г. появился проект приказа Л. Д. Троцкого об отмене всех мероприятий по слиянию морской и сухопутной авиации. 7 мая 1918 г. Высшая авиационная коллегия (она же – Всероссийская коллегия рабоче-крестьянского красного воздушного флота, ВАУ) потребовала от морского ведомства объяснений относительно данного проекта, коллегия не видела оснований отмены приказа № 4 о слиянии авиации[892]. В качестве ответной меры ВАУ решило обратиться за поддержкой непосредственно к гидроавиачастям[893]. Следует отметить, что в то время «гидроавиацией» называли всю авиацию, подчиненную ВМФ, а не только части, вооруженные самолетами, приспособленными к посадке на воду и взлету с воды. Несмотря на сопротивление ВАУ, 25 мая 1918 г. появился приказ Л. Д. Троцкого по армии и флоту № 3, во изменение приказа № 4 Совета народных комиссаров по военным и морским делам от 20 декабря 1917 г. на основании доклада МГШ № 41 от 27 апреля, оставлял УМА в полном подчинении НКМД и одновременно создавал Постоянную междуведомственную комиссию морского и военного ведомства для координации деятельности авиации[894].

Общественное мнение в 1918 г. было невозможно изменить приказом. 20 июня 1918 г. Организационная секция 2-го Всероссийского авиасъезда предложила объединить всю авиацию под началом Управления воздушным флотом, подчиненного военному ведомству. Делегаты от морской авиации высказались против, но решение было принято голосами делегатов сухопутной авиации, которых, естественно, было больше, личный состав сухопутной авиации значительно превышал личный состав морской[895]. Мнение авиасъезда было проигнорировано Л.Д. Троцким. Это событие, само по себе не слишком значительное, показывает, как эволюционировал механизм принятия решений в военных структурах с ноября 1917 по май 1918 г. Если осенью 1917 г. мнение выборного органа, даже не слишком взвешенное, нельзя было игнорировать, то к началу лета 1918 г. решения съезда личного состава уже не имели особого значения.

Моряки отблагодарили наркома по военным и морским делам за внимание к их нуждам. 26 октября 1918 г. ВЦИК сообщил в НКМД: «Президиум ВЦИК не возражает против присвоения школой морских летчиков из матросов наименования “Л.Д. Троцкого” (так в подлиннике. – К.Н.)». Такое решение Президиум ВЦИК принял на заседании 16 октября[896]. Это сообщение вызвало запрос Канцелярии Морского комиссариата в УМА – какой именно школе присвоено имя председателя РВСР[897]? Дело в том, что в морском ведомстве в это время существовали Морская школа воздушного боя (бывшая Офицерская) и Петроградская школа морской авиации[898]. В результате, имя Л.Д. Троцкого было присвоено новой авиационной школе, размещенной на Гутуевском острове, на базе бывшей Петроградской школы морской авиации, ранее переведенной в Нижний Новгород, а оттуда в Самару[899]. Новое военно-учебное заведение открылось 11 ноября 1918 г.

11 октября 1918 г. состоялся приказ по МГШ о назначении комиссии для разработки предположений об организации Междуведомственной комиссии «для объединения деятельности тех отделов УМА и УВФ, совместная работа которых желательна для пользы дела, о составе такой комиссии, ее компетенции и порядке деятельности»[900]. Председателем комиссии был назначен В.С. Вечеслов, представителями от ГУ РККВВФ – начальник Строевого отдела Н. А. Яцук и помощник начальника Отдела снабжения Я. А. Вилк, от УМА – начальник этого управления Н. Ф. Чернов (заместитель – его старший помощник по хозяйственной части Н.А. Тучков) и его старший помощник по строевой части Н.Т. Федотов, от Всероглавштаба – начальник Отделения по инженерной обороне государства Оперативного отдела Б.А. Левицкий, от МГШ – С.Л. Брусилов (заместитель А. С. Фадеев), делопроизводителем С.Е. Карский. 17 и 24 октября 1918 г. прошли заседания этой комиссии в помещении МГШ.

На заседании 17 октября Н.А. Яцук заявил, что в ГУ РККВВФ существует аналогичная комиссия под председательством бывшего генерал-майора Н.А. Сулеймана. Единственное возможное решение, по его мнению, – это слияние сухопутной и морской авиации. В.С. Вечеслов возразил, что о слиянии не может быть и речи в свете приказа Л.Д. Троцкого от 25 мая 1918 г. Н.Т. Федотов предположил, что совместная работа возможна в области снабжения, так как склад морской авиации сгорел, а часть имущества эвакуирована неизвестно куда[901]. То есть речь идет о том, чтобы сухопутная авиация помогла со снабжением морской, но при этом морская сохранила бы свою организационную самостоятельность.

На следующем заседании (24 октября) представители МГШ предложили сконструировать постоянную комиссию морского и военного ведомств для координации деятельности авиации так, чтобы в нее вошли начальники УМА и ГУ РККВВФ, их помощники по строевой и хозяйственной частям, по одному представителю от строевых частей морской и сухопутной авиации. Эта комиссия и должна была разъяснить все вопросы. Н.Т. Федотов заявил, что желательно выделить в постоянной комиссии две секции – научных опытов и снабжения. Н. А. Яцук считал, что так как морская авиация в десять раз меньше сухопутной, она должна подчиниться ГУ РККВВФ, а кроме того в постоянной комиссии необходим политический представитель. По его мнению, все эти вопросы уже обсуждались в комиссии С. А. Кукеля, еще до октября 1917 г.[902]

Заседание по вопросу о слиянии морской и сухопутной авиации под председательством В.М. Альтфатера в МГШ состоялось 4 января 1919 г. На нем присутствовали: главный комиссар морской авиации А.П. Онуфриев, начальник организационного отдела УМА Н.А. Тучков, Н.Т. Федотов, от МГШ – В.В. Яковлев и А. С. Фадеев. Совещание решило, что было бы рационально присоединить технический и хозяйственный отделы УМА к ГУК, организационные, тактические и строевые функции по морской авиации возложить на МГШ, но учитывая сложную обстановку, лучше пока ничего не предпринимать и оставить все как есть[903].

17 февраля 1919 г. МГШ выступил с инициативой создания Авиационного отделения при Морском отделе Полевого штаба РВСР. Целью была координация действий морских авиаотрядов, действовавших на сухопутном фронте. В этом направлении уже работала комиссия из представителей МГШ, УМА, Полевого управления авиации при Штабе РВСР и Всероссийского совета воздушного флота. Эта комиссия высказалась за создание «авиационной ячейки» при Морском отделе. МГШ и УМА выработали «Временное положение о морском авиационном отделе при МО ПШ РВСР»[904].

8 марта 1920 г. РВСР слушал отчет о работе комиссии под председательством К.Х. Данишевского, которая рассматривала вопрос об объединении морской и сухопутной авиации. Судя по тексту протокола РВСР, представители морского ведомства затягивали посылку своего представителя в эту комиссию, поэтому представителем морского ведомства в ней был назначен командующий всеми морскими силами Республики А.В. Нёмитц «без права замены себя». Комиссии был дан окончательный срок до 12 марта для выработки решения. РВСР решил, что если представителям военного и морского ведомств удастся договориться, то вопрос о слиянии авиации будет считаться решенным без внесения его в РВСР. Утвердили и название нового руководящего органа для всей авиации – Главное управление Красного Рабоче-Крестьянского Воздушного Флота»[905].

Вопрос об объединении морской и сухопутной авиации РВСР вновь слушал 15 марта 1920 г. (докладчик К.Х. Данишевский). Видимо, договориться представителям ведомств в комиссии не удалось. РВСР окончательно решил объединить морскую и сухопутную авиацию, однако морское ведомство получило «право представить свои поправки в комиссию К.Х. Данишевского о большей связи морведа с Главным управлением Рабоче-Крестьянского Красного Воздушного Флота по вопросам обучения, комплектования кадровых отрядов, а равно и подчиненности начальникам действующих флотов и флотилий и Коморси»[906]. Вследствие этого постановления был издан приказ РВСР № 447/78 от 25 марта 1920 г., который предписывал объединить «все авиационное, воздухоплавательное и гидроавиационное дело Республики» в ГУ РККВФ. Тем же приказом расформировывалось УМА[907].

20 декабря 1920 г. приказом главкома С. С. Каменева вводятся должности начальников воздушного флота – одного для Балтийского моря, второго для Черного и Азовского морей[908].

Осенью 1921 г. коморси А.В. Нёмитц вновь поднял вопрос о сохранении гидроавиации в составе флота. Ответом на это стал рапорт начальника штаба Главного управления воздухофлота главкому от 22 октября 1921 г. о том, что вопрос о слиянии сухопутной авиации и гидроавиации в «Единый Воздухофлот» «дебатировался на всех съездах Воздушного флота и решался неизменно в пользу положительного ответа». Начальник ГУ РККВФ указывал, что в Англии обсуждался этот же вопрос и было принято решение о слиянии Королевской морской авиационной службы (Royal Navy Aviation Service) – морской авиации и Королевского летного корпуса (Royal Flying Corps) – сухопутной авиации в единые Королевские воздушные силы (Royal Air Force). «Ввиду полной ясности вопроса полагал бы излишним снова поднимать этот многократно решенный вопрос»[909].

На этом рапорте С.С. Каменев наложил резолюцию: «Сообщить Коморси резолюцию: вопрос этот считать законченным и не подлежащим новому рассмотрению». 4 ноября 1921 г. начальник 4-го отделения 1-го отдела Организационного управления Штаба РККА сообщил об этой резолюции А.В. Нёмитцу.

Вопрос о слиянии морской и сухопутной авиации поднимался не только у красных, но и у белых. 14 мая 1919 г. вице-адмирал А.М. Герасимов подал А. И. Деникину записку с предложениями об организации морской авиации Вооруженных сил Юга России (ВСЮР). Белая морская авиация ВСЮР состояла тогда из четырех отрядов – Черноморского, Каспийского и состоящего из двух авиаотрядов Донского гидроавиадивизиона. По мысли А.М. Герасимова, следовало иметь по два отряда на Каспийском и Черном морях (из них один действующий, а другой – учебный). В составе отрядов предполагалось иметь по 6 самолетов, в учебном отряде Черного моря – 9 самолетов. Следовало упростить штаты морской авиации и образовать Отдел морской авиации при Морском управлении ВСЮР[910].

Надо полагать, что доклад начальника авиации ВСЮР генерал-майора И. И. Кравцевича главнокомандующему А. И. Деникину от 17 ноября 1919 г. был ответом на записку А.М. Герасимова. И. И. Кравцевич писал, что якобы еще с 1915 г. стала ясна несостоятельность разделения сухопутной и морской авиации, «но ввиду покровительства обособлению флота от армии со стороны высоких лиц, обособлялась и авиация»[911]. Следствием этого было то, что во флотскую авиацию шло много армейских офицеров, так как флотские офицеры якобы не хотели служить в авиации. Кроме того, из донесения Управления воздушного флота великому князю Александру Михайловичу за 1916 г. видно, что хотя морская авиация в три раза меньше по числу самолетов, чем сухопутная, но обходится она в два раза дороже, «несмотря на то, что вообще создание морского аэроплана стоит дешевле, чем сухопутного»[912]. Сам автор, который в июне 1917 г. являлся инспектором авиации Северного фронта и получил в подчинение несколько гидроавиаотрядов, по его словам, поразился, как все в морской авиации неорганизовано и запущено. Тогда же с состоянием гидроавиации Балтийского флота ознакомился английский капитан Витет, который заявил, что дело там обстоит «непоправимо плохо», и англичане прекратили поставки морских аэропланов. «По сведениям, имевшимся в Управлении великого князя, с гидроавиацией Черного моря обстояло еще хуже»[913]. Во всем мире созданы министерства авиации, писал И. И. Кравцевич, и в России следует сделать то же самое. На Юге необходимо оставить три морских авиаотряда, но не называть их по морям. Эти отряды должны быть подчинены инспектору морской авиации (на правах инспектора авиации армии), который, в свою очередь, будет подчинен начальнику авиации (начальнику Воздушных сил Юга России). Морские авиаотряды при этом останутся в оперативном подчинении флота. «Полагаю, что это предложение не встретит сочувствия в морских кругах, стремившихся к обособлению, но это сопротивление необходимо преодолеть для пользы дела. Если этого не сделать теперь, в будущем жизнь неизбежно приведет к такой организации. Планы морских летчиков об отдельных для трех гидроотрядов мастерских, заводах, школах неосуществимы и ничем не оправданы»[914], – заканчивал свою записку авиационный генерал.

Обращает на себя внимание единство подходов красного и белого командования сухопутной и морской авиацией к проблеме их слияния. И в красном, и в белом лагере начальники сухопутной авиации боролись за подчинение морской авиации себе, а морские – сопротивлялись этому как могли и боролись за организационную независимость. Впрочем, для решения вопроса об организационных формах строительства авиации у белых не было времени. В советских же вооруженных силах вопрос был первоначально решен в пользу вливания морской авиации в сухопутную, но против образования особого «авиационного министерства». Отечественная военная авиация начала развиваться по оригинальному организационному пути, аналога которому среди крупных европейских стран не было.

Завершая тему слияния параллельных органов различных ведомств, следует обратить внимание на создание Центропрома. Весной 1918 г. по предложению ВСНХ был создан Центропром. Смысл предложений ВСНХ состоял в том, чтобы спасти имущество морского ведомства в Петрограде и Кронштадте в случае их захвата немцами путем передачи имущества специальной организации – Морскому отделу Центропрома, которая носила «частно-общественный правовой характер»[915], формально являясь кооперативной организацией. В начале лета 1918 г. Центропром начал учет имущества. После поражения Германии в войне угроза захвата Петрограда немцами отпала, поэтому в начале октября 1918 г. из ВСНХ в МГШ было направлено на отзыв «Положение о Бюро учета имущества в военных портах и базах при ВСНХ» и инструкция для этого бюро. 11 октября МГШ направил свои соображения по данному вопросу в Коллегию НКМД. Теперь Морской отдел Центропрома подлежал слиянию с ВСНХ, а учет имущества мог продолжить непосредственно НКМД. МГШ считал безусловно недопустимым передать право учета имущества кому-либо вообще, а надо создать специальный орган учета при ГУК и передать Морской отдел Центропрома именно в ГУК. 26 октября эти предложения были одобрены Э.М. Склянским и отправлены в ВСНХ. 13 декабря было получено согласие на передачу дел упраздняемого Моротдела Центропрома в ГУК, так как этот орган подлежал расформированию до 15 декабря 1918 г. Для ликвидации дел в ВСНХ существовал Центральный комитет по ликвидации дел бывших общественных организаций[916].

Военное и морское ведомства во время Гражданской войны осуществляли координацию в основном за счет того, что их объединяла «личная уния» в лице наркомвоенмора Л. Д. Троцкого. В июне 1919 г. появилась должность командующего всеми морскими, озерными и речными силами Республики (коморси) и штаб при нем (штакоморси) (см. Приложение 21). Коморси и его штаб были аналогом Полевого штаба РВСР и отвечали за оперативное управление морскими силами, тогда как МГШ остался в положении органа, аналогичного сухопутному Всероглавштабу, отвечавшему за тыловые и учебные части (см. Приложение 22). Поскольку в условиях Гражданской войны провести границу между тылом и фронтом было зачастую сложно, то и компетенции штабов могли пересекаться. Взаимодействие морских и сухопутных штабов в этот период мыслилось в соответствии со схемой, разработанной в МГШ в мае 1919 г.[917] (см. Приложение 23). После выделения Штакоморси из МГШ организация последнего приобрела новый вид (см. Приложение 24).

Как только Гражданская война в основном завершилась, снова был поставлен на повестку дня вопрос об организации органа, координирующего деятельность сухопутных и морских вооруженных сил. В ноября 1920 г. на одном из совещаний бывший капитан 1 ранга, известный военный теоретик Б.Б. Жерве высказал мысль о том, что для разработки общегосударственного плана войны должен существовать военный совет с участием представителей гражданских ведомств. «Таким образом, объединение деятельности всех органов государства должно быть в высшем органе – в Совете обороны, или я даже сохранил бы название РВС»[918]. Интересно отметить, что «старые специалисты» наподобие Б.Б. Жерве чувствовали себя уже настолько комфортно в Красном Флоте, что брались обсуждать идеологически окрашенные названия вроде Революционного военного совета Республики.

Ф.Ф. Раскольников высказал мысль о полезности объединения Генеральных штабов армии и флота, ведь они, по его мнению, ничего не решают, а представляют собой что-то вроде научной лаборатории. «Генеральный штаб является чисто совещательным органом»[919]. Здесь Федор Федорович обнаружил непонимание различий оперативного штаба (эскадры, флотилии, флота) и Генерального штаба, так как генштаб неизбежно связан с политическими и экономическими проблемами, на него влияют перестановки в гражданском руководстве страны и политические процессы в обществе значительно сильнее, чем на любой оперативный штаб. Авторитет его выше, то или иное освещение вопросов, которые он рассматривает, может иметь большое политическое значение.

Б. Б. Жерве еще раз повторил мысль о полезности «органической» связи морского и сухопутного Генеральных штабов, частично поддержав Ф.Ф. Раскольникова, но не путем слияния штабов, а через создание авторитетного высшего совета из представителей военного и морского командования «наподобие Англии и Японии». Следует отметить, что в Японии как раз дело координации усилий армии и флота обстояло очень неблагополучно, что в полной мере проявилось во время Второй мировой войны.

В конце концов было решено создать Особое совещание во главе с Б.Б. Жерве для разработки вопроса об отношениях сухопутного и морского генеральных штабов. Фактически, это совещание занялось не только конструированием схемы взаимоотношения штабов, а вообще созданием схемы центральных учреждений Морского комиссариата.

Б.Б. Жерве предложил в председатели Ф.Ф. Раскольникова, но тот снял свою кандидатуру[920].

Уже на следующий день это совещание собралось для работы. В нем участвовали: Г.А. Александров, В.А. Бокард, А.В. Домбровский, Б.Б. Жерве, А.П. Зеленой, В.А. Кукель, А.Н. Мелентьев, Ф.Ф. Раскольников, а также те, кто работал в комиссии под председательством М.А. Петрова – М.П. Арцыбушев, Л.Г. Гончаров, Б. И. Доливо-Добровольский, П.Я. Жабарин, Е.Е. Меньшов, С.А. Паскин и С.И. Фролов.

27 ноября «Совещание по общему мнению пришло к единогласному заключению», что[921]:

– «совместная работа Морского и Сухопутного Генеральных Штабов, а также всех органов, участвующих в директивной работе по созданию обороны страны, должна совершаться в Высшем Советском органе, который может иметь наименование: “Совет Всероссийского Генерального Штаба”» (СВГШ);

– «для воссоздания и будущего развития флота в соответствии с основными государственными заданиями, управление Морским комиссариатом должен возглавить отдельный Народный Комиссариат по Морским Делам»;

– «непосредственным техническим помощником Наркома явится Начальник Всероссийского Адмиралтейства», в его подчинении будут находиться начальник МГШ, начальник Главного управления Всероссийского адмиралтейства, командующие флотами, Главный штаб Всероссийского адмиралтейства, Морская академия, личная канцелярия («исполняющая функцию юридическо-кодификационную»);

– в постоянный состав СВГШ должны входить народные комиссары по военным и по морским делам, начальники МГШ и Большого Генерального штаба (имелся в виду генштаб сухопутных войск, уподобленный в этом названии германскому генеральному штабу сухопутных войск периода до Первой мировой войны);

– «СВГШ дает оперативные задания в широком масштабе Военному и Морскому Народным Комиссариатам, каковые таким образом оказываются подчинены в оперативном отношении Председателю СВГШ»;

– наркомы (очевидно, имеются в виду главы гражданских ведомств, иначе получится противоречие с пунктом 4) могут приглашаться для обсуждения оперативных вопросов на СВГШ;

– член Особого совещания Ф.Ф. Раскольников остался при особом мнении: «Начальник МГШ должен иметь двойное подчинение – с одной стороны – Начальнику Всероссийского Адмиралтейства, а с другой стороны – Начальнику Большого Генерального Штаба, входящего в состав военного комиссариата».

В соответствии с этой запиской были составлены три схемы: «Идеальная схема»[922], «Практическая схема»[923] и «Идеальная схема Управления и Командования Морской силой (с указанием отношения к Командованию Сухопутной силой)»[924] (см. Приложение 25).

«Идеальная схема» представляла собой самое общее изображение структуры центрального военного и морского управления, причем совершенно не были конкретизированы структура «Генерального штаба военного и морского» и «Комиссариата военного и морского». Оставались не прояснены взаимоотношения между Верховным главнокомандующим и командующими армиями и флотами.

«Практическая схема» представляла собой изображение структуры руководства морским ведомством. Особых новшеств по сравнению с существовавшей в то время структурой она не представляла.

Наконец, «Идеальная схема Управления и Командования Морской силой (с указанием отношения к Командованию Сухопутной силой)» представляла собой несколько более развернутую «Практическую схему» и предусматривала непосредственное подчинение флотов и флотилий председателю РВСР («он же главнокомандующий», как гласила подпись), а не главе морских сил. Должность коморси на этой схеме вообще не обозначена.

Ни в одной из схем не нашел отражения Совет всероссийского генерального штаба, новая терминология (типа «Начальник Всероссийского Адмиралтейства») также не фигурировала в них. Складывается впечатление, что либо схемы подготавливали лица, не участвовавшие в совещаниях и ничего не знавшие об их результатах, либо сознательно игнорировавшие подобные указания.

28 ноября 1920 г. состоялось новое заседание этой комиссии[925]. В центре обсуждения был вопрос о структуре МГШ. «Следовало бы с самого начала поставить вопрос [о структуре МГШ] на правильные рельсы, а не дать ему потом самому постепенно дорасти до этого. Я лично предложил бы ввести естественную структуру Генерального Штаба», – говорил Б. Б. Жерве[926], то есть выделить отделы – Статистический, Оперативный, Организационно-тактический, Мобилизационный и Исторический.

Большие разногласия вызвал вопрос о статусе разведывательного органа штаба, который по традиции именовался Отделом иностранной статистики. Создать его предложил Б.И. Доливо-Добровольский, «так как начальник должен иметь досуг для творческой работы»[927]. Это предложение Бориса Иосифовича было тем более естественным, что сам он был первым начальником «секретной службы МГШ», то есть морской контрразведки[928]. Л. Г. Гончаров выступил за два самостоятельных отдела – Иностранной и Русской статистики, поддержав Б.И. Доливо-Добровольского, но при этом предполагал объединить их фигурой помощника начальника штаба. Б.Б. Жерве сразу согласился с тем, что можно было бы иметь и два статистических отдела, включенных в Статистическое управление, и назвать другие отделы управлениями. М.П. Арцыбушев же полагал, что, как он выразился, нужен один человек для справок по иностранной и русской статистике. Надо полагать, что он имел в виду единый Статистический отдел[929]. Видимо, это мнение стало преобладать, и тогда Б. И. Доливо-Добровольский заявил о необходимости не просто создать Отдел иностранной статистики, но и подчинить его непосредственно начальнику штаба, для того чтобы начальник штаба мог давать начальнику этого отдела секретные инструкции лично. Б.И. Доливо-Добровольский сказал: «Я стою на том, что необходимо его [начальника Отдела иностранной статистики] подчинить непосредственно начальнику Генерального Штаба. Ему надо дать полную инициативу и свободу. Я настаиваю потому, что видел и знаю эту работу и за границей и здесь. Знаю, какое ему придается колоссальное значение в Англии»[930]. Ф.Ф. Раскольников поддержал мысль Б.Б. Жерве о необходимости двух отделов, объединенных в управление, возглавляемое помощником начальника штаба. Б.И. Доливо-Добровольский выступил против управления как «лишней инстанции». Тогда Л. Г. Гончаров в качестве компромисса внес предложение «всунуть (!) [разведывательный орган] в оперативное управление»[931].

Один из участников совещания, Г. А. Александров, предложил отделить уже существующий Научно-технический отдел от Главного морского технического управления (ГМТУ), так как задача первого – следить за развитием научной мысли, а второго – воплощать изобретения в жизнь, то есть он предложил вернуться к системе, существовавшей до 1911 г., когда Морской технический комитет отвечал за научное сопровождение, а Главное управление кораблестроения и снабжений – за воплощение технических идей в жизнь. Б.Б. Жерве справедливо считал, что для пользы дела их надо слить в один орган, как владеющий научной информацией, так и осведомленный об имеющихся реальных возможностях[932].

Неделю спустя, 5 декабря 1920 г., произошло еще одно заседание этого совещания, уже под названием «Особого совещания для выработки схемы управления [при переходе]

Морского комиссариата [на мирное положение]». Председательствовал Б.Б. Жерве, участвовали Ф.Ф. Раскольников, С.И. Фролов, В.А. Кукель, Л.Г. Гончаров, С.А. Паскин и П.П. Лукашевич[933]. Видимо, между 28 ноября и 5 декабря было еще одно или несколько заседаний, стенограммы которых утрачены, поскольку встреча 5 декабря началась с зачитывания особого мнения начальника политотдела Главного управления водного транспорта Народного комиссариата путей сообщения (НКПС) В. И. Зофа и протокола предыдущего заседания, который не был нами обнаружен.

5 декабря пришли к выводу, что особое центральное управление портами при начальнике Главного управления Всероссийского Адмиралтейства (ГУВА) не нужно, ибо в центре портами будут ведать три учреждения – Гламортех, Гламорфин и Морское центральное управление снабжения (МОРЦУС), каждое по своей специальности. Также нет необходимости в учреждении при ГУВА Управления техническо-хозяйственной статистики, поскольку учет и статистика могут вестись в каждом главном управлении особо, а суммировать эти данные может Управление статистики МГШ. В МГШ следует включить особую научную редакцию, в состав Военно-морской академии – морские библиотеку и музей. Морские силы должны подразделяться на флоты и флотилии, причем командующему Балтийским флотом должна подчиняться Северная флотилия, командующему Черноморским – Азовская и Днепровская флотилии, а Каспийская, Сибирская и речные (кроме Днепровской) флотилии должны быть самостоятельны. Флоты в мирное время во всех отношениях подчиняются начальнику ГУВА. Командующий флотом руководит самим флотом, приморскими крепостями и тыловыми учреждениями. В случае общей мобилизации начальник ГУВА назначается командующим морских сил, МГШ переименовывается в Штаб коморси с выделением Военно-морского управления Полевого штаба главкома. В протоколе указывалось, что МГШ, Морская академия, все главные управления подчиняются начальнику ГУВА. Флоты и флотилии в оперативном отношении подчиняются главкому, в прочих отношениях – коморси. В случае частичной мобилизации начальник ГУВА получает указания от главкома, в Полевом штабе которого создается Морской отдел (для связи ПШ с МГШ, флотами и флотилиями). Флоты и флотилии в этом случае также подчиняются главкому в оперативном отношении, а в прочих – по-прежнему начальнику ГУВА[934].5 декабря были почти дословно повторены выводы, сделанные на заседании комиссии М. А. Петрова 19 ноября того же года и в записке Б.И. Доливо-Добровольского, о которых говорилось выше.

В конце 1920 г. командующий морскими силами А.В. Нёмитц отдал распоряжение создать комиссию из видных работников Морского комиссариата при Морском штабе для разработки «отдельных вопросов академическо-практического порядка». 11 декабря 1920 г. начальник Морского штаба бывший старший лейтенант Б.С. Радзиевский телеграфировал коморси, что во исполнение его директивы в тот же день созвано совещание, на котором поручено виднейшим «старым специалистам» Е. А. Беренсу и Н.И. Игнатьеву выработать тезисы «Значение морской силы, характер деятельности Морского комиссариата, организация управления им»[935]. «Цель работы – популяризация морской идеи и установление общего мышления для работы Морского комиссариата»[936]. В сущности говоря, задачи были примерно теми же, которые пыталась решить комиссия под председательством М. А. Петрова.

14 декабря в Морском штабе состоялось заседание по вопросу о сокращении вооруженных сил под председательством его начальника Б. С. Радзиевского[937]. «В связи с переходом на полумирное (!) положение…» он вынес предложение сформулировать мысль о сокращении флота осторожно, «сократить до 40%» (это выражение, видимо, следует понимать как «уволить не более 40%»). В данном случае опирались на расчеты Полевого штаба, который собирался сократить армию с 5,5 до 3,3 млн человека, преимущественно за счет тыловых частей. Решение о сокращении армии было принято на заседании РВСР 25 ноября 1920 г. и затем уточнено на заседании 6 декабря[938]. «Конкретно имеется факт такой, – говорил Б.С. Радзиевский, – у Раскольникова [на Балтийском флоте] штаб в 350 человек, в то же время жалобы на некомплект на судах флота. Я бы сказал, что это ненормально»: не должно складываться ситуации, когда на берегу комсостава в два раза больше, чем на кораблях[939]. Далее Б.С. Радзиевский поставил вопрос о необходимости расширения штатов, так как вольнонаемный состав, в основном женщины, был, по его мнению, неудовлетворителен. Он сказал: «Тут поднимался вопрос о замене мужчин женщинами и женщин мужчинами. Тут нужно установить твердую точку зрения, потому что пока требовались мужчины на фронт, это было необходимо…»[940], а в связи с окончанием Гражданской войны проблема высвобождения мужчин для фронта потеряла свою актуальность. С.И. Фролов пытался возражать, ссылаясь на «принцип равноправия». Б.С. Радзиевский в ответ ему заявил: «совершенно верно, но кроме принципа равноправия есть принцип удобства… у нас все держалось только на прикомандированных»[941]. Затем разговор зашел о произошедшем слиянии МГШ и Оперативного управления штаба коморси, которое было неожиданностью для присутствующих и расстроило планы планомерного перехода на организацию мирного времени.

Обсуждение вопросов реорганизации морского ведомства в совещаниях и комиссиях осенью 1920 г. производит впечатление общих рассуждений по поводу не слишком хорошо известных участникам заседания вопросов. Видимо, секрет заключался в том, что «все, что до сих пор на счет предполагаемой реорганизации Морского комиссариата делается, известно из частных разговоров»[942]. Для политического руководства страны основным военным вопросом была проблема организации сухопутной армии, выработка принципов такой организации и происходила в руководстве сухопутного ведомства, тогда как флот оказался «ни при чем». Вот характерный диалог, демонстрирующий степень неосведомленности моряков о планах высшего руководства и военного ведомства:

Б. С. Радзиевский: «Может быть случится, что до результатов работы этой комиссии (комиссии А.А. Брусилова, в которой представителем морского ведомства был Б.И. Доливо-Добровольский. – К.Н.) введут временное положение при котором наши интересы могут пострадать, так что тут предпринять?»

Л.Г. Гончаров, обращаясь к Б.С. Радзиевскому: «Нельзя ли Вам зайти к [Э.М.] Склянскому и узнать?»

Один из присутствующих (фамилия которого не была зафиксирована в стенограмме): «Так как это совещание было созвано по приказу Коморси, принимал участие представитель Балтийского флота, принимал участие А.В. Домбровский, нельзя ли было, чтобы Вы эту схему доложили Главкому?»

Б. С. Радзиевский: «Главком тут ни при чем. С таким же успехом можно доложить митрополиту…»[943]

Из дальнейшего обсуждения выяснилось, что в распоряжении моряков была схема организации центральных органов управления вооруженными силами, предложенная начальником Полевого штаба РВСР П.П. Лебедевым, причем добыта эта схема была неофициальным путем. Б.С. Радзиевский говорил: «Эту схему я не от него [начальника Полевого штаба РВСР П.П. Лебедева] получил. Он говорил, что эта схема встретила оппозицию со стороны присутствующих. На каком-то заседании, где нашего представителя не было, возражали все представители всех Цусов (центральных управлений. – К.Н.). Он [П.П. Лебедев] выступил с этой схемой. Это вот встретило колоссальную оппозицию, так что было такое озлобленное настроение, хотели проголосовать и провалить, но он [П.П. Лебедев] отложил до следующего заседания, с тем, что он докажет, что это так и нужно сделать [как он предлагает]»[944].

Кроме того, имелась схема, предложенная Ф.Ф. Раскольниковым, схема А. П. Зеленого и «наша схема», то есть та, которая была выработана на предыдущих заседаниях. При этом схема Раскольникова пользовалась популярностью среди руководителей ведомства. На предложение присутствующих «двигать схему Раскольникова» Б. С. Радзиевский ответил: «Я ее буду двигать, но я не имею указаний, а потому я думаю, что она не пойдет. Факт тот, что у Доливо-Добровольского имеется схема Коморси, имеется схема, которая тоже попала к Добровольскому. Работу они (члены комиссии А. А. Брусилова в военном ведомстве. – К.Н.) начали с низов. Они говорили, что надо начать с низов, как надо управлять ротой, потом строя таким образом, они идут дальше»[945].

По слухам, переданным коллегам Б.С. Радзиевским, «на схему А. П. Зеленого согласился Главком и все другие». Согласно «схеме А.П. Зеленого» управляющему Морским комиссариатом подчинялись МГШ, ГУЛИСО и УВМУЗ, а сам управляющий подчинялся РВСР. Главкому же, при котором состоял комиссар, подчинялся Морской походный штаб (выделяемый за счет части МГШ-Штамора) (см. Приложение 26)[946].

В итоге прений присутствующие решили послать А. В. Нёмитцу телеграмму о том, что комиссия закончит работу к весне и что РВСР приказал сократить армию на 50%, не дожидаясь окончания работ комиссии А. А. Брусилова. «По этому вопросу собирались различные заседания, на которые представители Морского комиссариата пока не приглашались, но где структура Морского комиссариата трактуется». Предлагалось выступить с временной схемой «военмора Зеленого»[947]. «Таким образом, – констатировало совещание, – можно считать основную схему мирного времени не нарушенной, так как вместо начальника Всероссийского Адмиралтейства в этой схеме стал Упморком»[948].

Новым этапом обсуждения организационной схемы центральных учреждений Морского ведомства стала организация приказом коморси № 11 от 12 января 1921 г. комиссии для составления проекта реорганизации морского ведомства. Первое ее заседание состоялось 12 января 1921 г. Председательствовал начальник Морского штаба Республики А.В. Домбровский, членами были: старший флагман Б.И. Доливо-Добровольский, помощник начальника Строморси С.И. Фролов, представители Оперативного отдела МГШ М.А. Петров, Бойков, Н.В. Бородин, Л. Г. Гончаров, представитель Строевого отдела МГШ С. А. Паскин, от Управления делами Морского комиссариата В.А. Бокард, А.П. Яблонский, В. О. Маркович, А. Суров, от Главного морского технического управления С.О. Барановский, от Главного морского хозяйственного управления А. Г. Свитальский и И. А. Загвоздкин, от Рабкрина К.П. Мойрер[949].

Комиссия базировалась на уже принятом «Положении о командовании всеми морскими силами Республики», в ее задачи входили – разработка положения о Морском комиссариате и каждом его органе, рассмотрение схематического проекта реорганизации Морского комиссариата, имеющегося у Коморси, а также пересмотр и сокращение штатов. Вместе с тем во время заседания оказалось, что присутствующие не представляют себе конкретно задач комиссии. Поэтому было решено представить «наверх» сведения только об «организации управления на местах», то есть в портах и одновременно «навести справки путем личных сношений» с секретариатом СНК, отделом законодательных предположений Наркомюста и в РВСР о том, схемы каких именно органов требуется разработать и требуются ли соображения по сокращению штатов. Первое заседание, которое продолжалось всего 50 минут, свелось к оглашению некоторых нормативных документов, таких как:

– выписки из пункта 8 раздела IV постановления VIII Съезда Советов «О Советском строительстве» («Поручается СНК рассмотреть положения о Народных Комиссариатах и их органах на местах в целях согласования с постановлениями VII и VIII Съездов

Советов и в целях единообразного строения этих органов и не позднее 1 апреля представить на утверждение Президиума ВЦИК. После установленного срока все ранее изданные соответствующие положения отменяются»[950]);

– статья 1 протокола Организационного совещания от 10 января 1921 г., образованного СНК 11 декабря 1920 г. «по вопросу об упорядочении и упрощении советских аппаратов» («Все Народные Комиссариаты, ВСНХ, Главки и Центры обязаны представить схему, положение и штаты, с учетом необходимого сокращения». Рабкрин должен представить доклад по тем же вопросам. Военному и Морскому комиссариатам давался самый большой срок на подготовку – 3 недели (то есть к 1 февраля), тогда как, например, Наркомтруд получил всего одну неделю на подготовку[951]);

– отношение Отдела законодательных предположений Наркомюста от 12 января 1921 г. № 173 «О предоставлении сведений по тому же вопросу» (в котором со ссылкой на два предыдущих документа, указывалось на необходимость немедленно предоставить все нужные сведения[952]).

Обращает на себя внимание, что комиссию в морском ведомстве создали в тот же день, когда было получено отношение из Наркомюста.

Почти все время заседания и заняло оглашение этих документов, так как решений было не слишком много – создать подкомиссии при каждом из управлений Морского комиссариата для углубленной подготовки вопроса, начальник управления делами Морского комиссариата В.А. Бокард предложил не ограничиваться разработкой схем организации центрального аппарата, а обратить внимание и на местный.

Второе заседание комиссии состоялось 18 января 1921 г. и продолжалось всего полчаса. На нем огласили схему организации центрального морского управления, полученную от Коморси[953]. Председательствующий заявил, что достаточно будет свести все действующие положения об отдельных центральных учреждениях флота воедино, чтобы получить положение о Морском комиссариате. Для этого следовало, по его мнению, просто дать поручение начальнику Управления делами Морского комиссариата. «По его представлению эта работа имеет характер чисто инкорпорационный»[954].

Однако не все присутствующие согласились с этим. А. Г. Свитальский, представитель Гламорхоза, считал все Положения (кроме Положения о Командовании МС и Шта-море) устаревшими. Например, часть функций ГМХУ и ГМТУ перешла Чусоснабарму и Упродснабфлоту, поэтому было бы целесообразнее каждому начальнику срочно разработать положение о своем учреждении по образцу положения о Командовании всеми МС РСФСР и его штабе. Комиссия согласилась с этим предложением.

Составление проектов по учреждениям было решено окончить к субботе 29 января. Штатной части Строевого управления МГШ (Строморси) следовало к 29 января представить список местных учреждений морского ведомства. Начальнику Гламортеха предстояло разработать типовое положение и проекты штатов для портов I, II и III разрядов. Кроме того, было решено выделить подкомиссию для рассмотрения сокращения штатов под председательством начальника Управления делами В. А. Бокарда, первое заседание которой назначить на 26 января (к этому же сроку учреждения должны были представить «мотивированные проекты упрощения и сокращения своих штатов»).

10 февраля 1921 г. Полевой штаб РВСР был объединен со Всероссийским главным штабом в Штаб РККА[955]. С существованием двух штабов – одного для действующих войск (ПШ РВСР), а другого для тыловых и запасных частей (Всероглавштаб) – было покончено. Этот шаг был совершенно логичен, если иметь в виду, что ПШ РВСР выполнял роль штаба Ставки верховного главнокомандующего, то после окончания войны он исчерпал свои задачи. Назревало такое же мероприятие в морском ведомстве, где продолжали существовать параллельно МГШ (тыловой орган) и орган оперативного руководства действующими морскими силами – Морской штаб Республики (как с 27 августа 1920 г. стал называться Штаб коморси) (см. Приложение 27). В начале весны 1921 г. продолжалось обсуждение вопроса о слиянии сухопутного и морского ведомств в единый наркомат, но вместе с тем в конце марта – начале апреля 1921 г. встал вопрос о «переброске» НКМД в Петроград, в рамках мероприятий по «разгрузке» Москвы, что явно противоречило наметившейся тенденции к объединению руководства всеми видами вооруженных сил. Характерно, что высшее морское руководство, хотя и относилось скептически к идее слияния наркоматов по военным и по морским делам, выступило против отъезда из столицы. 6 апреля 1921 г. комиссар Морских сил Республики И. Д. Сладков указал в письме в НКВД, что по политическим соображениям необходимо оставить комиссариат в Москве[956]. Аналогичное обращение было направлено от имени командующего Морскими силами Республики А.В. Нёмитца и И.Д. Сладкова председателю комиссии по разгрузке Москвы М.Ф. Владимирскому. Здесь было добавлено, что оставление комиссариата в Москве особенно необходимо «в целях выполнения данных мне директив председателем РВС Республики т. Троцким» «в момент коренных изменений и ломки существующей структуры управления флотом»[957]. Видимо, переезд морского ведомства мог бы быть превратно истолкован в связи с Кронштадтским восстанием (1-18 марта 1921 г.).

Окончание гражданской и советско-польской войн поставило перед Советской Россией вопрос о переходе вооруженных сил к существованию в условиях мира. Правда мир этот в начале 20-х годов был достаточно зыбким, продолжались боевые действия против вооруженных формирований различного происхождения, обычно называвшихся бандами. Эти вооруженные формирования зачастую получали поддержку от властей сопредельных государств, что делало их еще опаснее. С другой стороны, оставалась надежда на скорый революционный взрыв в развитых странах Европы, который прорвет кольцо международной блокады советских республик. Только с середины 20-х годов можно говорить о наступлении более-менее полноценного мирного периода, и то не на всей территории страны, неспокойно оставалось в Средней Азии и на Северном Кавказе. Поворот от политики военного коммунизма к нэпу поставил вопрос об источниках снабжения вооруженных сил и о порядке такого снабжения.

Переход флота на мирное положение осложнялся вопросом о его дальнейшей судьбе. В очередной раз, в эпоху экономической разрухи, появлялось сомнение в необходимости существования полноценных морских сил нашей страны. Основная сложность заключалась в вопросе об источниках финансирования флота и о распределении скудных бюджетных средств между флотом и сухопутной армией[958].

Надо учитывать то обстоятельство, что вопрос о возрождении флота не сводился к технической проблеме изыскания средств на строительство и ремонт кораблей и на содержание личного состава. Расходы на полноценный флот должны были составить такую астрономическую сумму, что для ее оправдания требовались особые политические соображения. Действительно, если бы руководство СССР поставило на повестку дня вопрос об экспорте революции путем военного похода в Европу или другие сопредельные страны, флот должен был бы сыграть в этих условиях существенную роль. Достаточно вспомнить, что основной объем военных грузов во время советско-польской войны Польша получала по морю через Данциг, так как Германия отказывалась пропускать в Польшу военные грузы. Если бы Балтийский флот был достаточно силен для организации блокады этого единственного польского порта, победа Красной Армии под Варшавой стала бы очень вероятной.

С другой стороны, специфика военно-морских сил состоит в достаточно большой свободе маневра ими. Это приводит к тому, что не только слабый, но даже средней силы флот, как правило, не соответствует задачам, стоящим перед великой державой. Другая великая держава, обладающая более сильным флотом, при определенных условиях может перебросить его в любой уголок мирового океана и захватить господство на море даже у берегов другого континента. В конкретной ситуации 20-х годов это означало, что Великобритания и Франция могут ввести свои корабли в Балтийское и Черное моря и, базируясь на хорошо оборудованные порты зависимых от них государств Прибалтики и Финляндии, делать здесь едва ли не все, что угодно. Слабые советские военно-морские силы не смогли бы дать им достойный отпор. Японский флот на Дальнем Востоке находился в еще более благоприятных условиях – ведь красные военно-морские силы на Тихом океане полностью отсутствовали. Для оказания эффективного противодействия английскому, французскому или японскому флотам требовалось иметь флот, по меньшей мере, сравнимый с флотами этих сильных морских держав, причем на каждом из изолированных морских театров. Единственной альтернативой строительству мощного (и фантастически дорогого) флота было создание «москитных» сил – подводных лодок, торпедных катеров, минных заградителей, которые во взаимодействии с береговой артиллерией и авиацией, при наличии подготовленного личного состава и оборудованных баз, могли оказать противнику сильное сопротивление и прикрыть побережье, но, конечно, не смогли бы разгромить морские силы врага. Впрочем, о дискуссиях сторонников «океанского» и «москитного» флотов можно написать не одно исследование.

После окончания Гражданской войны у многих руководителей советского морского ведомства возникла иллюзия, что руководство страны, движимое идеей мировой революции, пойдет на строительство сильного линейного флота. В принципе, политическое руководство СССР могло выбрать курс на непосредственное военное вмешательство в дела соседних государств. В историографии принято связывать такой курс с именем Л. Д. Троцкого. На наш взгляд, весьма важно, что как раз глава советских вооруженных сил и стал, вольно или невольно, главным трубадуром «экспорта революции». Однако комплекс многообразных причин, не последнее место среди которых занимала экономическая разруха в Советской России, привел к отказу от активной внешней политики. Следовательно, отпадал вариант немедленного усиления военного флота[959]. Это не означало, что для военных специалистов терялась возможность влияния на высшее руководство страны. Как отмечал О.Н. Кен, «в новых политических условиях молодая военная стратегия обладала двойными притязаниями – претензией на воплощение важнейших традиционных интересов государства и на определение практических приготовлений к “новому туру войн и революций”»[960].

В конкретных исторических условиях перед советским руководством снова встал вопрос о принципах военного строительства, который в определенной степени имеет характер общий для государств с любым социально-политическим строем. Вопрос об устройстве вооруженных сил Советской России вновь начал активно дебатироваться, когда Гражданская война стала близиться к завершению[961]. Специфика этого спора состояла в том, что кроме традиционных антагонистов – профессиональных военных и чиновников финансового ведомства, в нем принимали участие видные деятели РКП(б), опиравшиеся в своих проектах на идеи, заложенные в программе большевистской партии. Вопрос о замене регулярной армии всеобщим вооружением народа поднимался в программах почти всех европейских социал-демократических партий начала XX в. В программе-минимум РСДРП 1903 г. также содержался пункт о необходимости замены «постоянного войска всеобщим вооружением народа»[962].

VII Съезд РКП(б) в марте 1918 г. в резолюции «О войне и мире» указал на необходимость «всестороннего, систематического, всеобщего обучения взрослого населения без различия пола военным знаниям и военным операциям»[963]. 22 апреля 1918 г. был издан декрет ВЦИК о всеобщем военном обучении, который стал первым шагом по организации армии на милиционных началах. Через два дня в составе Управления военно-учебных заведений был создан Центральный отдел всеобщего военного обучения. В январе 1919 г. этот отдел был преобразован в Главное управление всеобщего военного обучения и формирования Красных резервных частей (ГУВВО). Летом-осенью того же года была развернута сеть территориальных кадров Всевобуча[964].

В резолюции VIII Съезда РКП(б) по военному вопросу (март 1919 г.) проблема перехода к всеобщему вооружению народа была скорректирована, но осталась руководящей идеей военного строительства: «Отбрасывая на ближайший исторический период так называемый всенародный (выделено в документе. – К.Н.) характер милиции, как он значился в нашей старой программе, мы отнюдь не порываем с программой милиции как таковой. […] Милицию мы переносим на классовые основы и превращаем ее в советскую милицию. Очередная программа работы состоит, следовательно, в создании армии рабочих и крестьянской бедноты на основе обязательного обучения военному делу внеказарменным, по возможности, путем, т. е. в условиях, близких к трудовой обстановке рабочего класса. […] Можно считать теоретически неопровержимым, что самую лучшую армию мы получили бы, создавая ее на основе обязательного обучения рабочих и трудовых крестьян в условиях, близких к их повседневному труду […] К такой именно армии мы идем, и раньше или позже мы к ней придем»[965].

IX Съезд РКП(б) (март-апрель 1920 г.) вынес специальную резолюцию «О переходе к милиционной системе», где разъяснялись и конкретизировались положения, принятые на предыдущем съезде, подчеркивалась необходимость тесной привязки организации армии к производственным районам (см. Приложение 28)[966]. Практически к проведению милиционного принципа в РККА удалось приступить только с августа 1923 г., когда десять стрелковых дивизий были переведены на милиционные начала[967].

Среди большевиков, стоявших в годы Гражданской войны у руководства вооруженными силами было много убежденных сторонников милиционной системы. Одним из самых преданных паладинов милиционной армии был Н.И. Подвойский, безуспешно отстаивавший эту идею весной 1918 г. и впоследствии не изменивший своих взглядов. Характерно его выступление на Втором Всероссийском съезде политработников в декабре 1920 г., где Н.И. Подвойский оппонировал главному докладчику И.Т. Смилге.

По наблюдению последнего, «комплектованные из “земляков” части хорошо дрались на чужой стороне. Но на родине они никуда не годились. Солдата тянуло к хате, и он дезертировал и во время наступления, и во время отхода, не желая расставаться с домом»[968]. И.Т. Смилга выступал не только против милиционной армии, но и против территориального принципа укомплектования, который может существовать и в кадровой армии (например, территориальный принцип комплектования существовал в германской и австро-венгерской, французской, итальянской армиях в XIX – первой половине XX в.). Н.И. Подвойский возражал И.Т. Смилге, оперируя умозрительными построениями. Он полагал, что подготовленную армию может дать «только милиционная система», при которой «совершенно отсутствует муштра, а происходит нормальное воспитание – и физическое, и культурное, и техническое – юношей от 16 до 18 лет и притом не в одиночку, а массовое» и без отрыва от производительного труда. «Наше военное строительство должно быть построено на массовом вовлечении в работу всех трудящихся при помощи наших партийных и профсоюзных организаций»[969], – отмечал Н.И. Подвойский.

Ф. Энгельс в одном из писем К. Марксу еще в 1868 г. пришел к отрицанию чисто-милиционной армии как практического мероприятия. Он писал: «Американская война (Гражданская война в США. – К.Н.), где милиция была у обеих сторон, доказывает только, что милиционная система требует совершенно неслыханных жертв деньгами и людьми именно потому, что организация существует только на бумаге. Каково пришлось бы янки, если бы вместо южной милиции им противостояла бы постоянная армия в несколько сот тысяч человек? Прежде чем Север успел сорганизоваться, они оказались бы уже в Нью-Йорке и Бостоне и […] продиктовали бы мир […] самое главное – это хорошие офицеры и доверие людей к офицерам, – то и другое при милиционной системе совершенно недостижимо! […] Только со времени введения оружия, заряжающегося с казенной части, с чистой милицией по-настоящему покончено. Это значит, что любая рациональная военная организация не может не представлять собой нечто среднее между прусской и швейцарской системой, – но что именно? Это зависит в каждом отдельном случае от обстоятельств. Только коммунистически устроенное и воспитанное (курсив Ф. Энгельса. – К.Н.) общество может очень близко подойти к милиционной системе, но и то полностью не достигнет ее»[970]. Говоря о «швейцарской» системе, Ф. Энгельс имел в виду чисто-милиционную армию, кадры которой в мирное время ничтожны, а военнообязанные призываются лишь на короткие сборы, а под «прусской» он имел ввиду кадровую регулярную армию, со сравнительно длинными (2-3 года) сроками действительной службы.

Однако, какие бы споры ни вызывал милиционный принцип построения армии, проблема применимости милиционных начал к флоту в любом случае следовало решать отдельно. Если вопрос о переводе сухопутной армии на милиционные начала после окончания гражданской войны в России был сравнительно ясен – здесь требовалось быстрое и радикальное сокращение числа военнослужащих, то с флотом ясности было значительно меньше. Нетрудно заметить, что о военно-морских силах в резолюциях партийных съездов практически ничего не говорилось, поскольку все внимание было приковано к сухопутной армии, а принципы, предложенные для строительства сухопутных сил, считались применимыми для флота. С одной стороны, флот был значительно малочисленнее армии, составляя менее 2% численности вооруженных сил. Казалось бы, что это обстоятельство делало не столь актуальным его быстрое сокращение. С другой стороны, корабельный состав флота за годы Гражданской войны резко уменьшился, что требовало соответствующего сокращения личного состава, особенно после ликвидации большинства речных и озерных флотилий. Кроме того, Кронштадтское восстание 1921 г. заставило задуматься о политической благонадежности моряков, а тяжелое состояние экономики поставило вопрос о возможности поддержания хотя бы минимального состава флота. Проблема перехода морского ведомства на милиционную систему комплектования осложнялась планами объединения Военного и Морского комиссариатов в единый наркомат. Хотя Реввоенсовет и объединял формально оба ведомства, но фактически их аппараты были самостоятельны.

К весне 1921 г. РККФ насчитывал свыше 96 тысяч человек[971], тогда как перед началом Первой мировой войны на флоте служило 35 тысяч человек, а летом 1917 г. флот насчитывал более 150 тысяч матросов и офицеров[972] (увеличение в 4,3 раза, сокращение к 1921 г. в 1,6 раза). Примерно та же тенденция наблюдалась и в армии – до мобилизации она состояла из 1423 тысяч солдат и офицеров[973], к лету 1917 г. армия увеличилась до 7400 тысяч человек[974], весной 1921 г. численность РККА составляла на бумаге 5500 тысяч человек[975] (сначала увеличение в 5,2 раза, затем сокращение в 1,3 раза).

Осенью 1920 – весной 1921 г. в морском ведомстве действовал целый ряд комиссий и совещаний, которые вырабатывали основы перехода флота на мирное положение. В центре их внимания стояли вопросы о применимости милиционной системы к флоту и о противодействии идеям поглощения морского комиссариата военным ведомством. Несмотря на изменение названий комиссий и корректировку их состава, они работали приблизительно в одном направлении, и у руля их стояли одни и те же люди.

Осенью 1920 г. начала работу «Комиссия по выработке оснований при переходе Морского комиссариата на мирное положение» под председательством известного военно-морского теоретика, автора ряда печатных работ М.А. Петрова (бывший капитан 1 ранга, начальник Оперативного управления Морского штаба Республики, многолетний сотрудник Морского Генерального штаба). В комиссии работали авторитетнейшие руководители морского ведомства. Среди них – опытные сотрудники МГШ: Б. И. Доливо-Добровольский (бывший капитан 1 ранга и начальник морской разведки), Л. Г. Гончаров (бывший капитан 1 ранга и начальник Оперативного отдела МГШ), Е.Н. Смирнов (бывший мичман, начальник Мобилизационно-экономического отдела МГШ), начальник Главного управления кораблестроения бывший генерал-майор С.О. Барановский, его заместитель Д.Н. Уайт, опытные командиры кораблей бывшие капитаны 2 ранга М.П. Арцыбушев и С. А. Паскин, бывший старший лейтенант П. А. Подобед. В комиссию входил также бывший начальник ОГК бывший контр-адмирал С.И. Фролов.

В комиссию входил также старый большевик К. А. Гайлис, комиссар Морского штаба Республики – после смерти И.Д. Сладкова в апреле 1921 г. он станет комиссаром при командующем всеми морскими силами Республики, а также М.К. Сафронов, Д. Нечаев, К. Кросавский и П.Я. Жабарин. В ряде заседаний участвовал бывший капитан 2 ранга Е.Е. Меньшов[976] и бывший генерал-майор, профессор Военно-юридической академии А.М. Добровольский, поступивший в МГШ после демобилизации русской армии в начале 1918 г.[977]

О роли, которую играли в морском ведомстве в 20-е годы М.А. Петров и Б.Б. Жерве (о нем речь впереди), хорошо сказал командующий Черноморским флотом И. К. Кожанов на заседании Военного совета при наркоме обороны СССР 1 июня 1937 г. Он вспомнил, как в свое время считали, что «лучшими людьми, которые могут возродить флот и управлять флотом, являются Петров, Тошаков, Жерве»[978]. Правда, в контексте 1937 г. это воспоминание носило негативный смысл, тем не менее оно характерно.

18 октября 1920 г. состоялось первое заседание комиссии под председательством М.А. Петрова[979]. Перед ней была поставлена задача разработать «проект перехода флота на мирное положение в связи с введением в армии милиционной системы»[980]. В основу работы комиссии была положена «записка с основными тезисами», автором которой, вероятно, был М.А. Петров, но в руководстве Морского комиссариата не было ясности в определении задач данной комиссии. М.А. Петров сразу же заявил коллегам, что он переговорил с начальником Штаба командующего Морскими силами Республики Б. С. Радзиевским, «чтобы выяснить, что конкретно требуется от комиссии, но не получил достаточно определенных указаний и вопрос, по видимому сводится практически к тому, чтобы подвести его к какой-то идейной основе…»[981]. Другими словами, комиссию выпустили в «свободное плавание», надеясь, что она представит какие-нибудь соображения относительно милиционной системы.

М.А. Петров считал, что необходимо, разработать принципиальную программу строительства флота и морского ведомства, и подвести «идейное обоснование под существующий наш Морской комиссариат»[982], поскольку ему грозило присоединение к военно-сухопутному ведомству.

Б.И. Доливо-Добровольский оказался морским начальником, наиболее осведомленным о намерениях сухопутного командования, поэтому несколько раз на различных заседаниях информировал своих коллег о положении «на сухопутном фронте». Незадолго до описываемых событий он случайно узнал о подготовке в сухопутном ведомстве проекта милиционной системы и слияния военного и морского ведомств. Б. И. Доливо-Добровольский донес об этом по начальству и «оказался» членом «тамошней комиссии» по разработке этого вопроса. Одновременно была создана и «наша комиссия», то есть комиссия под председательством М.А. Петрова. Б.И. Доливо-Добровольский рассказал сослуживцам о том, что в Главном управлении военно-учебных заведений были созданы две комиссии под председательством А. А. Брусилова. «В этих комиссиях огромное большинство офицеров бывшего Генерального штаба высказалось, что они не понимают, что такое милиционная система, и на последнем заседании договорились о том, что не могут выработать милиционной системы»[983]. Вместе с тем была высказана просьба, чтобы «Правительство»[984] создало эту комиссию в качестве самостоятельного подразделения, а не при Всевобуче. На заседании прозвучали слова: «Мы, как военные специалисты, компетентно отвечаем, что такое армия, но не компетентны ответить, что такое милиционная армия. Это вызвало страшное волнение, и в следующее заседание явился Подвойский и указал, что эта комиссия компетентна решить этот вопрос, что они сами не могут дать ответа – что такое милиционная армия, а мы – военные специалисты, не только компетентны ответить, что такое армия, но и что такое милиционная армия, вместе с тем он ответил, почему нас собрал Всевобуч – что Ленин дал это указание и рассчитывал, что это будет проведено при Всевобуче. Этим вопрос, конечно, был исчерпан»[985].

Н.И. Подвойский был горячим сторонником милиционной армии и весной-летом 1918 г. даже пытался провести решение об организации особой «тер-армии» (то есть территориальной армии) в противовес «генеральской» Красной Армии, которая начала перестраиваться на регулярных началах. Вполне естественно, что именно Н.И. Подвойский осенью 1920 г. организовал проработку проектов милиционной армии при Всевобуче. Вместе с тем характерно и то, что наученный опытом Гражданской войны Николай Ильич уже не брался сам определять, как надо строить милиционную армию. Военные специалисты были настроены против милиционного принципа вообще, считая, что таким путем сильную армию построить невозможно. Однако ссылка Н.И. Подвойского на авторитет В.И. Ленина оказалась решающей, хотя остается не до конца понятным, в какой форме и почему В.И. Ленин отдал такое распоряжение и отдал ли он его вообще? Право сомневаться в том, что Н.И. Подвойский получил в данном случае категорическое указание В.И. Ленина, нам дает эпизод из его воспоминаний, который рисует Николая Ильича как ненадежного мемуариста. По словам Н.И. Подвойского, В.И. Ленин 27 октября 1917 г. единоличным решением назначил его четвертым комиссаром по военным и морским делам в дополнение к избранным Вторым Съездом советов П.Е. Дыбенко, Н.В. Крыленко и В. А. Антонову-Овсеенко[986]. В действительности это событие не имело места, и Николай Ильич действовал в ранге заместителя народного комиссара по военным делам[987].

В военном ведомстве, кроме комиссий, вырабатывавших проекты перехода на милиционную организацию армии в апреле 1920 – феврале 1921 г. существовала еще и редакционная коллегия по созданию сборника «Два года Красной Армии», в состав которой были включены крупные военные работники, в том числе и Б.И. Доливо-Добровольский, высказавшийся в январе 1921 г., например, так: «интернациональным стремлениям должно предшествовать развитие национального патриотизма»; пока еще «идеалы интернационализма мертвы для масс. Поэтому, прибегая при организации армии РСФСР к принуждению, […] воодушевляющую идею приходится заменять воздействием РКП»[988].

Таким образом, у Б.И. Доливо-Добровольского было много возможностей для обсуждения с видными деятелями военного наркомата волновавших их вопросов, как в официальной, так и в неформальной обстановке. Он побывал на совещании у начальника Главного управления всеобщего военного обучения и формирования Красных резервных частей Н.И. Подвойского, где присутствовали «военные ученые и деятели Москвы»[989], включая бывшего начальника штаба «Командующего армиями» (видимо, имеется в виду М.Д. Бонч-Бруевич, который летом 1919 г. занимал пост начальника ПШ РВСР, либо его предшественник на этом посту Ф.В. Костяев)[990]. Один из участников совещания, бывший генерал-майор А.М. Валуев, «в специальной комиссии под его председательством разработал схему управления Военным комиссариатом на милиционной основе»[991]. Эта схема предусматривала объединение военного и морского ведомств, создание единого Генерального и Главного штабов и единого Главного управления снабжения армии и флота. Б.И. Доливо-Добровольский решительно возражал против подобной идеи, ссылаясь на «авторитеты». Он заявлял, что «моряки будут против этой схемы бороться самым категорическим образом»[992]. Ему ответили, что желательно было бы, чтобы «мор[ское] ведомство] обосновал[о] свое существование в связи с новым государственным устройством, чтобы слить воедино военные операции страны с трудовыми процессами, разработал бы схему своей организации в соображении с новыми идеями устройства вооруженных сил Республики»[993]. Кроме того, на совещании сам Н.И. Подвойский высоко оценил будущую роль флота, заявив, что «в настоящее время РСФСР представляет кадр для всемирной революции, что эпоха войн не кончилась, и что мы должны перейти на вопрос подготовки у себя кадра для войн рабочего класса (вместо замененного слова «продкласса». – К Я.), (далее зачеркнуто до конца цитаты. – К.Н.) и должны иметь очень большой кадр, потом этот кадр инструкторов должен быть переброшен за пределы РСФСР, и только всеобъемлющий флот даст нам [возможность?] этот кадр [перебросить?]»[994]. При правке заключительная часть фразы была вычеркнута, видимо из-за нежелания отрываться от прозаической почвы, на которой стояла комиссия под председательством М. А. Петрова.

В военном ведомстве обсуждалось несколько проектов, созданных в Полевом штабе РВСР, во Всевобуче и «еще несколько», «но ни один из этих проектов не был одобрен, потому что относительно милиционной системы в настоящее время нет сложившегося твердого определенного мнения»[995]. В основу всех проектов были положены тезисы IX Съезда РКП(б). «Сегодня выяснилось, что о переходе к чисто милиционной системе не может быть и речи, будет смешанная [система], потому что по пространству нашего государства невозможно на [милиционной] армии остановиться, нужны какие-то прикрывающие части, возможно, построенные на каких-то особых началах. Флот, несомненно, является такой прикрывающей частью, потому комплектование флота должно быть совершенно особенным, должно как-то связываться с милиционной системой, как и будут связываться с ней те части, которые будут стоять на границе»[996].

В сущности говоря, позиция, о которой рассказывал своим коллегам Б. И. Доливо-Добровольский, была в развернутом виде сформулирована Л. Д. Троцким несколько недель спустя на VIII Съезде Советов 29 декабря 1920 г. Председатель РВСР тогда четко выразил взгляды, к которым пришло военное ведомство в результате дискуссии осенью 1920 г. «Нам необходимо, – говорил Л.Д. Троцкий, – сокращая армию, переходить к созданию новой системы построения армии (здесь и далее выделение в оригинале. – К.Н.). Мы будем к ней переходить, товарищи, со всей осторожностью, опираясь на тот опыт, который мы накопили за три года жестоких боев, неудач и побед. Мы не имеем возможности уже сегодня, уже сейчас демобилизовать всю армию. Мы должны иметь страховку против возможных врагов. И эта страховка должна быть достаточно сильна, для того чтобы выдержать первый удар, который нам попытались бы нанести внезапно, чтобы нас застигнуть врасплох. Эта страховка должна быть достаточно сильна, чтобы мы успели в случае опасности поднять тяжелые резервы из среды рабочих и крестьян, прошедших необходимую милиционную выучку. Чем будет определяться соотношение и какова будет пропорция между нашими полевыми частями и между нашими будущими молодыми милиционными частями? Это понятно каждому из нас. Пропорция эта будет определяться тем, в какой мере мы будем ограждены от наших врагов, от угрозы прямого вероломного и хищного удара. И чем более мировое положение Советской Республики и международного рабочего класса будет крепнуть, тем меньше нам понадобится страховка в виде полевых частей, и тем смелее и тверже мы придем к демобилизации наших возрастов. Мы говорим об этом условно. Мы говорим, что, если обстановка позволит, мы это сделаем. Здесь есть элемент неопределенности, которая вызвана не нашей нерешительностью, а неопределенностью мировой обстановки, – и наш долг, если вы подтвердите это, и особенно ваш долг, делегаты флота и армии, разъяснить каждому отсталому солдату-красноармейцу, что означает наше заявление о том, что мы не сможем демобилизоваться, если будет в неблагоприятную сторону изменяться мировая обстановка»[997]. В своем выступлении Л.Д. Троцкий сформулировал идею сочетания кадровых («полевых») и территориально-милиционных частей. При этом он считал возможным, по мере разрядки международной напряженности, увеличение числа милиционных и сокращение числа кадровых частей, но о чисто-милиционной армии речи не было.

На очередном заседании комиссии М. А. Петрова, 15 ноября 1920 г., Б.И. Доливо-Добровольский поведал о том, как он протестовал и вел частные разговоры с руководителями сухопутной армии, в частности с А. А. Брусиловым и Н.М. Потаповым. Генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов (1853-1926) достаточно известен, в Первую мировую войну он командовал армией, Юго-Западным фронтом. Мировую известность ему принесло летнее наступление Юго-Западного фронта в 1916 г., вошедшее в историю как «Брусиловский прорыв». Весной 1917 г. он был верховным главнокомандующим, а в 1923-1924 гг. занимал пост инспектора кавалерии РККА. Генерал-лейтенант царской армии Николай Михайлович Потапов (1871-1946) около пятнадцати лет был военным атташе в Австро-Венгии и Черногории, затем служил в ГУГШ, в 1917 г. был генерал-квартирмейстером (по современной терминологии – начальником оперативного управления), а затем исполнял обязанности начальника ГУГШ. Будучи много лет связан с военной разведкой как военный агент за рубежом, Н.М. Потапов, видимо, быстрее своих коллег ориентировался в политической ситуации. По свидетельству видного деятеля ВЧК М.С. Кедрова, Н.М. Потапов по собственной инициативе вступил в контакт с большевиками еще летом 1917 г.[998] После Октября Н.М. Потапов занимал должность управляющего делами Наркомвоена, сотрудника военно-исторической комиссии, председателя Военного законодательного совета (с июня 1920 г.), помощника главного инспектора Всевобуча (с ноября 1921 г.), помощника главного начальника Всевобуча (с июля 1922 г.)[999]. Затем Н.М. Потапов находился на преподавательской работе, в 1936 г. получил звание комбриг и умер своей смертью[1000].

А.А. Брусилов и Н.М. Потапов говорили в частных беседах Б. И. Доливо-Добровольскому: «Дайте нам такой клин, который мы могли бы вогнать в нашу систему, если Вы нам ничего не дадите, тогда конечно, пройдет созданная нами система, которая нам представляется нужной; кроме того, выясняется второе обстоятельство, что большинство из политических деятелей – сам Подвойский и большинство офицеров Генштаба вполне охотно присоединились ко мнению о том, что милиционная система для флота вовсе неприменима; мы это понимаем, говорили они. Я же это (так в тексте. Неясно, идет речь о А. А. Брусилове или о Н. М. Потапове. – К.Н.)» делал провокационно, хотя уже имел выработанный принцип, что она (милиционная система. – К.Н.) у нас принимается условно»[1001]. Отсюда, по мнению Б.И. Доливо-Добровольского, вытекают два варианта поведения руководства флотом. Первый вариант – флот полностью отказывается от милиционной системы и участия в трудовом процессе, следовательно сохраняет независимость от армии. Второй – милиционная

система принимается морским ведомством условно, то есть «мы вливаем в себя всю народно-хозяйственную отрасль морского дела – рыболовство, промыслы и торговый флот, но, конечно, не Внешторг, как это я слышал здесь на днях, что совершенно невозможно по политическим условиям»[1002]. В итоге, создается «всеобщее Адмиралтейство» и флот опять-таки освобождается от угрозы слияния с армией.

Участник совещания К.А. Гайлис заявил, что вопрос о судьбе флота не стоит, он должен существовать, даже если Советская Россия откажется от регулярной армии. Он пояснил, что IX Съезд партии ставил вопрос не о флоте, а об армии, и что этот съезд происходил в момент «увлечения трудовыми армиями»[1003], и именно в этом духе надо понимать его резолюцию. Он полагал, что милиционная система совершенно неприменима к флоту. Это заявление имело особый вес, если учесть, что К.А. Гайлис был членом РСДРП(б) с 1906 г., а в 1920 г. совмещал работу в морском ведомстве с членством во ВЦИК, а также в Кассационном и Верховном трибуналах ВЦИК[1004]. Естественно, что К.А. Гайлис не мог не рассматриваться присутствующими как представитель верховной власти.

Уже на первом заседании комиссии М. А. Петрова выяснилось мнение ее участников по обсуждаемым вопросам (приводится в окончательной редакции):

– «Флот должен существовать даже в том случае, если правительство откажется от создания регулярной армии;

– Флот не может ни разоружаться, ни оставаться в том состоянии, в каком он пребывает в настоящее время: флот должен быть воссоздан;

– Флоту должна быть предоставлена самостоятельность в пределах его создания и обучения;

– Морской комиссариат должен раздвинуть рамки своей деятельности путем привлечения в экономический оборот страны;

– В России все морские ресурсы ограничены средствами военно-морскими, почему надлежит пересмотреть перечень тех потребностей и деятельности, которые надлежит взять и ввести в Морской комиссариат;

– Трудовая задача для боевых судов флота будет задачей второстепенной и экономическая отрасль должна выявиться на них как побочная деятельность;

– Милиционная система, как система комплектования флота, к каковому не применима полностью, однако необходимо выработать правила прохождения службы некомсоставом флота, гарантирующую отличную подготовку военморов и совмещающую в себе условие всемерного сокращения срока службы;

– Что окончательная задача комиссии – схема конструкции Морского комиссариата»[1005].

Позднее, 19 ноября, на четвертом заседании комиссии М.А. Петрова, происходила правка стенограмм предыдущих заседаний. В частности, были отредактированы пункты 3,4 и 5 решений, принятых на первом заседании. Пункт третий: «Флоту должна быть предоставлена самостоятельность в пределах его создания и обучения» был перередактирован по предложению Б.И. Доливо-Добро-вольского и приобрел существующий вид. Ранее в этом пункте, видимо, перечислялись конкретные боевые и трудовые задачи флота. Пункт 4-й было решено вычеркнуть, а 5-й, ставший теперь 4-м, изложить в редакции, предложенной И.Е. Хвойником: «Морской комиссариат должен раздвинуть рамки своей деятельности путем привлечения в экономический оборот страны», причем М.А. Петров предлагал другой вариант: «Необходимо аппарат Морского Комиссариата приспособить к выполнению задач, упомянутых в пункте третьем, то есть не только военных, но и трудовых», но его предложение не прошло[1006].

Самой интересной на данном этапе обсуждения была идея подчинения торгового судоходства Морскому комиссариату. Эта идея была вполне естественна и опиралась на мировой опыт. Так, в Италии торговое судоходство контролировало одно из подразделений Морского министерства, в Германии во время Первой мировой войны была организована ловля рыбы в Северном море силами тральщиков военного флота и т. д. После доклада Д.Н. Уайта о применении «трудового начала» на флоте, было решено создать подкомиссию для разработки этого вопроса под председательством С.О. Барановского[1007].

После доклада начались прения, которые М.А. Петров пытался удержать в рамках повестки дня – вопрос о милиционной системе вообще и вопрос о принципах комплектования флота[1008]. Участники заседания все время сбивались на обсуждение конкретных условий прохождения службы, из-за чего С.И. Фролов предложил этот вопрос «сталкивать» в специальную подкомиссию, образованную тут же во главе с М.П. Арцыбушевым[1009]. С.И. Фролов несколько дополнил основного докладчика, пояснив, что по мысли Всевобуча «в будущем конечная цель – вооруженный народ». Идея сторонников милиционной армии состоит в том, чтобы разделить территориальные округа на призывные округа и тем самым прийти к территориальному комплектованию каждого подразделения. «Эта работа еще не закончена, они еще не знают по каким признакам делить: по заводским, фабричным, земельным… Тут вместе [с тем] появляется трудармия лиц до сорокадевятилетнего возраста»[1010]. С.И. Фролов отмечал, что идея трудового использования флота может быть реализована в торговом флоте и на технически сложных предприятиях.

В ходе обмена мнениями выяснилось, что у С.И. Фролова более оптимистическая точка зрения на прилив добровольцев на флот, чем у М.П. Арцыбушева. В связи с проблемой поиска кадров для флота М.А. Петров поставил вопрос о возможности использовать «идею морской записи, которая существует три столетия»[1011]. Речь шла о созданной во Франции в XVII в. системе, при которой население приморских местностей или связанное с морем по своей хозяйственной деятельности освобождалось от призыва в сухопутную армию, но должно было служить на флоте. В XIX в., когда в сухопутной французской армии срок службы был 5-7 лет, в «морскую запись» стремились попасть многие, так как срок основной службы на флоте был всего 3 года, а на дополнительную трехлетнюю службу практически не призывали. Такие короткие по меркам XIX в. сроки службы были возможны, ибо предполагалось, что матросы придут на боевые корабли, уже умея обращаться с парусами и веслами. К началу XX в. специфика «морской записи» практически исчезла, просто французский флот продолжал комплектоваться по традиции призывниками, жившими у моря[1012].

Возражая М.А. Петрову, Б.И. Доливо-Добровольский предполагал, что скорее всего флоту откажут в создании целого приморского округа комплектования с многочисленными заводами, «потому что они сами в основу милиционной системы кладут именно заводы, где они будут приготовлять инструкторов, которые будут идти в губернии земледельческие»[1013]. «Я знаю, что они (руководители сухопутной армии. – К.Я.) хотят все заводы взять себе именно в качестве инструкторов с точки зрения политической»[1014]. С. А. Паскин предложил именовать призываемых на службу «старым словом “ратник”», а добровольцев – «волонтерами». М.А. Петров возразил: «Нет, это веет очень старым режимом, но сейчас мы не настаиваем на терминах. Что же касается волонтера – это флотское название»[1015]. Вопрос об источниках комплектования, судя по всему, повис в воздухе.

В заключение М.А. Петров предложил Оперативному управлению Морского Генерального штаба разработать некоторые вопросы и подготовить их к следующему заседанию.

Второе заседание комиссии М.А. Петрова произошло 27 октября в 16 часов[1016]. М.А. Петров доложил о милиционной системе во флоте. Он указывал на невозможность применения ее в морском ведомстве в полном объеме, в силу того, что здесь должны служить специалисты, знакомые со всеми техническими новинками. Подготовка флотских специалистов занимает длительное время, при коротких сроках службы будет невозможно их использовать в практической деятельности. На флоте существуют специальности, «для которых нужны выборные люди, обладающие определенными талантами (наводчик, дальномерец, рулевой)».[1017] М.А. Петров считал необходимым положить в основу комплектования флота некомсоставом принципы сокращения срока службы и подбора призывников с подходящими гражданскими специальностями. Личный состав должен быть разделен на два «разряда»: кадровый («специалисты-профессионалы, инструкторы-руководители») и переменный. Минимально допустимым сроком действительной службы докладчик считал полутора-двухгодичный, который позволял затратить на обучение до одного года и от полугода до года еще оставалось на «применение знаний на практике». По прошествии полутора-двух лет военмор должен был три-три с половиной года состоять в резерве, проходя ежегодно в течение семи месяцев, с 1 марта по 1 октября, «повторный курс» на том же корабле, на котором он служил. Затем военнообязанный на три года переходил в резерв 1 разряда, а на следующие три года – в резерв 2 разряда. Общий срок пребывания на действительной службе составлял бы от трех с половиной до четырех лет, что было лишь немногим меньше дореволюционного срока службы, срок пребывания в запасе составил бы 6 лет, и общий срок службы равнялся бы 10 годам – ровно столько же, сколько и в дореволюционное время. Разделение действительной службы на два периода (собственно действительная и резерв), такое же, как было принято позднее в милиционных частях РККА, наводит на мысль о том, что М.А. Петров был в курсе разработок своих сухопутных коллег. Отличие состояло лишь в значительно более длинных по сравнению с сухопутной армией сроках как первоначальной службы (периода обучения), так и «повторного курса». Источниками комплектования кадрового состава флота, по мысли М. А. Петрова, должны были служить «добровольцы по всеобщей морской записи», а для переменного состава, в первую очередь, «точно и поименно названные заводы», во-вторых, морские и рыболовные промыслы, в третьих – торговые моряки и, в последнюю очередь, определенные территории[1018]. В данном случае налицо попытка совместить зарубежную и русскую дореволюционную практику.

В конце октября – первой половине ноября 1920 г. в морском ведомстве сформировалось представление о дальнейшей тактике поведения, для отстаивания своей ведомственной независимости. Появляется идея создания «Всеобщего Адмиралтейства», которое должно включать в себя руководство военным, торговым, рыболовным флотом, пограничной охраной, гидрографической, маячной, лоцмейстерской службами, словом, полностью охватывать все виды деятельности, связанные с морем и мореплаванием. В такой форме надеялись привить флоту «трудовое начало». Идея включения определенных промышленных предприятий в военное ведомство приобрело реальные очертания несколько позднее, летом 1921 г., когда было создано «кустовое комбинированное хозяйство Московской губернии»[1019], однако это мероприятие проводилось исключительно в рамках военно-сухопутного ведомства.

Симптоматично, что третье заседание комиссии М.А. Петрова состоялось 15 ноября 1920 г. в кабинете коморси А.В. Нёмитца. Логично предположить присутствие командующего на этом совещании, хотя ни одной реплики А. В. Нёмитца в стенограмме и не зафиксировано. В повестку были вынесены вопросы[1020]:

– «о создании всеобщего Адмиралтейства;

– о включении экономической деятельности во флот (морской транспорт, пассажирское сообщение, эксплуатация морских кадров (недр[ов]? – К.Н.), правильное морское рыболовство, птицеводство (так в документе. М.б. имеется в виду птицеловство? – К.Н.), китовый, тюлений и др. промыслы;

– об обширном развитии морского научного естествознания;

– об организации охраны и контроля (таможенно-пограничной службы);

– об организации заводской деятельности, могущей обслужить Адмиралтейство».

На этом заседании председательствовал С.И. Фролов, хотя он и заявил, что «я председатель случайный»[1021]. Была избрана подкомиссия в составе М.П. Арцыбушева, И.Е. Хвойника, Б. И. Смирнова для разработки к следующему заседанию основных тезисов о введении милиционной системы на флоте и «по вопросу слияния аппарата управления флота с таковым аппаратом армии»[1022].

Пораженный планами военных, П.Я. Жабарин сказал, что «если это [поглощение морского ведомства военным] произойдет, наш морской комиссариат должен погибнуть»[1023]. Надо срочно искать выход, так как если предложения комиссии Всевобуча «пойдут вверх», «то впоследствии будет трудно, а возможно и поздно»[1024] что-либо менять. В комиссии Всевобуча, заявил П.Я. Жабарин, «оборудовано поглощение нашего комиссариата», а значит, надо обосновать его самостоятельность[1025]. С.И. Фролов пояснил, что происходит борьба Всевобуча и ГУВУЗа из-за различных проектов. «Мы видим, – говорил он, – что все гражданские организации весьма несимпатично относятся к милитаризации промышленности – Промвоенсовет говорит, что мы Вам будем поставлять людей – специалистов, говорит, что забота Моркома является только промышленность использ[овать], а не то что постройка судов, эллингов, портов – это не военное дело, этим ведают гражданские учреждения»[1026]. Б.И. Доливо-Добровольский вновь указал, что «они», то есть высшие руководители военного ведомства, собираются не всю армию переводить на милиционную основу, «они имеют в виду и создание регулярной армии на окраинах государства, а море есть тоже окраина государства»[1027]. Он присоединился к мнению С.И. Фролова, который считал, что «из соображений чисто канцелярской политики нам необходимо иметь два варианта»[1028]. И.Е. Хвойник заявил: нельзя будет предложить два взаимоисключающих варианта, надо составить один, причем он полагал, что «мы не сможем отстоять чисто регулярный флот»[1029]. Б.И. Доливо-Добровольский возражал ему, предлагая представить два варианта, причем второй, предусматривающий элементы милиционной системы на флоте, можно будет представить как жертву со стороны морского ведомства[1030].

П.Я. Жабарин задал вполне риторический вопрос: «Что думают сухопутные о флоте?»[1031], на который С.И. Фролов ответил, что они думают заполнить пропасть между флотом и армией. «Люди не понимают значения флота и просто рубили с плеча – подчинить и все кончено, тогда будет все соединено… Я думаю, что рисуют они это невозможным карикатурным способом»[1032].

Следующее, четвертое заседание комиссии было назначено на четверг, 18 ноября, но затем было перенесено на 19 ноября. Перенос вызван тем, что 18 ноября произошло согласительное заседание представителей Морского комиссариата и Главода о трудовом использовании Онежской флотилии. Представитель морского ведомства на этом заседании, Е.Е. Меньшов, сообщил, что было принято решение о том, что тральщики морского ведомства на Онежском озере будут в навигацию 1921 г. переданы Главоду на месяц, ибо на Свири навигация начинается на месяц раньше, чем на «Онозере» и таким образом тральщики успеют поработать на реке в системе Главода. М. А. Петров высказался, что «это образцовое решение»[1033]. Е.Е. Меньшов указал собравшимся на то, что «в директиве Главкома была разрешена Мордивизия»[1034], как на пример расширения функций морского ведомства. Действительно, Морская экспедиционная дивизия морских сил Черного и Азовского морей была сформирована по приказу командующего морскими силами Республики 12 августа 1920 г. в составе четырех морских полков двухбатальонного состава, одного кавалерийского полка, артиллерийской бригады и инженерного батальона. В боях за Мариуполь 27-29 сентября дивизия понесла большие потери и в начале ноября была расформирована[1035]. Некоторое время дивизией командовал И. К. Кожанов, командующий Черноморским флотом в 30-е годы. Каких-либо директив Главкома о Морской дивизии, относящихся к ноябрю 1920 г., нами не обнаружено[1036], поэтому полагаем, что Е.Е. Меньшов просто сослался на опыт существования такого соединения.

Вопрос о трудовом использовании флотилий обсуждался еще 1 февраля 1920 г. на заседании РВСР, причем командующему Морскими силами Е.А. Беренсу было поручено «разработать по этому поводу конкретные предложения»[1037]. На том же заседании РВСР предполагалось рассмотреть вопрос «о трудовом использовании 7-й армии», действовавшей против Юденича под Петроградом, но по невыясненным причинам этот вопрос был вычеркнут из повестки дня[1038].

На заседании 19 ноября, где вновь председательствовал М.А. Петров, Д.Н. Уайт (представлявший морское ведомство на совместном совещании с Главодом) должен был сделать доклад «Применение трудового начала на флоте»[1039]. Стенограмма этого заседания сохранилась не полностью[1040].

В своем докладе 19 ноября Д.Н. Уайт цитировал Л.Д. Троцкого и говорил: «Значит здесь он отчетливо и резко высказал мысль о морском транспорте, организации которого совершенно другие, и потому эксплуатация их должна быть особенной от эксплуатации других орудий транспорта»[1041]. Вывод, однако, был безрадостным для моряков: «Вряд ли удастся забрать мортранспорт из НКПС», с другой стороны, рыболовство уже находится в руках Главрыбы, только на гидрографию никто не претендует, хотя и в этой области есть конкуренты в лице некого «Плавучего института» и «Комитета Северных путей» (имелся в виду возникший весной 1920 г. в Омске Комитет Северного морского пути[1042]). В промышленности есть главки, которым подчинены заводы, но они бездеятельны. «Здесь поле деятельности [для изъятия предприятий в подчинение морского ведомства] очень широко»[1043]. Кроме того, у морского ведомства есть такое преимущество, как мастерские мореходных инструментов, которых нет у НКПС. Д. Н. Уайт предвидел «атаки» со стороны других ведомств на людей, имущество и материальные ценности морского ведомства.

Специфика положения морского транспортного флота в составе НКПС состояла в том, что Л.Д. Троцкий с 20 марта по 10 декабря 1920 г. был исполняющим обязанности наркома путей сообщения. С одной стороны, это облегчало проведение в жизнь идеи «забрать» морской транспорт из НКПС, но с другой Л.Д. Троцкий мог быть и не заинтересован в «растаскивании» Наркомата путей сообщения.

При обсуждении доклада И.Е. Хвойник занял традиционно пессимистическую позицию, считая, что все трудовые функции у Морского комиссариата заберут другие ведомства, и он останется ни с чем. М. А. Петров высказывался более оптимистично: прежде всего, у морского ведомства уже есть Байкальский «флот» и Западно-Двинская флотилия,

которые возят грузы и пассажиров. Это дает возможность «поплавать всем», следует брать сразу целые отрасли промышленности, чтобы не распылять силы. С.А. Паскин поделился воспоминаниями о деятельности Флотилии Северного Ледовитого океана в конце 1917 – начале 1918 г., когда два тральщика ежедневно ловили рыбу, а команда линкора «Чесма» исполняла «целый ряд работ по ремонту тральщиков и других судов, по проводке электричества, плетение сетей»[1044].

Ознакомившись с докладом Д.Н. Уайта о применении «трудового начала» на флоте, по предложению М. А. Петрова, было решено создать подкомиссию для разработки этого вопроса с задачей завершить работу в течение двух недель. М. А. Петров предложил включить в состав комиссии трех человек —Л. Г. Гончарова, Е.Е. Меньшова, И.Е. Хвойника, затем ее дополнили С.О. Барановским (председатель) и П.А. Подобедом. Комиссии вменялась в обязанность «разработка степени применимости трудового начала к флоту», причем «в виде конкретных указаний»[1045]. Результатом работы комиссии должна была стать записка, с которой предполагалось ознакомить Л.Д. Троцкого и Э.М. Склянского. Особое совещание (возможно, имеется в виду «Особое совещание для выработки схемы управления при переходе Морского комиссариата на мирное положение») и зачитать ее «у С.И. [Фролова] в академическом совете [Морской Академии]»[1046].

Затем был заслушан доклад М. П. Арцыбушева о работе подкомиссии по разработке «Основных тезисов по вопросам, связанным с введением милиционной системы в Армии, и по вопросу слияния аппарата управления Флота с таковой же в Армии»[1047]. Подкомиссия М.П. Арцыбушева предложила следующие тезисы:

1) флот находится на окраине государства, следовательно он наиболее уязвим;

2) трудовая задача армии – сельское хозяйство и промышленность, а флота – морские перевозки и судостроение;

3) по живой силе армия превалирует;

4) техники больше на флоте;

5) флот целиком является «прикрывающей частью». Быстрота мобилизации имеет неодинаковые последствия для флота и армии;

6) «действующий флот должен быть в постоянной боевой готовности», в соответствии с предыдущим пунктом;

7) на флоте необходима «непрерывная тренировка его личного состава в военно-морском искусстве»;

8) флоту необходимы кадры специалистов для обслуживания сложной техники;

9) для флота характерна длительность подготовки специалистов;

10) личному составу флота нужна «постоянная тренировка и выделение] талантов»;

11) основная масса кораблей должна иметь полный личный состав (что вытекало из пунктов 5 и 6);

12) флот должен остаться регулярным и в полной боевой готовности и после сокращения армии. Сверхсрочная служба должна быть добровольной и «должна быть обставлена целым рядом бытовых удобств»;

13) система управления флотом должна быть самостоятельной и обладать внутренним единством, «не допуская амальгамирования (искусственного слияния разнородных частей. – К.Н.) его органов управления с другими ведомствами»;

14) необходимо не подчинение или слияние армии и флота, а «синтез их в высшем органе, руководящем всеми Вооруженными Силами Республики».

М.А. Петров оценил доводы подкомиссии М.П. Арцыбушева как очень веские. Он заявил, что надо ругать «ошибочную экономию и принцип самого взгляда» на флот как на нечто второстепенное по сравнению с армией, «тем более, за большинством из нас в этом отношении богатейший опыт»[1048]. Полагаем, что М.А. Петров здесь намекал на споры руководителей армии и флота перед Первой мировой войной, когда на воссоздание погибшего в войне с Японией флота отпускались огромные средства, в то время как сухопутные вооруженные силы финансировались сравнительно скромно. Тогда появилась целая библиотека публикаций, в которых отстаивалась жизненная необходимость для России иметь сильный флот, что якобы значительно поднимет ценность нашей страны как союзника в надвигавшемся мировом конфликте. Естественно, что такая ситуация очень устраивала руководство морского ведомства. В то же время очевидно, что в обороне России армия играла и играет главную роль, а флот – второстепенную. Именно против такого взгляда и была направлена реплика М. А. Петрова и его единомышленников. Признать их правоту вряд ли возможно – складывается впечатление, что флотский патриотизм для них в значительной мере затмевал реальность.

И.Е. Хвойник все же высказался за то, чтобы «армия и флот [были] соединены в одном боевом органе»[1049], имея в виду, видимо, РВСР. Мысль И.Е. Хвойника поддержал Б.И. Доливо-Добровольский. К середине ноября 1920 г. в военном ведомстве уже определились основные подходы к реформе армии. Б. И. Доливо-Добровольский сообщил своим коллегам 19 ноября, что, по словам А. А. Брусилова, Э.М. Склянский поручил Особому совещанию выработать схему управления Военного ведомства, причем сам Б. И. Доливо-Добровольский стал членом этого совещания. «Будет единый комплекс Армии и Флота, но во главе будет стоять политик, назывался именно Троцкий»[1050], – рассказывал он коллегам. Этому политику должны быть подчинены, по словам Б.И. Доливо-Добровольского: Главное управление по военным делам, Всероссийское главное управление по морским делам и Высший военный совет, в состав которого входят:

– начальник;

– помощник морского комиссара по военным делам (видимо, в стенограмме опечатка и следует читать: «помощник военного комиссара по морским делам»);

– представитель народного хозяйства;

– представитель Наркомата иностранных дел;

– два-три сухопутных и морских специалиста.

Б.И. Доливо-Добровольский заявил: «Мне сказали: если вы ничего не имеете [против того,] что у вас будет единый комиссар, а вам желательно лишь иметь отдельный Генеральный] штаб, и особенно, если вы еще дадите нам свои соображения, что милиционная система не годится во флоте в таком виде, то шансы на вашу свободу довольно велики»[1051]. Другими словами, сами сухопутные военные специалисты не слишком претендовали на подчинение флота армии.

Далее на заседании комиссии М.А. Петрова 19 ноября 1920 г. рассматривался вопрос о схеме управления морского ведомства в новых условиях. Б.И. Доливо-Добровольский составил схему организации центральных учреждений морского ведомства в связи с новыми идеями (см. Приложение 29). Во время заседания в схему была внесена правка. Прежде всего была проделана большая работа по конкретизации структуры морского ведомства. Подробно определили структуру управлений (отделов) МГШ, ГМХУ, Главного управления снабжений и Счетно-финансового управления и структур, подчиненных Морской академии. В то же время члены совещания отказались от конкретизации подразделений, подчиненных командующим флотами. На совещании в схему было внесено больше элементов единоначалия. Так, вместо «Совета Всероссийского Генерального штаба» значился «Председатель [Революционного Военного] Совета», вместо «Конференции Морской академии» – «начальник Морской академии». Схема, предложенная Б.И. Доливо-Добровольским и переработанная на совещании, была вполне стройной и логичной, удивляет только странное положение наркома по морским делам, который выглядит простым передаточным звеном между председателем РВСР и начальником Всероссийского Адмиралтейства. Если бы, скажем, командующие флотами и МГШ подчинялись наркому, а прочие подразделения – начальнику Адмиралтейства, структура была бы более логичной. Представляется, что причиной такой странности в схеме было априорное предположение, что посты наркома по военным и по морским делам, а также председателя РВСР будет совмещать одно и то же лицо, как это было в годы Гражданской войны. Тогда за этим лицом останется общее руководство, а непосредственным начальником морского ведомства станет начальник Всероссийского Адмиралтейства.

К схеме прилагалась объяснительная записка, в которой описывалась предлагаемая схема учреждений. В записке упоминаются не отраженные на схеме «Комиссия по изучению и использованию опыта войны 1914-1918 гг.», морской музей и библиотека Морского комиссариата, которые находятся в ведении начальника Морской академии, а сама академия, согласно записке, подчиняется начальнику ГУВА, тогда как на схеме Академия подчинена непосредственно начальнику Всероссийского Адмиралтейства. Скорее всего, в данном случае дело не в разночтении, а в опечатке, так как очень легко было перепутать начальника Всероссийского Адмиралтейства (аналог дореволюционного морского министра) и начальника ГУВА (аналог товарища морского министра). Существенно уточнение в записке, что при всеобщей мобилизации начальник Всероссийского Адмиралтейства становится командующим Морскими силами, а МГШ разделяется на штаб коморси и военно-морское управление полевого штаба главнокомандующего. Флоты и флотилии переходят в оперативное подчинение главкому, в прочих отношениях – остаются подчинены коморси. При частичной мобилизации из МГШ выделяется морской отдел полевого штаба главнокомандующего, а остальные органы морского управления продолжают функционировать как и в мирное время. В записке указывалось, что в компетенцию ГУВА входят также «сношения по санитарной части», а самостоятельный санитарный орган в морском ведомстве не предусматривается, как и орган управления морской авиацией, ввиду того что к осени 1920 г. и авиация, и санитарная часть были выведены из подчинения центральных органов управления флотом.

Записка Б.И. Доливо-Добровольского была дополнена выводами, сформулированными «Комиссией для выработки проекта положения о порядке и условиях прохождения службы во флоте», которая была создана 11 октября 1920 г. по приказу коморси и упморкома[1052]. В делопроизводстве этот совещательный орган называется также подкомиссией. 9 ноября в эту комиссию был включен М.П. Арцыбушев в качестве представителя Оперативного управления Штаба Морских сил[1053]. Активная работа комиссии, видимо, началась только после появления на заседаниях М.П. Арцыбушева, ее председателя. В документах комиссии есть указание, что 20 ноября с 11 до 12 часов состоялось заседание подкомиссии, во время которого были разработаны положения, позднее внесенные в пункты 27-31 «Положения о Всероссийском Адмиралтействе»[1054]. Однако, согласно стенограмме, рассмотрение «Положения о Всероссийском Адмиралтействе» происходило в комиссии М.А. Петрова 19 ноября. Следовательно, либо та, либо другая дата является неверной, но определить, какая именно, представляется затруднительным.

«Комиссия для выработки проекта положения о порядке и условиях прохождения службы во флоте» (под председательством М.П. Арцыбушева) пришла к выводу, что «служба военморов во флоте должна принять постепенно добровольный характер», для этого следует выделить кадровый состав, служащий минимум 6 лет и состоящий из добровольцев, и переменный состав, служащий по системе, разработанной М.П. Арцыбушевым (служба —отпуск—повторительные сборы), согласно проекта, оглашенного на втором заседании «Комиссии по выработке оснований при переходе Морского комиссариата на мирное положение» 27 октября 1920 г. Источником комплектования кадрового состава должны были служить школы юнг, добровольцы по всеобщей морской записи и сверхсрочнослужащие, а источником комплектования переменного состава – «точно и поименно названные заводы», морские и рыболовные промыслы, торговые моряки и определенные территории[1055].

Вернемся к заседанию комиссии М.А. Петрова 19 ноября 1920 г. Когда специалисты начали редактировать схему центральных учреждений, предложенную Б. И. Доливо-Добровольским, С.И. Фролов потребовал указать, что снабжение армии и флота должно быть организовано как раздельное. И.Е. Хвойник предупредил, что борьба за раздельное снабжение «может быть чревата обратным действием». Поддержав С.И. Фролова, Б.И. Доливо-Добро-вольский приводит такой аргумент: «Если бы подготовительные стратегические операции были бы одинаковы или схожи, они могли бы быть совместны, но материальная часть армии отличается качеством, а не количеством от подготовительной части флота»[1056].

М. А. Петров не случайно в 20-е годы занял место одного из ведущих советских морских теоретиков. Вступив в спор С.И. Фролова и И.Е. Хвойника, он высказал оригинальный для моряка своего времени взгляд о том, что «в самом плане подготовки государства к войне может быть только один план и для армии и для флота. Мы сейчас заняты [тем, чтобы] выяснить аргументы [в пользу раздельного существования сухопутного и морского ведомства], чтобы обосновать [их раздельное существование]. Я хочу указать, что неосторожно было бы ссылаться на стратегию мирного времени, на план войны, потому что, если смотреть так, то уж не так много доводов, чтобы [организационно] разделять [армию и флот]. Если речь идет о большой стратегической операции, то здесь большая почва для объединения [руководства армией и флотом]. Я согласен по существу, что это не было бы безграмотно (объединение стратегического планирования для армии и флота. – К.Н.), но если надо подчеркнуть разницу [между армией и флотом], то советовал бы уклониться [от обсуждения вопросов стратегического руководства]»[1057].

Б.И. Доливо-Добровольский не согласился со своим коллегой: «Я говорил о стратегической подготовке операции – это есть план войны, но мы, кажется, в этом отношении разно понимаем, но по существу дела это неважно»[1058]. Видимо, эту реплику надо понимать так, что Б.И. Доливо-Добровольский не был готов принять идею о необходимости единого плана войны для армии и флота, понимая под планом войны оперативный план действий флота. М.А. Петров завершил обсуждение вопроса о стратегическом планировании: «Коли мы будем искать доводов, чтобы иметь свою самостоятельность, то как раз план подготовки государства к войне будет для нас иметь отрицательное значение, если мы им воспользуемся, как доводом. План войны как таковой должен обязательно в одном органе вывариваться»[1059]. Затем М.А. Петров зачитал телеграммы, в которых «указывалось на злободневность вопроса, о котором мы сегодня будем говорить», и что «идут конкретные распоряжения о привлечении армии для использования ее в смысле труда»[1060]. Текст этих телеграмм отсутствует в стенограмме, но возможно, имеются в виду распоряжения, вытекавшие из решения РВСР, принятого 6 ноября о временной передаче войсковых частей для трудового использования гражданским ведомствам. Данное решение было доведено до исполнителей телеграммой от 8 ноября[1061]. Несмотря на слова М.А. Петрова о том, что еще предстоит разговор о трудовом использовании флота, судя по стенограмме, заседание на этом заявлении и закончилось.

Пятое заседание комиссии проходило 22 ноября, уже под председательством Б.И. Доливо-Добровольского. Он ознакомил присутствующих со схемой управления вооруженными силами, «которая (насколько можно думать из частных разговоров) намечается в военных кругах»[1062]. Согласно этой схеме, предполагалось иметь в подчинении наркома по военным и морским делам («политика», т. е. не профессионального военного): Военный совет (в составе: начальники Главных управлений армии, флота, воздухоплавания, нарком иностранных дел, председатель ВСНХ и специально назначенные военные специалисты); Главное управление армии; Главное управление флота, Главное управление воздухоплавания. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что фактически речь здесь идет о создании органа, аналогичного Совету государственной обороны, с включением в него представителей ведомства иностранных дел и руководства промышленностью, а центральные органы управления вооруженными силами дополняются военно-авиационным ведомством, равноправным с военно-сухопутным и военно-морским. Эта схема ни в чем не противоречила идеям, которые ранее обсуждали моряки.

Исходя из принятой схемы, Б.И. Доливо-Добровольский предложил два варианта названия органа центрального морского управления: Всероссийское главное управление флота или Всероссийское Адмиралтейство, «склоняясь больше ко второму»[1063]. Было решено разрабатывать схему, «придерживаясь принципа простоты и строгой экономии в личном составе» – быть может, предыдущая схема не устроила именно из-за отсутствия «экономии в личном составе»? Действительно, схема, разработанная 22 ноября (см. Приложение 30), носит явные следы сокращения и упрощения структуры учреждений, по сравнению со схемой, разработанной 19 ноября. Из позднейшей схемы был исключен начальник Главного управления адмиралтейства (аналог дореволюционного товарища морского министра), а ГГУ и ГМХУ подчинены непосредственно начальнику Всероссийского адмиралтейства. При этом, видимо, ГМХУ представляло собой аналог Главного управления снабжений из предыдущей схемы. Счетно-финансовое управление было подчинено начальнику ГМХУ. Однако в схеме 22 ноября не нашло отражения Главное морское техническое управление, что представляется существенным упущением.

В результате деятельности комиссии М.А. Петрова появился доклад на имя заместителя председателя РВСР Э.М. Склянского. В нем говорилось: «Принципы трудармии в целом не могут [быть] перенесены на военный флот, ибо по существу флот является аппаратом техническим по преимуществу и должен быть всегда в полной боевой готовности, укомплектованный в действующей своей части полным числом команды […] Военная неудача в сухопутной части поправляется вливанием в нее свежего человеческого материала, неудача в бою морской единицы влечет за собою окончательную невосстановимую потерю ее»[1064]. Отсюда, по мнению авторов доклада, вытекала полная неприменимость милиционной системы к флоту. Кроме того, военный флот может оказаться полезным для решения транспортных задач, рыболовства, научных экспедиций, ремонта. Так, «Германия во время Европейской войны дала блестящий пример организации морской рыбной ловли в огромном масштабе при помощи тральщиков»[1065]. В Советской России «наш революционный флот» уже использовался для мирной работы – в мае 1920 г. была организована транспортировка дров по Волге силами военных моряков Северного отряда Волжско-Каспийской флотилии, мирной деятельностью флот занимался на Байкальском и Онежском озерах[1066].

Таким образом, была реализована самая серьезная попытка «защитить» морское ведомство от поглощения сухопутным. Даже видные сухопутные военачальники, такие как А. А. Брусилов, поддерживали моряков в данном вопросе. Комиссары из числа матросов, входившие в состав этих комиссий, полностью солидаризовались со «старыми» специалистами по вопросу о самостоятельном существовании флота. Для того чтобы защитить организационную самостоятельность, изобретались различные варианты «трудового использования» морского ведомства, прежде всего, передачи ему морского транспорта, рыболовства и пр. Эти идеи лежали в русле взглядов Л.Д. Троцкого на «милитаризацию труда», которые как раз поздней осенью 1920 г. он высказывал в рамках «дискуссии о профсоюзах». В это время вновь всплыла идея копирования британских органов управления флотом, вплоть до названия-кальки – Главное управление Всероссийского Адмиралтейства.

Вопрос о новой структуре управления флотом перешел на новый уровень. Если раньше структура обсуждалась «в рабочем порядке», то теперь к ее рассмотрению подключилось высшее руководство морского ведомства. 25 ноября 1920 г. происходило совещание, на котором «горячо дебатировался» вопрос об органах центрального морского управления. О ходе этого заседания рассказывал командующий Морскими силами А.В. Нёмитц на следующий день, на совещании с руководителями центральных учреждений и специалистами[1067]. Видимо, 25 ноября состоялось какое-то совещание в узком кругу, не оставившее никаких следов в делопроизводстве. По словам А.В. Нёмитца, на этом совещании было выделено три главнейших центральных органа, которые должны были бы быть в морском ведомстве: оперативный – МГШ, статистический (т. е. разведывательный) и научно-технический (Главное морское техническое управление – Гламортех). Затем была предпринята попытка «сделать из трех два» органа. В силу того, что снабжающие функции отошли к Чусоснабфлоту, то Гламортех остался лишь научным органом, что, по мнению участников совещания, позволяло даже объединить МГШ и Морской технический комитет.

Напомним, что Чусоснабфлот – это управление чрезвычайного уполномоченного Совета рабочей и крестьянской обороны (Совета труда и обороны) по снабжению Красной Армии и Флота (9 июля 1919 – 16 августа 1921 г.); орган, созданный для снабжения вооруженных сил, кроме продовольствия и предметов первой необходимости, которые заготовлял Наркомпрод. Уполномоченным был А. И. Рыков.

Возник спор – какому органу должны быть переданы функции научного сопровождения – Морскому Генеральному штабу или Главному морскому хозяйственному управлению? А.В. Нёмитц был сторонником слияния Гламортеха с МГШ. Следует отметить, что суть спора на совещании 25 ноября, так же как и состав участников, не до конца понятны. Почему возникла необходимость такого резкого упрощения структуры управления флотом, фактически сводящейся к одному МГШ? Возможно, что А. В. Нёмитцу были даны какие-то устные указания Л. Д. Троцким. Это подтверждается тем обстоятельством, что в итоге реорганизации от центральных органов руководства морским ведомством действительно остался один Морской штаб Республики, наследник Морского Генерального штаба.

Под председательством коморси А.В. Нёмитца 26 ноября 1920 г. открылось заседание «Комиссии по вопросу о введении милиционной системы в армии и на флоте». К счастью, на этом совещании велась стенограмма, что случалось нечасто[1068]. Открывая заседание, коморси заявил, что РВСР поручил комиссии под председательством А. А. Брусилова выработать проект «Закона об управлении армией и флотом в мирное время», в которой представителем флота является Б.И. Доливо-Добровольский. «Положение флота и положение [флотского] командования в Гражданской войне было далеко не достаточно прочно, – говорил А.В. Нёмитц. – Я просил собраться наиболее крупных по стажу и по положению во флоте лиц для того, чтобы сообща наметить одну схему какой-нибудь организации, относительно которой сговориться так, чтобы жертвуя взаимными противоречиями, мы уже во всех других сношениях внешнего характера будем дружно отстаивать тот взгляд, ту схему, которую мы здесь выработаем, для того, чтобы при переходе на мирное положение хотя бы в принципиальных вопросах отстаивать интересы флота»[1069].

Б.И. Доливо-Добровольский вновь повторил историю о том, что полевой штаб РВСР и Всевобуч разработали еще весной проект организации вооруженных сил Республики. Главная идея проекта – соединенный комиссариат армии и флота с тремя главными управлениями – Генеральный штаб армии и флота, Главное управление армии и флота, Главное управление снабжения армии и флота. Сам Борис Иосифович в комиссии А.А. Брусилова доказывал «полную невозможность» такой схемы управления. Отсюда вытекал вопрос – что могут предложить моряки взамен? Предложение было сформулировано так – во главе объединенного комиссариата стоит нарком-«политик», а комиссариат делится на управления – армии, флота и, возможно, авиации. За выделение авиации в самостоятельный вид вооруженных сил выступали военные специалисты А.И. Верховский и Н.М. Потапов. «Разбирая это, для нас очень важно, – заявил Б.И. Доливо-Добровольский, – как назвать это учреждение и лицо, его возглавляющее, ибо в проекте название это играет огромную роль и принципиально мы постановили, по возможности, избегать тех названий, которые встречаются в армии. Там есть слово “инспекция”, которое мы у себя вычеркиваем, так как иначе соблазн слить их воедино будет очень велик, и предложил (так в тексте. – К.Н.) назвать – начальник Всероссийского Адмиралтейства. Это название уже существует в Англии, и таким образом оригинальность этого названия ничего нового не вызывает»[1070]. Начальник МГШ должен был являться одновременно заместителем начальника Адмиралтейства.

Затем рассматривали схему, разработанную в комиссии М.А. Петрова. С.И. Фролов напомнил о том, что «мы предполагаем еще иметь» военный совет с участием представителей от армии и флота.

А.В. Нёмитц подвел итог – «получается приблизительно то же, что и сейчас, так как Троцкий сейчас объединяет, но только это еще не окончательно выкристаллизовано»[1071]. Затем он рассказал о выводах, к которым пришли на совещании 25 ноября. Профессор Морской академии Б.Б. Жерве тут же стал спорить с командующим, утверждая, что нельзя ставить на один уровень МГШ и прочие органы управления морским ведомством, которые будут подчиняться МГШ. Службу связи не следует включать в Морской Генеральный штаб, Тактическую и Организационную части штаба нужно объединить, а статистический орган отделить от органа оперативного управления. Мобилизационный орган штаба становится самостоятельным. В общем, по Б.Б. Жерве, МГШ должен был иметь отделы: Оперативный, Статистический (в свою очередь, подразделявшийся на части, ведавшие русской и иностранной статистикой), Организационно-тактический, Мобилизационный и Исторический. Техническое управление Б. Б. Жерве предполагал разделить на три отдела, а Главное хозяйственное управление на два – Главное управление снабжения и Счетно-финансовый отдел. «Совершенно не вижу надобности, чтобы штаты проходили через Управление делами. Все должно проходить в сметном порядке через счетную часть», – говорил Б. Б. Жерве. Канцелярия должна состоять при начальнике Всероссийского Адмиралтейства, «как это носит название в Английском адмиралтействе». Гидрографию Б.Б. Жерве предлагал ввести в состав ГМХУ в виде четвертого управления, а Управление безопасности кораблевождения (Убеко) распределить по морям[1072].

Б.Б. Жерве подверг критике схему, только что предложенную командующим Морскими силами А. В. Нёмитцем. Реакция коморси была неожиданной – он начал рассуждать о том, как лучше оформить схему, предложенную Б. Б. Жерве, а не о том, как отстоять собственную. А. В. Нёмитц задался вопросом – как юридически оформить главенство МГШ? Быть может, не следует ставить его формально выше других органов, полагал коморси, так как «все задания, вырабатываемые МГШ, являются обязательными для остальных учреждений постольку, поскольку они утверждены»[1073]. Он также полагал, что лучше пока не трогать гидрографию, так как «можно убить это учреждение». «Повторяю еще раз, что [во] внутреннем строении Генерального штаба нам надо стремиться к Вашему замечанию». Финансовый отдел обязательно должен быть самостоятельным, а не в составе Гламортеха, «хотя это принципиально неправильно»[1074].

Кем же был Б.Б. Жерве, пользовавшийся таким авторитетом в глазах А. В. Нёмитца и присутствующих? Борис Борисович Жерве (1878-1934) участвовал в Русско-японской войне на крейсере «Громобой», был награжден тремя боевыми орденами, служил на Балтике минным офицером, старшим офицером крейсера «Россия», командиром эсминца. Окончил Николаевскую морскую академию, причем дополнительный курс – с золотой медалью. После того как в начале Первой мировой войны он покомандовал эсминцем на Черном море, попал в штаб приморской крепости императора Петра Великого (Ревеля) и в 1917 г. оказался начальником обороны Приморского фронта этой крепости, с октября – начальником Береговой обороны Финского залива. Борис Борисович хорошо проявил себя при эвакуации флота из Ревеля в Гельсингфорс в феврале 1918 г. За Первую мировую войну он заслужил две боевых награды и чин капитана 1 ранга. Еще до войны Б. Б. Жерве начал заниматься литературным трудом, участвовал в составлении «Военной энциклопедии» издательства И.Д. Сытина, активно выступал на страницах журнала «Морской сборник». Отдельным изданием вышла его работа «Германия и ее морская сила»[1075]. После Октябрьской революции он ушел на преподавательскую работу в Морскую академию, некоторое время был начальником Училища командного состава флота, в 1923 г. возглавил Военно-морскую академию РККФ и Морскую историческую комиссию по изучению опыта войны 1914-1918 гг. на море, издал несколько научных и научно-популярных работ по морской стратегии[1076]. Б.Б. Жерве считался одним из ведущих специалистов в мире по вопросам морской политики и стратегического применения флота. В 1930 г. был арестован, но вскоре освобожден. Правда в Морскую академию уже не вернулся, а возглавлял кафедры теории и истории военно-морского искусства в Военно-политической и Военно-инженерной академиях.

В отличие от М.А. Петрова, Б.Б. Жерве никогда не служил в Морском Генеральном штабе, но можно смело утверждать, что он был проникнут духом этого штаба ничуть не меньше, чем люди, проведшие там долгие годы. Об этом свидетельствует его стремление установить главенствующее положение МГШ в системе управления морским ведомством – идея, которую отстаивали представители МГШ. Обращает на себя внимание и неприкрытое обращение Б.Б. Жерве к английскому опыту. Если до Первой мировой войны эталоном для «младотурок Генерального штаба» был германский флот, не только количественно сильный, но и производящий впечатление хорошо организованного и технически оснащенного, то теперь эталонным стал английский, который победой в войне доказал свое превосходство над немецким. В данном случае, конечно, речь идет не о действительно сильных или слабых сторонах военно-морской организации Германии и Великобритании, а о том впечатлении, которые они производили на офицеров русского флота.

После выступления Б.Б. Жерве на совещании 26 ноября 1920 г. появился Ф.Ф. Раскольников, командующий Балтийским флотом с июня 1920 г. (после успешной Энзелийской десантной операции на Каспийском море и в предвидении возможного нападения со стороны английского флота на Балтике в ходе советско-польской войны)[1077]. Федора Федоровича пришлось вводить в курс дела – «Коморси объясняет Раскольникову историю возникновения настоящей комиссии и причины вызвавшие ее существование»[1078]. Ф.Ф. Раскольников тут же включился в обсуждение, заявив, что следует вернуться к организации МГШ, существовавшей до Первой мировой войны, и ни в коем случае не допускать слияния морского ведомства с военным. «Только при таких условиях нормальное строительство флота будет обеспечено»[1079]. Наркомом по морским делам должен быть «политик гибкий вроде Альтфатера»[1080]. Флот «не может существовать как пасынок, а может быть лишь любимым сыном государства, пользующимся постоянной заботой, а чтобы обеспечить эту заботу, нам надо иметь своего комиссара»[1081], сказал Ф.Ф. Раскольников. Он довольно изящно выразил мысль о том, что самостоятельный морской наркомат способен обеспечить большее финансирование флота, тогда как при едином наркомате придется бороться за финансы с армией. При этом Раскольников считал, что Генеральный штаб должен быть единым для всех вооруженных сил, с сухопутным начальником и моряком-помощником. «Что касается вопросов оперативной разработки, здесь интересы флота не пострадают, если будет объединение, что же касается других отраслей, то смешно говорить о каком-нибудь объединении»[1082], – завершил свою речь командующий Балтфлотом. Ф.Ф. Раскольников подтвердил оценку, данную ему однокашником по ОГК адмиралом советского флота И.С. Исаковым: «что-что, а говорить (вернее, выступать) умеет. Очевидно, школа Кронштадта 1917 года не прошла даром»[1083].

Речь вызвала восторг собравшихся. «Я готов был аплодировать, выслушав слова Федора Федоровича»[1084], – выразил общее мнение Б.И. Доливо-Добровольский. Позиция Ф.Ф. Раскольникова была особенно важной в силу того, что он был старым большевиком, с подпольным стажем с 1912 г. – беспартийным «старым специалистам», собравшимся на совещание, видимо, казалось, что позиция Ф.Ф. Раскольникова в значительной мере облегчает проведение их идей. Однако она не рассеяла всех сомнений. Б.И. Доливо-Добровольский полагал, что полностью отстоять независимость флота все же не удастся, но был против слияния Генеральных штабов – «влияние армейского духа будет убийственно для флота… Германский флот, в сущности говоря, хотя он был самостоятельный флот, но он создавался под знаком сухопутного… Но если армия в виде единой бациллы заведется на флоте – это гибель флота»[1085].

Видимо, это место стенограммы следует понимать так, что Б.И. Доливо-Добровольский высказывал мысль о создании центральных органов управления немецкого флота по образцу сухопутной армии. Например, Морской Генеральный штаб в Германии появился в 70-е гг. XIX в. по образцу сухопутного, когда о подобном учреждении в других флотах и не слыхивали. Однако тогда не очень понятно, в чем Б.И. Доливо-Добровольский видит вред подражания армии в организационных вопросах. Возможно, он вспоминал об «эпохе Штоша» в немецком флоте, когда с 1871 по 1883 г. им руководил бывший генерал-лейтенант А. фон Штош, а затем, еще пять лет, бывший генерал Л. фон Каприви.

В это время в Германии не существовало отдельного Морского министерства, снабжением и строительством флота руководил морской департамент Военного министерства[1086]. Вполне возможно, что Б.И. Доливо-Добровольский держал в руках воспоминания А. фон Тирпица, вышедшие в Германии в апреле 1919 г., где автор подробно описывает влияние армейского духа на германский флот в 70-80-е гг. XIX в.[1087] При этом надо иметь в виду, что А. фон Тирпиц стремился к объективности в оценках генералов во главе немецкого флота, указывая на слабость и малочисленность самих морских сил Германии того времени, и лишь иногда позволял себе иронизировать по поводу сухопутных «загибов» А. фон Штоша. В сущности он дает и Штошу, и Каприви положительную оценку. Возможно, Б.И. Доливо-Добровольский имел в виду судостроительные предпочтения сухопутных руководителей немецкого морского ведомства, ведь в 70-80-е гг. XIX в. в Германии, в основном, строились корабли береговой обороны.

В то же время характерен тон высказывания Б.И. Доливо-Добровольского о германском флоте. В его реплике содержится намек на изначальную неполноценность морских сил Германии, и его можно понять так, что причиной поражения немецкого флота в Первой мировой войне была та самая «сухопутная бацилла». Возможно, эту «бациллу» увидели в том, что главные силы кайзеровского флота провели почти всю войну в своих базах. С другой стороны, главные силы английского флота тоже не отличались особой активностью. При этом руководство немецкого флота стремилось всячески дистанцироваться от сухопутного командования, поэтому трудно обвинять немецкий флот времен Первой мировой войны в подверженности сухопутному влиянию.

А.В. Нёмитц присоединился к тому мнению, что «мы все стремимся к принципиальной точке зрения Федора Федоровича, а это (единый наркомат. – К.Н.) является какой-то уступкой, которую мы сделаем, если будем к этому вынуждены»[1088]. Похоже, слова Ф.Ф. Раскольникова дали благословение на обращение к дореволюционному опыту.

Командующий морскими силами вспомнил, что задачи МГШ сформулированы «очень точно и чрезвычайно обдуманно в положении о Морском Генеральном штабе Российской империи, когда он создавался, и при всех перипетиях и формах основная задача его оставалась неприкосновенной. Формула такая – создание морских военных сил Государства и разработка плана войны на море. Создание Морских сил больше связано с промышленностью и торговым мореплаванием, а не армией… Первая задача – это толкнуть свое отечество на пропаганду морской идеи и создание коммерческого флота»[1089]. Читая эти строки, можно подумать, что этот разговор происходит не в 1920, а в 1906 г. Мысль о необходимости пропаганды «морской идеи», как называли тогда военно-морскую пропаганду, и о развитии торгового судоходства неоднократно высказывалась после Русско-японской войны.

Кронштадтское восстание поставило под вопрос само существование флота. 21 марта 1921 г. В.И. Ленин написал Л.Д. Троцкому: «Не “прикрыть” ли нам на год флота совсем? К чему он? А уголь отдать ж[елезным] дор[огам] или текстильным фабрикам, чтобы дать мужикам ткань? По-моему, надо бы здесь пойти на решительные меры. Пусть флот пострадает. А советская] власть выиграет»[1090].

Вопрос о будущем флота волновал не только его руководство, но и рядовых «военморов». 25 мая 1921 г. в Москве был получен проект военмора Байкальского дивизиона судов Д. Иванова, возможно являвшегося секретарем комиссара дивизиона[1091]. Судя по тексту, автор проекта – коммунист из матросов. Д. Иванов считал, что «нельзя соединять Морской и Военный комиссариаты; в РВС и СНК должны быть представители НКМД; необходимо предоставить НКМД права военного ведомства, вернуть ему заводы, провести набор «хотя и из армии», доведя численность флота до 40 тысяч человек; увеличить учебные отряды, расширить вузы, сделать их доступными для всех военморов, «хотя бы и не имеющих среднего образования и практиках (то есть имеющих только практические навыки, а не теоретическую подготовку. – К Я.)»; использовать зимние стоянки для обучения личного состава; сделать «морской политорган» самостоятельным, стоящим в иерархии военных учреждений не ниже Политуправления РККА; создать «свои морские политотделы»; развернуть широкую пропаганду флота. В заключение Д. Иванов писал: «Нет сомнения, что только моряки могут приблизить своей организованностью, спайкой всемирную социальную революцию (подчеркнуто в оригинале. – К Я.)»[1092]. Необходимо отметить, что в пользу сохранения полной самостоятельности морского ведомства высказывались не только высшие руководители, которых можно было бы подозревать в личных расчетах, но и представители низов флота. Традиция независимого от армии существования морских сил была очень сильна, не только в дореволюционном русском государственном аппарате не было прецедента объединения сухопутных сил и флота в одном ведомстве, но и среди ведущих морских держав того времени таких примеров не было.

К лету 1921 г., после слияния Морского Генерального штаба и Штаба командующего всеми морскими, озерными и речными силами Республики, образовался единый Штаб морских сил Республики, располагавшийся в Москве[1093]. Тогда же была создана новая комиссия по реорганизации флота. Теперь вопрос был поднят на новый уровень. В состав комиссии по реорганизации флота входили: недавно назначенный начальником Политуправления РВСР С.И. Гусев, главком С. С. Каменев, начальник ПШ РВСР П.П. Лебедев, коморси А.В. Нёмитц, комиссар при коморси И.Д. Сладков и еще одиннадцать военных деятелей. Новая комиссия была не просто смешанной (из армейцев и моряков), военные моряки оказались в явном меньшинстве – из шестнадцати членов комиссии только двое (командующий всеми морскими, озерными и речными силами Республики А.В. Нёмитц, комиссар морских сил Республики И.Д. Сладков) представляли морское ведомство. Заседания состоялись 15,18,19, 21 июля 1921 г.

«Заслушав доклады командования морских Сил Республики и других заинтересованных ведомств», комиссия постановила провести радикальную реформу морского управления: «морское ведомство реформировать из самостоятельного Комиссариата в самостоятельный Морской штаб с подчинением члену РВСР по морским делам»; должность помощника коморси – упразднить; Главное морское хозяйственное управление и Главное морское техническое управление расформировать и организовать за счет их Техническо-Хозяйственное управление в Штабе Морских Сил Республики[1094]. Управление военно-морских учебных заведений предполагалось передать в ведение сухопутного Главного управления военно-учебных заведений, выработав формы взаимоотношений между ними, причем учебную часть оставить в ведении НКМД. Кронштадтскую и Севастопольскую крепости передать сухопутному командованию[1095]. В принятии решения о передаче крепостей сухопутному командованию сказалось влияние довоенных взглядов на роль приморских крепостей, лишь как убежища флота. Управление безопасности кораблевождения и гидрографическую службу было решено оставить в составе морского ведомства, судоподъем и землечерпательные работы передать Мортрану, причем ему было предложено представить соображения о подъеме линкора «Императрица Мария», затонувшего в Севастополе, миноносцев, затопленных у Новороссийска в 1918 г., и кораблей, затопленных белыми у Одессы[1096].

Одновременно были сформулированы задачи флотов и их состав: на Каспийском море иметь флот для обеспечения господства[1097]; на Черном море выполнить минимальную программу: иметь в составе флота легкий крейсер «Нахимов», эсминцы «Быстрый» и «Левкое» (или «Корфу»), 4 подводных лодки, Ъ плавучие батареи (перестроенные из устаревших додредноутных линейных кораблей); на Балтийском море – 1 линкор «сохранить в боеспособном состоянии, употребив его в качестве плавучей батареи, а остальные перевести на долговременное хранение», создать дивизион нефтяных эсминцев из 8 единиц действующих и 3 резервных, действующий дивизион подводных лодок (7 единиц) и резервный (6 единиц). Угольные миноносцы постепенно вывести из действующих сил, сохранив один дивизион для действий на Ладожском озере, а другой – направить на Каспийское море. Оставить также в составе Балтийского флота 2 канонерские лодки для учебных целей и вспомогательные суда в минимальном составе. На ближайший год судостроение прекратить. Приступить при первой возможности к достройке легких крейсеров «Светлана» и «Адмирал Бутаков»; на северных морях действующий отряд передать в оперативное подчинение ВЧК, содержать его в составе: два действующих миноносца и два в резерве, две вооруженные яхты, один ледокол и шесть «истребителей» (торпедных катеров); тральщики на всех морях передать Мортрану и Главрыбе.

Относительно личного состава было решено проводить демобилизацию на тех же условиях, что и в РККА, что означало необходимость сокращения личного состава почти в два раза: на 1 марта 1921 г. численность морского ведомства по штату была 107 108 человек, а фактическая – 89 430 человек[1098], причем здесь подсчитаны только матросы, а в мае 1921 г. было установлено, что предельная численность флота, вместе с учреждениями, не может превышать 45 тысяч человек[1099]. Комиссия постановила отобрать необходимое количество старых моряков-специалистов и оставить их на флоте, поставив остающихся в лучшие условия – «не хуже низшего комсостава РККА»[1100]. Положение со специалистами обострялось оттого, что в 1918 г. была демобилизована масса специалистов, но далеко не всех удалось призвать по мобилизациям в Красный флот, в 1917-1920 гг. не действовали школы младших специалистов, поэтому матросы 1896-1899 гг. рождения (1917-1920 гг. призыва) вовсе не получили необходимых знаний и навыков. После Кронштадтского мятежа 6 тысяч матросов было «эвакуировано в армию», причем речь шла об «эвакуации» именно старых матросов. Это составляло почти треть наличного состава Балтийского флота, который в марте 1921 г. насчитывал 20 350 человек[1101]. Еще в апреле 1921 г. был впервые поставлен вопрос о необходимости задержать специалистов тех возрастов, которые подлежали демобилизации[1102]. Это решение, казалось бы, было проведено в жизнь – в 1921 г. приказом РВСР были задержаны на службе специалисты 1889-1891 гг. рождения (призваны на действительную службу в 1911-1913 гг.)[1103], однако уже 28 августа последовал новый приказ, которым задержанные специалисты увольнялись в запас[1104]. Комиссия признавала необходимость возвращения на флот моряков-коммунистов из разных учреждений[1105]. Еще 2 апреля 1921 г. И.Д. Сладков на второй день после своего назначения комиссаром при командующем МС Республики отправил в Главод запрос о возвращении на флот 102 моряков-коммунистов[1106]. 25 апреля 1921 г. было принято постановление Оргбюро ЦК о возвращении на флот моряков-коммунистов в количестве 102 человек по особому списку. Несмотря на это постановление, ни один из перечисленных в списке к 18 мая 1921 г. не был откомандирован теми ведомствами, в которых они служили. «Вопрос о них, как будто, стоит открытым», – писал в ЦК РКП(б) И.Д. Сладков[1107]. Он наметил новый список, уже из 186 фамилий, который также отправил в ЦК 28 мая 1921 г. Судя по тому, что еще в середине июля пришлось принимать особое постановление о возвращении моряков-коммунистов, вопрос, видимо, не сдвинулся с мертвой точки. Правда, в литературе встречаются утверждения, что «в 1921-1922 гг. на флот было возвращено 1218 человек, из которых 697 направлено на Балтийский флот, 427 – на Черноморский, 84 – на Каспийскую военную флотилию и 10 человек – на Север»[1108].

30 мая 1921 г. коморси объявил своим приказом новую структуру наркомата, утвержденную СНК (см. Приложение 31)[1109].

Комиссия поставила вопрос о некотором улучшении снабжения флота. Так, она предложила установить, что наряды на уголь для траления должны выдаваться особо, отдельно от нарядов на учебные цели морских сил. Это решение было вызвано установившейся практикой сокращения нарядов на уголь для флота, а так как сокращение траления было невозможно, то остальные силы флота страдали особенно сильно. Также комиссия поставила подготовить доклад в РВСР о заводах, необходимых для судоремонта, и «обратить внимание Главснабпродарма на снабжение Кавказской армии и Кавказской (Каспийской? – К.Н.) флотилии, базируя его на Туркестан»[1110].

20 августа 1921 г. состоялось заседание РВСР, посвященное флоту. На нем присутствовали: Л.Д. Троцкий, С.С. Каменев, П.П. Лебедев, А.В. Нёмитц, И.Д. Сладков, С.И. Гусев, В. И. Зоф, Г. Г. Ягода и другие[1111]. Выслушав доклад С.И. Гусева, комиссия утвердила стратегические задания, выработанные комиссией С.И. Гусева для флотов, несколько конкретизировав их. Для Каспийского моря было решено «сохранять государство (прав, господство. – К.Н.) на море», на Черном – оборонять побережье, особенно Керченский пролив, на Балтике – оборонять приморский фланг Карельского фронта и сохранять обладание Ладожским озером, а также создавать кадры для флота, на Севере – охранять промыслы, устье Двины и Кольского залива. Были утверждены приложения к решениям комиссии Гусева. Приняли решение немедленно демобилизовать возраста 1889-1892 годов рождения, 1893-1895 годы временно задерживались на службе. Особое внимание предполагалось уделить укомплектованию флота «политически надежным личным составом». Должность командующего Морскими силами (коморси) было решено переименовать в помощника главнокомандующего по морским делам (помглавкомор), должность помощника коморси по техническо-хозяйственной части решили упразднить, ГМХУ и ГМТУ – расформировать, «все центральные учреждения Морского комиссариата свернуть в один Морской штаб Республики, подчиненный через Помощника Главнокомандующего по морским делам Главнокомандующему всеми Вооруженными силами Республики и являющийся его органом управления флотом. Разработанная командующим Морскими Силами Республики новая схема управления флотом, представленная (так в тексте. – К.Я.) Комиссии т. Гусева и утверждена»[1112]. Должность помглавкомора было решено не соединять с должностью начальника Морского штаба Республики (МШР). Севастопольскую и Кронштадтскую крепости решили передать сухопутному командованию, а вопрос о подчинении Балтийского флота Петроградскому военному округу передать Главкому на рассмотрение.

Таким образом, летом 1921 г. в общих чертах была разработана схема подчинения флота армейскому высшему руководству и включения Наркомата по морским делам в структуру Наркомата по военным делам. Новая схема организации морского ведомства была введена приказом по МШР от 5 октября 1921 г., во исполнение приказов РВСР и помглавкомора[1113] (см. Приложение 32). Основные отличия этой схемы от существовавшей на тот момент организации морского ведомства было: слияние ГМХУ и ГУК в Техническо-хозяйственное управление МШР, утрата морским ведомством УВМУЗа и слияние Тактического и Оперативного управлений бывшего Штаба в Оперативное управление МШР. Последнее мероприятие серьезной реорганизацией считать трудно, так как за 1918-1920 гг. структура подразделений МГШ и Штаба коморси менялась бессчетное количество раз. Объединение же ГМХУ и ГУК было коренной ломкой устоявшейся структуры, ведь они существовали раздельно с 1911 г.

Наиболее развернутой и аргументированной запиской с критикой настоящего положения военного флота Советской России и с предложениями по выводу флота из кризиса была записка, поданная 18 ноября 1921 г.

Э.С. Панцержанским, тогда начальником Морских сил Черного моря и помощником командующего всеми вооруженными силами Украины и Крыма. «Записка о флоте» была адресована Л.Д. Троцкому. В ней формулировались причины упадка военно-морских сил и намечались пути их спасения и развития.

Э.С. Панцержанский отмечал, что причинами кризисного состояния флота стали: «Отсутствие единого и согласованного для всех флотов плана политической работы благодаря недостаточному вниманию к флоту со стороны центральных политических органов; отсутствие твердой и определенной морской политики, хотя бы в отношении колыбели флота – Балтийского моря, на основах политической и стратегической оценки Балтийского театра; Балтийский флот надлежало рассматривать как базис для последующего устроения флотов Республики; отсутствие стройной и однообразной системы управления флотами и флотилиями, носившего (так в тексте. – К.Н.) случайный и эпизодический характер как в отношении расходования материальных средств, судостроительноремонтных программ, так и в отношении службы»[1114].

Э. С. Панцержанский не считал, что условия войны могут быть признаны «оправдывающими обстоятельствами» для пренебрежения флотом, так как, во-первых, флот являлся немаловажной государственной военной артерией, а [во-вторых] … для этого необходимо было лишь своевременно создать мощный, высокоавторитетный морской политический центр, долженствовавший возглавить и объединить морское ведомство, дать ему устойчивые формы существования во всех отношениях»[1115].

Затем командующий Черноморским флотом выдвинул ряд серьезных обвинений в адрес центрального руководства. Эти обвинения изложены не слишком последовательно, но их можно сгруппировать в несколько разделов. Власти обвинялись в инертности в отношении флота и в отсутствии закона о флоте. Под «законом о флоте» Э.С. Панцержанский, вероятно, имел в виду развернутую судостроительную программу по образцу принимавшихся в предвоенной Германии. Подобный закон о флоте обсуждался и в России в то время, но не был принят.

Э.С. Панцержанский не останавливался перед выдвижением политических обвинений. По его мнению, власти виновны в допущении «взрыва дешевой демагогии в отношении всех моряков» после Кронштадтского восстания, а также в переложении «виновности в государственных преступлениях отдельных лиц командного состава на всю корпорацию остатков бывшего кадрового офицерства»[1116]. По мнению автора записки, эти люди в большинстве своем доказали «полную лояльность Советской власти», а в меньшинстве – даже «глубокую верность пролетарской идеологии и Республике». Результатом необоснованных обвинений, по мнению Э.С. Панцержанского, стало «очередное падение авторитета командного состава, уничтожение веры в возможность в подобных условиях созидательной работы и глубочайший упадок энергии как среди лиц, подвергшихся незаслуженным репрессиям, так и тех, коим в силу случайных обстоятельств удалось избегнуть их»[1117].

Далее Э.С. Панцержанский высказывал претензии в отношении кадровой политики властей. Речь шла об огульном увольнении моряков под видом фильтрации и об определении корабельного состава флота, исходя из предельной численности продовольственных пайков для личного состава, а не задач, стоящих перед ВМФ, о крайне тяжелом материальном положении командного состава.

Ликвидация самостоятельности морского комиссариата также признавалась автором записки тяжкой ошибкой, мероприятием, «глубоко противоречащим военно-морскому историческому опыту и абсолютно не оправдываемым экономическими соображениями»[1118]. Автор считал, что «полное подчинение флота армии являлось величайшей государственной ошибкой с точки зрения научно-академической (жестокие исторические примеры Франции, Германии, России)»[1119]. Правда, остается только гадать, что имел в виду Э.С. Панцержанский под «жестокими историческими примерами», так как ни в одной из этих стран флот в XIX – начале XX в. не был подчинен армии, за исключением короткого периода 80-х гг. XIX в. в Германии, когда флот этой страны был так малочислен, что вопрос о его самостоятельности просто не стоял.

Он критиковал центр за «невключение» судоремонтных заводов, предприятий, изготавливающих флотское вооружение и оборудование, «в сеть государственных предприятий», что привело к упадку морской промышленности и уходу кадровых рабочих. Правда, Э.С. Панцержанский признавал, что «в современных условиях экономического положения страны не может быть никакого обольщения насчет возможного расширения и строительства флота, во-вторых, что флот пока должен стоять перед основной задачей сохранения незначительного, но крепкого духом и знаниями ядра (выделено в оригинале. – К.Н.)», но при этом единственный путь к спасению лежит через «кардинальное искоренение всех ошибок, допущенных в отношении флота до последних дней, вложенных в основу краткого анализа современного положения на страницах настоящей записки»[1120].

Практически данная записка представляла собой нечто вроде ультиматума высшему руководству военного ведомства и, косвенно, высшему политическому руководству Советской России. Причем, этот ультиматум был принят, во всяком случае, внешне.

Н.Ю. Березовский пишет: «Есть все основания предполагать, что о “Записке” знал и В. И. Ленин. Ведь содержание этого документа составило основу доклада “О морском ведомстве”, представленного в ЦК РКП(б) 20 ноября назначенным накануне комиссаром при Помглавкоморе В.И. Зофом, членом РВС МСЧМ А.В. Барановым и главным командиром военных портов Черного и Азовского морей Н.Ф. Измайловым. На следующий день состоялась их беседа с Владимиром Ильичем, проявившим глубокий интерес к флотским вопросам. Эта встреча, несомненно, повлияла на назначение Э.С. Панцержанского (приказ РВСР № 317 от 22 ноября 1921 г.) на должность Помглавкомора»[1121].

Складывается впечатление, что основной пружиной событий в морском ведомстве летом-осенью 1921 г. стала постепенно разгоравшаяся борьба в руководстве РКП(б), одним из главных героев которой выступил Л. Д. Троцкий. Не исключено, что изменение структуры морского ведомства и назначение помглавкомором Э.С. Панцержанского было связано с этой борьбой. С осени 1921 г. И.В. Сталин становится докладчиком по военным вопросам на Политбюро наряду с Л. Д. Троцким, даже тогда, когда председатель РВСР присутствовал на заседаниях. 14 сентября 1921 г. Политбюро приняло решение о сокращении флота и создало комиссию для контроля за этим процессом и его ускорением. Созыв комиссии поручался И.В. Сталину, в ее состав вошли С.И. Гусев, Судаков и представитель РВСР[1122]. Вместе с тем следует подчеркнуть, что еще в августе 1923 г. решение Политбюро предусматривало лишь объединение «верхушечных органов военного и морского комиссариата в единый Реввоенсовет Союза ССР, с сохранением существующей автономии низовых органов Морского ведомства»[1123].

Так оказался принципиально решен вопрос о подчинении флота сухопутной армии. С другой стороны, вопрос о переводе флота на территориально-милиционную систему комплектования больше уже не поднимался.

Можно предположить, что крест на идее независимого морского ведомства поставило Кронштадтское восстание. Именно после него, летом 1921 г., решение дальнейшей судьбы флотского руководства оказалось не в его руках. Фактическим главой комиссии по реорганизации флота стал С.И. Гусев. Комиссия, в которой преобладали сухопутные военачальники, принимает решение о преобразовании самостоятельного комиссариата в «самостоятельный Морской штаб, с подчинением его члену РВСР по морским делам», ГМХУ и ГУК следует влить в создаваемый Морской штаб (или Штаб морских сил Республики). При этом морские учебные заведения должны были отойти сухопутному Главному управлению военно-учебных заведений, а морские крепости – сухопутному командованию, судоподъем и землечерпательные работы – Мортрану. В августе 1921 г. специальное заседание РВСР подтвердило решения комиссии С. И. Гусева.

Эти решения вызвали протест ряда «старых» специалистов, в частности, яркую докладную записку Э.С. Панцер-жанского. Несмотря на то что в ноябре 1921 г. Э.С. Панцер-жанский назначается помощником главнокомандующего по морским делам (помглавкомор), процесс слияния военного и морского ведомств продолжался.

Не исключено, что процесс постепенного оттеснения Л.Д. Троцкого от руководства вооруженными силами был в определенной степени связан с выработкой организационных форм руководства Красной Армией и Красным Флотом.

В процессе объединения центральных учреждений военного и морского ведомств был сделан принципиально важный шаг в августе 1923 г., когда был образован союзный Наркомат по военным и морским делам. При этом были введены новые штаты помглавкомора, комиссара морских сил, Управления делами морского ведомства и Морштареспа[1124] (см. Приложение 33). Примерно через полгода этот шаг был закреплен изданием приказа РВСР о реорганизации центрального аппарата НКВМД и образовании Управления военно-морских сил (УВМС) СССР (28 марта 1924 г.)[1125]. 19 апреля 1924 г. были введены в действие штаты УВМС[1126].

Таким образом, впервые в мировой практике среди крупных морских держав управление всеми видами вооруженных сил было объединено в рамках одного ведомства. Правда, был прецедент Австро-Венгрии, где управление флотом входило в состав единого Военного министерства. Впрочем, «хотя [военно-морской] отдел и входил в состав военного министерства, начальник морского отдела был в сущности совершенно самостоятелен, имея непосредственный доклад у Франца-Иосифа, и являясь по бюджетным вопросам докладчиком и ответчиком перед представительными учреждениями государства»[1127], – писал Б.М. Шапошников в конце 20-х годов. В СССР же УВМС не имело большой хозяйственной самостоятельности, так что единое военно-морское ведомство в Советском Союзе было более монолитным, чем аналогичный орган Австро-Венгрии.

Идейным выразителем того течения, которое требовало полностью подчинить флот армии, выступал М.Н. Тухачевский. В своей статье «Стратегия организации», опубликованной в 1924 г., он указывал на необходимость стратегического массирования средств, отпускаемых на военные нужды. Для России, Германии, предвоенной Австро-Венгрии М.Н. Тухачевский видел главное направление приложения военных усилий на суше, тогда как для Великобритании и Японии – на море[1128]. С другой стороны, М.А. Петров был паладином самостоятельного морского ведомства и флота с широкими самостоятельными стратегическими задачами. Как сказал в 1937 г. флагман флота 2 ранга И.К. Кожанов: «…и по организационным вопросам ряд товарищей считали, что нужно отделиться от армии, самостоятельный морской наркомат образовать, считали, что армия не может вообще управлять флотом. Нужно уйти. Особенно [М.А.] Петров в этом деле распоясался. Прочитайте его книгу “Война на море”[1129] или о “Трафальгаре”[1130]. Это все написано против армии, воспитание шло в духе отделения от армии»[1131].

Наибольшей степени объединение управления армии и флота достигло 22 июля 1926 г., когда был упразднен Штаб РККФ[1132]. С этого момента высшее оперативное руководство флотами перешло к Штабу РККА, ставшему общим «мозгом» вооруженных сил СССР. Согласно «Положению об УВМС», утвержденному 1 июля 1929 г., УВМС являлся центральным органом по руководству боевой, организационно-мобилизационной, технической подготовкой ВМС, в том числе береговой обороны, комплектования, обучения, службы, строительства, ремонта, оборудования судов, специального морского снабжения, гидрографии[1133]. Таким образом, УВМС стало полным аналогом Главного Управления РККА или Управления Военно-воздушных сил СССР, существовавшего параллельно с ним в центральном аппарате Наркомата по военным и морским делам[1134]. Еще дважды флот получал самостоятельное «министерство», сначала в виде наркомата ВМФ в 1937-1946 гг., а затем – в виде Военно-морского министерства в 1950-1953 гг., но это уже предмет отдельного исследования.

Представляется важным выделить (на материале обществ XIX-XX вв., в которых феодализм[1135] уже отошел или отходит в прошлое) три типа вооруженных сил, которые отличаются друг от друга важными особенностями взаимодействия с обществом и гражданскими государственными учреждениями. Их можно условно обозначить как «традиционные», «революционные» и «политические»[1136]. Вряд ли можно найти вооруженные силы, относящиеся к одному из выделенных типов в чистом виде, однако абстрактность – неизбежное свойство любой теоретической схемы.

Вооруженные силы «традиционного» типа возникают при политическом режиме, который сохраняет стабильность на протяжении длительного времени. Главное условие, определяющее поведение личного состава таких армии и флота, – отсутствие необходимости делать политический выбор, так как существующий в стране общественно-политический строй представляется практически вечным, любые противники этого политического строя – ничтожными и бессильными изменить его. Широкие массы в подобном сравнительно стабильном обществе, как правило, не имеют ни опыта вооруженной борьбы, ни опыта участия в организованных массовых кампаниях гражданского неповиновения, часто являются политически инертными. Естественно, что солдатская и матросская масса в вооруженных силах подобного общества не будет склонна к протесту[1137].

Априорная уверенность в прочности существующего политического режима подкрепляется системой комплектования офицерского корпуса лицами, прошедшими определенный отбор и длительную подготовку в специальных учебных заведениях. По мере изживания феодальных институтов сословная принадлежность как критерий отбора постепенно исчезает, и на ее месте возникают другие формы и методы отбора, более скрытые и изощренные, но тем не менее отвечающие основной задаче, – укомплектовать офицерский корпус личным составом лояльным властям. В военно-учебных заведениях и во время службы происходит воспитание офицерства в духе твердой уверенности в полной стабильности данного режима. Идеологическая обработка может быть не только явной, но и завуалированной, незаметной для самого офицера. В этом случае особую роль играют бесчисленные элементы быта, общение с товарищами, подражание старшим, разнообразные традиционные церемонии, приобщение к общим воспоминаниям об истории воинских частей, вооруженных сил в целом, о связи с правящей династией и т. д.[1138]

Для офицерства «традиционной» армии характерен демонстративный отказ от всякого вмешательства в политическую деятельность, основанный на уверенности самих офицеров в вечности основ существующего режима и на убежденности носителей государственной власти в том, что лояльность армии им обеспечена. Такой отказ может принимать обличье чисто формального участия в политической деятельности, например, в виде безусловной поддержки правящей партии. Подавляющее большинство офицеров «традиционной» армии просто не задумывается о политических вопросах, подменяя политический анализ фразами о патриотизме и констатацией необходимости безусловного повиновения любым приказам, исходящим сверху.

Следствием стабильности политического режима и длительной идейной обработки офицерского корпуса является презумпция лояльности командного состава по отношению к высшей власти. Сама верховная власть может смотреть сквозь пальцы на ворчание и даже откровенное фрондерство отдельных офицеров. Важно, что это фрондерство не затрагивает основ верности существующему строю – офицеры могут сравнительно свободно критиковать отдельные недостатки существующего государственного порядка, в первую очередь – гражданский бюрократический аппарат, но не основы политического строя.

При таком отношении офицеров к власти и властей к офицерам становится излишним аппарат политического контроля в армии. В вооруженных силах «традиционного» типа он или вовсе отсутствует, или в значительной мере атрофируется (в тех случаях, когда «традиционная» армия выросла из «революционной» – о ней ниже). В последнем случае аппарат политического контроля перерождается в культурно-просветительский или финансово-контрольный.

В «традиционной» армии обычно вырабатывается механизм поддержания монолитности офицерского корпуса «своими средствами», что позволяет верховной власти полностью устраниться от поддержания нужного ей климата в офицерской среде. При такой модели отношений офицерства с властью не возникает никакой необходимости в политических чистках офицерского корпуса. Всевозможная «полицейщина», политический сыск презираются и преследуются офицерским общественным мнением как нечто грязное и недостойное офицера. Высшее руководство страны и традиционных вооруженных сил, как правило, и не стремится к насаждению взаимного политического контроля в офицерском корпусе и потому, что в этом не ощущается острой необходимости, и потому, что подобные действия могут привести к утрате корпоративности офицерства, которая сама по себе является достаточной гарантией политической лояльности[1139].

Офицеры настроены на плавную рутинную карьеру, взлеты в которой могут быть связаны либо с успешным участием в боевых действиях против внешнего врага, либо с непотизмом и коррупцией. Вообще для офицерства «традиционных» вооруженных сил война воспринимается как своего рода «профессиональный праздник», достаточно вспомнить подъем, охвативший русское строевое кадровое офицерство в начале Первой мировой войны, неоднократно описанный в мемуарной и художественной литературе. С другой стороны, каждый офицер «традиционной» армии рассчитывает на многолетнюю службу и пенсию после отставки, что приводит к боязни сломать карьеру и предоставляет командованию дополнительный рычаг влияния на профессионального офицера.

Офицерский корпус «традиционной» армии являет собой корпорацию, живущую в значительной степени (если не исключительно) своими собственными узкими профессиональными интересами. Профессиональное офицерство практически не ощущает своей связи с теми или иными социальными группами гражданского общества. Такую связь чувствуют, прежде всего, выходцы из привилегированной среды, ведь для них чин офицера представляет собой необязательное дополнение к образу жизни аристократа или выходца из богатой буржуазной семьи. Офицеры же – выходцы из непривилегированных слоев ощущают себя офицерами по преимуществу, поскольку самоощущение выходца из рабочих, крестьян или мещан ничего не прибавляет к их офицерскому статусу. При этом само осознание принадлежности к привилегированной корпорации командного состава армии настолько поднимает самоощущение выходца из низов, что он, в большинстве случаев, готов приложить любые усилия для упрочения своего нового статуса и боится потерять его. Эти обстоятельства делают офицеров – выходцев из низших слоев общества даже более верными защитниками существующего социально-политического строя, чем офицеров-аристократов. Как известно, многие вожди белого движения во время Гражданской войны происходили из трудовых слоев либо были детьми нижних чинов армии, но их политический выбор состоялся не в пользу Советской власти. Поведение сверхсрочнослужащих унтер-офицеров, положение которых в этом смысле близко к положению офицеров – выходцев из низов, доказывает правильность данной мысли – ведь именно сверхсрочники, как правило, оказываются вернейшей опорой военного начальства.

Сильной стороной «традиционных» вооруженных сил является строгая внешняя дисциплинированность. Явное и безнаказанное нарушение приказа в такой армии практически невозможно. Конечно, всегда остаются возможности для тихого саботажа отдельных распоряжений командования, но откровенное нарушение приказа кем-либо из офицеров просто не будет поддержано их коллегами и вызовет осуждение. Даже не одобряемый общественным мнением офицеров, приказ все же не может быть проигнорирован. Сильный корпоративный дух «традиционной» армии представляет собой более действенное дисциплинирующее средство, чем самые строгие наказания. Оборотной стороной такой корпоративности является слабое развитие личной инициативы командного состава.

При таких условиях отпадает необходимость в суровых наказаниях по отношению к офицерам – в большинстве случаев отставка или отстранение от должности являются достаточно страшным наказанием для совершившего даже весьма серьезный проступок. Во время боевых действий вынесение приговора к лишению офицерского звания является редчайшим случаем, а к смертной казни – совершенно исключительным делом[1140]. Кстати, заметим, что морской министр И. А. Шестаков, отличавшийся нетипичным для верхов русской бюрократии второй половины XIX в. хорошим пониманием внутриполитических процессов в Европе и видевший яснее многих революционные перспективы России, настоял на публичном расстреле народовольца лейтенанта Н.Е. Суханова, хотя власти рассматривали вариант его помилования или «келейного» повешения. В то же время девять народовольцев, осужденных на казнь вместе с Сухановым и не принадлежавших к Морскому ведомству, были помилованы[1141]. Казнь Н.Е. Суханова была воспринята современниками как нечто неслыханное.

Понятно, что в рядах вооруженных сил «традиционного» типа могут появиться исключения из общего правила – офицеры или солдаты, вступившие в революционную организацию или даже подготовившие вооруженное антиправительственное выступление. В России примеры такого рода показали декабристы, офицеры-народовольцы, офицеры, вступившие в революционные партии в начале XX в. Однако это были лишь единицы. Так, в русском флоте второй половины XIX – начала XX в. среди офицеров последовательных революционеров можно назвать, пожалуй, лишь народовольцев лейтенантов Е.А. Серебрякова, Н.Е. Суханова и барона А.П. Штромберга, знаменитого лейтенанта П.П. Шмидта, эсеров лейтенанта Б.Н. Никитенко и корабельного инженера В.П. Костенко.

В то же время оппозиционные настроения среди офицеров «традиционной» армии могут существовать. Как правило, они вырастают на почве недовольства неспособностью политического режима обеспечить поддержание военной мощи страны на должном уровне. В крайнем случае, это может привести к военному перевороту и свержению явно отставшего от хода времени режима, примерами чему были события в Афганистане в 1973 г. и в Эфиопии в 1974-1975 гг.[1142] В случае России такие настроения были сильно подогреты неудачным ходом Русско-японской и Первой мировой войны.

Русские армия и флот второй половины XIX – начала XX в. имеют все признаки вооруженных сил «традиционного» типа. Что касается отношения властей к лояльности офицерства в тогдашних вооруженных силах, можно приводить бесконечные примеры явного фрондерства, которое не считалось чем-то заслуживающим наказания. Так, осенью 1904 г. перед царским смотром Второй тихоокеанской эскадры второй артиллерист броненосца «Орел» лейтенант А.В. Гире 3-й спокойно рассуждал в кают-компании: «Ведь “он” (царь. – К.Н.) сам знает меньше нашего, зачем приходится посылать эскадру, а сказать он может лишь те шаблонные фразы, которые ему вложат в уста. Весь завтрашний смотр – это просто политическая бутафория. После этих слов старший офицер (капитан 2 ранга К.Л. Шведе. – К.Н.), сочувственно слушавший Гирса, махнул рукой и скомандовал: – Ну, кажется, договорились до точки. Все ясно! Больше ничего умного не выдумаете. Стоп на этом! Марш спать по каютам…»[1143]. В этом эпизоде офицеры безнаказанно сомневаются в компетентности носителя высшей власти и живого символа государственности, причем ни один из них не собирается участвовать в каком-либо антиправительственном выступлении.

Слабым местом «традиционной» армии представляется, прежде всего, воспитание командного состава в духе конформизма – офицеру предлагается готовый набор политических идей, отстаивать которые в столкновении с носителями альтернативных концепций ему не приходится. В повседневной жизни для офицерства «традиционной» армии корпоративная сплоченность подменяет идею верности далеким и туманным политическим идеалам. Этому способствует неизбежный для армии такого типа упор в воспитательной работе на традиции и истории воинских частей (или родов войск), который направлен как раз на воспитание корпоративной сплоченности за отсутствием или практической невостребованностью масштабного комплекса политических идей.

Народоволец лейтенант Е.А. Серебряков писал о русском флоте рубежа 70-80-х годов XIX в.: «но в то время морская среда была так дружна и корпоративна, что из ее среды очень мало и очень редко что-либо могло дойти до ушей Департамента полиции»[1144]. «Кстати, расскажу маленький эпизод, как всякое ведомство старается отклонить от себя неприятности (выделено мной. – К.Н.). Вскоре после 1 марта [1881 г.], еще до ареста Суханова, когда были найдены бомбы на Тележной улице, заподозрили, что в них были употреблены запалы Морского министерства; потребовали специалиста из Кронштадта. Был послан минный офицер лейтенант Бергман (фамилия изменена Е.А. Серебряковым. – К.Н.), реакционер по убеждению. И вот что он говорил в клубе о своей поездке: “Прихожу, показывают запалы … смотрю – наши! Никакого сомнения – наши!.. Но, черт их побери, я им втер очки … доказал, что австрийские. А то такую бы кашу заварили”»[1145]. Конечно, в данном случае речь не о бюрократическом стремлении ведомства «отклонить от себя неприятности», ведь лейтенант Бергман не мог отвечать за других морских офицеров, он не был ни министром, ни даже командиром корабля. Дело в корпоративной сплоченности офицеров «традиционной» армии и в презумпции их лояльности существующему строю, которая доходит до покрывания революционных элементов в офицерской среде. Основная масса лояльных офицеров настолько уверена в прочности существующего порядка, что не видит необходимости в ежедневной и личной борьбе за его сохранение. Воспоминания Е.А. Серебрякова особенно интересны именно тем, что их автор был совершенно нетипичным офицером «традиционных» вооруженных сил и обращал внимание на те стороны сознания своих сослуживцев, которые ускользали от «обычного» его современника.

Еспер Александрович Серебряков (1854-1921) активно участвовал в деятельности военной организации «Народная воля» в 1880-1883 гг. О его авторитете в революционных кругах свидетельствует тот факт, что он предназначался в руководители группы, которая должна была освободить С.Г. Нечаева из Петропавловской крепости. После расстрела его однокашника по Морскому корпусу видного народовольца Н.Е. Суханова Е.А. Серебряков эмигрировал. Когда Александр III отозвал русских офицеров из Болгарии во время Болгарского кризиса 1885 г., Е.А. Серебряков вместе с В.В. Луцким, другим своим соучеником, сослуживцем и товарищем по «Народной воле», поступил на службу в болгарский флот и командовал Дунайской флотилией во время болгаро-сербской войны в ноябре 1885 г.

В другом месте своих мемуаров Е.А. Серебряков вспоминал: «Не помню, кто из артиллеристов рассказывал мне, что хотя он и один из всей батареи состоит членом партии, но вся батарея об этом знает…»[1146], и никто из офицеров не собирается доносить на революционера-террориста.

Ненависть и презрение офицерства «традиционных» вооруженных сил к организованной системе политического контроля чувствовали сами революционеры. Большевик матрос Н.А. Ховрин писал о 1914-1915 гг.: «У нас на “Павле” (линейный корабль “Император Павел Первый”. – К.Н.) таким жандармским прихвостнем был старший штурман [лейтенант В. К.] Ланге. Этот человек, разумеется, скрывал свое истинное лицо не только от матросов, но и от командного состава: многие офицеры, даже из самых заядлых монархистов, брезгливо относились к таким типам»[1147].

В «традиционной» армии степень сознательности командного состава, овладения набором политических знаний, убежденности офицерства в официальных политических идеях оказывается на поверку довольно слабой. Политические идеи стабильного режима достаточно приелись населению, в то время как идеи, распространяемые противниками данного политического режима, кажутся привлекательными уже в силу своей свежести и непривычности. Следствием воспитания офицерства в духе конформизма является отношение к военной службе как к ремеслу и в определенном смысле выработка психологии ландскнехта. При внезапном падении политического режима, который еще вчера казался таким стабильным, кадровое офицерство без большого сопротивления, вероятно, перейдет на службу новому режиму, даже если тот провозглашает политические лозунги, прямо противоположные лозунгам павшего строя. Безусловно, при этом личная мотивация офицеров может быть самой разной – от твердой веры в то, что новый режим падет через несколько дней и все вернется на круги своя, до желания подрывать новый строй изнутри или до объявления себя чистым профессионалом, более или менее цинично торгующим своим ремеслом. «Ландскнехтскую» психологию военных специалистов можно проиллюстрировать на примере поведения военных летчиков эпохи Гражданской войны. Как ценные специалисты, они могли найти применение в любой из воюющих армий. У них была техническая возможность легко перелететь (в прямом и переносном смысле) через линию фронта. Привычка к постоянной опасности, выработанная полетами на несовершенных и изношенных машинах, позволяла легче пойти на риск перехода из одного лагеря в другой. Действительно, военные летчики часто перелетали от красных к белым и обратно. Некоторые меняли знамя, под которым шли в бой, по нескольку раз[1148].

Еще задолго до 1917 г. М.М. Римский-Корсаков 3-й, автор одного из первых проектов воссоздания флота после войны с Японией, писал: «Что будет происходить внутри нашего отечества, нас (военных. – К.Н.) не касается, и мы не можем и не имеем права входить в обсуждение этого. Будет ли образовано Думское министерство с представителями крайней левой, центра или правой во главе; будет ли введена военная диктатура; произойдут ли внутренние события еще большей важности (видимо, установление республики в России. – К Я.), – это все равно, и задача, которая должна быть возложена на военную силу, остается все та же – обеспечить целость и независимость нашего отечества (курсив Римского-Корсакова. – К.Н.). Пусть внутренние события развертываются в нашем отечестве естественным ходом, пусть люди, призванные заниматься внутренней политикой, пытаются направлять эти события, но деятельность их должна быть гарантирована от внешних давлений и вмешательств, и независимость государства должна быть сохранена»[1149]. Данное рассуждение – ключ к пониманию того, как в целом осуществлялся политический выбор морских генштабистов и офицеров во время революции и Гражданской войны.

По словам Ф.Ф. Раскольникова, начальник ОГК контр-адмирал С.И. Фролов в первые дни Февральской революции, «горячо говорил окружавшим его гардемаринам: “Я считаю, что должна быть установлена демократическая республика. Другого выхода нет. Только демократическая республика может восстановить мирное положение [внутри страны]”»[1150].

Именно об этом явлении Е.А. Серебряков образно писал так: «усилиями воспитателей, начальства, властей в той части головы, в которой у западного человека помещаются политические убеждения, понимание своих обязанностей и своей роли в государстве, у русских офицеров образовалось пустое пространство, в котором свободно перекатывались, подобно шарикам, ничем между собою не связанные слова – православие, самодержавие и народность, и стоило умелому человеку заполнить эту пустоту чем-нибудь более существенным, шарики переставали перекатываться и офицеры начинали говорить другим языком, а потом те, у которых головные дверцы были слабы, выйдя на свежий воздух, растеривали вновь приобретенное, и у них в голове опять начинали перекатываться излюбленные шарики»[1151]. По нашему мнению, Е.А. Серебряков напрасно считал описанное им положение атрибутом лишь русского офицерства. Правильнее было бы говорить о состоянии, характерном для кадрового офицерства любой «традиционной» армии.

Переход на сторону нового политического режима, порожденного революцией, для профессионального офицера «традиционных» вооруженных сил не столь уж труден, как это ни парадоксально звучит. У кадрового военного «традиционной» армии всеми способами в течение всей службы воспитывается привычка к безусловному повиновению. Необходимость дисциплины для профессионального офицера очевидна, и если он видит в начальнике ясный разум и сильную волю, то в нем и не может возникнуть ни малейшего протеста против повиновения такому начальнику. По словам Е. А. Серебрякова, «после же встречи с [А. И.] Желябовым и [Н.Н.] Колодкевичем наше мнение о революционерах резко изменилось. В них мы встретили не только умных, но и сильных людей с ясным политическим пониманием»[1152]. Стоило офицеру «традиционных» вооруженных сил увидеть реальную силу, готовую бороться с существующим строем и способную свергнуть его, и почувствовать себя в привычной среде, проникнутой ясными целями и связанной дисциплиной, как сразу же выяснялось, что он в принципе может перейти в ряды «другой армии».

В стабильном обществе у большинства населения, в том числе и у офицерского корпуса, политический режим и страна не разделяются четко. Устойчивый и привычный политический режим склонен оправдывать необходимость собственного существования населению посредством патриотической пропаганды. Таким образом, патриотическая, а то и откровенно националистическая пропаганда становится основой политического воспитания военнослужащих. Парадоксальным образом в умах офицерства складывается комплекс «службы стране», а не «службы режиму». В случае смены политического строя комплекс «службы стране» значительно облегчает переход под новые знамена. Известный историк В.И. Старцев заметил, что после Октябрьской революции, «как ни странно, много военных переходило на сторону новой власти. Причины этого были не только идейные (это характерно только для солдат, унтер-офицеров, младших офицеров), но и недовольство поведением Керенского и прочих “демократов” во время их восьмимесячного правления. Крутые меры, к которым сразу же стали прибегать большевики, нравились многим военным, увидевшим в них, наконец, “сильную власть”»[1153].

Еще одна слабость «традиционной» армии – установка на действия исключительно против внешнего врага. «Традиционная» армия практически не сталкивается с необходимостью бороться с «врагом внутренним», в силу стабильности и прочности режима, которому она служит. «Традиционные» вооруженные силы будут беспрекословно подавлять отдельные вспышки неповиновения властям, но систематическое использование такой армии внутри страны против серьезного революционного движения быстро приводит офицерство к моральному кризису[1154]. Начинается перерождение «традиционной» армии, связанное с конфликтом в сознании военнослужащих «служения стране» и «служения режиму».

Укажем еще на одну особенность сознания профессионального военного: ценности демократии и гражданских свобод ему, как правило, не близки, поскольку вся его служба проходит в условиях строгого единоначалия и ограничения личной свободы. Поэтому личная свобода не является важной, а анархия представляется офицеру более страшным злом, чем диктатура[1155].

Большая опасность для политического облика вооруженных сил «традиционного» типа связана с большой войной и неизбежной при этом (в исследуемую эпоху) массовой мобилизацией. Офицерский корпус начинает пополняться огромным количеством офицеров военного времени и запаса, у которых не выработана корпоративная этика кадрового офицерства. Часть этих людей смотрит на свою военную форму как на временное одеяние и мечтает о возвращении к своим прежним занятиям по окончании войны. Такие офицеры являются носителями самосознания тех социальных групп, из которых они вышли. Среди них могут встретиться не только сторонники, но и активисты политических партий и групп, в том числе оппозиционных и революционных.

Другая часть офицеров военного времени (прежде всего, выходцы из непривилегированных слоев) остро переживает повышение своего социального статуса после приобщения к офицерской корпорации и стремится как можно быстрее перенять манеру поведения и мышления кадровых офицеров. Многим из них это успешно удается. Однако на их пути стоят более или менее серьезные препоны, не позволяющие им влиться в замкнутую корпорацию профессионального офицерства. Это может быть и законодательство, ограничивающее карьерные возможности офицеров запаса, и традиции, не позволяющие принять как своего офицера, не учившегося в престижном военном училище или не принадлежащего к «приличному» обществу[1156].

Офицерство запаса и военного времени представляет собой среду, в значительной степени подготовленную для принятия новых «правил игры» в случае революционных событий в стране и превращения вооруженных сил «традиционного» типа в вооруженные силы «революционного» типа. Это никоим образом не предопределяет конкретный политический выбор таких офицеров. Они могут с равным успехом стать на сторону революции, контрреволюции или какой-нибудь третьей силы. В любом случае их выбор будет продиктован интересами тех социальных групп, которые эти офицеры представляют, с серьезной поправкой на чувство благодарности к свергнутому режиму за возможность приобщиться к привилегированной офицерской корпорации.

Распространено мнение, что кадровые профессиональные офицеры в большей степени способны сохранить верность свергнутому революцией режиму, тогда как офицеры военного времени и призванные из запаса склонны скорее перейти под знамена новых властей. Например, А. А. Зданович основную причину, определившую проантантовскую, а точнее, проанглийскую ориентацию сотрудников русской морской разведки в начале 1918 г., видит в том, что «антибольшевистский накал у флотских офицеров был значительно сильнее, чем в сухопутных частях. В отличие от армейских частей, где офицерский корпус на третьем году войны представляли в большинстве своем вчерашние студенты, учителя, инженеры, государственные служащие, на флоте доминировали кадровые офицеры – выходцы из дворянских семей, потомственные военные»[1157]. Такое объяснение лежит на поверхности, но его нельзя признать удовлетворительным.

Если говорить о специфике флота в «традиционных» вооруженных силах, то он является наиболее консервативной их частью. Во всяком случае, такое утверждение верно применительно к эпохе парового флота. Значительно меньшая (в сравнении с сухопутной армией) численность флота позволяет более тщательно подходить к подбору офицеров: флотский командный состав укомплектовывается почти исключительно кадровыми офицерами, прошедшими длительное обучение в специальных учебных заведениях, в отличие от массовой армии, в офицеры которой поневоле приходится допускать, даже в мирное время, лиц, не слишком «надежных» с точки зрения господствующего режима. Сравнительная малочисленность командного состава флота позволяет поставить его в лучшие материальные условия. Длительные плавания еще больше усиливают корпоративность флотского офицерства. Опасность «затопления» волной мобилизации практически не грозит кадровому офицерству флота, поскольку степень мобилизационного развертывания флота всегда значительно меньше таковой в сухопутной армии.

Другим типом вооруженных сил является «революционный», в значительной степени противоположный «традиционному». Прежде всего, политический режим, которому служит «революционная» армия, является «новорожденным». Он появляется прямо на глазах и пока не освящен традицией. Нестабильность такого строя очевидна современникам, однако может быть кажущейся. Практически любой новорожденный политический режим имеет достаточное количество противников, которым хочется верить в его скорое падение. С другой стороны, у него есть достаточное количество сторонников, испытывающих страх перед реставрацией прежнего политического и социального строя. Если новый режим, в конце концов, пройдет проверку временем (исчисляемым, по меньшей мере, несколькими десятилетиями), то все равно в течение этих лет найдется множество реальных или вымышленных поводов сомневаться в его прочности. При этом как сторонникам, так и противникам революционных властей будут то тут, то там мерещиться силы, угрожающие новому общественно-политическому строю.

Отсюда возникает повышенное, часто даже болезненное, внимание к проблеме лояльности вооруженных сил и, прежде всего, их командного состава. Можно сказать, что для «революционной» армии характерна презумпция нелояльности офицерства, особенно выходцев из армии «старого режима» или из многочисленных и разнообразных политических организаций, которые всегда появляются в революционную эпоху. Это порождает пристальное внимание к любым высказываниям и поступкам офицерства, подавление малейшего фрондерства среди них, пропаганду «сверхлояльности», обязательности взаимного политического контроля среди военнослужащих.

Разницу в подходах к проблеме лояльности офицеров «традиционной» и «революционной» армий прекрасно иллюстрирует эпизод из воспоминаний М. Д. Бонч-Бруевича. Бывший генерал, служивший в Красной Армии, описал визит к нему прежнего сослуживца, офицера Логвинского. «Он долго еще продолжал “вербовать” меня, цинично соединяя сомнительные комплименты по моему адресу с явными угрозами. Я слушал Логвинского, размышляя над тем, имею ли я моральное право арестовать его и отправить в ВЧК. Для нынешнего моего читателя, особенно молодого, этот вопрос даже не встал бы, – явился тайный посланец врагов, пытается склонить тебя к измене, так чего же с ним церемониться! Но людям моего поколения было совсем не просто решить, как следует поступить в таком непредвиденном случае (выделено мной. – К.Н.). Офицер доверился мне, как бывшему своему начальнику и русскому генералу. Я мог еще заставить себя сражаться с моими однокашниками в “честном” бою. Но использовать свою власть и прибегнуть к мерам, которые по старинке все еще считал “полицейскими”, – о нет, на это я был не способен. Рассуждения мои теперь кажутся смешными. Но мое поколение воспитывалось иначе, и гимназическое “не фискаль”, запрещающее жаловаться классному начальнику на обидевшего тебя товарища, жило в каждом из нас до глубокой старости»[1158]. Для офицера, воспитанного в понятиях презумпции лояльности, в духе корпоративных ценностей, характерных для армии «традиционного» типа, совсем непросто было встроиться в новую систему, предусматривавшую презумпцию нелояльности и всеобщую подозрительность как норму жизни.

Взаимное недоверие в «революционной» армии усиливается еще и тем, что она комплектуется, как правило, случайным командным составом – добровольцами или мобилизованными, степень преданности которых можно проверить только в бою. Костяк командного состава «революционной» армии более или менее долго служил в войсках «старого режима» и пропитан его ценностями, а лица, преданные новому строю, как правило, в армии не служили, во всяком случае, не служили на офицерских должностях. «Революционная» армия формируется в ходе гражданской войны, когда выбор, на чьей стороне сражаться, можно совершить легко, да к тому же и не один раз. «Были ловкачи, умудрявшиеся по 3-4 раза послужить в каждой из враждебных армий», – писал белый генерал А. Г. Шкуро[1159].

Для «революционных» вооруженных сил, как уже указывалось, характерно наличие непрофессионального командного состава, вчерашних политических деятелей или рядовых солдат и матросов. Такой командный состав не прошел обработку в духе «профессиональных ценностей» кадрового офицерства. Он не замыкался в рамках узких профессиональных интересов, а ощущая себя частью той или иной внеармейской социальной группы, живет ее интересами и чаяниями. Надежды той социальной группы, интересы которой выражают такие «непрофессиональные» офицеры, оказывают решающее влияние на их политическую ориентацию. Другими словами, значительная часть командного состава «революционной» армии не оторвалась от народа и разделяет его чаяния.

Служба в «революционной» армии чревата многими соблазнами. Прежде всего, это мгновенный карьерный рост, классическим примером которого стал «Тулон» Наполеона Бонапарта или карьера М.Н. Тухачевского. Такой взлет может сравнительно легко вывести удачливого военачальника за пределы военной службы и превратить его в диктатора, примеров чего можно приводить бесконечно – от все того же Наполеона до китайского генералиссимуса Чан Кайши. Реакцией революционных властей на подобную угрозу зачастую являются жесткие репрессии по отношению к военачальникам по первому подозрению, причем никакой пост не может в этой ситуации защитить от гибели, более того, чем выше должностное положение военного, тем большие подозрения он неизбежно вызывает. Судьбы А.М. Щастного, Б.М. Думенко, Ф.К. Миронова и многих других военачальников Красной Армии (в конце концов, того же М.Н. Тухачевского[1160]) прекрасно подтверждают данный тезис. И чем популярнее тот или иной командир среди подчиненных ему войск, тем выше вероятность его устранения. На наш взгляд, именно популярность в подчиненных им войсках была одной из главных причин возбуждения судебных процессов против названных военачальников и их гибели. Как выразился И. В. Сталин, «он призывал вооруженных людей к действиям против правительства, значит, его надо уничтожить»[1161].

Расстройство экономической и политической системы, которое сопровождает любой революционный взрыв, приводит к перебоям со снабжением и комплектованием вооруженных сил. Армия и флот в значительной степени переходят на комплектование импровизированными способами и самоснабжение за счет населения. Боевая обстановка во время гражданской войны меняется с калейдоскопической быстротой. Эти факторы вынуждают военачальников выступать одновременно в роли полководцев, снабженцев, вербовщиков, пропагандистов и т. д. Боеспособные части «революционной» армии и флота складываются вокруг харизматических лидеров, способных повести за собой вооруженных людей. Формальный статус, столь важный в «традиционных» вооруженных силах, уходит на второй план, а на первом плане оказывается авторитет полководца в глазах его подчиненных. Вокруг удачливого предводителя складывается своеобразная «дружина», готовая пойти за ним куда угодно. Так формируются группы командного состава, связанные дружескими узами, совместными испытаниями, возглавляемые, как правило, авторитетным военачальником, который «тянет» за собой «свиту» вверх по служебной лестнице, что, с одной стороны, сплачивает командный состав, но, с другой стороны, несет в себе опасность политического выступления сплоченной группы офицеров во главе с готовым лидером[1162]. Понятно, что для гражданских властей подобные военные вожди представляют огромную опасность, но в то же время они являются единственным средством достичь победы в гражданской войне.

Возможность поставить вооруженные силы хотя бы в какие-то рамки лояльности дает в такой ситуации полноценное политическое воспитание. В 1926 г. И. В. Сталин давал советы руководству Коммунистической партии Китая в условиях развернувшейся в этой стране гражданской войны: «Коммунисты Китая должны всемерно усилить политическую работу в армии и добиться того, чтобы армия стала действительно образцовым носителем идеи китайской революции. Это особенно необходимо потому, что к кантонцам пристают теперь все и всякие генералы […] как к силе, которая сокрушает врагов китайского народа, и […] вносят в армию разложение. Нейтрализовать таких союзников или сделать их настоящими гоминьдановцами можно лишь путем усиления политической работы и путем организации революционного контроля над ними. Без этого армия может попасть в тягчайшее положение»[1163]. Правда, советы И.В. Сталина не помогли – в апреле 1927 г. Чан Кайши совершил переворот и превратился из главнокомандующего армией в военного диктатора. В зависимости от эпохи политическое воспитание может принимать различные формы: от разучивания псалмов и чтения Библии в армии «новой модели» О. Кромвеля, до изучения марксистской теории в РККА. Однако попытка воспитать офицера, искренне убежденного в революционных ценностях, влечет новую опасность для гражданских властей – опасность самостоятельного действия, направленного против существующего правительства в том случае, если у военных возникли сомнения в его соответствии политическим идеалам. Именно так, в конечном счете, действовала армия О. Кромвеля, выступившая против Долгого парламента.

Для усиления политического контроля над армией «революционного типа» в ней в явных или скрытых формах создается политический аппарат. По мере роста культурного уровня народных масс политический аппарат становится все более развитым, ведь ему приходится влиять не на малочисленную группу командного состава (как это было до второй половины XIX в., в эпоху поголовной или почти поголовной неграмотности), а на всю армию.

В «революционной» армии однородность офицерского корпуса, характерная для «традиционной» армии, быстро размывается (если она уже не была размыта мобилизацией и боевыми потерями). В среде офицеров оказывается масса лиц, не считающих военную службу профессией. Они готовы воевать до победы в текущей войне, а затем покинуть армию. Они не связаны надеждой на карьеру в мирное время, на пенсию после отставки, а значит, менее управляемы. Такие «случайные» офицеры способны на многое ради своих политических идеалов, для них практически не существуют корпоративные ценности «традиционного» офицерства, которые заменяются другими ценностями – прежде всего политическими и социальными идеалами, выразителями которых обычно являются политические партии.

Наиболее слабой стороной «революционной» армии является ее неоднородность. Она неустойчива, находится в постоянном развитии, сложно предсказать, какие политические идеалы в итоге победят в умах ее солдат и офицеров, какой политической силе они отдадут свои штыки.

Другой слабостью «революционной» армии является «условная» дисциплина. Власть, строящая армию во время гражданской войны, неизбежно вынуждена формально отказаться от постулата о безусловном для подчиненных исполнении любого приказания начальника, потому что каждый командир находится под подозрением как потенциальный изменник. Исполнение приказов официально обуславливается их соответствием целям и задачам революции, но судить о том, является данный приказ изменническим или нет, непросто для исполнителя. Отсюда проистекает крайняя легкость невыполнения приказа. Самые страшные кары, которыми грозит верховная власть за нарушение своей воли, имеют очень ограниченное действие: ведь власти (особенно гражданские) зачастую бессильны привести в исполнение свои угрозы[1164].

Такая ситуация иногда находит отражение в уставных документах. Например, «Устав внутренней службы РККА» 1937 г. предельно четко выразил мысль о необходимости со стороны подчиненных оценивать приказы начальников на предмет их законности:

«6. Военнослужащий обязан беспрекословно исполнять приказы начальников, кроме явно преступных. Получив явно преступное приказание, подчиненный, не исполняя его, обязан немедленно доложить об этом вышестоящему командиру и военному комиссару. Начальник, отдавший преступное приказание, и подчиненный, исполнивший его, подлежат ответственности по закону»[1165].

Введенный менее чем три года спустя «Дисциплинарный устав РККА» 1940 г. уже не допускал мысли, что начальник может отдать преступное приказание:

«6. Подчиненные обязаны беспрекословно повиноваться своим командирам и начальникам. В случае неповиновения, открытого сопротивления или злостного нарушения дисциплины и порядка командир имеет право принять все меры принуждения, вплоть до применения силы и оружия. Каждый военнослужащий обязан всеми силами и средствами содействовать командиру в восстановлении дисциплины и порядка.

7. Командир не несет ответственности за последствия, если он для принуждения не повинующихся приказу и для восстановления дисциплины и порядка будет вынужден применить силу или оружие. Командир, не проявивший в этих случаях твердости и решительности и не принявший всех мер к выполнению приказа, предается суду военного трибунала.

8. Приказ командира и начальника закон для подчиненного. Он должен быть выполнен безоговорочно, точно и в срок. Невыполнение приказа является преступлением и карается судом военного трибунала»[1166].

Последующие «Уставы внутренней службы» Вооруженных сил СССР и России (1960, 1975 и 1993 гг.) вообще не регламентируют действия подчиненного, получившего явно незаконное приказание. Так, ныне действующий «Устав внутренней службы» гласит, что подчиненный обязан «беспрекословно выполнять приказы командиров (начальников)»[1167], при этом «приказ (приказание) должен соответствовать федеральным законам, общевоинским уставам и приказам вышестоящих командиров (начальников). Отдавая приказ (приказание), командир (начальник) не должен допускать злоупотребления должностными полномочиями или их превышения. Командирам (начальникам) запрещается отдавать приказы (приказания), не имеющие отношения к исполнению обязанностей военной службы или направленные на нарушение законодательства Российской Федерации. Командиры (начальники), отдавшие такие приказы (приказания), привлекаются к ответственности в соответствии с законодательством Российской Федерации»[1168]. Что делать подчиненному, получившему незаконное приказание, все же не сказано прямо, в отличие от Устава 1937 г.

Эти формулировки уставов, на наш взгляд, служат иллюстрацией эволюции взглядов на проблему лояльности офицерского корпуса отечественных вооруженных сил. Если «Устав внутренней службы» 1937 г. еще отражал понимание дисциплины, унаследованное от армии «революционного» типа, то «Дисциплинарный устав» 1940 г. явно подчеркивает строгую обязательность повиновения приказанию, не допуская у подчиненного мысли, что начальник может отдать незаконный приказ, что характерно для вооруженных сил «традиционного» типа. В послевоенных уставах проводится та же точка зрения, что и в «Дисциплинарном уставе» 1940 г., но в менее энергичных и ясных выражениях.

Период существования революционной армии невелик – он длится до тех пор, пока борется альтернативная ей контрреволюционная армия. При этом по своему типу обе воюющие в гражданской войне армии будут принадлежать к типу «революционных». Как только гражданская война заканчивается, исчезает возможность выбора стороны, на которой сражается данный офицер, и начинается эволюция от «революционной» к «традиционной» или к «политической» армиям.

Вооруженные силы контрреволюции также, в общем, являются армией «революционного» типа, если, конечно, контрреволюция более или менее политически самостоятельна, а не представляет собой «иностранный легион» при армии интервентов, как это было во время Великой Французской революции. Для контрреволюционной армии также характерны презумпция нелояльности командного состава, подозрительность, переходы на сторону противника, попытки выстраивания политического аппарата, мгновенные взлеты карьеры военных вождей. При этом, как правило, в основе контрреволюционной армии все же лежат структуры армии «традиционной», и черты «революционной» армии в ней выражены слабее, чем в войсках, стоящих на стороне революционеров. С другой стороны, в контрреволюционной армии нарастает конфликт офицеров, выдвинувшихся уже во время гражданской войны, с их начальниками, выросшими в армии «старого режима». Например, можно указать на особый счет служебного старшинства, стихийно сложившийся у белых офицеров – участников Ледяного похода, которые не признавали полноценными белогвардейцами офицеров и генералов, примкнувшим к белому движению после весны 1918 г. Фактически речь шла о складывании в недрах деникинских Вооруженных сил юга России особой, новой армии, проникнутой жесткой идеологией и состоящей из молодых офицеров военного времени, юнкеров, кадетов, гимназистов. Ядром этой армии, «революционной» по своему типу, были знаменитые «цветные» добровольческие полки. С точки зрения идеологии, мотивации, внутренних взаимоотношений, желания и потенциальной способности овладеть властью в стране настоящее, они представляли собой зеркальное отражение Красной Армии. Можно предположить, что в случае победы «белого дела» «цветные» части и выходцы из них стали бы претендовать на серьезную политическую роль в стране.

Говоря об особенностях военно-морских сил «революционного» типа, надо отметить, что революционная эпоха приводит к деградации флота. Это объясняется несколькими причинами. Флот малочислен по сравнению с армией, он в меньшей степени нуждается в массовом пополнении личным составом, но предъявляет высокие требования к уровню специальной подготовки матросов и офицеров. Даже при наличии кораблей труднее создать боеспособный флот, чем армию из-за трудностей с подготовкой личного состава. Примеры революционной и наполеоновской Франции и Советской России показывают, что создать боеспособную сухопутную армию можно в течение максимум 2-3 лет, а то и быстрее. Создать же боеспособный флот за такой период невозможно. Кроме того, политическая роль флота, как правило, невелика. Его личный состав немногочислен и расположен на окраинах государства, вдали от политических центров. Важная политическая роль, сыгранная Балтийским флотом в 1917-1921 гг. является скорее исключением, чем правилом.

Говоря о революционной роли Балтийского флота, нельзя не отметить, что одной из причин переезда СНК в Москву 10-11 марта 1918 г. была определенная зависимость правительства от моряков Балтийского флота, которые считали себя главной революционной силой и претендовали на то, чтобы иметь определенное влияние на СНК. Ультиматум ЗСМВ от 12 января 1918 г. свидетельствует о наличии таких претензий. Еще более определенно это подтверждает поведение личного состава Минной дивизии Балтийского флота. О том, что Совнарком принял решение о переезде в Москву «в значительной степени под влиянием матросской опасности», пишет современный исследователь А.М. Елизаров[1169].

Объективно в условиях начинающейся Гражданской войны флот представлял собой крупную политическую силу, которая могла, в определенной степени, диктовать свою волю правительству, прямо или косвенно угрожая мятежом. Что бы ни думали о своем месте и своих действиях «старые» офицеры, они оказались в непривычной для себя роли лидеров части личного состава флота «революционного» типа и именно так их воспринимали политические деятели. Для вооруженных сил «революционного» типа вполне естественно, что как только возникло подозрение в неполной лояльности по отношению к такому популярному начальнику, как А.М. Щастный, его дни были сочтены. Возможно, что гибель «красного адмирала» была ускорена назревавшим столкновением большевиков и левых эсеров[1170]. Так завершилось крупнейшее потенциально возможное столкновение моряков и Советской власти до Кронштадтских событий 1921 г. Кстати, борьба вокруг фигуры А.С. Максимова в июне 1917 г. была проявлением той же тенденции – Временное правительство было кровно заинтересовано в том, чтобы не дать популярному командующему флотом укрепить свои позиции среди матросов, ведь это могло обернуться выступлением флота против правительства. Правда, летом 1917 г. дело обошлось переводом А.С. Максимова на оторванную от действующего флота должность, тогда как летом 1918 г. А.М. Щастный в подобной ситуации поплатился жизнью.

Третьим типом вооруженных сил, по нашему мнению, являются «политические» вооруженные силы, то есть такая армия, которая или прямо держит под контролем гражданские политические институты путем непосредственной военной диктатуры, или делает это косвенно, явно либо скрыто угрожая военным переворотом.

Главной предпосылкой появления вооруженных сил «политического» типа является слабость гражданского политического режима в стране. Эта слабость долгое время может быть скрытой и проявляется в полной мере тогда, когда армия берет власть в свои руки. «Политическая» армия, как представляется, не может появиться в стране, являющейся «великой державой». Причина такого положения кроется в том, что гражданские политические институты в «великой державе» достаточно сильны и не оставляют места для политической роли армии. Они могущественны потому, что помимо армии существуют серьезные организованные социальные силы, связанные с развитой самостоятельной экономикой, без которой немыслима «великая держава».

Об условиях вызревания военного переворота, в которых вооруженные силы приобретают «политический» характер, писал востоковед Г. И. Мирский: «Почва для переворота созревает не в армии, а в обществе. Другое дело, что почва может созреть, но правительство – все же продолжать править страной. Таких примеров в истории было сколько угодно. Армия довольно чутко реагирует на изменения в настроениях общественности. Вследствие того, что для успеха военного переворота требуется солидарность или хотя бы молчаливое, потенциальное согласие командиров, находящихся на ключевых позициях, практически исключена возможность, что какой-то один честолюбивый генерал, не сообразуясь с ситуацией и не учитывая общественного мнения, на свой страх и риск захватит власть, его не поддержат другие военачальники и путч провалится. Поэтому элемент случайности, авантюры при переворотах гораздо меньше, чем может показаться на первый взгляд. Должно существовать некое тайное коллегиальное мнение офицеров, занимающих решающие посты, относительно перемены власти. Чем выше уровень, на котором организуется заговор, тем более убедительными должны быть доводы в его пользу, тем больше должна быть уверенность, что он окажется успешным и ему будет обеспечена поддержка: ведь старшие военачальники не только старше по возрасту и, следовательно, осторожнее молодых, они в случае неудачи и потеряют гораздо больше – обеспеченное положение. Но и молодые офицеры, как правило, не склонны подвергать риску свое положение и жизнь, если нет каких-то действительно серьезных причин выступать против правительства. Правда, надо сделать оговорку: если офицеры будут убеждены, что гражданские власти собираются совершить перетасовку в армии, т. е. если они видят, что их собственное положение под угрозой, они могут пойти на превентивный переворот, так как им уже нечего бояться потери должности и связанных с ней привилегий. Но можно ли считать, что военные, оценивая ситуацию и взвешивая шансы “за” и “против” переворота, принимают во внимание только общенациональное общественное мнение? В первую очередь да, но не только. Общее недовольство тем или иным режимом обычно бывает весьма смутным и расплывчатым, так как в нем объединяются различные оттенки классового и “группового недовольства»[1171].

Отсутствие серьезной внешней угрозы для государства существенно повышает шансы складывания в нем вооруженных сил «политического» типа. При этом вооруженные силы сосредотачиваются на участии, в лучшем случае, в локальных конфликтах, на борьбе с сепаратистами, повстанцами и т. д. Достаточно часто «политическая» армия настолько вырождается, что оказывается бесполезной для защиты страны от внешнего врага. Несмотря на значительные затраты на содержание такой армии, ее ценность для общества оказывается близкой к нулю.

«Политическая» армия в той или иной мере берет на себя контроль над прочими государственными органами. Этот контроль может быть прямым (в форме военной диктатуры) или косвенным, когда армия выступает гарантом данного общественно-политического строя и не допускает к власти или устраняет от власти политические силы, угрожающие данному строю. Такую роль играла до прихода к власти Р.-Т. Эрдогана армия Турции или чилийская армия времен пиночетовского переворота. При этом вооруженные силы могут быть сравнительно популярны в обществе как символ национального суверенитета и альтернатива прогнившей гражданской бюрократии.

Естественно, что «политическая» армия должна найти или выработать определенный набор ценностей, защита которых станет ее задачей. Система комплектования и воспитания командного состава должна быть направлена на твердое усвоение этого набора политических ценностей. Здесь мы наблюдаем ситуацию, промежуточную между «традиционной» и «революционной» армией. Политические ценности «политической» армии имеют в обществе альтернативу – иначе не возникла бы необходимость для армии выступать на политической сцене. При этом армия представляет наибольшую политическую силу в стране, и другой равно привлекательной (с точки зрения респектабельности, материального положения и т. д.) политической организации не существует.

Лояльность офицерства «политической» армии лежит где-то посередине между лояльностью командного состава «традиционных» и «революционных» вооруженных сил. С одной стороны, в таких вооруженных силах может идти речь о лояльности не по отношению к гражданскому государственному аппарату, а лишь по отношению к командованию армии. С другой стороны, если армия вступила на путь политической деятельности, внутри нее всегда может найтись группа офицеров, пожелавшая сместить военное руководство и самой стать у руля государства и вооруженных сил. Конфликт между гражданским руководством страны и вооруженными силами, характерный для «революционной» армии, переносится внутрь самой армии, причем он может разрешаться как чистками офицерского корпуса, вплоть до физического уничтожения части его, так и созданием особой корпоративной атмосферы, наподобие царящей в «традиционной» армии.

Особо следует подчеркнуть то обстоятельство, что, если уж вооруженные силы стали силами «политического» типа, дальнейшее изменение ситуации (скажем, эволюция вооруженных сил в сторону «традиционной» армии) практически невозможно. Убрать с политической арены «политическую» армию (кроме вмешательства внешних сил) способно только массовое мощное революционное движение, которому удастся создать более сильную военную организацию, чем армия данного государства.

Стоит гражданскому правительству проявить слабость по отношению к политическим претензиям военных, как правительство тут же окажется заложником их амбиций. Вырваться из-под контроля «политической» армии гражданскому правительству практически невозможно, как это убедительно показал Г. И. Мирский[1172]. Ведь создание вооруженной организации, параллельной регулярным армии и флоту, может встретить решительное сопротивление вооруженных сил. Попытка ликвидировать регулярную армию тем более вызовет сопротивление. В этом правиле могут быть исключения. Так, регулярные вооруженные силы России к осени 1917 г. достигли такой степени разложения, что уже не могли выступить на политической арене в качестве единого организма.

У гражданского руководства страны остается только один путь обуздания политических амбиций вооруженных сил «политического» типа – более или менее тихие чистки офицерского корпуса, которые также могут стать поводом для переворота. Испанское республиканское правительство в середине 1930-х гг. не решилось на жесткие репрессии по отношению к известным ему вождям военного заговора, и в результате ссылка вождей стала поводом к мятежу. Для проведения жестких репрессий правительству надо было иметь сильную опору, альтернативную вооруженным силам, которую в условиях СССР 30-х годов объективно представлял НКВД. В Испании того времени аналогичной структуры в распоряжении правительства не было.

Принципиально важным является вопрос о переходе вооруженных сил одного типа в другой. Наиболее типичным вариантом является превращение «традиционной» армии в «революционную», а затем из «революционной» обратно в «традиционную» либо в «политическую». При этом ключевым моментом является изменение коллективной психологии офицерства и в первую очередь, высшего командного состава. Офицерский корпус при переходе от вооруженных сил «революционного» типа к «традиционному» должен отказаться от попыток влияния на гражданское руководство государства, безоговорочно признать господствующий политический режим и стать его безропотным слепым орудием. С.Т. Минаков в своих работах поставил вопрос о том, что неизбежной альтернативой репрессиям 30-х годов в Красной Армии была большая наступательная война за пределами границ СССР, наподобие наполеоновских войн[1173]. Полагаем, что в данном случае мы имеем дело с закономерностью, которую можно сформулировать так: превращение «революционной» армии в «традиционную», а не в «политическую» возможно двумя путями – либо через завоевательную войну (вариант наполеоновской Франции), либо через масштабные чистки командного состава (СССР 30-х годов).

В случае реализации сценария завоевательной войны достигается компромисс между гражданским и военным руководством. При этом, с одной стороны, офицерский корпус имеет благоприятные перспективы для продвижения по службе и достаточно возможностей, чтобы отличиться, стяжать личную известность, упрочить свое положение. С другой стороны, большая война или серия войн отвлекает офицерство от внутренней политики, оставляя ее гражданским деятелям. Тем самым достигается определенная гарантия невмешательства армии во внутреннюю политику. Немаловажно, что участие вооруженных сил в боевых действиях смягчает конфликты между различными группировками внутри офицерского корпуса, так как ведение войны требует единства, а кроме того, лидеры тех или иных офицерских группировок имеют возможность показать на деле собственные таланты и способности, публично подтвердить или опровергнуть собственные претензии на руководящие посты.

Если же воплощение сценария завоевательной войны невозможно, то неизбежно встает вопрос об устранении от службы целых групп командного состава, сформировавшихся в «революционной» армии, не желающих и не способных воспринять ценности «традиционных» вооруженных сил. При этом ситуация усугубляется тем, что в условиях мирного времени крайне замедляется продвижение по службе, почти исчезает возможность снискать славу и награды, обостряется соперничество высших руководителей вооруженных сил. Это соперничество не может быть разрешено публичной демонстрацией способностей военачальников, руководящих армиями, фронтами и флотами в сражениях, что порождает закулисные интриги и подковерную борьбу. В результате гражданские власти, не желающие превращения вооруженных сил в армию «политического» типа, вынуждены проводить масштабные чистки офицерского корпуса более или менее жесткими методами. Так, во Франции и в Испании после реставрации Бурбонов происходят массовые увольнения офицеров «на половинное жалованье». В СССР в 30-е годы подобный процесс принял очень крутой оборот и привел к физическому уничтожению значительного количества военачальников и командиров разных уровней.

При развитии вооруженных сил по любому из вышеописанных сценариев требуется достаточная жизнеспособность самого политического режима. Если режим слаб и непривлекателен, любая его политика в отношении армии приведет к превращению ее в армию третьего типа – «политическую» армию. Скажем, в Испании после наполеоновских войн чистки офицерского корпуса были достаточно масштабными, а подавление революций в Латинской Америке вполне тянуло, по меркам тогдашней Испании, на большую завоевательную войну, однако абсолютизм сам по себе оказался слишком прогнившим, чтобы избежать превращения «революционной» армии в «политическую»[1174].

Смыслом как «большой войны», так и чисток, является постановка командного состава армии под контроль высшего гражданского руководства страны. В первом случае эта цель достигается его приручением путем обеспечения ему славы, наград, богатства в сочетании с постоянной напряженной боевой деятельностью, по возможности вдали от родины. Во втором случае та же цель достигается путем более или менее насильственной смены верхушки командного состава, выросшего в условиях революционной войны.

Представляется, что вооруженные силы Российской империи начала XX в. имели все характерные черты армии и флота «традиционного» типа. Первая мировая война в значительной степени изменила эти черты и подготовила вооруженные силы нашей страны к превращению в армию и флот «революционного» типа. Вплоть до окончания Гражданской войны РККА и РККФ несли на себе весь комплекс характерных особенностей вооруженных сил «революционного» типа. С начала 20-х гг. наблюдается постепенная эволюция Красной Армии и Флота, которая в итоге, уже после Великой Отечественной войны, привела к превращению их в вооруженные силы «традиционного» типа, но возможность их развития по пути «политических» армии и флота существовала.

Желание активно повлиять на политическую ситуацию в СССР в 20-30 гг. испытывали не только высокопоставленные военачальники, но и рядовые военнослужащие.

В последнее время вводится в научный оборот все больше доказательств того, что в 20-30-е гг. в СССР недовольство военнослужащих разными сторонами экономической и политической ситуации в стране было заметным и проявлялось в различных формах. Наряду с критической оценкой внутренней политики правящей партии систематически возникали организованные политические группы в различных воинских частях и учебных заведениях. Например, в 1933 г. была раскрыта «Всесоюзная партия экономического возрождения страны», организованная комсоставом Саратовской бронетанковой школы с целью «проведения подлинно ленинской политики, извращенной Сталиным»[1175]. В числе малоизвестных политических выступлений в РККА – «дело Нахаева». 5 августа 1934 г. начальник штаба артиллерийского дивизиона Московского городского лагерного сбора Осоавиахима А. С. Нахаев привел свой дивизион (около 200 человек, в основном, призванных из запаса на сборы) в Красноперекопские казармы Московской пролетарской стрелковой дивизии в Москве. Здесь А.С. Нахаев обратился к своим бойцам с воззванием, в котором заявлял о предательстве властями СССР идеалов Октябрьской революции и призывал выступить против власти с оружием в руках. Затем мятежник пытался захватить караульное помещение, чтобы овладеть боевыми винтовками и патронами, но был арестован[1176]. В конце 1934 г. в Ленинграде была арестована «к[онтр]-р[еволюционная] террористическая группа, именовавшая себя “Боевым коммунистическим союзом”, состоящая из младших топографов 3-го топографического отряда и бывших курсантов военно-топографической школы ЛВО»[1177]. При обыске были обнаружены программа Союза, отпечатанная на ротаторе на украинском языке, и листовки[1178]. Программа представляла собой сочетание ультралевых лозунгов и правых рецептов выхода из экономических затруднений – призывов возврата политики нэпа. В вооруженных силах подобные взгляды пользовались значительной популярностью, еще начиная с Кронштадтского восстания. На флоте регулярно возникали подобные группировки. Вопрос о политических амбициях верхов Красной Армии и Флота затрагивался, в частности, в новаторских исследованиях С.Т. Минакова[1179].

Можно констатировать, что вооруженные силы Российской империи принадлежали к «традиционному типу». В конце 1917 – начале 1918 г. началось складывание Красной Армии и Флота как «революционных» вооруженных сил со всеми присущими им особенностями. После окончания Гражданской войны существовала вероятность превращения РККА и РККФ в вооруженные силы «политического» типа. Они не представляли собой слепого безропотного орудия гражданских властей, в результате действия ряда факторов этот сценарий не был реализован. Процесс эволюции советских армии и флота в вооруженные силы «традиционного» типа завершился после Великой Отечественной войны.

Вооруженные силы – неотъемлемый атрибут почти любого независимого государства. Они обслуживают интересы государства, выполняя функцию организованного насилия, направленного, по идее, вовне. Даже если отсутствует внешняя опасность для данного государства либо сами по себе вооруженные силы так слабы, что не могут обеспечить безопасность страны, наличие армии важно как символ государственности. В принципе, оборона страны от внешнего врага и вооруженная защита национальных интересов за рубежом является основной функцией «человека с ружьем», в каком бы уголке мира ни проходила его служба. Однако само наличие стройно организованной, достаточно многочисленной вооруженной массы не может не оказывать разнообразного влияния на политическую жизнь страны. Следует помнить, что армия и флот обладают почти полной монополией на вооруженную силу. Если считать, что вооруженные силы – лишь инструмент государственной власти, то их вмешательство во внутреннюю политику страны может мыслиться только в форме активной или пассивной поддержки существующего правительства. Вооруженные силы не всегда выступают лишь как слепое орудие гражданских властей, те или иные группы военнослужащих могут иметь собственные взгляды на общественно-политическую жизнь в стране. Ни полиция, ни спецслужбы, как правило, ничего не могут противопоставить вооруженным силам, если те решаются выступить на политической арене с оружием в руках. При определенных обстоятельствах вооруженные силы (целиком или отдельные их части) могут выступить как против существующего политического строя вообще, так и против политической группировки, стоящей у власти. Они не только могут исполнять роль послушного орудия гражданских политиков, но и быть самостоятельной политической силой внутри страны, определять ее политический и, в известных случаях, социальный строй. Разумеется, совершая вооруженное выступление, армия и флот отражают интересы тех или иных классов и социальных групп, но это не закрывает для них возможность сохранять достаточно большую свободу действий. История великих держав знает не так много примеров прямого вмешательства вооруженных сил во внутреннюю политику за последние 200 лет, однако история второстепенных государств, особенно бывших колоний, дает громадное число примеров вмешательства армии в политические дела.

С одной стороны, вооруженные силы кажутся полностью зависимыми от гражданских властей. Объем финансирования армии и флота, размеры и способы комплектования, выбор мест базирования, постановка целей и задач, назначение высшего руководства, выработка общих принципов организационной структуры – все это формально определяется решениями гражданских политических институтов.

В то же время флот (как и сухопутная армия) представляет собой в значительной степени автономный от гражданского государственного аппарата организм, способный не только сопротивляться вмешательству верховной власти в сферу своей компетенции, но и активно влиять на внутреннюю и внешнюю государственную политику.

Методы такого влияния могут быть различными. Это и открытый военный мятеж, и его потенциальная угроза, и манипулирование страхом гражданских властей перед возможным народным выступлением возмущением. К таким методам также относится воздействие общественного мнения военной среды (прежде всего, офицеров, а в определенные периоды и массы рядовых) или личное воздействие представителей армии и флота на отдельных лидеров страны, владение эксклюзивной информацией и знаниями, возможность интерпретировать понятие «целесообразность» при распределении средств, отпускаемых на оборону. Представители вооруженных сил могут повлиять на общественное мнение в стране, рисуя образ врага или друга, убеждая население в практической ценности тех или иных решений в области военного строительства и т. д. Известны случаи, когда военное руководство активно поддерживало или даже инициировало целенаправленные пропагандистские кампании, как например, «пропаганда флота» в Германии начала XX века.

Чтобы пролить свет на очерченный круг вопросов, следует выделить три типа вооруженных сил, в зависимости от их положения в политической системе конкретной страны: традиционный, революционный и политический. При этом можно будет выявить некоторые присущие им черты и попытаться определить, к какому типу относились отечественные вооруженные силы 10-20-х гг. XX в., а заодно оценить возможные альтернативы их политического развития. Решить вопрос о политической роли вооруженных сил невозможно без рассмотрения особенностей формирования и службы их личного состава, его материального положения и бытовых условий. Наконец, рассмотрение структур морского управления и их взаимоотношения с высшими и центральными органами государственной власти позволит увидеть подробности работы аппарата управления военно-морскими силами.

Русско-японская война продемонстрировала несоответствие между организационно-штатной структурой центральных учреждений морского ведомства, «мозга» русского флота, и теми задачами, которые ставила перед ней жизнь. Было бы неверным видеть в этом признак особой отсталости отечественного военно-морского управления, так как система руководства флотом большинства крупных морских держав того времени страдала теми же недостатками, что и русская: чрезвычайной сложностью, запутанностью, нечеткостью разделения сфер компетенции. В лучшую сторону выделялись, пожалуй, только германская и японская системы морского управления, что отмечалось уже современниками, однако, в силу специфичности их организации, вряд ли можно было целиком пересадить на русскую почву одну из них.

Сразу после окончания войны с Японией перед руководством русского флота встало два главных вопроса: выбор новой судостроительной программы, реорганизация центрального и местного морского управления.

Определение программы судостроения потребовало принять целый ряд важнейших решений о выборе стратегических ориентиров, поиске финансовых средств и т. д. В результате решили строить линейный флот в первую очередь на Балтике, так как это открывало возможность отправки сильной эскадры в любую точку земного шара. Кроме того, наличие такой эскадры обеспечило бы господство в Финском заливе, без которого ставилась под угрозу оборона столицы империи от возможного немецкого десанта. При отсутствии русских морских сил в балтийских водах могла сложиться ситуация, когда в случае восстания в Финляндии власти не смогут перебросить в великое княжество достаточно войск. Революционный взрыв в Финляндии считался тогда весьма вероятным из-за наступления на автономию великого княжества, развернувшегося после поражения первой российской революции. Сократить планы строительства линкоров было психологически трудно еще и потому, что дредноуты в то время строили все страны, имевшие для этого хотя бы призрачные возможности, – вплоть до Бразилии, Аргентины, Турции и даже Греции. Представить себе Россию, не строящей линейные корабли, казалось «не только странно, но и просто ниже достоинства русского патриота, потому что признание или сознание этой необходимости нераздельно с понятием о русском патриотизме»[1180].

Вместе с тем необходимо признать, что выбор иного курса: строить меньше линкоров и не на Балтике, а на Черном море, был теоретически вполне допустим. Можно представить себе ситуацию, когда в 1909 г. было бы принято решение заложить всего два линкора на Балтике вместо четырех и одновременно еще два дредноута в Николаеве. Полный отказ от строительства линейного флота на Балтике, конечно, в то время был невозможен. Затем можно было отказаться от закладки четырех «черноморских» линкоров и четырех линейных крейсеров типа «Измаил». Такое решение позволило бы сэкономить до 200 млн руб., что составляло 6,5 % годового бюджета России 1913 г., тогда как расходы Военного и Морского министерств в 1910-1913 гг. в среднем достигали 423 млн руб. и 163,5 млн руб. в год, соответственно. Высвободившиеся за счет сокращения судостроительной программы средства можно было бы направить на усиление вооружения армии. Например, удалось бы сократить количество орудий в артиллерийских батареях с восьми до шести, при увеличении количества батарей; позволило бы усилить армию гаубицами, увеличить мобилизационный запас снарядов и т. д. Однако эти меры могли повлиять на ход боевых действий только в первые недели войны. Существенное усиление мощи армии могло быть следствием лишь глубокой индустриализации страны. Так что, какое тактическое решение не приняло бы правительство, потратило бы оно несколько больше денег на флот или отдало их армии – это не изменило бы общего печального для России итога ее участия в грандиозном мировом конфликте. Недостаточно развитая промышленность, отсталое сельское хозяйство и глубочайшие социальные противоречия не могли стать базой для успешного ведения мировой войны.

Наиболее дискуссионным вопросом в реорганизации центрального и местного морского управления был выбор принципиальной схемы организации центральных органов. Эта проблема была тесно переплетена с личными и групповыми интересами морских офицеров, занимавших высокие посты. Так, например, реализация концепции, предложенной А.Ф. Гейденом, означала для него возможность занять пост фактического руководителя флота и морского ведомства в качестве начальника МШ ЕИВ. Другим примером может служить столкновение начальника МГШ Л.А. Брусилова и морского министра И.М. Дикова. Принципиальных расхождений между их проектами практически не было, и тот и другой отстаивали идею разделения ведомства на несколько независимых друг от друга частей, связанных лишь общим подчинением императору или генерал-адмиралу. Единственным существенным различием этих проектов являлось лишь то, что по И.М. Дикову руководящую роль в ведомстве должен был играть ГМШ, а по Л. А. Брусилову – МГШ. Точно также и спор между А.А. Эбергардом и И.К. Григоровичем шел о положении МГШ в системе центрального управления. В результате была реализована схема, в которой МГШ занял место лишь одного из равноправных подразделений министерства. Такой исход можно было предвидеть заранее, так как слишком большой объем власти начальника МГШ, предоставление ему права личного всеподданнейшего доклада неизбежно умаляло влияние морского министра. В самом МГШ, по-видимому, вполне искренне увлекались германской организацией флота и морского ведомства, так что нельзя приписывать упорное отстаивание начальниками этого учреждения идеи разделения ведомства на три равноправные части лишь их своекорыстным расчетам. Восхищение молодых штабных офицеров немецким флотом подпитывалось еще и явной англофобией некоторых из них. Регулярные жалобы представителей МГШ на притеснения, даже «гонения» этого органа со стороны министров нельзя понимать слишком буквально – даже И.М. Диков, остро полемизировавший с Л.А. Брусиловым, относился к штабу вполне корректно. Более того, возможно, что если бы министр меньше прислушивался к мнению МГШ, то реорганизация пошла бы энергичнее, но затянувшийся спор с Л. А. Брусиловым стал фактором, отсрочившим проведение преобразований в жизнь.

Стремление сотрудников МГШ повысить служебный вес своего учреждения до возможного предела было свойственно не только русскому Морскому министерству. «…Перед мировой войной мы уже считаемся с фактом, когда “мозг армии” выявил стремление вылезть из черепной коробки армии и переместиться в голову всего государственного организма»,[1181] – писал Б.М. Шапошников о Генеральном штабе Австро-Венгерской армии. Еще сильнее эта тенденция проявлялась на родине современной штабной службы – в Германии, а также и в «Азиатской Германии» – Японии. Почти все сотрудники МГШ были новичками в береговых учреждениях флота. Отсюда их горячность, невыдержанность, убежденность, что именно они знают верную дорогу, которая выведет русский флот к славе и могуществу.

В 1905-1914 гг. своеобразным антиподом МГШ в Морском министерстве являлся ГМШ. Его руководителей отличало стремление сохранить в своих руках максимальное влияние на ход дел в ведомстве, тогда как офицеры МГШ вынашивали планы полного упразднения этого органа. Естественно, что по мере обострения конфликта с МГШ морские министры начинают опираться на Законодательную часть ГМШ, которая и разрабатывает «Положение об управлении флотом и морским ведомством» и «Наказ Морскому министерству» в 1910-1911 гг. Конфликт между двумя штабами обсуждался и в тот период. Так, Е.И. Алексеев, Н.Н. Ломен и Ф.К. Авелан весной-летом 1906 г. независимо друг от друга пришли к мысли о необходимости слить ГМШ и МГШ, но различными способами.

В истории реформирования морского ведомства периода 1905-1914 гг. можно выделить три этапа. Первый приходится на 1905-1908 гг., когда под влиянием первой российской революции подвергаются реорганизации высшие государственные учреждения. Происходят столь важные изменения структуры центрального военно-морского управления, как создание Морского Генерального штаба, восстановление поста морского министра и появление должности товарища морского министра. 1905-1908 гг. были периодом разработки принципиальной схемы организации морского ведомства в целом и его составных частей. В 1905-1908 гг. были осуществлены первые, весьма скромные, преобразования структуры морского управления: введен пост товарища морского министра, выделен из ГМШ Морской Генеральный штаб и учреждена Канцелярия морского министра.

В то время, когда пост морского министра занимал И.М. Диков, был принят предлагавшийся им план реорганизации ведомства. Тогда же были сделаны первые попытки воссоздания флота, определена принципиальная схема реорганизации, намечен план других преобразований, как то: реформа Морского корпуса, создание школ юнг, формирование частей морской пехоты, учреждение института палубных офицеров. К концу лета 1908 г. были готовы «Положение об управлении Морским министерством» и «Наказы» его подразделениям. Однако неожиданная отставка

И.М. Дикова вызвала остановку в проведении разработанных проектов в жизнь. Вероятно, если бы он остался на своем посту, морское ведомство было бы реорганизовано уже в начале 1909 г. Сам министр, несмотря на преклонный возраст, был достаточно деятелен.

С приходом нового морского министра С.А. Воеводского разработка проектов началась заново. Она была завершена при И. К. Григоровиче – видимо, наиболее выдающемся морском министре последнего царствования. В 1910-1914 гг. наконец-то было окончательно определено место морского и военного ведомств в системе государственного управления, произошла реорганизация структуры самого Морского министерства. Были отвергнуты проекты разделения министерства на три автономные части и предложения усложнить структуру центрального аппарата за счет создания новых отделов и раздробления их функций. Надежды МГШ занять руководящее положение в министерстве не оправдались. За основу были взяты существовавшие «Положение» и «Наказ», разработанные в предшествующий период. Недостаток финансирования сказался и здесь: введенные в октябре 1911 г. временные штаты министерства укладывались в старую сумму, отпускавшуюся на центральный аппарат до преобразования. В полном объеме новые штаты были введены только с 1 января 1917 г., всего за несколько недель до Февральской революции и за несколько месяцев до начала новой радикальной реорганизации морского ведомства летом 1917 г.

Реорганизация, проведенная в октябре 1911 г., меняла структуру ведомства в меньшей степени, чем предлагалось представителями МГШ. Большое влияние на проведение преобразований в жизнь оказывал финансовый фактор: введенные в октябре 1911 г. временные штаты министерства укладывались в старую сумму, отпускавшуюся на «дореформенный» центральный аппарат. Строительная часть и УДРВС оказались в подчинении ГМХУ только из-за недостатка средств. По той же причине неоднократно откладывалось формирование частей морской пехоты, коренная реорганизация системы военно-морских учебных заведений, перевод младших классов МКК в Севастополь и т. д.

Определенное влияние на ход событий в морском ведомстве оказывали личные качества его высших руководителей, прежде всего, министров и начальников МГШ. Бескомпромиссная позиция А.А. Бирилева по вопросу о разделении ведомства на три автономные части, хотя и стоила ему министерского поста, но не позволила реализовать предложения А.Ф. Гейдена. Конфликт И.М. Дикова и Л.А. Брусилова не способствовал достижению компромисса между требованиями МГШ и позицией министра. Дружеские отношения С.А. Воеводского, С.П. Дюшена и А.А. Эбергарда стали одной из причин сглаживания острых углов в отношениях МГШ, Законодательной части ГМШ и морского министра. Подводя итоги деятельности И. К. Григоровича по преобразованию Морского министерства, следует подчеркнуть, что его решительность сыграла в деле перестройки ведомства важную роль.

Когда же в итоге многолетних споров, дискуссий, столкновений интересов, закулисных интриг, бесконечных совещаний и согласований, сотен записок в 1905-1914 гг. Морское министерство нашло свое место в изменившейся системе государственных учреждений Российской империи, дни существования самой империи были уже сочтены. Февральская, а затем Октябрьская революции открыли новую главу в истории страны и в истории «мозга» русского флота.

Русский флот к началу 1917 г. представлял собой, на первый взгляд, достаточно крупную военную силу. Создавалось впечатление, что военно-морской организм Российской империи функционирует вполне нормально, не хуже, чем в других воюющих странах. Можно было подумать, что все идет по накатанной колее – и жизнь личного состава, и боевая подготовка, и повседневная управленческая деятельность руководящих органов флота. Вооруженные силы империи «традиционного» типа, – с их внешней аполитичностью, сплоченным и пронизанным корпоративным духом офицерским корпусом, безликой солдатской и матросской массой, – функционировали, по меньшей мере, два столетия, и представлялось, что так будет всегда.

Но то была лишь иллюзия. Грянул Февраль 1917 г., и начался распад государственных институтов Российского государства, в том числе и военно-морских сил. Через процесс распада «традиционных» вооруженных сил началось складывание армии и флота «революционного» типа. Перед военнослужащими впервые в их жизни встал вопрос политического выбора – какой власти они собираются служить? Чьи интересы защищать? «Человек с ружьем» осознал себя единственной решающей силой в стране, от воли которого зависело, кому стоять у власти. Стечение целого ряда обстоятельств поставило матросов Балтийского флота «на острие главного удара» революции. Не случайно в массовом сознании Октябрьская революция ассоциируется с образом матроса в бушлате, перепоясанном пулеметными лентами.

Весной-летом 1917 г. идет быстрый рост демократических, выборных органов на флотах. Комитеты и съезды собирали не только матросы, но и инженеры Морской строительной части, и даже канцелярские служащие. Характерно, что матросы, подражая рабочим, ставили в это время вопрос об улучшении их материального положения, хотя по сравнению с бытом солдат сухопутной армии быт моряков был обставлен значительно лучше. Центральные органы управления флотом в 1917 г. продолжали жить своей тихой канцелярской жизнью – самым «животрепещущим» вопросом, обсуждавшемся «под шпицем», стала проблема замены мужского канцелярского труда женским и реорганизация ГМШ.

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде привело к власти в стране радикальную революционную силу – большевиков. Среди балтийских матросов они в то время пользовались широкой поддержкой. Казалось бы, предстояла кардинальная смена личного состава центральных учреждений, полная их ломка и создание на их месте чего-то принципиально нового. Однако в первые же дни после победы лидеры большевиков повели себя очень конструктивно. Начинаются переговоры с адмиралом Д.Н. Вердеревским о принятии им управления Морским министерством, только после его отказа фактическим наркомом по морским делам становится П.Е. Дыбенко, но управляющим Морским министерством все равно назначается адмирал М.В. Иванов. Надо отметить, что никто из руководства морского ведомства не принял участия в первых попытках пассивного сопротивления советской власти (в саботаже чиновников), а морские учебные заведения не были замешаны в юнкерском мятеже 27-29 октября 1917 г. Складывается впечатление, что сложилось своеобразное перемирие между революционными матросами и руководством ведомства, когда самой острой формой протеста против революции становился уход в отставку.

Новые люди, пришедшие в руководство флотом, удивительно быстро перенимали традиции учреждений, в которые они пришли работать. Основой этой преемственности стал флотский патриотизм, присущий рядовым матросам в не меньшей мере, чем бывшим офицерам. Характерно, что один из первых приказов ВМК в январе 1918 г. был посвящен организации архивного дела на флоте, а в марте того же года существенно расширяются штаты Центрального архива морского ведомства, и это на фоне общего сокращения аппарата ведомства. Было бы формализмом считать, что после того, как постановлением СНК 22 февраля 1918 г. учреждается Народный комиссариат по морским делам, а Верховная морская коллегия становится его Коллегией, «была завершена ликвидация буржуазного аппарата и созданы прочные основы нового, советского военно-морского аппарата»[1182]. Невозможно провести резкую черту между «старым» и «новым» аппаратом, во всяком случае, в морском ведомстве. Своеобразным символом такой преемственности стало производство по постановлению Первого флотского съезда М.В. Иванова в контр-адмиралы, Ф.Ф. Раскольникова – в лейтенанты, И. И. Вахрамеева – в офицеры.

Неординарные личности, выдвинутые революцией, наложили неизгладимый отпечаток на ту эпоху. Из моряков отметим профессионального революционера Ф.Ф. Раскольникова, адмиралов В.М. Альтфатера, Е.А. Беренса, А.В. Нёмитца, А.М. Щастного, матросов И.И. Вахрамеева, П.Е. Дыбенко. Да и один из известнейших лидеров контрреволюции – А.В. Колчак тоже носил морскую форму. Законы развития революции неумолимы. Вооруженная сила стала настолько важна и самостоятельна в своем политическом выборе, что она попала под пристальное и недоверчивое внимание гражданских властей. Гибель А.М. Щастного показала, что «революционные» вооруженные силы должны либо слепо подчиняться высшей власти, либо сами брать власть и возносить на высшие государственные посты своих ставленников. Никакого «третьего пути» у армии и флота «революционного» типа не могло быть.

Руководители Советской России пытались искать принципиально новые подходы к решению тех или иных проблем государственного строительства, но обращались к традиционным способам. Попытка построить вооруженные силы на совершенно новых основаниях чистой идейности и полной добровольности провалилась. Собственно, список видных большевиков, которые увлеклись этой красивой идеей, был не столь длинен – Н.И. Подвойский, Н.В. Крыленко, П.Е. Дыбенко. Уже в марте 1918 г. был взят курс на строительство регулярных вооруженных сил. Назначение Л.Д. Троцкого наркомом по военным и морским делам и устранение от руководства армией и флотом Н.В. Крыленко и П.Е. Дыбенко стало важной вехой на этом пути.

Ранней весной 1918 г. определилось и отношение высшего руководства Советской России к «старым специалистам», в нашем случае – к офицерам флота. Был взят курс на привлечение их на службу Республике рабочих и крестьян. От них требовали беспрекословной лояльности, а не публичных покаяний. Количественные данные показывают, что большинство кадровых офицеров старого флота пошло во время Гражданской войны на службу в РККФ, при этом они руководствовались как патриотическими идеями, так и материальной заинтересованностью. Впрочем, в «верхах» мало кто сомневался в необходимости поставить «специалистов» в приемлемые материальные и моральные условия. Важно отметить, что советское правительство, вводя новые оклады денежного содержания в начале 1918 г., постаралось не ущемить флотских офицеров, и материальное положение подавляющего большинства из них не только не ухудшилось, но даже улучшилось по сравнению с началом осени 1917 г. Во время Гражданской войны материальное положение моряков (как офицеров, так и матросов), конечно, ухудшалось, но этот процесс шел параллельно с усилением хозяйственной разрухи и военных тягот для всего населения Советской России. Больнее всего по бывшим офицерам било лишение привычного бытового обслуживания на кораблях, сопровождавшееся сарказмами матросов по поводу неумения «господ» обслуживать себя. Постепенно командному составу РККФ были возвращены традиционные привилегии (типа освобождения от физических работ, особого питания, пользования кают-компанией) и, наконец, в декабре 1921 г., знаки различия. Этот процесс подталкивался самими бывшими офицерами, которые ставили перед командованием флотом и политическим руководством страны вопрос о восстановлении авторитета командного состава.

Сами «старые специалисты» в большинстве своем стремились уклониться от активного участия в Гражданской войне. Они предпочитали оседать в штабах или на невоюющем Балтийском флоте, а не рвались на речные флотилии. О той роли, которую играли «старые специалисты» в высшем руководстве военно-морскими силами Советской республики, говорит хотя бы состав совещаний, определявший канцелярскую политику ведомства осенью 1920 – весной 1921 г. Судя по тому, кто выступал на совещаниях, «выдвиженцы» практически не принимали участия в обсуждении и присоединялись к решению, которое вынашивалось «старыми военспецами». Бывшие офицеры выражали свое мнение вполне свободно. У руководства ведомством оказались не просто бывшие офицеры, а люди, пропитанные духом Морского Генерального штаба, независимо от того, служили они в нем до революции, как М.А. Петров, или не служили, как Б.Б. Жерве. Стремление установить главенствующее положение МГШ в системе управления морским ведомством – идея, которую отстаивали представители МГШ с момента основания штаба в 1906 г. Генштабисты постоянно искали образцы за границей. Если до Первой мировой войны эталоном для «младотурок Генерального штаба» был германский флот, не только количественно сильный, но и производящий впечатление хорошо организованного и технически оснащенного, то теперь эталонным стал английский, который победой в войне доказал свое превосходство над немецким. В данном случае, конечно, речь идет не о действительных сильных и слабых сторонах военно-морской организации Германии и Великобритании, а о том впечатлении, которые они производили на офицеров русского флота. Во взглядах этих людей революция ничего не изменила, и они продолжали отстаивать свои идеи в 1921 г. с тем же упорством, что и за пятнадцать лет до этого, в совершенно иной обстановке. Подобные настроения были свойственны не только морякам, но и руководителям авиации, которые также обращались к английскому опыту.

Рабочие и крестьяне в черных бушлатах и бескозырках с глубоким подозрением, а иногда и с ненавистью смотрели на специалистов, на синих кителях которых были слишком ясно видны следы от споротых погон. В этом чувстве слилась и память о прежних обидах, и разочарование от сознания того, что снова на командных и штабных должностях «сидят» вчерашние господа. Недоброжелательная атмосфера, а иногда и травля бывших офицеров в РККФ в годы Гражданской войны шла не сверху, а снизу. В то же время официально созданный институт политического контроля над командным составом – комиссары, не были поставлены в исключительное положение. Уровень их материального обеспечения и фактические полномочия были довольно скромными, а если вспыхивали конфликты между комиссаром и начальником учреждения, высшее руководство флота зачастую становилось на сторону начальника, а не комиссара. Как ни странно, новый удар по «красным командирам» нанесла демобилизация флота по окончании Гражданской войны. Документы показывают, что в ходе нее были уволены в запас или ушли сами практически все те, кто выдвинулся на командные посты из матросов. Постепенное вытеснение бывших офицеров с командирских мостиков и из штабов началось позднее, с середины 20-х гг., когда подросли выпускники военноучебных заведений Красного Флота.

Овладение старым государственным аппаратом со стороны новой власти потребовало усиления «властной вертикали». В результате быстро нашли свой конец выборные органы, расцветшие в 1917 – начале 1918 г., пример чему являют Законодательный совет морского ведомства и Верховная морская следственная комиссия. Они появились на волне демократизации вооруженных сил, претендовали на значительную власть и независимость от руководства ведомством, но очень скоро пришли в противоречие с необходимостью централизации и дисциплины и были легко упразднены, несмотря на то что формально их ликвидация была узурпацией власти Всероссийского флотского съезда. Такая же судьба постигла выборные организации чиновников, а в конце 1918 г. и судовые комитеты. Эпоха выборных учреждений постепенно ушла в прошлое, что было характерно не только для морского ведомства или для вооруженных сил, а вообще для всей системы власти в Советской России. Как отмечал известный английский историк Э. Карр, «рабочий контроль последовательно выполнил две задачи. Он сломал старый порядок, враждебный революции, и, будучи доведенным до своего логического завершения, продемонстрировал, помимо возможности противоречия, необходимость новых форм контроля, более жесткого и централизованного»[1183]. Если учесть, что под «рабочим контролем» автор понимал разнообразные формы участия выборных органов в управлении предприятиями и учреждениями, то останется только согласиться с Э. Карром и отметить применимость его вывода не только к гражданской сфере, но и к вооруженным силам.

Мучительный поиск организационных форм центрального управления РККФ имел свою логику. Прежде всего, в 1918-1922 гг. завершались процессы внутриведомственной борьбы, начавшиеся значительно раньше, сразу после Русско-японской войны. Так, ликвидация ГМШ была задумана офицерами МГШ еще в 1906 г., а осуществилась в конце 1918 г. С другой стороны, начались эксперименты по усовершенствованию государственного аппарата. Зачастую эти эксперименты ставились людьми, не имевшими административного опыта, и поэтому результаты таких проб не впечатляли. Фоном всех реорганизаций 1918-1919 гг. было сокращение центрального аппарата, что ставило очень жесткие рамки организационному творчеству. Открылось поле для реализации самых разных проектов реорганизаций, которые были созданы еще задолго до революции, но по разным причинам лежали под сукном. Среди проектов весны-лета 1918 г. и планы полной ликвидации параллелизма в государственном аппарате, со слиянием всех медицинских, строительных, авиационных органов в особые центральные учреждения. Особое место в череде этих планов занимает идея превратить советское морское ведомство в сколок с британского, что позволяло сделать Л. Д. Троцкого «первым лордом Адмиралтейства» и удачно вписать традиционную структуру управления флотом в новые политические реалии.

Именно тогда, весной 1918 г. впервые появилась идея слить военное и морское ведомства, подчинив флот сухопутной армии. Эта мысль вызвала ужас не только у бывших адмиралов, но и у вчерашних матросов. Началась борьба за самостоятельность морского ведомства, которая велась с переменным успехом, но к началу 20-х гг. не принесла морякам победы. Морское ведомство постепенно начинает терять отдельные структуры – санитарную часть, морскую авиацию, которые уходят в подчинение других центральных учреждений. Любопытно отметить, что и в белом лагере происходили параллельные процессы реорганизации морского ведомства, однако, они не были доведены до конца, возможно, из-за слишком короткого периода существования белых государственных образований на территории России.

В 1918 г. МГШ и центральный аппарат морского ведомства все больше замыкался в канцелярской работе, не имевшей прямого отношения к разгоравшейся Гражданской войне. Видимо, это было связано не только с логикой бюрократической работы ради самой работы, но и с тем, что офицеры штаба не горели желанием принимать участие в конфликте, который казался им междоусобицей. Перебои со связью, импровизированный характер речных флотилий, к которым трудно было применить рецепты «военно-морской науки», давал возможность генштабистам замкнуться в канцелярской «башне из слоновой кости» и выждать результатов внутреннего конфликта в стране.

В 1919 г. в значительной мере наступил организационный хаос: создание, а затем упразднение МО РВСР, реорганизация МГШ, которая едва была проведена, как тут же начала пересматриваться, создание штаба коморси, постоянные попытки сокращения штатов. Видимо, в результате этих событий МГШ потерял работоспособность и на смену ему пришел Штаб коморси (впоследствии – Штаб всех морских сил Республики).

Говоря об организации взаимодействия флота и сухопутной армии, то ее механизм в 1919 г. был, на первый взгляд, скопирован с дореволюционных образцов. ВМУ при ПШ РВСР, а затем и Штаб коморси стали аналогом МШС образца 1916 г. Однако, в 1919 г. был сделан важный шаг, на который не решились за три года до этого – был взят курс на ликвидацию МГШ и превращение полевого органа – Штаба коморси, а позднее Штаба всех морских сил, в единый орган оперативного руководства. МГШ оставалось только одно – превратиться в орган управления тылом и постепенно исчезнуть.

Важно отметить, что хотя формально МО РВСР был коллегиальным органом, в нем была установлена та степень единоначалия, которая только и была возможна в тогдашних вооруженных силах Советской России, – МО РВСР состоял из фактического командующего ВМФ (В.М. Альтфатер) и комиссара при нем (Ф.Ф. Раскольников). В Красной Армии высшее военное руководство сохранило (хотя в значительной степени и на бумаге) гораздо больше черт коллегиальности – в составе РВСР числилось по 10-15 человек. В конечном итоге во главе флота оказался один человек – командующий всеми морскими, речными и озерными силами Республики с комиссаром при нем. Штаб коморси слился с МГШ в Морской штаб Республики, чем была достигнута такая же степень единства управления ведомством, как и перед Первой мировой войной.

Постепенно в конце 1918-1919 гг. упорядочивается система управления флотами и флотилиями. Судовые комитеты были распущены, созданы РВС флотов и флотилий, главную роль в которых играли командующие, а «политические члены» – второстепенную.

В 1919 г. предпринимаются попытки создать в морском ведомстве новые структуры, идея которых была позаимствована в сухопутной армии. Речь идет о ВВМИ. В принципе, то был вполне дееспособный орган, возглавляемый опытным и авторитетным начальником – С.В. Зарубаевым. Особых причин для ликвидации ВВМИ осенью 1919 г. не было, свою роль сыграло упразднение сухопутного аналога ВВМИ – ВВИ.

Можно сделать наблюдение, что когда при составлении организационных схем вставал вопрос о сокращении штатов и экономии, как правило, шли по пути ликвидации целых учреждений, либо по пути соподчинения отдельных учреждений. Очевидно, возможен был и другой путь – сохранение организационной схемы при сокращении личного состава, однако, такой путь выглядит менее эффектно в глазах руководства, а, кроме того, сокращение учреждений позволяет несколько сократить ставки руководителей подразделений.

Следует обратить внимание на то, что упрощение структуры центральных морских учреждений имеет свою логику. В случае сокращения флота (как числа кораблей, так и личного состава) такое упрощение становится неизбежным. Например, в 60-80-е гг. XIX в., когда флот также резко сократился, сначала произошло слияние всех центральных подразделений в Канцелярию Морского министерства. В начале 80-х гг., когда флот стал расти, были созданы ГУКИС и МТК, при отсутствии органа стратегического планирования для флота, роль которого в определенной степени играл ГМШ, занимавший ключевую позицию среди центральных органов управления флотом. Не случайно именно начальник ГМШ был третьим лицом в морском ведомстве после генерал-адмирала и управляющего Морским министерством[1184]. Фактически, выделение Чусоснабфлота в особое центральное учреждение означало появление аналога ГУКИС. Морской Генеральный штаб при этом должен был играть роль старого ГМШ, с поправкой на больший вес оперативно-стратегических вопросов в его деятельности. При слиянии Гламортеха с МГШ, как предлагал в конце 1920 г. А.В. Нёмитц, структура управления советским морским ведомством приблизилась бы к структуре, существовавшей в 1867-1885 гг., когда важнейшим органом центрального управления флотом оставалась Канцелярия Морского министерства. Сокращение и упрощение центрального аппарата морского ведомства, которое намечалось после окончания Гражданской войны, имело довольно близкие параллели в истории реорганизации русского Морского министерства после Крымской войны.

Безусловно, самым острым вопросом, обсуждавшимся в морском ведомстве в конце Гражданской войны, был вопрос о его подчинении сухопутному начальству. Проблема эта не была новой – еще после русско-японской войны, при создании МГШ, его инициаторы стремились блокировать возможность создания единого для вооруженных сил Генерального штаба[1185].

В принципе, говоря о существовании отдельного от сухопутного морского ведомства, следует учесть, что его бытие было оправдано в эпоху, когда взаимодействие сухопутной армии и флота происходило эпизодически, а главной задачей военно-морских сил были самостоятельные операции. При наличии сильного флота, способного действовать в отдаленных уголках мирового океана, существование самостоятельного центрального органа управления им вполне целесообразно. При отказе от строительства океанского линейного флота и курсе на чисто оборонительный прибрежный флот (оставляя открытым вопрос о том, возможен ли «оборонительный флот» в принципе) было логично отказаться от существования самостоятельного морского ведомства. Вопрос о роли и месте армии и флота остро дебатировался в 20-е гг. Не удивительно, что в условиях оборонительной внешней политики и крайней экономии на военных расходах встал вопрос о ликвидации самостоятельного центрального органа руководства флотом и подчинении его сухопутному ведомству. Точно также на этом этапе была окончательно отвергнута идея создания самостоятельного авиационного наркомата, а вся авиация вошла в подчинение единого Наркомата по военным и морским делам.

Вести речь об организационном равноправии армии и флота можно тогда, когда их силы и стратегическая роль сравнимы. Когда они несравнимы – невозможно говорить об организационном равноправии. В дореволюционное время оно было отчасти политическим наследием Петра Великого, за этим равноправием стояла традиция. После революции эта традиция была, по меньшей мере, поставлена под сомнение, если не вовсе утрачена.

Балтфлот – Балтийский флот

БДО – биографическая база данных «Офицеры флота» (URL: офицерыфлота.рф

(http ://xn- -80aj inmdmsmdt6d.xn- -р 1 ai /)

БФ – Балтийский флот

ВАК – Высшая авиационная коллегия (Всероссийская коллегия Рабоче-крестьянского красного воздушного флота)

ВВИ – Высшая военная инспекция

ВВМИ – Высшая военно-морская инспекция

ВВС – Высший военный совет

ВКУВВФ – Всероссийская коллегия УВВФ

ВКВФ – Всероссийский комитет воздушного флота

ВМК – Верховная морская коллегия

ВМОтдел – Военно-морской отдел

ВМОтделение – Военно-морское отделение

ВМРК – Военно-морской революционный комитет

ВМСК – Военно-морская следственная комиссия

ВМСО – Военно-морской санитарный отдел

ВМУ – Военно-морское управление

ВМУЗ— Военно-морские учебные заведения

ВМУО – Военно-морской ученый отдел

ВМФ – Военно-морской флот

Военка – Военная организация большевиков

Военмор – военный моряк

Всевобуч – всеобщее военное обучение трудящихся

Всероглавштаб – Всероссийский главный штаб

ВСНХ – Высший совет народного хозяйства

ВСЮР – Вооруженные силы Юга России (белых)

вуз – высшее учебное заведение

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет

ВЦСПС – Всероссийский центральный совет профессиональных союзов

ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности

ГВМСУ  – Главное военно-морское судное управление

ГВМСУД – Главный военно-морской суд

ГВСУ – Главное военно-санитарное управление (сухопутное)

ГГУ – Главное гидрографическое управление

Генмор – Морской Генеральный штаб

Главод – Главный комитет водного транспорта ВСНХ

Главрыба – Главный комитет рыбной промышленности ВСНХ

Гламортех – Главное морское техническое управление

Гламорфин – Главное морское финансовое управление

Гламорхоз – Главное морское хозяйственное управление

ГМ ТУ – Главное морское техническое управление

 ГМ ХУ – Главное морское хозяйственное управление

ГМШ – Главный морской штаб

Госконтроль – Народный комиссариат государственного контроля, государственный контроль

ГУ РККВВФ – Главное управление Рабоче-крестьянского красного воздушного флота

ГУВА – Главное управление Всероссийского Адмиралтейства

ГУВВО – Главное управление всеобщего военного обучения и формирования Красных резервных частей

ГУВВФ – Главное управление Военно-воздушного флота (сухопутное)

ГУВМУЗ – Главное управление военно-морских учебных заведений

ГУВУЗ – Главное управление военно-учебных заведений (сухопутное)

ГУТШ – Главное управление Генерального штаба (сухопутное)

ГУК – Главное управление кораблестроения

ГУКИС – Главное управление кораблестроения и снабжения

гулисо – Главное управление личного состава

ГУМС – Главное управление морских сооружений

ГУПС – Главное управление портового строительства

ЕГАФ – Единый государственный архивный фонд

ЕИВ – его императорское величество

земв – Законодательный совет морского ведомства

кге – Комитет государственных сооружений

КГФ – Курсы гардемарин флота

КИМ – Корпус инженер-механиков

кки – Корпус корабельных инженеров

кко – Корпус корабельных офицеров

Комгосор – Комитет государственных сооружений

коморси – командующий всеми морскими, озерными и речными силами Республики

МВД – Министерство внутренних дел

МГШ – Морской Генеральный штаб

МИД – Министерство иностранных дел

МИУ – Морское инженерное училище императора Николая I

МКК (МК) – Морской кадетский корпус (до 1906 г.),   Морской его императорского высочества наследника цесаревича корпус (1906-1917 гг.),  Морское училище (1917-1918 гг.)

МО РВСР – Морской отдел РВСР

МО ПШ РВСР – Морской отдел ПШ РВСР

морвед – морское ведомство

Мортран – Управление морского транспорта НКПС

Моруп – Морское управление (Украина)

МОРЦУС – Морское центральное управление снабжения

Морштаресп – Морской штаб Республики

МРС – Морская регистрационная служба (морская контрразведка)

МСЧ – Морская строительная часть

МТК – Морской технический комитет

МШ ЕИВ – Морской штаб его императорского величества

 МШР – Морской штаб Республики

МШС – Морской штаб Ставки

нагенмор – начальник МГШ

Наркомат – Народный комиссариат

Наркомвоен – Народный комиссариат по военным делам

Наркомздрав – Народный комиссариат здравоохранения

научпрод – начальник учетно-продовольственного отдела

НКГК – Народный комиссариат государственного контроля

НКМД – Народный комиссариат по морским делам

НКПС – Народный комиссариат путей сообщения

НКФ – Народный комиссариат финансов

НМЛ – Николаевская Морская академия

овк – Отдел военного контроля (сухопутная контрразведка)

ОГК – Отдельные гардемаринские классы

од – особое делопроизводство

ОО ВЧК – Особый отдел ВЧК

ОО ОГПУ – Особый отдел Объединенного государственного политического управления

Оперморси – Оперативное управление Штаба командующего всеми морскими силами Республики

ОСЧ – Организационно-судная часть

Петрогенмор – Петроградское отделение МГШ

Петросовет – Петроградский совет рабочих и солдатских (красноармейских) депутатов

Побалт – Политический отдел Балтийского флота

Политбюро – Политическое бюро

полпред – полномочный представитель, посол

помглавкомор – помощник главнокомандующего по морской части

поморком – помощник управляющего делами НКМД по техническо-хозяйственной части

ПШ РВСР – Полевой штаб РВСР

РВС – Революционный военный совет

РВС БФ – Революционный военный совет Балтийского флота

РВСР – Революционный военный совет Республики

РГА ВМФ – Российский государственный архив Военно-морского флота (Санкт-Петербург)

Реввоенсовет – Революционный военный совет Республики

РККА – Рабоче-крестьянская красная армия

РККФ – Рабоче-крестьянский красный флот

РКП(б) – Российская коммунистическая партия (большевиков)

РСДРП(б) – Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков)

свгш – Совет всероссийского Генерального штаба

сго – Совет государственной обороны

снк – Совет народный комиссаров

Совком балт – Совет комиссаров Балтийского флота

Совнарком – Совет народный комиссаров

Совнархоз – Совет народного хозяйства

СРКО – Совет рабочей и крестьянской обороны

Строморси – Строевое управление МГШ

Трудармия – трудовая армия

Убеко – Управление безопасности кораблевождения

УВВФ – Управление военно-воздушного флота (сухопутное)

УВМУЗ – Управление военно-морских учебных заведений

Увофлот – Управление военно-воздушного флота (сухопутное)

УГМИФ— Управление главного медицинского инспектора флота

УДРВС— Управление по делам рабочих и вольнонаемных служащих морского ведомства

УЛИСО— Управление личного состава

УМА— Управление морской авиации и воздухоплавания

УМСЧ— Управление морской строительной частью

упморком— управляющий НКМД

Упрабмор – Управление по делам рабочих и вольнонаемных служащих морского ведомства

Упродснабфлот – Управление продовольственного снабжения флота

Упрузамор— Управление военно-морских учебных заведений

УСЧФ – Управление санитарной частью флота

ЦВМУ – Центральное военно-морское управление

Целедфлот – Центральный комитет флотилии Северного Ледовитого океана

Центробалт – Центральный комитет Балтийского флота

Центрокаспий – Центральный комитет Каспийской военной флотилии

Центромур – Центральный комитет Мурманского отряда судов флотилии Северного Ледовитого океана

Центропром – центр ВСНХ по руководству промышленностью

Центрофлот – Центральный исполнительный комитет военного флота

ЦИК  – Центральный исполнительный комитет

ЦК – Центральный комитет

ЦКЧФ  – Центральный комитет Черноморского флота

ЦУР БФ – Центральная украинская рада Балтийского флота

Чрезкомснаб – Чрезвычайная комиссия по снабжению Красной Армии

Чусоснабарм – Чрезвычайная комиссия по снабжению Красной Армии

Чусоснабфлот – Управление чрезвычайного уполномоченного Совета рабочей и крестьянской обороны (Совета труда и обороны) по снабжению Красной Армии и Флота

ЧФ— Черноморский флот

Штаб ВГК  – Штаб верховного главнокомандующего

Штаб коморси – Штаб командующего всеми морскими силами Республики

Штакоморси – Штаб командующего всеми морскими силами Республики

1. Бескровный Л.Г. Армия и флот России в XVIII веке: Очерки военно-экономического потенциала. М., 1968.

2. Бескровный Л.Г. Армия и флот России в начале XX века: Очерки военно-экономического потенциала. М., 1986.

3. Васецкий Я. А. Троцкий: Опыт политической биографии. М., 1992.

4. Витте А. Г. фон. Очерк устройства управления флотом в России и иностранных государствах.» СПб., 1907.

5. Вишняков Н.П., Архипов Ф.И. Устройство вооруженных сил СССР. М., 1927.

6. Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 1993.

7. Головин Я. Я. Военные усилия России в мировой войне. Жуковский; М., 2001.

8. Зданович А. А. Организация и становление спецслужб российского флота // Исторические чтения на Лубянке: 1997 год: Российские спецслужбы: история и современность. М.; Великий Новгород, 1999.

9. Зданович А. А. Отечественная контрразведка. 1914-1920 гг. Организационное строительство. М., 2004.

10. Зданович А.А., Измозик В. С. Сорок лет на секретной службе: жизнь и приключения Владимира Кривоша. М., 2007.

11. Источниковедение новейшей истории России: теория, методология, практика / Под ред. А. К. Соколова. М., 2004.

12. Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республике Советов. 1917-1920 гг. М., 1988.

13. Кен О.Я. Мобилизационное планирование и политические решения. М., 2008.

14. Кен О. Н., Рупасов А. И. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами (конец 1920-1930-х гг.): Проблемы, документы, опыт комментария. Ч. 1: 1928-1934. СПб., 2000.

15. Минаков С. Т. Советская военная элита 20-х годов (состав, эволюция, социокультурные особенности и политическая роль). Орел, 2000.

16. Минаков С. Т. Сталин и его маршал. М., 2004.

17. Минаков С. Т. Сталин и заговор генералов. М., 2005.

18. Мирский Г.И. «Третий мир»: общество, власть, армия. М., 1976.

19. Молодцыгин М.А. Красная Армия: рождение и становление. 1917— 1920. М., 1997.

20. Назаренко К.Б. «Мозг» флота России: От Цусимы до Первой мировой войны. СПб., 2006.

21. Назаренко К.Б. Морское министерство России: 1906-1914. СПб.: Гангут, 2010.

22. Назаренко К.Б. Флот, революция и власть в России (1917-1921 гг.). М.: Квадрига, 2011.

23. Назаренко К.Б. Балтийский флот в революции. 1917-1918. М., 2017.

24. Назаренко К.Б. Закат царского флота: Морские офицеры Первой мировой войны. М., 2018.

25. Петрухинцев Н.Н. Царствование Анны Иоанновны: формирование внутриполитического курса и судьба армии и флота. 1730-1735 г. СПб., 2001.

26. Сахаров В.А. «Политическое завещание» Ленина: Реальность истории и мифы политики. М., 2003.

27. Свободин В.П. Военно-морская организация. Л., 1926.

28. Сиренов А.В., Твердюкова Е.Д., Филюшкин А.И. Источниковедение. СПб., 2015.

29. Смолин А.В. Взлет и падение адмирала Колчака. СПб., 2018.

30. Тинченко Я. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930-1931 годы. М., 2000.

31. Хайрулин М., Кондратьев В. Военлеты погибшей империи: Авиация в Гражданской войне. М., 2008.

32. Шапошников Б.М. Мозг армии: в 3 кн. М., 1927-1929.

33. Шталь А.В. Оперативно-тактическое наследство морских сил после Мировой войны. Л., 1934.

34. Шталь А.В. Развитие методов операций подводных лодок в войну 1914-1918 гг. на основных морских театрах. Л., 1930,1932,1936,1937.

35. Шталь А.В. Служба Генерального штаба во флоте. Пг., 1922.

36. Шталь А.В. Служба штаба морских сил. Л., 1928.

37. Rodger N. А. М. The Wooden World: An Anatomy Of The Georgian Navy. New York; London: W. W. Norton & Company, 1996.

38. Hamilton C.I. Anglo-French Naval Rivalry, 1840-1870. Oxford, 1993.

1. Елизаров М.А. Левый экстремизм на флоте в период революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 г.): Дис.... докт. ист. наук. СПб., 2007.

2. Лихарев Д.В. Морская политика Великобритании в 1900-1930 гг.: Дисс.... докт. ист. наук. СПб., 1994.

3. Кондратенко Р.В. Морская политика России 80-х годов XIX века: Дисс. … канд. ист. наук / Санкт-Петербургский государственный университет. СПб., 2001.

4. Назаренко К.Б. Морское ведомство России в 1905-1921 гг.: Личный состав, структура, политическая роль: Дисс. … докт. ист. наук / Санкт-Петербургский государственный университет. СПб., 2010.

5. Назаренко К.Б. Морское министерство России в 1905-1914 гг.: Дисс. … канд. ист. наук / Санкт-Петербургский государственный университет. СПб., 2001.

6. Симоненко В.Г. Морской Генеральный штаб русского флота (1906-1917 гг.): Дисс.... канд. ист. наук. Л., 1976.

1. Бережной А. Легенда или семейное родство советского адмирала // Факел-1989. Историко-революционный альманах. М., 1989.

2. Березовский Н.Ю. Военспецы на службе в красном флоте // Военноисторический журнал. 1996. № 2. С. 53-58.

3. Бочков Е.А. Экономические, социально-политические и военные аспекты территориально-милиционного устройства Вооруженных сил СССР в 1920-1930-е годы // Военно-исторический журнал. 2005. №12. С. 32-34.

4. Войтиков С. С. Развитие взглядов высшего руководства Советской России на военное строительство в ноябре 1917 – марте 1918 г. // Вопросы истории. 2007. № 10. С. 3-12.

5. Герасимов В.Л. Подготовка кадров отечественной морской авиации. 1914-1917 гг. // Вопросы истории. 2008. № 2. С. 99-105.

6. Дайнес В. О. Альтфатер Василий Михайлович // Реввоенсовет Республики. 6 сентября 1918 г. – 28 августа 1923 г. М., 1991.

7. Емелин А.Ю., Козюренок К.Л. Н.О. фон Эссен, А.В. Колчак и разработка программы усиленного судостроения Балтийского флота // Гангут. СПб., 2000. Вып. 24. С. 28-46.

8. Зданович А. А. Организация и становление спецслужб российского флота // Исторические чтения на Лубянке: 1997 год: Российские спецслужбы: история и современность. М.; Великий Новгород, 1999.

9. Каримов О. В. Советская военно-морская разведка в годы Гражданской войны // Вопросы истории. 2004. № 7. С. 131-138.

10. Кикнадзе В.Г. Советская радиоразведка на море в годы гражданской войны в России // Вопросы истории. 2008. № 3. С. 159-165.

11. Кикнадзе В.Г., Войтиков С. С. Органы управления отечественного Военно-морского флота в 1917-1921 гг. // Вопросы истории. 2008. №12. С. 61-77.

12. Мехоношин К А. От захвата власти к овладению аппаратом// Война и революция. 1928. № 2. С. 31-41.

13. Назаренко КБ. Обсуждение вопроса о воссоздании морской пехоты в России в 1907-1914 гг.//Вестник СПбГУ. Сер. 2.2000. Вып. 4 (№ 26). С. 19-26.

14. Назаренко КБ. Планы реформы Морского Кадетского Корпуса в начале XX в. // Военные традиции России: история, психология, культура. Материалы международной научной конференции. СПб., 2000. С. 68-69.

15. Назаренко КБ. Организация управления флотами крупнейших морских держав накануне русско-японской войны // Клио. 2001. №2(14). С. 153-157.

16. Назаренко КБ. Морское министерство и «Особый порядок военного законодательства» в 1907-1914 гг. // Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград. 1703-2002. Университетские петербургские чтения. СПб., 2002. С. 297-301.

17. Назаренко КБ. Реорганизация морского управления в России в 1905-1914 гг.//Мавродинские чтения. СПб., 2002. С. 270-275.

18. Назаренко К.Б. Морские ведомства великих держав в начале XX в.// Российская государственность: история и современность. СПб., 2003. С. 303-313.

19. Назаренко К. Б. К вопросу об оценке деятельности русского флота и морского ведомства начала XX в. в отечественной историографии // Мавродинские чтения 2004. Актуальные проблемы историографии и исторической: науки. Материалы юбилейной конференции, посвященной 70-летию исторического факультета Санкт-Петербургского государственного университета. СПб., 2004. С. 191-192.

20. Назаренко К.Б. Русская публицистика о военно-морском флоте в 1905-1914 гг.: «Какой флот нужен России?» // Историография и источниковедение отечественной истории: сборник научных сообщений. Вып. 3. СПб., 2004. С. 156-167.

21. Назаренко К. Б. К вопросу о взглядах офицеров Морского Генерального штаба России на внешнеполитические проблемы и строительство флота перед первой мировой войной // Чтения по военной истории: Сборник статей. СПб., 2005. С. 342-344.

22. Назаренко К. Б. Отражение политической борьбы в форме моряков (1917-1924 гг.) //Аудио-визуальное пространство культуры: Труды научно-теоретической конференции. СПб., 2005.

23. Назаренко К.Б. К вопросу о численности и судьбе офицерского корпуса русского флота в 1917-1921 гг.//Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Серия 2: История. Вып. 4. 2007. Декабрь. С. 105-117.

24. Назаренко К.Б. Первая форма Красного флота: неосуществленный проект 1919 года // Гангут. 2007. № 43. С. 138-146.

25. Назаренко К.Б. К вопросу о принципах организационного строительства Красного флота в начале 20-х годов // Россия в XX веке: проблемы политической, экономической и социальной истории. СПб., 2008. С. 136-144.

26. Назаренко К.Б. К вопросу об Источниковой базе по истории отечественного Военно-морского флота (1917 – начало 20-х гг. XX века) // Мавродинские чтения-2008: Петербургская историческая школа и российская историческая наука: дискуссионные вопросы истории, историографии и источниковедения. Материалы Всероссийской научной конференции. СПб., 2009. С. 326-329.

27. Назаренко К.Б. К вопросу о политическом выборе офицеров русского флота в 1917 г. // Историография и источниковедение истории России. Сборник научных статей. Вып. 5. СПб., 2009. С. 419-430.

28. Назаренко К.Б. Русская морская разведка и контрразведка в 1906-1918 годы (по материалам Российского государственного архива военно-морского флота) // Вестник Поморского университета. Сер. Гуманитарные и социальные науки. 2009. № 10. С. 63-69.

29. Назаренко К.Б. К вопросу о выборе места дислокации центральных органов управления морским ведомством Советской России (1917— 1921 гг.) // Вестник Тамбовского университета. Сер. Гуманитарные науки. 2010. Вып. 3(83). С. 333-339.

30. Назаренко К.Б. К вопросу о политических настроениях матросов отечественного военно-морского флота в 1917-1921 гг. // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Сер. 2: История. 2010. Вып. 1. С. 3-13.

31. Назаренко К. Б. К вопросу о типологии вооруженных сил и их политической роли в новейшее время // Новейшая история России: Время, события, люди. СПб., 2010. С. 189-213.

32. Назаренко К. Б. Материальное обеспечение офицеров и матросов русского флота накануне и во время Первой мировой войны // Вестник Тамбовского университета. Сер. Гуманитарные науки. 2010. Вып. 5(85). С. 109-120.

33. Назаренко К.Б. Материальное обеспечение красных моряков в конце 1917-1918 гг. // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Сер. 2: История. 2010. Вып. 2. С. 3-13.

34. Назаренко К.Б. «Первый лорд большевистского адмиралтейства»: Судьба Ф.Ф. Раскольникова // Вестник филиала Северо-Западной академии государственной службы в г. Выборге (научные труды и материалы). Выборг, 2010. С. 213-225.

35. Назаренко К.Б. Центральный аппарат Морского ведомства Советской России между Петроградом и Москвой (1917-1921) // Труды первого всероссийского съезда историков-регионоведов. СПб., 2010. Т. 1. С. 652-664.

36. Назаренко К.Б. Центральные органы управления военно-морским флотом Советской России и попытка введения территориально-милиционной системы комплектования флота (осень 1920 г.)// Вестник Тамбовского университета. Серия: Гуманитарные науки. 2010. Вып. 2(82). С. 236-243.

37. Назаренко К.Б. Крестьянин на флоте после отмены крепостного права: Служебное положение и самосознание//Проблемы аграрной истории Северо-запада России: К 150-летию отмены крепостного права в России. Международная межвузовская научная конференция. Псков, 2011. С. 202-220.

38. Назаренко К.Б. Морское ведомство России в 1905-1921 гг.: некоторые итоги изучения // Историография и источниковедение отечественной истории: Сборник научных статей. Вып. 6. СПб., 2011. С. 216-229.

39. Назаренко К.Б. Морское офицерство в 1917 г.: К вопросу о составе и политической ориентации//Военная история России XIX-XX веков: Материалы IV международной военно-исторической конференции. СПб.: СПбГУТД, 2011. С. 299-307.

40. Назаренко К.Б. Вооруженные силы и становление советского государства//Российское государство в историческом измерении: Труды исторического факультета СПбГУ. Т. 15. СПб., 2013. С. 146-163.

41. Назаренко К.Б. Выработка новой системы управления морским ведомством в конце 1917 – начале 1918 г. // Историческое исследование и историческое повествование: Традиции научной школы А.Л. Шапиро: Труды международной конференции к 100-летию со дня рождения А. Л. Шапиро. СПб., 2013. С. 313-325.

42. Назаренко К.Б. К вопросу о возможности военного переворота в СССР в 1920-30-е гг.//Российская государственность: Власть и общество в XX веке. Тезисы докладов Международной научной конференции. 30-31 мая 2013 г. СПб.: Б.и., 2013. С. 35-36.

43. Назаренко К.Б. Мир офицера русской гвардии в дневниках В.С. Савонько (1899-1909) // Военная история России XIX – XX веков: Материалы VIII Международной военно-исторической конференции. СПб., 2015. С. 93-102.

44. Назаренко К. Б. Михаил Николаевич Тухачевский между мифами и исторической наукой // Новейшая история России. 2015. № 3(14). С. 55-68.

45. Назаренко К. Б. Падение барьеров на пути к офицерскому чину: офицерский корпус русского флота накануне и в годы Первой мировой войны // Источниковедение в современных исторических исследованиях: сб. статей. СПб., 2015. С. 71-86.

46. Назаренко К.Б. Дело А. М. Щастного и документы Сиссона // Военная история России XIX-XX веков: Материалы IX Международной военно-исторической конференции. СПб., 2016. С. 240-251.

47. Назаренко К.Б. «Клуб для избранных»: русское и европейское офицерство в дневниках В. С. Савонько//Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2016. № 1 (151). С. 19-23.

48. Назаренко К. Б. Трансформация служебного положения офицеров русского флота в 1917 г. // Россия в эпоху революций и реформ: проблемы истории и историографии. Межвузовская научная конференция. СПб., 2016. С. 179-187.

49. Назаренко К.Б. Русские морские офицеры в 1917-1921 гг.//Российская история. 2017. № 6. С. 129-137.

50. Назаренко К.Б. Русское морское офицерство Первой мировой войны в зеркале цифр: анализ сословного происхождения // Военная история России XIX-XX веков: Материалы X Международной военно-исторической конференции. СПб., 2017. С. 368-381.

51. Назаренко К.Б. Алексей Михайлович Щастный // Вопросы истории. 2018. № 12. С. 23-41.

52. Назаренко К.Б. «В мирное время флот – длинная рука политики» // Армия и флот в геополитических интересах России / Отв. ред. И.С. Рыбаченок. М., 2018. С. 63-94.

53. Назаренко К.Б. «Учреждение, необходимое для управления флотом и морским ведомством» // Армия и флот в геополитических интересах России / Отв. ред. И.С. Рыбаченок. М., 2018. С. 203-234.

54. Назаренко К. Б., Смирнова М.А. Неизвестный летописец русской гвардии В.С. Савонько // Вопросы истории. 2017. № 8. С. 127-140.

55. Поликарпов В. Голос бойца ленинской гвардии революции // Ф. Ф. Раскольников. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., 1990. С. 19.

56. Суряев В. Армейское офицерство и революция 1905-1907 гг. в России// Codrul Cosminului. 2015. No. 1 (XXI). Р. 125-142.

57. Цысъ В. В. Трудовые армии периода Гражданской войны // ВИЖ. 2007. №7. С. 53-59.

Биографическая база данных «Офицеры флота». URL: офицеры флота, рф (http://xn- -80ajinmdmsmdt6d.xn – р 1 ai/)

Kirill Nazarenko.

The Navy and Government in Russia: from Tsushima battle down to the Civil war (1905-1921)

The armed forces are one of the most important attributes of a country’s independence. Under normal circumstances they seem to be an obedient instrument in the hands of the government. However, the navy (as well as the army) is to a large extent an autonomous body independent of the civil state apparatus and capable not only of active resilience to any intervention on the side of the government within the sphere of its competence but also of active interference into the country’s domestic and foreign policy. In its most extreme manifestation this interference could result in a coup d’etat but there are many more subtle ways of influencing such as the impact of the armed forces’ public opinion (above all – officers’), or personal influence of some representatives of the army and the navy on certain political leaders, possession of exclusive knowledge and information, an opportunity of interpreting the term ‘usefulness’ when targeting finances of the defense budget. The representatives of the armed forces could affect the country’s public opinion by creating an image of an ‘enemy’ or a ‘friend’ and convincing the people in the practical value of these or that decisions concerning military construction & etc.

This research is devoted to the history of the development of governing bodies of the Russian navy within the period starting at the end of Russo-Japanese war and up to the end of the Civil War. It was during this period that the command of the navy was actively trying to influence the country’s leadership with the purpose of reviving the navy after the Tsushima battle and then bringing it out to world’s leadership (on the verge of World War I) and, finally, saving the navy from abolishment during the Civil war. It was within the years 1905-1921 that the so-called “Young Turks’ (‘mladoturki’) of the General Staff of the Navy’ – a group of talented young officers attempting with extraordinary tenacity to introduce their vision of administering the navy – were particularly active. This milieu produced many outstanding military and political leaders including admiral Kolchak.

After the Russo-Japanese war the reform of administration of the Russian navy went along a serious fight concerning the copying of the German system of organisation of commandment of the Central Naval Forces which never happened in the end. After the appointment of I. K. Grigorovich as the Minister of the Navy (he held this position between 1911-1917) the adversaries in the navy ceased and all the energies were directed on the construction of new ships. Not least, by the beginning of World War I the Naval Intelligence and Counterintelligence had been organized and began to function efficiently. In the course of World War I the system of coordination between the army and the navy was changed several times which, however, only had an insignificant influence over the course of military actions.

The February revolution of 1917 saw the navy men becoming an active revolutionary force. Within a year (until March 1917) they, headed by P.I. Dybenko, played a great political role. October 1917 witnessed a situation that had never happened in history – an ordinary sailor Dybenko practically headed the Naval department. Nevertheless, the revolutionary sailors preserved a high degree of esteem for specialist navy officers and were happy to use their services should the officers themselves be ready to cooperate.

The need to create efficient Armed Forces of the Soviet Russia led to a clash between the Soviet government and the sailor’s elected bodies (January-March 1918). The necessity of reinstalling discipline and subordination was at odds with the spontaneous democratic spirit of the sailors’ committees which were gradually brought to nought.

The Red navy’s construction was formally headed by Leo Trotsky as a National Comissar of the Army and the Navy, but the Navy itself inherited the system of administration from the monarchic period. The reforms of its administration in 1918-1921 were to a great extent a realization of projects brought about already before World War I and the reorganization was carried out by the officers of the old Navy.

At the end of the Civil war, particularly after the Kronstadt rebellion of 1921, the tendency of the country’s political leadership to minimize the financing of the Navy and even, perhaps, to merge it with the Army showed itself very strongly. These plans caused a point-blank rejection and resilience not only on the part of the ‘old’ officers but also the former sailors who became navy commissars. As a result, an autonomous administering of the Navy within the Defense department was preserved until 1924. By that time an objective role of the Navy within the country’s defense system was only supplementary which predetermined the organizational merging of the military and the navy commissariats.

[Шестаков К А.] Старые мысли на новое дело (Извлечение из статьи И.А. Шестакова) // Морской сборник. 1858. № 1. Часть неоф. С. 1-3.

Назаренко К. Б. Материальное обеспечение офицеров и матросов русского флота накануне и во время Первой мировой войны // Вестник Тамбовского университета. Сер. Гуманитарные науки. 2010. Вып. 5(85). С. 109-120.

Назаренко К. Б. Материальное обеспечение красных моряков в конце 1917-1918 гг.//Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Сер. 2: История. 2010. Вып. 2. С. 3-13.

Назаренко К.Б. Морское министерство России в 1905-1914 гг.: Дисс.... канд. истор. наук / Санкт-Петербургский государственный университет. СПб., 2001. С. 11-16; Он же. К вопросу об оценке деятельности русского флота и морского ведомства начала XX в. в отечественной историографии // Мавродинские чтения-2004. Актуальные проблемы историографии и исторической науки. Материалы юбилейной конференции, посвященной 70-летию исторического факультета Санкт-Петербургского государственного университета. СПб., 2004. С. 191-192; Он же. Русская публицистика о военно-морском флоте в 1905-1914 гг.: «Какой флот нужен России?» // Историография и источниковедение отечественной истории: Сборник научных сообщений. Вып. 3. СПб., 2004. С. 156-167; Он же. Морское ведомство России в 1905-1921 гг.: Личный состав, структура, политическая роль: Дисс. … докт. истор. наук/Санкт-Петербургский государственный университет. СПб., 2010. С. 49-77.

Биографическая база данных «Офицеры флота». URL: офицеры флота.рф (http://xn–80ajinmdmsmdt6d.xn–plai/) (далее БДО).

Назаренко К.Б. Морское министерство России в 1905-1914 гг.: Дисс.... канд. истор. наук / Санкт-Петербургский государственный университет. СПб., 2001. С. 6-11; Назаренко К.Б. Делопроизводственная документация как источник по истории Морского министерства России в 1905-1914 гг. // Историография и источниковедение отечественной истории: Сборник научных сообщений. Вып. 2. СПб., 2003. С. 109-128; Назаренко К. Б. К вопросу об Источниковой базе по истории отечественного Военно-морского флота (1917 – начало 20-х гг. XX века) // Мавродинские чтения – 2008. Петербургская историческая школа и российская историческая наука: Дискуссионные вопросы истории, историографии и источниковедения. Материалы Всероссийской научной конференции. СПб., 2009. С. 326-329; Назаренко К.Б. Морское ведомство России в 1905-1921 гг.: Личный состав, структура, политическая роль: Дисс.... докт. истор. наук / Санкт-Петербургский государственный университет. СПб., 2010. С. 13-48.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1240. Л. 94.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 129. Л. 1-4.

Там же. Л. 5-29.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1153. Л. 137-138.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 129. Л. 88-88 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1240. Л. 94-95.

Там же. Л. 96.

Там же. Л. 94.

Там же. Л. 99.

Там же. Л. 101.

Там же. Л. 102-105 об.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 799. Л. 4-8 об.

Там же. Л. 13-14.

Там же. Л. 14 об.-23 об.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 869. Л. 21-24.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 799. Л. 24-25 об.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 869. Л. 21-24.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 869. Л. 25-31.

Там же. Л. 1.

Там же. Л. 53.

Там же. Л. 54, 58.

Там же. Л. 56.

Там же. Л. 69.

Там же. Л. 64-69.

Там же. Л. 70.

Там же. Л. 71.

Там же. Л. 93-107 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1240. Л. 216.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 869. Л. 109.

Там же. Л. 113,114,121-121 об.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 869. Л. 115-120 об.

Там же. Л. 122.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 213. Л. 1. Приказ по флоту и морскому ведомству № 35 от 14 января 1918 г.

Там же. Л. 1 об.

Там же. Л. 2.

Там же. Л. 14.

Декрет об учреждении Особого комитета по сокращению государственных расходов. 16 февраля // Декреты Советской власти. T. 1: 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957. С. 483-484.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 213. Л. 27.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 894. Л. 8,10.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1240. Л. 99.

Декрет об уравнении всех военнослужащих в правах. 16 (29) декабря // Декреты Советской власти. T. I: 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. С. 242-243.

Декрет об уничтожении сословий и гражданских чинов. 11 (24) ноября // Декреты Советской власти. T. I: 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. С. 72.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 163. Л. 135 об. Приказ по флоту и морскому ведомству № 132 от 9/24 марта 1918 г.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 194. Л. 130.

На наш взгляд, классификация исторических источников требует дальнейшей разработки. Среди последних работ по общему источниковедению укажем на: Источниковедение новейшей истории России: теория, методология, практика/Под ред. А. К. Соколова. М., 2004; Сиренов А.В., Твердюкова Е.Д., Филюшкин А.И. Источниковедение. СПб., 2015.

Мехоношин К. А. От захвата власти к овладению аппаратом // Война и революция. 1928. № 2. С. 32.

Материалы для истории русского флота. СПб., 1879. Ч. VII. С. 273.

Петрухинцев Н.Н. Царствование Анны Иоанновны: формирование внутриполитического курса и судьба армии и флота. 1730-1735 гг. СПб., 2001. С. 259-260.

См., например: Rodger N.A.M. The Wooden World: An Anatomy of the Georgian Navy. New York; London: W. W. Norton & Company, 1996.

Петрухинцев Н.Н. Царствование Анны Иоанновны… С. 261.

Там же.

Бескровный Л.Г. Армия и флот России в XVIII веке: Очерки военно-экономического потенциала. М., 1968. С. 331.

Шевырев П.А. Русский флот после Крымской войны: либеральная бюрократия и морские реформы. М., 1990. С. 19.

Шестаков И. А. Дневники (1882-1888 годы). СПб., 2014. С. 230.

Вице-адмирал Иван Федорович Лихачев и его работа «Служба Генерального штаба во флоте». СПб., 1912.

Тирпиц А. Воспоминания. М., 1957. С. 85-86.

Там же. С. 172.

Шестаков И.А. Дневники (1882-1888 годы). С. 482.

Вице-адмирал Иван Федорович Лихачев и его работа «Служба Генерального штаба во флоте».

Витте А. Г. фон. Очерк устройства управления флотом в России и иностранных государствах. С. 190-192.

Житков К. Г. Вице-адмирал Иван Федорович Лихачев (к пятилетию со дня смерти). 15.11.1907-15.11.1912 //Вице-адмирал Иван Федорович Лихачев и его работа «Служба Генерального штаба во флоте». С. 1-46.

Лихачев И.Ф. Служба Генерального штаба во флоте // Там же. С. 47-93.

Там же. С. 90.

Скаловский А.Н. Необходим ли «корпус Генерального штаба во флоте»? // Кронштадтский вестник. 1891. 24 марта. С. 3.

Тирпиц А. Воспоминания. С. 67.

Лихачев И. Ф. Служба Генерального штаба во флоте. С. 56.

Лихарев Д.В. Морская политика Великобритании в 1900-1930 гг.: Дисс.... докт. ист. наук. СПб., 1994. С. 54-63.

Скаловский А.Н. Необходим ли «корпус Генерального штаба во флоте»? С. 1-3.

Лихачев И. Ф. Служба Генерального штаба во флоте. С. 69.

Житков К.Г. Вице-адмирал Иван Федорович Лихачев… С. 35.

Симоненко В. Г. Морской Генеральный штаб русского флота (1906-1917 гг.): Дисс.... канд. ист. наук. Л., 1976. С. 18.

Бескровный Л.Г. Армия и флот России в начале XX века: Очерки военно-экономического потенциала. М., 1986. С. 14-15,48-49,210-211.

Морской энциклопедический словарь. Л., 1991. Т. 1. С. 213.

Сведения об иностранных флотах даются по отчетам русских морских агентов за границей, хранящимся в Российском государственном архиве Военно-морского Флота (РГА ВМФ), и монографии А. Г. фон Витте «Очерк устройства управления флотом в России и иностранных государствах» (СПб., 1907). Также см.: Назаренко К.Б. Организация управления флотами крупнейших морских держав накануне русско-японской войны // Клио. 2001. № 2(14). С. 153-157; Он же. Морские ведомства великих держав в начале XX в. // Российская государственность: история и современность. СПб., 2003. С. 303-313.

Лихарев Д.В. Морская политика Великобритании в 1900-1930 гг. С. 55.

Свободин В.П. Военно-морская организация. Л., 1926. С. 12.

Лихарев Д.В. Морская политика Великобритании в 1900-1930 гг. С. 54-56.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2449. Л. 47 об.– 51; Ф. 418. Оп. 1.Д. 1241. Л. 459 об.-463.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2449. Л. 64-81; Д. 2453. Л. 42-42 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 186.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2449. Л. 47 об.– 51; Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. 459 об.-463.

Шталь А. В. Служба Генерального штаба во флоте. Пг., 1922. С. 214-221.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2449. Л. 51 об.-63; Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 469-470.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1241. Л. 469-470.

О некоторых аспектах этих проектов см.: Назаренко К.Б. Планы реформы Морского Кадетского Корпуса в начале XX в. // Военные традиции России: история, психология, культура. Материалы международной научной конференции. СПб., 2000. С. 68-69; Он же. Обсуждение вопроса о воссоздании морской пехоты в России в 1907-1914 гг. // Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2000. Вып. 4 (№ 26). С. 19-26; Он же. Морское министерство и «Особый порядок военного законодательства» в 1907-1914 гг. // Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград. 1703-2002. Университетские петербургские чтения. СПб., 2002. С. 297-301; Он же. Реорганизация морского управления в России в 1905-1914 гг. // Мавродинские чтения. СПб., 2002. С. 270-275.

Белли В.А. В императорском российском флоте: Воспоминания. СПб., 2005. С. 101.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2453. Л. 12-14.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2450. Л. 1.

Там же. Л. 13 об.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 6. Л. 1-1 об.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2453. Л. 12-14.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 649.

Там же. Л. 5-23.

Там же. Л. 23.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 670. Л. 1-18.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 494-495.

Там же. Л. 495-495 об.

Подробнее об этом см.: Лихарев Д. В. Морская политика Великобритании в 1900-1930 гг.: Дисс.... докт. истор. наук. СПб., 1994.

См., например: Тирпиц А. Воспоминания. М., 1957.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 548.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 23850. Л. 15-25.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 23850. Л. 71, 99.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1155. Л. 31.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1153. Л. 10-24.

Там же. Л. 13.

Симоненко В. Г. Морской Генеральный штаб русского флота (1906-1917 гг.): Дисс.... канд. истор. наук. Л., 1976. С. 25.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 664. Л. 10.

Щеглов А.Н. Предисловие к материалам по истории Морского Генерального штаба //Цитадель. 1998. № 1 (6). С. 57.

Подробнее об основании МГШ и офицерах первого состава этого органа см.: Назаренко К.Б. «Учреждение, необходимое для управления флотом и морским ведомством» // Армия и флот в геополитических интересах России / Отв. ред. И.С. Рыбачёнок. М., 2018. С. 203-234.

Допрос Колчака: [Протоколы заседаний чрезвычайн. следств. комис. в Иркутске. Стеногр. отчет] / Под ред. и с предисл. К.А. Попова; текст подгот. к печати и снабжен примеч. М.М. Константиновым. Л., 1925. С. 15.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 23850. Л. 15-25.

Данные о персоналиях см.: биографическая база данных «Офицеры флота». URL: офицерыфлота.рф (http://xn–80ajinmdmsmdt6d. xn–plai/) (далее БДО).

Щеглов А.Н. Предисловие к материалам… С. 58.

Щеглов А.Н. Предисловие к материалам… С. 58.

Петров М.А. Подготовка России к мировой войне на море. М., 1926. С. 99.

Щеглов А.Н. Предисловие к материалам… С. 58.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1153. Л. 116-116 об.

Симоненко В. Г. Морской Генеральный штаб русского флота (1906-1917 гг.). С. 28.

РГА ВМФ. Ф. р-1529. Оп. 2. Д. 380. Л. 9 об. За ценную информацию по этому вопросу приношу благодарность С.Е. Виноградову.

Назаренко К.Б. «Мозг» флота России: От Цусимы до Первой мировой войны. СПб., 2006. С. 60; Он же. Морское министерство России. 1906-1914 гг. СПб., 2010. С. 59-60.

Кондратенко Р.В. Заметки о предыстории Морского Генерального штаба // Гангут. 2007. № 44. С. 147.

Шталь А. В. Служба штаба морских сил. Л., 1928; Он же. Развитие методов операций подводных лодок в войну 1914-1918 гг. на основных морских театрах. Л., 1930. (Переиздано в 1932, 1936 и 1937 гг.); Он же. Оперативно-тактическое наследство морских сил после Мировой войны. Л., 1934.

Емелин А.Ю., Козюренок К.Л. H.O. фон Эссен, А.В. Колчак и разработка программы усиленного судостроения Балтийского флота // Гангут. СПб., 2000. Вып. 24. С. 28-46.

Колчак А.В. Какой флот нужен России // Морской сборник. 1908. № 6-7. Отд. неоф.

Из последних работ об А.В. Колчаке см.: Смолин А. В. Взлет и падение адмирала Колчака. СПб., 2018.

Щеглов А.Н. Предисловие к материалам… С. 59.

Назаренко К. Б. Русская морская разведка и контрразведка в 1906-1918 годы (по материалам Российского государственного архива военно-морского флота) // Вестник Поморского университета. Сер. Гуманитарные и социальные науки. 2009. № 10. С. 63-69.

Тинченко Я. О. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930-1931 годы. М., 2000. С. 124.

Щеглов А.Н. Предисловие к материалам… С. 58.

Зданович А.А. Организация и становление спецслужб российского флота // Исторические чтения на Лубянке. 1997 год: Российские спецслужбы: история и современность. М.; Великий Новгород, 1999. С. 16-17.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 801.

Мосолов А. А. При дворе последнего императора. Записки начальника Канцелярии Министерства двора. СПб., 1992. С. 55, 57,185.

Виноградов С.Е. Броненосец «Слава»: Непобежденный герой Моонзунда. М.: Яуза, 2011. С. 173.

РГИА. Ф. 1276. Оп. 3. Д. 576. Л. 1-2 об.

Симоненко В. Г. Морской Генеральный штаб русского флота (1906-1917 гг.). С. 28.

Щеглов А.Н. Предисловие к материалам… С. 59.

Указатель правительственных распоряжений по морскому ведомству за 1906 г. СПб., 1907. С. 609-610, 810-813.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 6-33.

Щеглов А.Н. Предисловие к материалам… С. 58.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 51.

Там же. Л. 60.

Тирпиц А. Воспоминания. С. 85-86.

Там же. С. 172, примечание.

Там же. С. 172-173.

Витте С.Ю. Воспоминания. T. 3. М., 1960. С. 407.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1153. Л. 1-5.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1153. Л. 6-9 об.; Ф. 417. Оп. 2. Д. 2453. Л. 5-7 об.

Бескровный Л. Г. Армия и флот России в начале XX века. Очерки военно-экономического потенциала. М., 1986. С. 48-52.

Витте С.Ю. Воспоминания. T. 3. С. 407.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2453. Л. 8.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2452. Л. 1-13.

Там же. Л. 9; Ф. 418. Оп. 2. Д. 2621. Л. 418.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2452. Л. 12.

Мосолов А. А. При дворе последнего императора… С. 169.

Витте С.Ю. Воспоминания. T. 3. С. 409.

Там же. С. 407.

[Николай II, император.] Дневник императора Николая II: 1890-1906. М., 1991. С. 347.

Витте С.Ю. Воспоминания. T. Ъ. С. 407.

Там же. С. 407-408.

Тирпиц А. Воспоминания. С. 85.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2453. Л. 35-35 об.

Витте С.Ю. Воспоминания. T. 3. С. 408.

Тирпиц А. Воспоминания. С. 175.

Бок М.П. Воспоминания о моем отце П.А. Столыпине. Л., 1990. С.302.

Витте С.Ю. Воспоминания. М., 1960. T. 3. С. 409.

Крылов А.Н. Мои воспоминания. М., 1963. С. 158.

Щеглов А.Н. Предисловие к материалам по истории Морского Генерального штаба//Цитадель. 1998. № 1 (6). С. 57.

РГИА. Ф. 1276. Оп. 3. Д. 576. Л. 1-2 об.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 685. Л. 1-3.

Там же. Л. 3.

РГА ВМФ. Ф. р-1529. Оп. 2. Д. 493. Л. 315-316.

Там же.

Там же. Л. 319.

Тирпиц А. Воспоминания. М., 1957. С. 71.

Ливен Д. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней. М., 2007. С. 418.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1153. Л. 35-36.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 145-150.

Там же. Л. 162.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1153. Л. 38-52.

Там же. Л. 46.

Там же. Л. 62-79 об.; Д. 1241. Л. 163-201.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1153. Л. 62.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1153. Л. 67.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 175.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 180.

РГА ВМФ.Ф.418.Оп. 1.Д. 1153.Л. 58,132-133об.и 131,134-135 об., соответственно.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 190.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1153. Л. 116.

Там же. Л. 116 об.

Там же. Л. 123-124.

Там же. Л. 108-115,118-121.

Там же. Л. 118.

Там же. Л. 114.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 101-108 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1240. Л. 83.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 85.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1153. Л. 164.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 105.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 104-104 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1153. Л. 15-16.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 106.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1153. Л. 148-149 об.

Там же. Л. 156.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 26-31. Авторство К.П. Блохина устанавливается по карандашной пометке на документе.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 28.

Там же. Л. 30.

Там же. Л. 30 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1153. Л. 154-155.

Там же. Л. 151-153 об.

Там же. Л. 153 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 47-54. Авторство установлено по карандашной пометке на документе.

Там же. Л. 47.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 48.

Там же. Л. 73.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1153. Л. 213-220 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 125-130.

Там же. Л. 126.

Крылов А.Н. Мои воспоминания. М., 1963. С. 164.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 17-17 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1194. Л. 2-2 об.

См. Свод морских постановлений. Кн. 10. Морской устав. Изд. 1914 г. и др. Пг., 1914.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1194. Л. 3.

Там же. Л. 1.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1285. Л. 48.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1153. Л. 183-186.

Там же. Л. 184.

Там же. Л. 186.

Там же. Л. 236-237.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1153. Л. 235.

Там же. Л. 238.

Там же. Л. 222-226.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1153. Л. 243 об.

Там же.

Там же. Л. 241.

Там же. Л. 244.

Там же. Л. 242.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1153. Л. 242.

Там же. Л. 259-260.

Там же.

Там же. Л. 242 об.

Там же. Л. 248-250.

Там же. Л. 251.

Там же. Л. 259-260.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 317-320, 321.

Там же. Л. 318.

Там же. Л. 318 об.

Там же. Л. 320.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1152. Л. 3.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1152. Л. 259-260.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 1, 5.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1152. Л. 3-6.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 691. Л. 13-23.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 1, 5.

Там же. Л. 55-61, 74.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1152. Л. 3-6; Д. 1213. Л. 24-25 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 25.

Там же. Л. 25.

Там же. Л. 25-25 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1152. Л. 4-4 об.

Там же. Л. 6.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1153. Л. 55.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 39-42.

Там же. Д. 1241. Л. 7.

Там же. Д. 1153. Л. 238.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 691. Л. 1.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 691. Л. 2.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1217. Л. 1-36.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 18.

Там же. Л. 62-63 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1217. Л. 28 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1241. Л. 180 об.

Шацилло К. Ф. Русский империализм и развитие флота накануне Первой мировой войны (1906-1914 гг.). М., 1968. С. 14.

Тирпиц А. Воспоминания. М., 1957. С. 193.

Тирпиц А. Воспоминания. С. 103-104.

Там же.

Назаренко К.Б. К вопросу о взглядах офицеров Морского Генерального штаба России на внешнеполитические проблемы и строительство флота перед Первой мировой войной // Чтения по военной истории: сборник статей. СПб., 2005. С. 342-344.

Золотарев В.А., Козлов И.А. Три столетия Российского флота: XIX – начало XX века. М.; СПб., 2004. С. 618.

РГА ВМФ. Ф.420. Оп. 1. Д. 72. Л. 79-108.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1240. Л. 285.

РГИА. Ф. 1278. Оп. 2. Д. 3327. Л. 363.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1240. Л. 285.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 72. Л. 110-131.

Столыпин П.А. Нам нужна Великая Россия…: Поли. собр. речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906-1911 гг. М., 1991. С.158.

Симоненко В. Г. Морской Генеральный штаб русского флота (1906-1917 гг.): Дисс.... канд. ист. наук. Л., 1976. С. 45.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1223. Л. 1-47, 100-114.

Там же. Л. 99.

Приказ по морскому ведомству № 273 от 8 декабря 1907 г. // Морской сборник. 1908. № 1. Отдел официальный. С. 8-12.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1213. Л. 117-117 об.

Там же. Л. 118-124.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1285. Л. 68.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1223. Л. 100.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 444-446.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 322-328.

Там же. Л. 75-80.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 89. Л. 3-64, 159-170.

Там же. Л. 46.

Там же. Л. 49а.

Там же. Л. 170.

Там же. Л. 51-52.

Там же. Л. 12-22.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 281-304.

Там же. Л. 293.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 204; Ф. 410. Оп. 3. Д. 728. Л.101-102.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 253-275 об.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 89. Л. 288.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 89. Л. 319-323.

Крылов А.Н. Мои воспоминания. С. 158-159.

Григорович И.К. Воспоминания бывшего морского министра. СПб., 1993. С. 30-31.

Витте С.Ю. Воспоминания. М., 1960. T. 3. С. 513.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1240. Л. 97 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 375-382.

Там же. Л. 473.

Там же. Л. 474-477; Д. 1240. Л. 88-90.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 476.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 476.

Там же. Л. 477.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 129-133.

Там же. Л. 129.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 754. Л. 4-8; Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 478, 479-483 об.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2622. Л. 465-465 об.; Ф. 420. Оп. 1. Д. 147. Л. 18-24.

Крылов А.Н. Мои воспоминания. М., 1963. С. 165.

Там же. С. 165.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 147. Л. 19-21.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 147. Л. 20 об.

Там же. Л. 22-23.

Крылов А.Н. Мои воспоминания. С. 167.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 1339. Л. 9-11.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 147. Л. 24.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 108. Л. 72-73 об.

Там же. Л. 72 об.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1297. Л. 466-469 об.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 1213. Л. 485-486 об.

Там же. Л. 486 об.

Там же. Л. 485.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 1213. Л. 485 об.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 147. Л. 35.

Там же. Л. 36-36 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1297. Л. 12-22.

РГА ВМФ. Ф. 420. Оп. 1. Д. 1285. Л. 69.

Шталь А.В. Служба штаба морских сил. Л., 1928. С. 12.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1300. Л. 1-10.

Там же. Л. 6.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1300. Л. 8.

Там же. Л. 10.

Крылов А. Н. Мои воспоминания. С. 151.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 761. Л. 1; РГИА. Ф. 1148. Он. 10. Д. 6,1911 г. Л. 20-24.

Шацилло К. Ф. Русский империализм и развитие флота накануне Первой мировой войны (1906-1914 гг.). М., 1968. С. 178-179.

Григорович И.К. Воспоминания бывшего морского министра. С. 33-34.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1240. Л. 25-73.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 761. Л. 1-12.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 761. Л. 3 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 134-135.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1297. Л. 329-329 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 139-141.

Бок М.П. Воспоминания о моем отце П.А. Столыпине. Л., 1990. С.322.

Григорович И. К. Воспоминания бывшего морского министра. С. 58-59.

Витте С.Ю. Воспоминания: в 3 т. М., 1960. T. 3. С. 551-552.

Португалов Н.М. После Цусимы. Сборник популярных статей по морским вопросам. Воронеж, б. г. [1910]. С. 203.

Португалов Н.М. Воскресители умирающей русской революции // Португалов Н.М. После Цусимы. Сборник популярных статей по морским вопросам.С.136.

Сазонов С.Д. Воспоминания. М., 1991. С. 71.

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания. 1903-1919: в 2 кн. М., 1992. Кн. 1.С.294.

Сидоров А.Л. Материалы о свержении царизма в фонде Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства // Исследования по отечественному источниковедению. Сборник статей, посвященных 75-летию профессора C.H. Валка. М.; Л., 1964. С. 145.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1241. Л. 111-117; Д. 1288. Л. 3-6.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1288. Л. 46.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1288. Л. 14.

Там же. Л. 49-52.

Там же. Л. 72-72 об.

Там же. Л. 73.

Там же. Л. 74 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 198-202.

Там же. Л. 201.

Там же. Л. 203-208.

Там же. Л. 204.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 208.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1287. Л. 1-8.

Там же. Л. 5.

Там же. Л. 6.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 199, 213-220, 231-237 об.

Там же. Л. 225-230.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 223.

Там же. Л. 213-213 об.

Григорович И.К. Воспоминания бывшего морского министра. С. 74.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 383-385.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1297. Л. 23-41.

Там же. Л. 55-57, 58-60.

Бескровный Л. Г. Армия и флот России в начале XX века. Очерки военно-экономического потенциала. М., 1986. С. 50-51.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1297. Л. 1.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1241. Л. 364-375; Д. 1297. Л. 1-11.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1297. Л. 1.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1297. Л. 10.

Там же. Л. 3.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1297. Л. 10-11.

Там же. Л. 12-22.

Там же. Л. 70-71.

Там же. Л. 70.

Там же. Л. 90-102.

Григорович И. К. Воспоминания бывшего морского министра. С. 68-69.

Кондратенко Р.В. Испано-американская война (1898 г.). СПб., 2000. С. 98.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1240. Л. 284-299.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1297. Л. 276-276 об.

Там же. Л. 374.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 819. Л. 17.

Там же. Л. 19 об.

Там же. Л. 20-25.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 819. Л. 338.

Там же. Л. 338.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 820. Л. 28-43.

Там же. Л. 29 об.

Там же. Л. 44.

Там же. Л. 47-49 об.; 51-53.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. 827. Л. 15-15 об.

Там же. Л. 189.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. 827. Л. 201.

Там же. Л. 202 об.-203.

Там же. Л. 281-290.

Коковцов В.Н. Из моего прошлого… Кн. 1. С. 294.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1297. Л. 466-469 об.

Там же. Л. 469.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 1339. Л. 1-4.

Там же. Л. 18-19.

Там же. Л. 35.

Там же. Л. 38-39.

Там же. Л. 306-307.

Там же. Л. 519-521 об.

Там же. Л. 534-544.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 1. Л. 1.

Там же. Л. 1-7.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 2. Л. 31-55.

Подробнее о нем см.: Зданович А.А., Измозик В.С. Сорок лет на секретной службе: жизнь и приключения Владимира Кривоша. М., 2007.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 62. Л. 2.

Там же. Л. 3-3 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 95. Л. 26-27.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 62. Л. 4-6.

Там же. Л. 29.

Там же. Л. 32.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 62. Л. 68.

Зданович А.А., Измозик В. С. Сорок лет на секретной службе… С. 82-83.

Текст в квадратных скобках вставлен мной. Зачеркнутый текст зачеркнут в оригинале.

Кербер (Корвин) Людвиг Бернгардович (Федорович). См. о нем выше, с. 76-77 наст. изд..

Видимо, русский военный агент в Швейцарии полковник Д. И. Ромейко-Гурко.

В силу распространенности фамилии, данного сотрудника трудно идентифицировать.

Ни в морском, ни в сухопутном ведомстве офицер по фамилии Винкель в то время не числился. Не исключено, что это гражданский чиновник, возможно, сотрудник Департамента полиции МВД.

В морском ведомстве офицера по фамилии Налбандов не числилось. В сухопутной армии в то время служили два Налбандова и один Налбантов. Возможно, что в данном случае имеется в виду сотрудник Департамента полиции МВД.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 3226. Л. 1-21.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 3226. Л. 3.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 117. Л. 9-9 об.

Там же.

Там же. Л. 13-14.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 95. Л. 8.

Там же. Л. 10.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 62. Л. 72-72 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 95. Л. 13-13 об.

Там же. Л. 11-12.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 95. Л. 28-31.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 102. Л. 16.

Там же. Д. 51. Л.1а-8 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 90. Л. 1-2.

РГВИА. Картотека бюро учета потерь в Первой мировой войне (пленные). Ящик 7314-С. Памяти героев Великой войны. 1914-1918. (Эл. док.) URL: https://gwar.mil.ru/ (дата обращения: 14.02.2019).

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 117. Л. 11-12.

Резолюция Коллегии Морского комиссариата от 13(26) февраля 1918 г. об упразднении всех организаций морской разведки.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 3. Д. 2. Л. 11-11 об.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 102. Л. 14.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 53. Л. 4 об.

Кикнадзе В. Г. Советская радиоразведка на море в годы гражданской войны в России // Вопросы истории. 2008. № 3. С. 159-165.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 62. Л. 36.

Зданович А. А. Отечественная контрразведка. 1914-1920 гг. Организационное строительство. М., 2004. С. 51.

Там же. С. 52.

Там же. С. 53-54.

Там же. С. 55-56.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1456. Л. 99.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 95. Л. 26-27.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1456. Л. 100.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 103. Л. 1.

Там же. Л. 1 об.-З.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 117. Л. 113-114.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 159. Л. 25.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 101. Л. 1-2.

Там же. Л. 3.

Там же. Л. 7.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 3. Д. 2. Л. 11-11 об.

Там же. Л. 4-5.

Чинтулов И.Д. закончил Академию Генерального штаба в 1918 г. и добровольно поступил на службу в РККА.

Кедров Михаил Сергеевич (1878-1941), в сентябре 1918 – январе 1919 г. начальник Военного отдела ВЧК, затем начальник 00 ВЧК до мая 1919 г.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 3. Д. 2. Л. 21.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 473.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 3. Д. 2. Л. 25.

Там же. Л. 56-56 об.

Там же.

Там же. Л. 94.

См., напр.: Симоненко В.Г. Морской Генеральный штаб русского флота (1906-1917 гг.): Дисс.... канд. ист. наук. Л., 1976. С. 195-198.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 37 об.

Ховрин Н.А. Балтийцы идут на штурм! М., 1987. С. 94.

Там же.

Назаренко К.Б. Отражение политической борьбы в форме моряков (1917-1924 гг.) //Аудио-визуальное пространство культуры: Труды научно-теоретической конференции. СПб., 2005.

Аммон Г. А. Морские памятные даты. М., 1987. С. 192-193.

РГА ВМФ. Ф. р-187. Оп. 1.Д.337.Л. 1-4 об.

РГА ВМФ. Ф.р-187. Оп. 1.Д.337.Л. 1-4 об.

Аммон Г. А. Морские памятные даты. С. 193-194.

Подробнее этот вопрос разобран в: Назаренко К.Б. Балтийский флот в революции. 1917-1918. М., 2017.

РГА ВМФ. Ф. р-187. Оп. 1.Д.42.Л. 1-8.

Там же. Л. 9-11.

РГА ВМФ. Ф. р-187. Оп. 1. Д. 42. Л. 9-11.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 51 об. См. также: Герасимов В.Л. Подготовка кадров отечественной морской авиации. 1914-1917 гг. // Вопросы истории. 2008. № 2. С. 104.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 2428. Л. 1-55.

РГА ВМФ. Ф. р-1529. Оп. 2. Д. 413. Л. 9.

Ховрин Н.А. Балтийцы идут на штурм! С. 156.

Великая Октябрьская Социалистическая революция: Энциклопедия. М., 1987. С. 85.

Там же. С. 481; Молодцыгин М.А. Красная Армия: рождение и становление. 1917-1920. М., 1997. С. 12.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 74.

Демьянов А. С. Записки о подпольном Временном Правительстве // Архив Русской революции. М., 1991. Т. 7. С. 34-52.

Ховрин Н.А. Балтийцы идут на штурм! С. 158-162.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. М., 1974. T. 5. Октябрь 1917 – июль 1918. С. 11.

Ховрин Н. А. Балтийцы идут на штурм! С. 95.

Там же. С. 156-157.

Письмо Д. Н. Вердеревского Е.А. Беренсу не датировано. Датировка дается по соседним документам (РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 32. Л. 2-8).

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 32. Л. 5-6 об.

Постановление о назначении М. Иванова товарищем морского министра с исполнением обязанностей председателя Верховной коллегии Морского министерства. 4 (17) ноября //Декреты Советской власти. T. 1. 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957. С. 581.

Ховрин Н. А. Балтийцы идут на штурм! С. 99.

Бережной А. Легенда или семейное родство советского адмирала // Факел-1989. Историко-революционный альманах. М., 1989.

Великая Октябрьская Социалистическая революция: Энциклопедия. С. 78; РГА ВМФ. Ф. р-5. Предисловие к описи.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 76.

Там же. Приказ по флоту и морскому ведомству № 1.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 79. Приказ по флоту и морскому ведомству № 2.

Там же. Приказ по флоту и морскому ведомству № 3.

Корабельного инженера полковника В.П. Лебедева не следует путать с исполнявшим обязанности управляющего Морским министерством летом 1917 г. эсером лейтенантом В. Лебедевым.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 79. Приказ по флоту и морскому ведомству № 3.

Там же. Приказы по флоту и морскому ведомству № 6 от 15 ноября и № 7 от 16 ноября.

Там же. Л. 80 об. Приказы по флоту и морскому ведомству № 6 от 15 ноября и № 21 от 18 ноября.

Там же. Л. 79. Приказы по флоту и морскому ведомству № 14-19 от 17 ноября.

Там же. Л. 98 об. Приказ по флоту и морскому ведомству № 54 от 19 января.

Там же. Л. 79. Приказ по флоту и морскому ведомству № 19 от 17 ноября.

Там же. Л. 84. Приказ по флоту и морскому ведомству № 70 от 27 ноября.

Раскольников Ф.Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., 1990. С. 52.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 80 об. Приказ по флоту и морскому ведомству № 22.

Александр Иванович Гучков рассказывает // Вопросы истории. 1991. №9-10. С. 190.

Ховрин Н. А. Балтийцы идут на штурм! С. 62.

Там же. С. 96.

Граф Г. К. На «Новике». Балтийский флот в войну и революцию. СПб., 1997. С. 261-262 и др.

Пантелеев Ю. А. Полвека на флоте. М., 1974. С. 54-55.

Раскольников Ф. Ф. Мои записки // Федор Раскольников о времени и о себе: воспоминания, письма, документы / Сост. И.П. Коссаковский. Л., 1989. С. 521.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 80 об. Приказ по флоту и морскому ведомству № 24 от 22 ноября 1917 г.

Там же. Л. 86. Приказ по флоту и морскому ведомству № 101 от 12 декабря 1917 г.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 117. Л. 28-31.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 80 об. Приказ по флоту и морскому ведомству № 27.

Там же. Л. 81 об. Приказ по флоту и морскому ведомству № 41 от 28 ноября.

Там же. Л. 83. Приказ по флоту и морскому ведомству № 62 от 29 ноября 1917 г.

Систематический сборник постановлений по НКМД. Библиотека РГА ВМФ.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 89 об. Приказ по флоту и морскому ведомству № 151 от 21 декабря 1917 г.

Предписание Военно-морскому революционному комитету предоставить в распоряжение комиссара Государственного банка 10 человек для выполнения ответственных поручений. 15 (28) ноября//Декреты Советской власти. T. 1.25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957. С. 541.

Великая Октябрьская Социалистическая революция: Энциклопедия. С. 103; Аммон Г. А. Морские памятные даты. С. 202-203.

Ленин В. И. Речь на Первом всероссийском съезде военного флота 22 ноября (5 декабря) 1917 г. Протокольная запись // Ленин В. И. ПСС. T. 35. С. 112-118.

Правда. 1917. 24 ноября.

Боевой путь Советского Военно-Морского Флота / Сост. В.И. Ачкасов, А.В. Басов, А.И. Сумин и др. М., 1988. С. 49.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 81. Приказ по флоту и морскому ведомству № 37; Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1983. С. 91.

Аммон Г. А. Морские памятные даты. С. 200-206.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 210. Л. 14.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 80 об. (Приказ по флоту и морскому ведомству № 27 от 22 ноября 1917 г.); Л. 81 об. (Приказ по флоту и морскому ведомству № 35 от 21 ноября 1917 г.); Л. 81, 81 об. (Приказы по флоту и морскому ведомству № 33 от 23 ноября 1917 г. и № 35 от 21 ноября 1917 г.).

Аммон Г. А. Морские памятные даты. С. 200-206.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 258. Л. 13-15.

Подробнее см.: Назаренко К.Б. «Первый лорд большевистского адмиралтейства»: Судьба Ф.Ф. Раскольникова // Вестник филиала Северо-Западной академии государственной службы в г. Выборге (научные труды и материалы). Выборг, 2010. С. 213-225.

Деятели СССР и революционного движения в России: Энциклопедический словарь Гранат. М., 1989. С. 618-620.

Поликарпов В. Голос бойца ленинской гвардии революции // Раскольников Ф.Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. С. 19.

Список старшинства офицерских чинов флота и морского ведомства. Ч. 1. Пг., 1917. С. 77.

Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 г.: Протоколы и материалы заседаний. СПб., 2003. С. 163.

Сборник лиц, награжденных орденом Красного Знамени и Почетным революционным оружием. М., 1926. С. 204.

Исаков И. С. Каспий, 1920. М., 1973. С. 299.

Раскольников Ф. Ф. Гибель Черноморского флота // Федор Раскольников о времени и о себе: воспоминания, письма, документы. С. 360.

Кен О.Н., Рупасов А.К Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами (конец 1920-1930-х гг.): Проблемы, документы, опыт комментария. 4.1.1928-1934. СПб., 2000. С. 582.

Деятели СССР и революционного движения в России: Энциклопедический словарь Гранат. С. 620.

Раскольников Ф.Ф. Кремль // Федор Раскольников о времени и о себе: воспоминания, письма, документы. С. 517.

И.К. Кожанов говорил летом 1937 г.: «Флот в течение длительного времени, в течение десятков лет, находился в руках троцкистов и зиновьевцев. До 1921 г. там господствовал троцкист Раскольников» (Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1-4 июня 1937 г.: Документы и материалы. М., 2008. С. 85).

Раскольников Ф.Ф. Кремль. Г.Е. Зиновьев // Федор Раскольников о времени и о себе: воспоминания, письма, документы. С. 517.

ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае: Документы. T. I. 1920-1925. М., 1994. С. 746.

См., напр.: ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае: Документы. T. II. 1926-1927. Ч. 2. М., 1996. С. 859.

Раскольников Ф. Ф. Открытое письмо Сталину// Федор Раскольников о времени и о себе: воспоминания, письма, документы. С. 542-550.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. T. 5. С. 371.

Ховрин Н. А. Балтийцы идут на штурм! С. 156.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 101. Приказ по флоту и морскому ведомству № 86.

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. С. 91; РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 103. Приказ по флоту и морскому ведомству № 113 от 30 января 1918 г.

Постановление о назначении И. И. Вахрамеева товарищем народного комиссара по морским делам без права решающего голоса на заседании СНК. 29 января (11 февраля) // Декреты Советской власти. Т. 1.С.589.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 241.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 89. Приказ по флоту и морскому ведомству № 145.

Постановление об утверждении С.Е. Сакса членом Коллегии Морского комиссариата. 15 февраля//Декреты Советской власти. T. 1. С. 589.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 89. Приказ по флоту и морскому ведомству № 140.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 90. Приказ по флоту и морскому ведомству № 156.

Там же. Л. 95 об. Приказ по флоту и морскому ведомству № 11.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 159. Л. 72.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 194. Л. 4-5.

Крылов А.Н. Мои воспоминания. М., 1963. С. 135.

Декрет об упразднении Адмиралтейств-Совета. 23 ноября (6 декабря) //Декреты Советской власти. T. 1. С. 130-131.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 82-82 об. Приказы по флоту и морскому ведомству № 46 от 28 ноября и № 53 от 29 ноября.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 159. Л. 76.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 95 об. Объявлено приказом по флоту и морскому ведомству № 11 от 8 января 1918 г.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 95 об.

Ленин В. И. Проект постановления СНК по вопросу о порядке подчинения флотов Балтийского и Черного морей // Ленин В. И. ПСС. T. 54. С. 386-387, 693.

Ответ морякам-украинцам Балтийского флота. 23 декабря (5 января) //Декреты Советской власти. T. 1. С. 289-290.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 159. Л. 8.

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. С. 134-135.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 159. Л. 8-8 об.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 159. Л. 37.

Там же. Л. 107. Приказ по флоту и морскому ведомству № 165 от 22 января/9 февраля 1918 г.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 159. Л. 37.

Там же. Л. 36.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 31. Л. 4 об.

Там же. Л. 4-5 об.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 159. Л. 36.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 102 об. Приказ по флоту и морскому ведомству № 103 от 30 января 1918 г.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 258. Л. 13-15.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 448.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 258. Л. 13-15. T. Рвачев выбыл из состава ВМСК до 5 апреля 1918 г. (Там же. Л. 7).

Там же. Л. 9.

Там же. Л. 13-15.

Положение о Верховно-морской следственной комиссии. 4 марта//Декреты Советской власти. T. 1. С. 573-576.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1.Д.258.Л. 10 об.-11 об.

Там же. Л. 10 об.

Там же. Л. 7.

Там же. Л. 8.

Там же. Л. 9.

Там же. Л. 16 об.

Там же. Л. 11 об.

Там же. Л. 21; Д. 184. Л. 869.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 194. Л. 35.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 242. Л. 5.

Там же. Л. 21.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 4, 95-98 об.

Там же. Л. 86-88.

Там же. Л. 100.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1.Д.44.Л. 1;Д.452.Л.4.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 44. Л. 2; Д. 452. Л. 5.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1213. Л. 25-25 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 44. Л. 5.

Назаренко К. Б. Выработка новой системы управления морским ведомством в конце 1917 – начале 1918 г. // Историческое исследование и историческое повествование: Традиции научной школы А.Л. Шапиро. СПб., 2013. С. 313-325.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 44. Л. 3.

Там же. Л. 4; Д. 452. Л. 7.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 8.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 44. Л. 8.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 11-12.

Там же. Л. 12-17.

Там же. Л. 18-18 об.; Д. 453. Л. 13-16 об.

Там же. Д. 452. Л. 4,19-22 об.

Там же. Л. 34.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 196. Л. 65 об.– 66.

Там же. Л. 67.

Там же.

Молодцыгин М.А. Красная Армия: рождение и становление. 1917— 1920. М., 1997. С. 15.

РГАВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 467. Л. 61-62 об.; Д. 157. Л. 103. Приказ по флоту и морскому ведомству № 114.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 107 об. Приказ по флоту и морскому ведомству № 168 от 21 января/8 февраля 1918 г.

См., например: Вилькицкий Б.А. Когда, как и кому я служил под большевиками: Воспоминания белогвардейского контр-адмирала. Архангельск, 2001.

См., например: Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 1993.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 277. Л. 1.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 194. Л. 299.

Там же.

Там же. Л. 299-299 об.

Там же. Л. 301-301 об.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 163. Л. 24.

Список начальствующего состава Военно-морских сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии по состоянию на 1-ое мая 1928 года. Л., 1928. С. 67-68.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 194. Л. 300.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 159. Л. 72.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 154. Л. 1.

Там же. Л. 9.

Там же. Л. 18-19 об., 20-23.

Там же. Л. 31-35 об.

Там же. Л. 40-40 об.

Там же. Л. 59 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1.Д.455.Л. 123-124 об.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 210. Л. 1-7 об.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 210. Л. 15, 23, 24.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 455. Л. 108-110.

Там же. Л. 108-108 об.

Там же. Л. 111-111 об.

Там же. Л. 104-107.

Там же. Л. 154-154 об.

Боевой путь Советского Военно-Морского Флота. С. 57.

Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республике Советов. 1917-1920 гг. М., 1988. С. 59; Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. T. 5. С. 153.

Дайнес В. О. Альтфатер Василий Михайлович // Реввоенсовет Республики. 6 сентября 1918 г. – 28 августа 1923 г. М., 1991. С. 118.

Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республике Советов. 1917-1920 гг. С. 66-67.

Постановление о создании комиссии военных специалистов для выработки плана образования военного центра для реорганизации армии. 9 марта // Декреты Советской власти. T. 1. 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957. С. 577.

Молодцыгин М.А. Красная Армия: рождение и становление. 1917— 1920. С.82.

Там же.

Там же. С. 85.

Васецкий НА. Троцкий: Опыт политической биографии. М., 1992. С. 107.

Молодцыгин М.А. Красная Армия: рождение и становление. 1917— 1920. С. 89.

Подробнее об этом см.: Назаренко К.Б. Балтийский флот в революции. 1917-1918. М., 2017.

Подробнее см.: Назаренко К.Б. Центральный аппарат Морского ведомства Советской России между Петроградом и Москвой (1917-1921) // Труды первого всероссийского съезда историков-регионоведов. СПб., 2010. T. 1. С. 652-664; Он же. К вопросу о выборе места дислокации центральных органов управления морским ведомством Советской России (1917-1921 гг.) // Вестник Тамбовского университета. Сер. Гуманитарные науки. 2010. Вып. 3(83). С. 333-339.

Назаренко К.Б. Балтийский флот в революции. 1917-1918. С. 90.

Там же.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. T. 5. С. 377, 381.

Раскольников Ф. Ф. Гибель Черноморского флота // Федор Раскольников о времени и о себе: воспоминания, письма, документы. С. 350.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 152.

Военная энциклопедия. СПб.: Товарищество И.Д. Сытина, 1911. T. 2. С. 374-375.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 196. Л. 230.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 420. Л. 45.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 96. Л. 311.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 196. Л. 220; Д. 96. Л. 312.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 158. Л. 95; Ф. р-342. Оп. 1. Д. 460. Л. 40 об.

РГА ВМФ. Ф. р-187. Оп. 1.Д.42.Л. 18-18 об.

Там же. Л. 19.

Там же. Л. 17.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157. Л. 116 об. (Приказ по флоту и морскому ведомству № 288 от 13 апреля 1918 г.).

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 455. Л. 3.

Там же. Л. 5.

Там же. Л. 37-39.

Там же. Л. 38.

Там же. Л. 39-39 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 454. Л. 80 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 455. Л. 82-82 об.

Приказ по флоту и морскому ведомству № 445 от 19 июня 1918 г.

Случевский В.В. Б[ывший] Морской генеральный штаб (б. Генмор) и Оперативное управление Штаба командующего всеми морскими силами Республики (Оперморси) // Вопросы истории. 2008. № 12. С. 68.

Там же.

Случевский В.В. Б[ывший] Морской генеральный штаб… С. 68.

Кикнадзе В.Г., Войтиков С. С. Органы управления отечественного Военно-морского флота в 1917-1921 гг.//Вопросы истории. 2008. № 12. С. 66.

Список офицерских чинов русского императорского флота: Царствование императора Александра Третьего / Сост. В.Ю. Грибовский // Петербургский генеалогический портал. URL: http://www.petergen.com/ publ/omsa3.shtml (дата обращения: 24.09.2009); Список личного состава судов флота, строевых и административных учреждений морского ведомства за 1916 г.: Исправлено по 11 апреля. СПб., 1916. С. 127; Список старшинства офицерских чинов флота и морского ведомства. Ч. 1. Пг., 1917. С. 11; РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 815. Л. 117.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 457. Л. 1-2.

Образовано Приказом по флоту и морскому ведомству № 230 за 1918 г.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 457. Л. 1-2.

Случевский В.В. Б[ывший] Морской генеральный штаб… С. 75.

Случевский В.В. Б[ывший] Морской генеральный штаб… С. 69.

Там же. С. 75.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 213. Л. 1. Приказ по флоту и морскому ведомству № 35 от 14 января 1918 г.

Случевский В.В. Б[ывший] Морской генеральный штаб… С. 69.

Там же. С. 70.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 194-195 об.

Там же. Л. 66-67.

Там же. Л. 75. Приказ РВСР № 254 от 12 апреля 1919 г.

Там же. Л. 194-195 об.

Там же. Л. 108.

Там же. Л. 194-195 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 145.

Там же. Л. 167.

Там же. Л. 194-195 об.

Там же. Л. 132.

Там же. Л. 138-138 об.

Там же. Л. 144,150-151.

Там же. Л. 151.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 1.Д.337.Л. 16.

Молодцыгин М.А. Красная Армия: рождение и становление. 1917— 1920. С. 84.

Морской атлас. Т. III, военно-исторический. Ч. 2. Описания к картам. М., 1966. С. 23-25.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 28.

Там же. Л. 173-173 об.

Там же.

Там же. Л. 34,174.

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. С.369-370.

Систематический сборник постановлений по НКМД. Библиотека РГА ВМФ.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 457. Л. 21.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 121.

Там же. Л. 36 об.

РГА ВМФ. Ф. p-342. Оп. 1.Д. 454.Л. 80-81 об.;Д.238.Л. 16.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 454. Л. 3-33.

Там же. Л. 40-40 об.

Там же. Л. 40 об.

Там же. Л. 114.

Там же. Л. 114.

РГА ВМФ. Ф. p-342. Оп. 1.Д. 454 Л. 98-108.

Там же. Л. 61-61 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 453. Л. 9-9 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 456. Л. 12.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 179-179 об.

Там же. Л. 177-178 об.

Там же. Л. 177.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 493,497.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 92-93.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 455. Л. 64, 80-81 об.; Д. 238. Л. 16.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 454. Л. 58-61 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 455. Л. 55.

Там же. Л. 68.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 454. Л. 151-153.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 456. Л. 24.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 454. Л. 52.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 455. Л. 65-67 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 457. Л. 6-6 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 454. Л. 64-66.

Там же. Л. 80 об.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1300. Л. 1-10.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 536. Л. 2-25.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 455. Л. 180-182 об. Приказ РВСР № 115 от 22 февраля 1919 г.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 455. Л. 187-190 об.

Под Морским уставом подразумевался Боевой устав ВМФ.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 400-402 об.

Там же. Л. 474-475.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 455. Л. 223.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 457. Л. 12-13 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 455. Л. 216 об.

На 16 сентября указывает РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 459. Л. 26; на 15 сентября – РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 165.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 29-31.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 459. Л. 26.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 146, 181 об. Приказ РВСР № 195 от 15 марта 1919 г.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 680-681.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 148.

Дату 25 мая дает РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 459. Л. 40-48 об.; дату 26 мая дает РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 109.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 109.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 181 об.

Там же. Л. 111.

Там же. Л. 117.

Там же. Л. 181 об.

Там же. Л. 117.

Там же. Л. 180-180 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 149.

Там же. Л. 152; Д. 459. Л. 71.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 156.

Там же. Л. 165.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 459. Л. 66.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 164.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 459. Л. 53-59 об.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 459. Л. 53-59 об.

Там же.

Гражданская война и военная интервенция в СССР. С. 137.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 90.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 1. Д. 335. Л. 1.

Там же. Л. 2-9.

Там же. Л. 10-15.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 90.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 1. Д. 335. Л. 1.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 455. Л. 31-35.

Там же. Д. 452. Л. 42. Приказ РВСР № 873 от 21 декабря 1918 г.

Там же. Л. 43. Приказ РВСР № 1 от 1 января 1919 г.

Там же. Л. 43-45. Приказ РВСР № 2 от 1 января 1919 г.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 455. Л. 31-35.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 894. Л. 2.

Там же. Л. 11.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 816.

Там же. Л. 813.

Там же. Л. 814

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1000. Л. 32 об.

Там же. Л. 32-43.

Там же. Л. 32 об.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1000. Л. 39-39 об.

Там же. Л. 39-39 об.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1000. Л. 42.

Назаренко К.Б. Первая форма Красного флота: неосуществленный проект 1919 года//Гангут. 2007. № 43. С. 138-146.

Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801— 1917. T. 1. Высшие государственные учреждения. СПб., 1998. С. 204.

Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801— 1917. T. 1. С. 204.

Там же. С. 205.

РГА ВМФ. Ф. р-1529. Оп. 2. Д. 138. Л. 5; Д. 497. Л. 84-85.

Петров М.А. Морская оборона берегов в опыте последних войн России. М., 1927.

См., напр.: Инструкция офицеру армии, командированному на флот для плавания / Сост. А. А. Балтийский. СПб., 1913.

Подробнее см.: Назаренко К.Б. Морское министерство и борьба в правительстве России вокруг положения «О подготовительном, к войне, периоде» в 1910-1913 гг.//Либеральная оппозиция и власть: История и современность: Материалы Всероссийской научной конференции. СПб., 1999. С. 111-114.

РГА ВМФ. Ф. р-1529. Оп. 2. Д. 413. Л. 9-11; Д. 309. Л. 15; Симоненко В.Г. Морской Генеральный штаб русского флота (1906-1917 гг.): Дис.... канд. истор. наук. Л., 1976. С. 143-145.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1416. Л. 1-24 об.

Симоненко В.Г. Морской Генеральный штаб русского флота (1906— 1917 гг.). С. 150-153.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 43. Л. 1-2.

Там же.

Там же. Л. 1.

Декрет о подчинении Верховной морской коллегии флотов Балтийского и Черного морей; о передаче из Военного ведомства в Морское ведомство Приморского фронта Свеаборгской крепости, Кронштадтской крепости, тыловой морской позиции Финского залива, Севастопольской крепости и Приморских батарей Черноморского побережья; о передаче в Военное ведомство сухопутного фронта крепости Петра Великого и о расформировании военно-морских штабов Северного и Румынского фронтов. 15 (28) января // Декреты Советской власти. T. 1. 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957. С. 361-363.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 45. Л. 1-8.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 460. Л. 37 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 46. Л. 3.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 26.

Там же. Л. 27.

Декреты Советской власти. T. 2.17 марта – 10 июля 1918. М., 1959. С.570.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 163. Л. 26.

Там же. Л. 85.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1.Д. 158. Л. 21-21 об.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1.Д. 194. Л. 119.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1.Д. 158. Л. 784-784 об.

Рассчитано по: Список личного состава судов флота, строевых и административных учреждений морского ведомства за 1916 г.: Исправлено по 11 апреля. СПб., 1916.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 184-185.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 498-498 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 453. Л. 5.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 460. Л. 44.

Хайрулин М.А., Кондратьев В.И. Военлёты погибшей империи: Авиация в Гражданской войне. М., 2008. С. 8.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 460. Л. 59.

Хайрулин М.А., Кондратьев В.К Военлеты погибшей империи… С. 10-11.

Хайрулин М.А., Кондратьев В.К Военлёты погибшей империи… С. 11.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 460. Л. 6.

Там же. Л. 31-31 об.

Там же. Л. 17-17 об.

Датировка документа «1917 г.», месяцы – по упоминанию «правительства Народных комиссаров» (РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1.Д. 1455. Л. 1).

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1455. Л. 1-33.

Там же. Л. 1.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 460. Л. 6.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 159. Л. 1.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 460. Л. 17-17 об.

Там же. Л. 4 об., 34-34 об. Доклад № 41.

Там же. Л. 17-17 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 460. Л. 6-12,43.

Там же. Л. 17-17 об., 19.

Там же. Л. 16.

Там же. Л. 15, 35.

Там же. Л. 44.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 194. Л. 497.

Там же. Л. 499-499 об.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 460. Л. 44.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 751.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 460. Л. 46. Приказ по МГШ № 189 от 11 октября 1918 г.

Там же. Л. 68-69.

Там же. Л. 71-73.

Там же. Л. 84-84 об.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 455-457. Имеется в виду проект «Временного положения о морском авиационном отделе при МО ПШ РВСР» (Там же. Л. 456 об.-457).

Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1920-1923: Сборник документов. М., 2000. С. 50.

Там же. С. 55; РГА ВМФ. Ф. р-55. Оп. 1. Д. 90. Л. 1.

Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1920-1923. С. 57.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 212 об.

Там же. Л. 211.

РГА ВМФ. Ф. р-332. Оп. 1.Д. 93. Л. 6-6 об.

РГА ВМФ. Ф. р-332. Оп. 1. Д. 93. Л. 5-5 об., 9.

Там же.

Там же.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 13.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 13-15.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 452. Л. 78.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 154 об.

Там же. Л. 155.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184. Л. 156.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 476. Л. 1-1 об.

Там же. Л. 3.

Там же.

Там же. Л. 6.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 112-118, 119-125, 126-132.

Там же. Л. 126.

Там же. Л. 127.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 62. Л. 36.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 129.

Там же. Л. 130.

Там же.

Там же. Л. 128.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. З.Д. 19. Л. 1.

Там же. Л. 1-1 об.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 63.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 213-219.

Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1920-1923. С. 154,156,158.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 215.

Там же.

Там же.

Там же. Л. 219.

Там же. Л. 217-218.

Там же. Л. 217.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 217-218.

Там же. Л. 218.

Там же.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 815. Л. 1-2.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 815. Л. 6.

Там же. Л. 7.

Там же. Л. 5.

Там же. Л. 3-4.

Там же. Л. 3 об.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 5. Д. 4. Л. 170.

Там же. Л. 171.

См.: Назаренко К.Б. К вопросу о принципах организационного строительства Красного флота в начале 20-х годов // Россия в XX веке: проблемы политической, экономической и социальной истории. СПб., 2008. С. 136-144.

Назаренко К. Б. Центральные органы управления военно-морским флотом Советской России и попытка введения территориально-милиционной системы комплектования флота (осень 1920 г.)//Вестник Тамбовского университета. Серия: Гуманитарные науки. 2010. Вып. 2(82). С. 236-243.

Кен О.Н. Мобилизационное планирование и политические решения. М., 2008. С. 23.

Бочков Е.А. Экономические, социально-политические и военные аспекты территориально-милиционного устройства Вооруженных сил СССР в 1920-1930-е годы // Военно-исторический журнал. 2005. № 12. С. 32-34.

Второй съезд РСДРП. Программа Российской социал-демократической рабочей партии, принятая на II Съезде партии //Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1983. T. 1: 1898-1917. С. 62.

Седьмой экстренный съезд РКП(б). Резолюции съезда // Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1983. T. 2: 1917-1922. С. 27.

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. С. 123-124.

Восьмой съезд РКП(б). Резолюции и постановления съезда // Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. T. 2. С. 94-95.

Девятый съезд РКП(б). Резолюции съезда//Там же. T. 2. С. 265-266.

Вишняков Н.П., Архипов Ф.И. Устройство вооруженных сил СССР. М., 1927. С. 21.

Политработник. 1921. № 1. С. 10. Цит. по: Молодцыгин М.А. Красная Армия: Рождение и становление: 1917-1920. М., 1997. С. 196-197.

Политработник. 1921. № 1. С. 14. Цит. по: Молодцыгин М.А. Красная Армия… С. 196-197.

 Энгельс – Марксу. 23 января 1868 г.// К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. М., 1964. Т. 32. С. 19-20.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 5. Д. 4. Л. 105,107.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 194. Л. 505-506.

Бескровный Л.Г. Армия и флот России в начале XX века: Очерки военно-экономического потенциала. М., 1986. С. 15.

Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. Жуковский; М., 2001. С. 186.

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. С. 296.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 47.

Там же. Л. 33.

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1-4 июня 1937 г. Документы и материалы. М., 2008. С. 86.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 15. Л. 13.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 15. Л. 13.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 2.

Там же.

Там же. Л. 27.

Термин употреблен в кавычках, поскольку неясно, имеется в виду СНК или Политбюро ЦК РКП(б). В 20-30-е гг. «правительством» было принято называть Политбюро.

Там же.

Подвойский Н.И. Год 1917. М., 1958. С. 181-182.

Молодцыгин М.А. Красная Армия… С. 14-15.

РГВА. Ф. 33988. Оп. 1. Д. 49. Л. 98. Цит. по: Молодцыгин М.А. Красная Армия… С. 3.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 3.

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. С Л 24,494.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 3.

Там же.

Там же. Л. 3-4.

Там же. Л. 6.

РГАВМФ.Ф.р-1. Оп. З.Д.3137.Л. 18-19.

Там же.

Троцкий Л.Д. Сокращение армии (Сообщение VIII Съезду Советов 29 декабря 1920 г.)//Троцкий Л.Д. Сочинения.Т. 17,4. 2. М.; Л., 1926.

Войтиков С. С. Развитие взглядов высшего руководства Советской России на военное строительство в ноябре 1917 – марте 1918 г.//Вопросы истории. 2007. № 10. С. 5.

Список лиц с высшим военным образованием, состоящих на службе в РККА. Составлен по данным к 1-му марта 1923 г. [Б.м.], 1923. С.182.

Тинченко Я. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930-1931 годы. М., 2000. С. 492.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 15. Л. 13.

Там же.

Имеется в виду резолюция IX съезда «О переходе к милиционной системе» (Девятый съезд РКП(б). Резолюции съезда//Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. T. 2. С. 265-266).

Гвардейцы Октября: Роль коренных народов стран Балтии в установлении и укреплении большевистского строя. 1915-1938. Сборник документов и материалов / Сост. В. А. Гончаров, А.И. Кокурин. М., 2009. С. 242-244,404.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 15. Л. 13.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 40. О деятельности трудовых армий см. Цысь В. В. Трудовые армии периода Гражданской войны // Военно-исторический журнал. 2007. № 7. С. 53-59.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 15. Л. 19.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 16.

Там же. Л. 57.

Там же. Л. 57.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 18.

Hamilton C.I. Anglo-French Naval Rivalry, 1840-1870. Oxford, 1993. C. 169-171.

РГА ВМФ. Ф. p-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 21.

Там же. Л. 23.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 15. Л. 14; Д. 1040. Л. 182-183 (Повестка дня); Л. 157-159,185-188 (Протокол заседания).

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 15. Л. 14.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 15. Л. 16-16 об.

Реввоенсовет Республики. Протоколы 1920-1923. С. 218-219 и др.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 26.

Там же. Л. 31.

Там же. Л. 26 а.

Там же. Л. 31.

Там же.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 31.

Там же. Л. 32.

Там же.

Там же. Л. 33.

Там же. Л. 34.

Там же. Л. 37.

Там же.

Там же. Л. 55.

Там же.

Моряки за власть Советов на Украине: (Ноябрь 1917-1920 г.): Сборник документов. Киев, 1963. С. 496-498.

Директивы Главного командования Красной Армии (1917-1920). М., 1969.

Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1920-1923. С. 34.

Там же. С. 34. Примечание.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 55.

Там же. Л. 40-57.

Там же. Л. 47.

Морской энциклопедический словарь. СПб., 1994. T. 3. С. 111.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 47.

Там же. Л. 52.

РГАВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 15. Л. 19; Д. 3137. Л. 53,68.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 56.

Там же. Л. 64-66.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 44.

Там же.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 45.

РГА ВМФ.Ф. p-1. On. 3. Д. 1040. Л. 175,177-179.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 175.

Там же. Л. 181-181 об.

Там же. Л. 177-179.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 46.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 46.

Там же.

Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1920-1923. С. 151.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 58.

Там же.

Там же. Л. 61.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3137. Л. 61.

Там же. Л. 62.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 147.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 133-144, 145-156 об.

Там же. Л. 145.

Там же. Л. 146.

Там же. Л. 147.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 148-149.

Там же. Л. 150.

Там же.

Жерве Б.Б. Германия и ее морская сила. Пг., 1914; Он же. Правила ведения военно-морских тактических игр. Пг., 1914.

Жерве Б. Б. Значение морской силы для государства. Популярный очерк. Пг., 1921; Он же. Значение морской силы для государства. Пг., 1922 (2-е изд.: Л., 1925); Он же. Морская стратегия Наполеона. Критико-стратегический очерк. Пг., 1922; Он же. Море, флот и комсомол. Л., 1926; Он же. Средиземное море. Политико-стратегический очерк. М., 1927 (в соавторстве с М.А. Петровым и Е.Н. Шведе); Борьба флота против берега в мировую войну. Л., 1927-1928 (редактор, автор введения); Он же. Методы исчисления вероятности попадания в береговые военные сооружения. М., 1933.

Деятели СССР и революционного движения в России. Энциклопедический словарь братьев Гранат. М., 1989. С. 620.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 151.

Там же. Л. 152.

Там же.

Там же.

Там же.

Исаков И. С. Каспий, 1920. М., 1973. С. 22.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 153.

Там же.

См., напр.: Тирпиц А., фон. Воспоминания. М., 1957. С. 57.

Там же. С. 62-69 и др.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 154 об.

Там же.

Ленин В.И. Записка Л.Д. Троцкому // В.И. Ленин: Неизвестные документы. 1891-1922. М., 2000. С. 423.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Он. 5. Д. 4. Л. 166-166 об.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 5. Д. 4. Л. 166 об.

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. С.358.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1032. Л. 13-16.

Там же. Л. 15.

Там же. Л. 16.

Там же. Л. 13 об.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1032. Л. 105.

Там же. Л. 159.

Там же. Л. 14 об.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 5. Д. 4. Л. 105.

Там же. Л. 160.

Там же. Л. 22 об. Приказ РВСР № 475/70.

Там же. Л. 22 об. Приказ РВСР № 1840/311.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 5. Д. 4. Л. 14 об.

Там же. Л. 175.

Там же. Л. 99.

Боевой путь Советского Военно-Морского Флота. С. 125.

Приказ коморси № 91/1/пох от 30 мая 1921 г.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 5. Д. 4. Л. 16. Принято на заседании 15 июля.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1032. Л. 52-53 об. Протокол заседания РВСР № 144.

Там же. Л. 53 об.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1040. Л. 84-84 об.

Панцержанский Э.С. Председателю Революционного военного совета Республики т. Троцкому. Записка о флоте // Военно-исторический журнал. 1990. № 3. С. 52.

Там же.

Там же. С. 53.

Панцержанский Э.С. Председателю Революционного военного совета Республики т. Троцкому. Записка о флоте. С. 52.

Там же.

Панцержанский Э.С. Председателю Революционного военного совета Республики т. Троцкому. Записка о флоте. С. 52.

Там же. С. 53-54.

Березовский Н.Ю. Военспецы на службе в красном флоте // Военно-исторический журнал. 1996. № 2. С. 56-57.

Сахаров В.А. «Политическое завещание» Ленина: Реальность истории и мифы политики. М., 2003. С. 164.

Решение Политбюро ЦК РКП(б) о слиянии аппаратов Военного и Морского ведомств. 9 августа 1923 г. // Реформа в Красной Армии: Документы и материалы. 1923-1928 гг. Кн. 1. М., 2006. С. 33.

Приказ РВСР № 1979 от 16 сентября 1923 г.

Приказ РВСР № 446/26 от 28 марта 1924 г.

Приказ РВСР № 575 от 19 апреля 1924 г.

Шапошников Б.М. Мозг армии. М., 1927. С. 189.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. М., 1964. T. 1. С. 179— 183. Впервые опубликовано: Военный вестник. 1924. № 28. С. 26-29.

Скорее всего, И.К. Кожанов имеет в виду работу: Петров М.А. Морская оборона берегов в опыте последних войн России. [Л.], 1927. В этой монографии действительно содержится резкая критика использования флота для обороны Севастополя в 1854-1855 гг. и Порт-Артура в 1904 г. М.А. Петров горячо отстаивает весьма спорную мысль о том, что крепости являются лишь убежищами для флота, но что флот не имеет права жертвовать собой ради защиты приморской крепости. Не исключено также, что И. К. Кожанов ведет речь о другом исследовании: Петров М.А. Обзор главнейших кампаний и сражений парового флота в связи с эволюцией военно-морского искусства. Л., 1927.

Петров М.А. Трафальгар (1805). Цусима (1905). Ютландский бой (1916). Критико-исторический очерк трех великих морских сражений. М., 1926.

Вечернее заседание 1 июня 1937 г. Речь И. К. Кожанова//Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1-4 июня 1937 г. Документы и материалы. М., 2008. С. 86.

Приказ РВСР № 390 от 22 июля 1926 г. РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 2973. Л. 117-118.

Приказ РВСР № 200/40 от 1 июля 1929 г.

Вишняков Н.П., Архипов Ф.И. Устройство вооруженных сил СССР. С. 68-69.

Под феодализмом мы понимаем общество, построенное на эксплуатации крестьянства, которое ныне модно называть «доиндустриальным». Наличие в таком обществе крепостного права или вассально-ленных отношений является необязательным.

Назаренко К. Б. К вопросу о типологии вооруженных сил и их политической роли в новейшее время // Новейшая история России: Время, события, люди. СПб., 2010. С. 189-213; Он же. К вопросу о возможности военного переворота в СССР в 1920-30-е гг.//Российская государственность: Власть и общество в XX веке. Тезисы докладов Международной научной конференции. СПб., 2013. С. 35-36.

Назаренко К. Б. К вопросу о политических настроениях матросов отечественного военно-морского флота в 1917-1921 гг. // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Серия 2: История. 2010. Вып. 1. С. 3-13; Он же. Крестьянин на флоте после отмены крепостного права: Служебное положение и самосознание//Проблемы аграрной истории Северо-Запада России: К 150-летию отмены крепостного права в России. Международная межвузовская научная конференция. Псков, 2011. С. 202-220.

Назаренко К.Б. Мир офицера русской гвардии в дневниках В. С. Савонько (1899-1909) // Военная история России XIX-XX веков: Материалы VIII Международной военно-исторической конференции. СПб., 2015. С. 93-102; Он же. «Клуб для избранных»: русское и европейское офицерство в дневниках В. С. Савонько//Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2016. № 1 (151). С. 19-23; Назаренко К.Б., Смирнова М.А. Неизвестный летописец русской гвардии В.С. Савонько// Вопросы истории. 2017. № 8. С. 127-140.

Назаренко К.Б. Русские морские офицеры в 1917-1921 гг.//Российская история. 2017. № 6. С. 129-137.

Назаренко К.Б. Закат царского флота: Морские офицеры Первой мировой войны. М., 2018. С. 232-245.

Назаренко К. Б. «В мирное время флот – длинная рука политики» // Армия и флот в геополитических интересах России / Отв. ред. И.С. Рыбаченок. М., 2018. С. 69.

Подробнее см.: Мирский Г.И «Третий мир»: общество, власть, армия. М., 1976.

Костенко В.П. На «Орле» в Цусиме. Л., 1955. С. 165.

Серебряков Е.А. Революционеры во флоте // «Народная воля» и «Черный передел»: Воспоминания участников революционного движения в Петербурге в 1879-1882 гг. Л., 1989. С. 214.

Там же. С. 214-215.

Там же. С. 217.

Ховрин Н.А. Балтийцы идут на штурм! М., 1987. С. 7.

Подробнее см.: Хайрулин М.А., Кондратьев В. И. Военлеты погибшей империи: Авиация в Гражданской войне. М., 2008; Назаренко КБ. К вопросу о численности и судьбе офицерского корпуса русского флота в 1917-1921 гг.//Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Серия 2: История. Вып. 4. 2007. Декабрь. С. 105-117.

Римский-Корсаков М.М. Эскизный проект воссоздания флота. Б.м., 1906. С.1.

Раскольников Ф.Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., 1990. С. 28.

Серебряков Е.А. Революционеры во флоте. С. 193.

Серебряков Е.А. Революционеры во флоте. С. 194.

Старцев В.И. Ненаписанный роман Фердинанда Оссендовского. СПб., 2001. С. 77.

Суряев В. Армейское офицерство и революция 1905-1907 гг. в России // Codrul Cosminului. 2015. No. 1 (XXI). Р. 125-142. Автор фактически приходит к такому выводу, хотя и не формулирует его в явном виде.

Мирский Г.И. «Третий мир»: общество, власть, армия.

Подробнее об этой ситуации применительно к русскому флоту см.: Назаренко К.Б. К вопросу о численности и судьбе офицерского корпуса русского флота в 1917-1921 гг.//Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Серия 2: История. Вып. 4.2007. Декабрь. С. 105-117; Он же. К вопросу о политическом выборе офицеров русского флота в 1917 г. // Историография и источниковедение истории России. Сборник научных статей. Вып. 5. СПб., 2009. С. 419-430; Он же. Морское офицерство в 1917 г.: К вопросу о составе и политической ориентации// Военная история России XIX-XX веков: Материалы IV международной военно-исторической конференции. СПб.: СПбГУТД, 2011. С. 299-307; Он же. Падение барьеров на пути к офицерскому чину: офицерский корпус русского флота накануне и в годы Первой мировой войны // Источниковедение в современных исторических исследованиях: сб. статей. СПб., 2015. С. 71—86; Он же. Русское морское офицерство Первой мировой войны в зеркале цифр: анализ сословного происхождения // Военная история России XIX-XX веков: Материалы X Международной военно-исторической конференции. СПб., 2017. С. 368-381; Он же. Закат царского флота: Морские офицеры Первой мировой войны. М., 2018. С. 56-107.

ЗдановичА.А. Организация и становление спецслужб российского флота // Исторические чтения на Лубянке: 1997 год. Российские спецслужбы: история и современность. М.; Великий Новгород, 1999. С. 15.

Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам! М., 1958. С. 321.

Шкуро А.Г. Записки белого партизана. М., 2004. С. 234.

Назаренко К. Б. Михаил Николаевич Тухачевский между мифами и исторической наукой//Новейшая история России. 2015. № 3(14). С. 55-68.

Из письма И.В. Сталина Л.М. Кагановичу о деле А.С. Нахаева. 8 августа 1934 г. // Лубянка: Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936/ Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов , Н.С. Плотников. М., 2003. С. 550.

Об этой и некоторых других особенностях, по нашей терминологии, армий «революционного» типа см., например: Минаков С.Т. Советская военная элита 20-х годов. Орел, 2000; Он же. Сталин и его маршал. М., 2004; Он же. Сталин и заговор генералов. М., 2005.

Сталин КВ. О перспективах революции в Китае: Речь в китайской комиссии ИККИ 30 ноября 1926 г. // Сталин И.В. Сочинения. М., 1954. T. 8. С. 363-364.

Назаренко К. Б. Вооруженные силы и становление советского государства // Российское государство в историческом измерении: Труды исторического факультета СПбГУ. T. 15. СПб., 2013. С. 146-163; Он же. Трансформация служебного положения офицеров русского флота в 1917 г. // Россия в эпоху революций и реформ: проблемы истории и историографии. Межвузовская научная конференция. СПб., 2016. С. 179-187.

Устав внутренней службы РККА 1937 г. (Введен в действие приказом наркома обороны № 260 от 21 декабря 1937 г.). П. 6.

Дисциплинарный устав РККА 1940 г. (Введен в действие приказом наркома обороны № 356 от 12 октября 1940 г.) П. 6-8.

Устав внутренней службы Вооруженных сил Российской Федерации 2007 г. (Утвержден указом Президента РФ от 10 ноября 2007 г. № 1495. В редакции указа Президента РФ 26 января 2019 г.) П. 16, 34.

Там же. П. 41.

Елизаров М.А. Левый экстремизм на флоте в период революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 г.): Дис.... докт. ист. наук. СПб., 2007. С. 30.

Подробнее об этом см.: Назаренко К.Б. Дело А.М. Щастного и политическая роль Красного флота весной 1918 г. // Военная история России XIX-XX веков: Материалы V международной военно-исторической конференции. СПб.: СПбГУТД, 2012. С. 240-252; Он же. Дело А.М.Щастного и документы Сиссона // Военная история России XIX-XX веков: Материалы IX Международной военно-исторической конференции. СПб., 2016. С. 240-251; Он же. Алексей Михайлович Щастный//Вопросы истории. 2018. № 12. С. 23-41.

Мирский Г.К «Третий мир»: общество, власть, армия. С. 168-170.

Там же.

Минаков С. Т. Советская военная элита 20-х годов; Он же. Сталин и его маршал; Он же. Сталин и заговор генералов.

См., например: Ferrandis М., Beirao С. Historia contemporanea de Espaiia у Portugal. Barselona, 1966.

Записка Г.Е. Прокофьева И.В. Сталину о группе «Боевой коммунистический союз» (БКС). 11 декабря 1934 г.//Лубянка: Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936 / Сост. B.H. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотников. М., 2003. С. 819.

Из письма И.В. Сталина Л.М. Кагановичу о деле А.С. Нахаева. 8 августа 1934 г.//Лубянка… С. 818-819.

Записка Г.Е. Прокофьева И.В. Сталину о группе «Боевой коммунистический союз» (БКС). 11 декабря 1934 г.//Лубянка… С. 576-577.

Записка Г.Е. Прокофьева И.В. Сталину о группе «Боевой коммунистический союз» с приложением программы БКС. 16 декабря 1934 г. // Лубянка… С. 579-582, 588-592.

Минаков С. Т. Советская военная элита 20-х годов; Он же. Сталин и его маршал; Он же. Сталин и заговор генералов.

Лашкарев Г.А. Необходимость ассигнования пол-миллиарда [рублей] на усиление военно-морской мощи нашего Отечества. СПб.,

Шапошников Б.М. Мозг армии. T. 1. С. 9.

Боевой путь Советского Военно-Морского Флота. С. 49.

Карр Э. История Советской России. Кн. 1. Большевистская революция. 1917-1923. Т. 2. М., 1990. С. 712.

Следует отметить, что до начала 90-х гг. XIX в. острой необходимости в органе стратегического планирования для флота и не возникало по причине слабости самого флота. Кроме того, отсутствие радиосвязи делало вообще невозможным управление с берега флотом, находящимся в море.

Подробнее см.: Кондратенко Р.В. Заметки о предыстории Морского Генерального штаба //Гангут. 2007. № 44. С. 133-148.