Фотография на обложке: Эммануил Евзерихин / ТАСС.

© Драбкин А.В., 2021

© ООО «Издательство «Яуза», 2021

Перед вами сборник, в котором представлены воспоминания участников битвы за Ленинград, одной из самых масштабных и продолжительных битв Великой Отечественной войны. Она продолжалась с 1941 г. по начало 1944 г. и разворачивалась в лесах и болотах северо-запада России, которые сами по себе стали противником, мешавшим и наступлению, и обороне. В этих суровых условиях бои шли с неослабевающим напряжением. Бойцы и командиры Ленинградского и Волховского фронтов не могли себе позволить отступления, крупной неудачи и даже, как показала война, долгой оперативной паузы. Ценой ошибки могла стать неприемлемая в любом случае потеря Ленинграда с гибелью жителей. Как сейчас уже вполне очевидно из опубликованных документов и дневников командующего ГА «Север» фон Лееба, германское командование вовсе не собиралось кормить жителей Ленинграда в случае капитуляции или развала обороны города. Географическое расположение Ленинграда делало его зависимым от подвоза продовольствия и исключало спасение жителей путем переселения в окружающую сельскую местность. Поэтому цена неудачи могла оказаться непомерно высока.

Ленинград стал одной из главных целей плана «Барбаросса» как важный промышленный и политический центр Советского Союза. Задача нацеленной на город немецкой группы армий «Север» в окончательном варианте звучала следующим образом:

«Уничтожить действующие в Прибалтике силы противника и захватом портов на Балтийском море, включая Ленинград и Кронштадт, лишить русский флот его баз. […] В соответствии с этой задачей группа армий «Север» прорывает фронт противника, нанося главный удар в направлении на Двинск, как можно быстрее продвигается своим сильным правым флангом, выслав вперед подвижные войска для форсирования р. Западная Двина, в район северо-восточнее Опочки с целью не допустить отступления боеспособных русских сил из Прибалтики на восток и создать предпосылки для дальнейшего успешного продвижения на Ленинград»[1].

В журнале боевых действий Верховного командования вермахта 30 июня 1941 г. появляется запись: «Фюрер по-прежнему намерен повернуть крупные силы танковой группировки, действующей на фронте группы армий «Центр», на север, на Ленинград, чтобы быстро овладеть ленинградским промышленным центром». Позднее, после первых донесений о танках КВ, Гитлер настаивал на захвате города, где находится «единственный завод по производству сверхтяжелых танков». Насущной необходимостью для немцев также была нейтрализация Балтийского флота. Германия зависела от шведской руды, возившейся по Балтийскому морю. Вылазки подводных лодок или легких сил Красного флота могли доставить большие неприятности. Еще одним фактором, определяющим для немцев важность Ленинграда, стала транспортная проблема. Транспортная сеть западных областей Советского Союза не обладала достаточной плотностью и пропускной способностью для бесперебойного снабжения трех групп армий. Захват Ленинграда и ленинградских портовых сооружений позволил бы немцам перейти на снабжение ГА «Север» морским транспортом (хотя бы на летний период) и тем самым разгрузить железнодорожные линии, на которые опирались ГА «Центр» и ГА «Юг».

Однако упорное сопротивление советских войск, в том числе ленинградских ополченцев, на Лужском рубеже, контрнаступление под Старой Руссой и общая потеря темпа «Барбароссы» заставили немцев в конце августа и начале сентября 1941 г. отказаться от идеи взять Ленинград штурмом. Однако задача установления блокады города была немцам вполне по силам, особенно с учетом переданных в ГА «Север» из состава ГА «Центр» части сил 3-й танковой группы и VII авиакорпуса Вольфрама фон Рихтгоффена. Концентрацией сил немцам удалось взломать Лужский рубеж и окружить оборонявшие его войска.

Весьма жаркие споры всегда вызывает вопрос о том, кто виноват в установлении блокады города. Обычно обвинения обрушиваются на «луганского слесаря» К.Е. Ворошилова, якобы совершенно бездарного командира Гражданской войны, некомпетентного в войне моторов. Но это не ответ и даже не часть ответа. Одной из больших проблем Красной Армии в 1941 г. была неспособность разведки своевременно отслеживать перемещение крупных механизированных соединений противника. В случае с Ленинградом это был XXXIX моторизованный корпус, появление которого не было вскрыто советской разведкой вплоть до конца августа 1941 г., когда именно действия этого корпуса способствовали установлению блокады. К.Е. Ворошилов и командование Северо-Западного направления действовали сообразно тому, как оценивалась угроза разведкой.

Об одной из причин такой «слепоты» разведки пишет командующий ВВС Ленфронта А.А. Новиков: «Когда полевые части южной группировки противника вышли на дорогу Шимск – Новгород, вражеские истребители так оседлали все подступы к ней, что наша воздушная разведка никак не могла проникнуть в этот район»[2]. В итоге состав переброшенной из ГА «Центр» группировки установили только после захвата документов и пленных.

Фактически уже 30 августа Ленинград был окружен. Немцами была занята станция Мга и тем самым перехвачена Октябрьская железная дорога, а затем и шоссейная дорога. Также они вышли к Неве, воспретив любое движение по ней к Ладожскому озеру. Город был отрезан от всех своих гидроэлектростанций – Свирской и Волховской ГЭС. В городе было блокировано 2 млн 484,5 тыс. человек, в том числе около 400 тыс. детей. Формально блокада отсчитывается от 8 сентября, когда немцами был захвачен Шлиссельбург. Между Волховом и Невой образуется занятый немцами участок, который они назвали «бутылочным горлом». Однако следует признать, что неудачи, такие, как блокирование Ленинграда и прорыв обороны на Лужском рубеже, были обусловлены объективными причинами, а не выходящими за все и всяческие рамки провалами командования.

Уже в сентябре 1941 г. восточная часть «бутылочного горла» подверглась атакам прибывших из резерва Ставки войск. Они объединялись армией, командовать которой был назначен маршал Г.И. Кулик. Хотя войскам под командованием Г.И. Кулика не удалось прорвать только что установившееся кольцо блокады, наступательные действия Красной Армии в «бутылочном горле» предотвратили еще более страшный вариант развития событий – форсирование немцами Невы и развитие наступления по западному берегу Ладожского озера. Такое наступление сделало бы невозможным работу «Дороги жизни» – снабжение Ленинграда через Ладожское озеро.

В тот момент основной целью немцев стало установление возможно более прочной блокады города. Штурм Ленинграда – первоначальная цель наступления ГА «Север» – уже был явно не по силам. Еще до захвата Шлиссельбурга, 5 сентября 1941 г., Франц Гальдер писал в дневнике: «Ленинград. Цель достигнута. Отныне район Ленинграда будет «второстепенным театром военных действий». Пришло время наконец-то сосредоточить силы для удара на Москву. Предпринятое в сентябре 1941 г. наступление на Ленинград преследовало уже ограниченные цели сокращения линии фронта на зимний период. Разумеется, если бы оборона города дрогнула под ударами танков 4-й танковой группы, до ее погрузки в эшелоны, то немцы бы воспользовались возможностью ворваться в город. Но не более того.

Перед началом нового немецкого наступления на Ленинград обрушился массированный налет авиации. Всего было зафиксировано падение на город 6327 «зажигалок», которые вызвали 178 пожаров. Самым известным последствием этого налета было уничтожение так называемых Бадаевских складов – комплекса старых деревянных построек. Для ленинградцев сгоревшие склады стали символом последовавшего вскоре голода. Однако на самом деле на складах было муки в лучшем случае на несколько дней. Уничтожение Бадаевских складов не повлияло существенно на ситуацию в городе. Ленинград требовал более тысячи тонн муки в день, а на Бадаевских складах ее было всего около 3 тыс. тонн.

Город требовал постоянного подвоза продовольствия, минимум тысячи тонн в день. Карточная система была введена в Ленинграде еще 18 июля 1941 г. Рабочие тогда получали по 800 граммов хлеба в день, иждивенцы – 400 грамм. После замыкания кольца блокады рабочие стали получать по 500 грамм хлеба в день. К тому моменту как сообщение со страной было прервано, в городе имелся примерно двух-трехнедельный запас продовольствия. С 1 октября норма была снижена до 400 грамм для рабочих и 200 грамм – для остального населения. С первых дней блокады работал «воздушный мост» в город. Однако так доставляли всего около 100–200 тонн грузов в сутки, в основном концентраты.

Снабжение Ленинграда по Ладожскому озеру кажется простой задачей только на бумаге. Озеро было издревле известно своим коварным характером. Оно славилось штормами и так называемой «толчеей» волн, особо опасной для мелких судов. Пришлось еще при Петре Великом рыть канал между Волховом и Невой по южному берегу Ладоги. Поэтому напрямую через озеро суда ходили мало. Прорыв немцев к южному берегу Ладожского озера прервал перевозки как по железной дороге, так и по каналу. Это заставило осажденный город строить практически с нуля порт на западном берегу озера. Первые баржи принимали на необорудованный берег уже через неделю после установления блокады. Так родилась трасса, получившая название «Дорога жизни».

Штормы вскоре существенно ухудшили ситуацию на «Дороге жизни». За месяц в город удалось доставить всего около 10 тыс. тонн продовольствия, меньше чем на десять дней. В конце ноября город подошел к порогу гибели. Норма выдачи хлеба была снижена до 250 грамм рабочим и 125 грамм остальному населению.

Зима 1941/42 г. была суровой и морозной. Казалось бы, с ледоставом на Ладоге ситуация со снабжением должна была улучшиться. Однако и здесь сказался коварный характер Ладожского озера. Оно никогда не замерзало полностью. Открытая вода ломала лед, он трескался. Это заставило отказаться от устройства ледовой «Дороги жизни» по кратчайшему расстоянию: между восточным и западным берегами. С другой стороны, приближение к занятому немцами берегу грозило потерями от обстрелов дороги артиллерией. Дорога была проложена примерно посередине двух зол. Первый рейс сделали на конных повозках, за ними последовали грузовики-«полуторки», нагруженные на треть. Водители даже стояли на подножке, готовые спрыгнуть, если машина будет проваливаться.

До заветной тысячи тонн в сутки в первые недели работы «Дороги жизни» было еще далеко. Работать приходилось с максимальным напряжением сил: в декабре 1941 г. в Ленинграде умерло 53 тыс. человек. Это нужно было остановить любой ценой. За первый месяц работы трассы утонуло или застряло в полыньях почти три сотни грузовиков. Но цель была достигнута. 25 декабря впервые норма выдачи хлеба в городе была повышена и в дальнейшем уже не снижалась. Через месяц она была вновь повышена, а еще через три недели вернулась на уровень 500 грамм для рабочих и 300 грамм для иждивенцев. Были возвращены в рацион крупы, макароны, жиры, а с апреля – мясо. Среднесуточный объем перевозок уверенно превысил суточную потребность города. Обратными рейсами шла эвакуация ленинградцев: за зиму вывезли более полумиллиона человек.

Критическая обстановка в городе заставляла искать любые пути для пробивания «коридора» для связи Ленинграда с Большой землей. Одной из таких мер стал захват плацдарма на берегу Невы, известного как «Невский пятачок». Он был захвачен у Московской Дубровки в дождливую ночь с 19 на 20 сентября небольшим отрядом капитана Василия Дубика из 115-й стрелковой дивизии. Они на рыбачьих лодках и самодельных плотах пересекли реку, бесшумно взобрались по обрыву и ворвались в траншеи. Немцы совершенно не ожидали этой атаки и поначалу оказали лишь слабое сопротивление. Успех был закреплен: через Неву переправились другие части и бригада морской пехоты. Борьба за «Невский пятачок» стала легендарной и трагической страницей борьбы за Ленинград. Первоначально его задачей было обеспечить встречу прорыва блокады извне. Чтобы пробивающим блокаду войскам не нужно было в конце пути форсировать Неву. В тяжелые для страны дни, когда немцы стояли под Москвой, предполагалось, что Ленинградский фронт сам пробьет кольцо блокады изнутри, ударом пехоты и тяжелых танков КВ с «Невского пятачка». Однако этим надеждам не суждено было сбыться, да и расчеты на прорыв с клочка земли на берегу Невы можно было строить в минуты отчаяния. Ноябрьские бои стали самыми кровопролитными в истории «Невского пятачка». Советские войска потеряли более 5 тыс. человек. Бои за «пятачок» шли всю зиму 1941/42 г. Оценивая бои за «Невский пятачок», историограф 96-й пехотной дивизии Хартвиг Польман написал: «Русские продемонстрировали удивительное умение в создании плацдармов и необыкновенное упорство в их удержании». В апреле на плацдарме оставалось всего около тысячи человек. Когда лед на Неве вскрылся, немцы атаковали плацдарм. На него обрушился шквал огня артиллерии и удары одной из лучших в вермахте 1-й пехотной дивизии. К 27–29 апреля советский плацдарм перестал существовать. Однако большое значение этого участка фронта заставило возродить «Невский пятачок» осенью 1942 г.

В ночь с 25 на 26 сентября 1942 г. советские войска вновь форсируют Неву и захватывают плацдарм на соседнем участке со старым «Невским пятачком». История нового «пятачка» показывает перелом в том числе в сознании солдат, произошедший в 1942 г. Артобстрелы и контратаки заставляют советское командование отдать приказ на эвакуацию плацдарма. В ночь на 6 октября плацдарм был временно оставлен. Однако немцы ограничивались обстрелами уже пустых позиций и не решались их атаковать. Заметив это, рота добровольцев 70-й стрелковой дивизии возвращается на плацдарм и вновь занимает его. Позднее эту роту сменяют подразделения 46-й стрелковой дивизии. В таком виде «Невский пятачок» просуществовал до снятия блокады.

Если проследить эволюцию советских операций восстановления коммуникаций, связывающих Большую землю с Ленинградом, то вырисовывается следующая картина. Первоначально, в первые дни после установления блокады, пытались пробиваться по кратчайшему расстоянию. Это было естественным желанием восстановить только что потерянное. В зимнюю кампанию 1941/42 г. была задумана масштабная операция по сокрушению фронта противника на реке Волхов, установлению связи с Ленинградом и выхода на тылы группы армий «Север». Предпосылками для этой операции стал ввод в бой значительных сил, полученных в результате «перманентной мобилизации» – формирование и подготовка новых соединений в конце лета и осенью 1941 г. Фронт прорывался примерно посередине между Ладожским озером и озером Ильмень. Операция проводилась в начале 1942 г.

Помимо вполне очевидных проблем снабжения миллионного города продовольствием имелись соображения оперативно-стратегического характера, вынуждавшие искать пути для деблокирования Ленинграда. Положение советских войск, оборонявших город, определяли два фактора. Во-первых, их снабжение было крайне скудным в силу ограниченности поставок с Большой земли и практически остановившейся оборонной промышленности Ленинграда. Соответственно, их возможности по ведению интенсивных боевых действий были крайне ограниченными. Во-вторых, они не могли быть значительно усилены в случае начала штурма города немцами. Немецкое командование могло накопить силы и обрушить на город удар, который его защитники просто не смогли бы парировать. Единственным средством воздействия на обстановку в руках советского командования были войска на внешнем кольце окружения. Только их действиями можно было оттянуть основные силы группы армий «Север» от Ленинграда. В идеале войска Волховского фронта должны были вынудить противника отойти от Ленинграда под угрозой окружения и тем самым восстановить коммуникации между страной и городом. Поэтому возможность выбора стратегии у командования Волховского фронта отсутствовала: нужно было только наступать. Эти соображения на год вперед определили стратегию советского командования на внешнем фронте блокады Ленинграда. Весь 1942 г. прошел в тяжелых наступательных и оборонительных боях на Волховском фронте, вынуждавших войска группы армий «Север» забыть о наступлении на Ленинград. Бои хотя бы вдесятеро меньшей интенсивности на подступах к городу могли привести к крушению его обороны.

Однако планы советского наступления, как это часто бывает на войне, столкнулись с принятыми противником контрмерами. На рубеже реки Волхов была, во-первых, не потрепанная летними и осенними боями 1941 г. свежая пехотная дивизия в первой линии, а во-вторых, на этот рубеж «свернулась» ударная группировка, штурмовавшая в ноябре 1941 г. Тихвин. Свежих дивизий в первой линии, строго говоря, было даже две – с ноября 1941 г. на этом направлении действовала 250-я испанская дивизия. Удержание ей фронта у Новгорода позволяло уплотнить боевые порядки остальных соединений 18-й армии на рубеже Волхова. Поэтому, несмотря на ввод в бой двух свежесформированных армий, Волховскому фронту не удалось достичь решительного результата. Не были выполнены ни задача-максимум (глубокий прорыв к Луге), ни задача-минимум (окружение чудовской группировки противника).

Как и во всех наступательных операциях Красной Армии зимы 1942 г. у Волховского фронта отсутствовал эффективный инструмент быстрого прорыва и развития успеха, который позволил бы перерезать коммуникации чудовской группировки противника до переброски резервов. Немецкому командованию удалось парировать наступление 2-й ударной и 59-й армий вполне традиционными методами – переброской резервов с пассивных участков фронта и затыканием дыр прибывающими с запада соединениями. Типовым приемом стало также упорное удержание опорных пунктов в основании прорыва, что не позволяло советским войскам его расширить.

Однако если советскому командованию на северо-западном направлении не удалось достигнуть позитивных целей (разгрома войск ГА «Север» и деблокирования Ленинграда), то это не означает, что не были достигнуты негативные цели, то есть нарушение планов противника. Командование группы армий «Север» в марте 1942 г. находилось от решения задачи соединения с финскими войсками и захвата Ленинграда неизмеримо дальше, чем в ноябре 1941 г., в начале наступления на Тихвин. Наиболее актуальной для руководства 18-й армии в марте 1942 г. была ликвидация вклинения 2-й ударной армии и выставление прочного заслона против Волховского фронта. Одновременно в результате Любаньской операции была перерезана железная дорога широкой колеи Новгород – Чудово. Это заставило немцев построить обходную узкоколейку длиной 72 км, получившую условное наименование «Звезда» (Stern). Поэтому несмотря на то, что ни одной из сторон в зимней кампании 1942 г. не был достигнут решительный результат, общая обстановка под Ленинградом изменилась в пользу советских войск – непосредственная угроза городу была надолго ликвидирована.

Однако судьба прорывавших блокаду войск 2-й ударной армии сложилась трагически. Удержание немцами ключевых пунктов в основании прорыва не позволило обеспечить бесперебойного снабжения наступающих войск. Наступление стало выдыхаться, а к весне 1942 г. 2-я ударная армия фактически находилась в полуокружении. Попытка вывода армии из наметившегося «котла», порученная прибывшему с московского направления генерал-лейтенанту А.А. Власову, завершилась неудачей.

15 мая 1942 г. командующий фронтом М.С. Хозин докладывал И.В. Сталину план последовательного отвода 2-й ударной армии с рубежа на рубеж. Тем временем А.А. Власов информировал командующего фронтом о тех трудностях, с которыми столкнется отвод войск его армии. Как основную проблему отхода он называл нехватку дорожных батальонов, которые были заняты подготовкой рубежа обороны и приведением дорог в тылу армии в проезжее состояние. Горючее для автомашин, подготовка дорог стали основными факторами, лимитировавшими скорость отвода войск 2-й ударной из Любаньского выступа. Готовность войск армии к отводу на промежуточный рубеж, по оценке командующего, могла быть достигнута не раньше 23 мая. Кроме того, дороги были заняты выводом из армии 13-го кавалерийского корпуса и трех стрелковых дивизий.

Тем временем войсками немецкой 18-й армии генерал-полковника Линдемана была начата вторая операция по окружению 2-й ударной армии. Отвод войск из Любаньского выступа был замечен, и задачей 18-й армии стало не дать советскому командованию отвести войска из почти закрытого «мешка». Немецкое наступление началось 22 мая. 30–31 мая немцам удается сомкнуть кольцо окружения и изолировать войска 2-й ударной армии. По данным на 1 июня 1942 г., в окружении находилось более 40 тыс. бойцов и командиров Красной Армии. Они располагали 300 орудиями разных калибров, 545 минометами, 28 зенитными орудиями, 409 противотанковыми ружьями, 60 тракторами ЧТЗ, 31 трактором СТЗ, 36 автомашинами ЗИС-5, 75 автомашинами ГАЗ-А и АА. Запасов продовольствия в армии хватало по сокращенным нормам до 10–12 июня.

За промахи в обеспечении обороны коммуникаций 2-й ударной армии после неудачной попытки восстановить положение командующий Ленинградским фронтом М.С. Хозин был снят с должности 8 июня 1942 г. Вступив в командование Волховским фронтом 9 июня, К.А. Мерецков боевым приказом № 00332 назначил на 2.00 10 июня начало операции по освобождению коммуникаций 2-й ударной армии. К 22 июня в результате совместных действий войск 59-й и 2-й ударной армий был пробит коридор шириной 300–400 м. Воспользовавшись этим коридором, из окружения вышло свыше 2000 раненых бойцов и командиров армии А.А. Власова. Далее была допущена роковая ошибка. Вместо закрепления «стенок» коридора пробивавшие его соединения 2-й ударной армии продолжили движение на восток, увлекая за собой части 59-й армии. По существу, коридор оборонялся только несколькими танками. На рассвете 23 июня, после массированного налета авиации, немецкие войска вновь перешли в наступление и вновь закрыли «котел» 2-й ударной армии. К 23 июня район, занимаемый 2-й ударной армией, сократился до таких размеров, что уже простреливался артиллерией противника на всю глубину. Уничтожение вооружения и техники 2-й ударной армии приняло стихийный характер. Понимая, что до трагического финала остаются дни и даже часы, 23 июня А.А. Власов отдал устное распоряжение всем начальникам родов войск и командирам соединений уничтожить всю технику армии. С получением этого распоряжения началось массовое уничтожение и вывод из строя вооружения, автотранспорта, средств связи и другого имущества. В течение 23 и 24 июня по всему занимаемому войсками 2-й ударной армии пространству гремели взрывы и поднимался дым пожаров.

Здесь необходимо отметить один весьма важный момент. Одной из причин быстрого крушения окружений Красной Армии в 1941–1942 гг. была невозможность организации «воздушного моста» для блокированных войск подобно тому, как это было сделано немцами для XXIII корпуса под Оленино и II корпуса под Демянском. Положение войск окруженной 2-й ударной армии было очень схожим с положением II армейского корпуса, окруженного в районе Демянска. Сходной была численность окруженных войск: около 100 тыс. человек. Армию генерал-лейтенанта Власова и корпус генерал-лейтенанта Брокдорф-Алефельда отделяло от своих войск небольшое расстояние, фронт был статичен, перспектив его смещения не было. Площадь, занимаемая войсками 2-й ударной и II армейского корпуса, была достаточно большой, чтобы построить не подверженный огню противника аэродром.

Разница была лишь в численности транспортной авиации. В период с 2 июня по 29 июня 1942 г. было произведено самолето-вылетов на снабжение войск 2-й ударной армии: самолетами У-2 – 141, «Дуглас» – 129, СБ – 4, Р-5 – 4. В большинстве случаев грузы сбрасывались с самолетов в мешках, а не выгружались на аэродроме. Самолетами было переброшено: 228 тонн продовольствия, 11 тонн бензина, 823 тыс. штук патронов к ППШ, 812,4 тыс. винтовочных патронов, 9,5 тыс. патронов к ПТР, 1650 выстрелов к 37-мм зенитной пушке, 1929 – к 76,2-мм полковой пушке, 1250 – к 76,2-мм дивизионной пушке, 188—122-мм выстрелов. Однако на фоне 5 тыс. тонн, доставлявшихся ежемесячно в Демянский «котел», эти цифры выглядят довольно бледно. Неудивительно, что 25–26 июня 1942 г. «котел» 2-й ударной окончательно захлопнулся и разбился на отдельные группы сопротивления, оборонявшиеся до последнего патрона и пытавшиеся просочиться в разных направлениях.

11 июля 1942 г. командующий 2-й ударной армией генерал-лейтенант А.А. Власов в ходе неудачной попытки выйти к своим был взят в плен немцами в деревне Туховежи Ленинградской области. Позднее, уже в лагере военнопленных в Виннице, А.А. Власов пошел на сотрудничество с оккупантами и стал руководителем военной организации коллаборационистов из советских военнопленных – Русской освободительной армии (РОА). Из-за этого события история 2-й ударной армии обросла множеством слухов и домыслов. Во-первых, не А.А. Власов «загнал армию в болота» – она действовала в этом районе с января 1941 г., задолго до вступления в должность командующего А.А. Власова. Во-вторых, не может идти речи об организованной А.А. Власовым сдаче армии немцам. До самого последнего момента, когда сохранялась управляемость войск армии, А.А. Власов отдавал приказы на прорыв из окружения и уничтожения вооружения и техники с целью предотвратить использование этой техники противником. По крайней мере до своего пленения генерал-лейтенант А.А. Власов действовал сообразно обстановке. Тем не менее неприятная история с изменой последнего командующего 2-й ударной армией первого формирования привела к слабому освещению советскими историками событий на Волховском фронте в первой половине 1942 г.

К своим вышли из окружения к 29 июня 9462 человека, в том числе 5494 человека раненых и больных. К 10 июля вышли еще 146 человек. Выход просачивавшихся по лесам и болотам солдат и командиров 2-й ударной армии продолжался довольно долго, многие отходили не на запад, а на юг, в направлении Старой Руссы. Но принципиальных изменений цифры вышедших из окружения уже не претерпели. По немецким данным, в ходе боев с окруженной 2-й ударной армией было захвачено 32 759 пленных, 649 орудий, 171 танк и другое оружие, боевая и вспомогательная техника.

После катастрофы 2-й ударной последовала Синявинская операция, в которой предполагалось пробить коридор к Ленинграду между Мгой и Синявино, почти по кратчайшему расстоянию, намного ближе к Ладожскому озеру, чем прорыв 2-й ударной армии. Однако вновь последовали фланговые удары противника, которые привели к окружению ударной группировки 8-й армии. Наконец в «Искре» было решено пробивать коридор без попыток окружить хотя бы полк противника в «бутылочном горле», прямо по берегу Ладожского озера, без риска получить удар во фланг. Войска Ленинградского и Волховского фронтов здесь разделяли всего 12–15 км. Зимой 1943 г. задача ударной группировки Волховского фронта состояла в том, чтобы прорвать оборону немцев на участке Липка, Гайтолово, уничтожить оборонявшиеся здесь войска противника, овладеть Рабочими поселками № 1, № 5 и Синявино и, соединившись с войсками Ленинградского фронта, повернуть фронт наступления на юг и выдвинуться на линию р. Мойка, пос. Михайловский, Тортолово.

Не следует думать, что план «Искры» был правильным, а предыдущие планы снятия блокады – ошибочными. Каждый из них в принципе соответствовал обстановке. Зимой 1942 г. было целесообразно нащупать слабое место в построении войск противника на Волхове и прорываться по длинному маршруту. Зимой 1943 г. Красная Армия ощущала себя уже достаточно сильной и подготовленной, чтобы осуществить штурм крепости XX столетия, занимавшей все пространство «бутылочного горла». Предпосылки для снятия блокады Ленинграда также создались в связи с общим успешным для Красной Армии ходом наступательных операций в конце 1942 г. Катастрофическое развитие ситуации для немцев в южном секторе фронта в связи с окружением армии Паулюса под Сталинградом и серьезный кризис на московском направлении привели к тому, что были выкачаны последние резервы из группы армий «Север».

В ноябре 1942 г. советское командование задумало новую операцию с тем, чтобы «соединить Большую землю и осажденный Ленинград прочным коридором». Его предполагалось пробивать по кратчайшему расстоянию через так называемое «бутылочное горло», примыкавшее к Ладожскому озеру. Внешнее и внутреннее кольца блокады Ленинграда здесь разделяли всего 12–15 км. Однако все пространство здесь было заполнено узлами сопротивления и многочисленными опорными пунктами немцев, связанными между собой.

Операция получила кодовое наименование «Искра». В отличие от предыдущих попыток прорыва блокады имела место постановка практически равных по глубине задач деблокирующей группировке Волховского фронта и войскам деблокируемого Ленинградского фронта (ввиду улучшения ситуации со снабжением города). Ударная группировка Ленинградского фронта имела задачей форсировать Неву, прорвать оборону противника на участке Московская Дубровка, Шлиссельбург, уничтожить оборонявшегося здесь противника и соединиться с войсками Волховского фронта. Такой план давал надежду прорвать блокаду до подтягивания немцами резервов в «бутылочное горло».

В ночь на 12 января группа авиации Балтийского флота нанесла удар по железнодорожным узлам в тылу противника, воспрещая подвоз резервов. В 9.30 утра 12 января 1943 г. на участках наступления фронтов началась артиллерийская подготовка атаки. За 40 минут до начала атаки пехоты и танков штурмовая авиация фронтов группами по 6–8 самолетов атаковала узлы связи, опорные пункты, артиллерийские и минометные батареи противника в «бутылочном горле».

Войска первого эшелона 67-й армии Ленинградского фронта, форсировав Неву по льду, сломили сопротивление противника между 2-м городком и Шлиссельбургом, и к концу дня наступавшие в центре 268-я и 136-я сд продвинулись на глубину до 3 км. Наступавшая с плацдарма в районе Московская Дубровка («Невский пятачок») 45-я гв. сд выбила противника из первой траншеи, но дальше продвинуться не смогла. Неуспешной также была попытка 86-й сд форсировать Неву против Шлиссельбурга. Во второй половине дня дивизия была перенацелена вслед успешно наступавшим соединениям, переправилась через Неву в районе Марьино и атаковала Шлиссельбург уже по восточному берегу Невы.

Войска 2-й ударной армии Волховского фронта 12 января перешли в наступление на всем фронте от Липки до Гайтолово. Особенно упорные бои происходили в районах трех наиболее сильных опорных пунктов противника – на правом фланге против Липки, в центре за Рабочий поселок № 8 и на левом фланге за рощу «Круглая». К исходу дня войска армии продвинулись на 2–3 км. Рабочий поселок № 8 был своего рода «фортом в болотах» – его гарнизон составляли около 700 человек, опиравшихся на 16 дзотов. Не теряя времени на штурм, его блокировали силами 372, 18 и 256-й сд.

13—14 января были введены вторые эшелоны армий, однако решительного результата добиться не удалось. К исходу 14 января между войсками Ленинградского и Волховского фронтов, вышедшими к Рабочему поселку № 5, оставалось расстояние не более двух километров. Поселок № 5 являлся сильным опорным пунктом с 15 дзотами. Через него проходила дорога, связывавшая Синявино и берег Ладожского озера. В течение 15, 16 и 17 января войска 67-й и 2-й ударной армий продолжали наступление на более узком фронте, стремились завершить прорыв и соединиться в районе Рабочих поселков № 1 и № 5. Войска 2-й ударной армии в течение 15–17 января закончили уничтожение противника в Рабочих поселках № 4 и № 8, овладели сильным опорным пунктом Липка, вышли к Рабочему поселку № 1. В то же время правофланговые соединения 67-й армии (45-я гв. сд, 13-я, 123-я сд и 102-я сбр) были сосредоточены против 1-го и 2-го городков, а 11, 71, 376 и 314-я сд 2-й ударной армии вели бои против сильного узла сопротивления противника юго-западнее Гонтовой Липки. Так две армии пытались расширить фронт прорыва к югу.

Решающие события развернулись с утра 18 января: в 9.30 на восточной окраине Рабочего поселка № 1 соединились войска двух фронтов. Вскоре пал немецкий опорный пункт в Рабочем поселке № 5. Изолированная у берега Ладожского озера группировка противника (так называемая группа Хюнера) была частично уничтожена и пленена, частично прорвалась на соединение с главными силами 18-й армии. Блокада была прорвана.

К 6 февраля 1943 г. была построена железнодорожная Шлиссельбургская трасса, проходившая всего в 5 км от линии фронта. Чтобы избежать потерь, поезда по ней проходили преимущественно в ночное время. Всего за 1943 г. по железной дороге было доставлено в город 4,4 млн тонн грузов, что почти в три раза превышало объем перевозок по зимним и летним дорогам ладожской «Дороги жизни». Однако последующие попытки оттеснить немцев от пробитого коридора успеха не имели.

В сражениях 1943 г. немецкие позиции под Мгой показали свою устойчивость. Видя бесплодность попыток взломать немецкую оборону, советское командование решило полностью сменить стратегию. В качестве стартовых позиций новой наступательной операции после долгих раздумий выбрали клочок суши под Ораниенбаумом. Этот плацдарм на берегу Финского залива сохранили в сентябре 1941 г., и он с тех пор оставался второстепенным участком фронта. Такой выбор таил в себе немалый риск. Нужно было не только снабжать наступающих через Финский залив под прицелом немецких орудий, но и прорывать оборону на ранее не изученном направлении.

По новому плану с плацдарма наносился удар во фланг и тыл осаждавших Ленинград немецких войск. Накопление войск на плацдарме началось еще поздней осенью 1943 г. Несмотря на принятые меры секретности, данные о сосредоточении войск на Ораниенбаумском плацдарме все же просачивались к немцам. Однако Кюхлер пришел к выводу, что Ленинградский фронт может рассчитывать только на пополнение из числа жителей осажденного города. К тому же Линдеман, командующий 18-й армией, уверял, что его войска отразят все атаки. Операция началась 14 января 1944 г. В первые дни наступления о нем не сообщалось ни в газетах, ни по радио. Но слышавшие канонаду ленинградцы понимали, что часы отсчитывают последние дни блокады. В том, что наступление будет успешным, никто уже не сомневался.

Неожиданно мощный удар с Ораниенбаумского плацдарма привел к быстрому развалу немецкой обороны. Кюхлер запросил у Гитлера разрешение на отвод войск из района Мги с целью высвободить дивизии для отражения советского наступления. Однако фюрер не дал определенного ответа. Это имело для немцев роковые последствия. Через неделю после начала операции наступающие соединились в районе Ропши. Трофеями советских войск стали 265 орудий, обстреливавших Ленинград, в том числе 85 тяжелых.

Отступление немецких войск стало все больше походить на неорганизованное бегство. Фронт все дальше откатывался от Ленинграда. Канонада становилась все тише, а через несколько дней наступила долгожданная тишина. Сражение за Ленинград завершилось победой советских войск.

А. Исаев

Вечером 21 июня наш командир, старший лейтенант Ушаков, был назначен дежурным по лагерным сборам. Мы попросили его дать нам возможность сходить в кино, и Ушаков сказал: «Даю вам слово, что сегодня по тревоге поднимать не стану». Но ночью ему пришлось свое слово нарушить, нас подняли по тревоге, меня еще с двумя бойцами послали на усиление караула при гауптвахте сборов. В 11.00 утра мы пошли с котелками на кухню за обедом, а нам красноармейцы говорят: «Вы что так шляетесь? Вы что, еще не слышали? Война началась!» Вскоре, уже в июле, нас перебросили под Ленинград.

Шли своим ходом, как тогда говорили: «Пять дней пехом, один день мехом», пока по дороге нас не подобрала автоколонна, и на машинах мы прибыли в Красногвардейск (Гатчину).

Местные жители кидали нам в машины коробки с папиросами «Звездочка», в каждой по 25 пачек папирос, тогда я впервые закурил. Рядом с нами расположились курсанты Ленинградского пехотного училища имени Кирова, и через какое-то время нас построили и объявили приказ. Сказали, что немцы рядом с городом высадили десант, численностью примерно до роты, и вместе с курсантами мы должны атаковать и уничтожить немецких десантников. Это было моим первым боевым крещением. Мы пошли в атаку, было страшно в первый раз бежать навстречу смерти, в первый раз стрелять по живым людям во вражеской форме. Но бой сложился для нас удачно, немецкий десант был истреблен полностью. Здесь же, в лесу, из нашей «дивизионной школы» отобрали 20 человек, в том числе и меня, и отправили в Ленинград, где в течение четырех дней мы проходили интенсивную подготовку по программе: «Действия командиров стрелковых взводов в наступлении и в обороне», потом нас отправили в Пушкино, который беспрерывно бомбили, дальше нашу команду гоняли то на станцию Левашово, то в Стрельну, пока в августе нас не вернули в Питер, где на проспекте Карла Маркса № 65 находился запасной полк. Здесь мы получили звания младших лейтенантов и нас распределили по частям.

Я попал в 281-ю сд, в 1062-й стрелковый полк, в 1-й стрелковый батальон на должность командира взвода. Принял под командование взвод из 29 младших командиров и красноармейцев. Полк тогда стоял под Колпино, затем нас перебросили в Парголово, потом еще куда-то, сейчас мне уже трудно вспомнить детально все наши перемещения. В начале ноября дивизия из «блокадного мешка» была переброшена самолетами по воздуху и по воде через Ладогу на Волховский фронт, где наш 1062-й сп и соседний 1064-й сп ждала бесславная гибель и плен через какие-то считаные недели после переброски на новый фронт.

Нашу дивизию перебрасывали с места на место. Сначала были бои в районе Тешково и Левашово, потом опять Колпино, затем мы стояли на плацдарме под Ораниенбаумом, то нас готовили к высадке на «Невский пятачок». Все в памяти перемешалось в бесконечные переброски и неудачные бои. В октябре начался голод на передовой, мы получали всего по 400–500 грамм хлеба на сутки, и от голодухи некоторые уже с трудом передвигали ноги. Один раз, когда кончились патроны, мы поднялись в штыковую атаку навстречу немцам, но немцы не приняли штыкового боя и отошли назад. Это, наверное, после уничтожения немецкого десанта в июле сорок первого года, второе светлое воспоминание о боях на Ленфронте, а все остальное, что происходило с нами в те дни… довольно грустная история…

Мы все время отступали или неудачно ходили в атаки, среди бойцов ходили слухи, что немцы так близко подошли к городу только из-за предательства начальника штаба ЛВО, который якобы перелетел к немцам со всеми картами и дислокацией укрепрайонов…

В начале ноября поступил очередной приказ на передислокацию. Я был командиром 1-го взвода в 1-й роте, и мой взвод шел впереди батальонной колонны. Прошли километров пятнадцать, выбились из сил, и тут появился на коне наш командир батальона капитан Подопригора и стал орать на нас: «Давай! Быстрее! Вашу мать-перемать! Что плететесь, как дохлые клячи?! Вас машины ждать не будут!» И тут мой ротный, местный, бывший оружейный мастер из Питера, вдруг заметил: «Куда мы идем? Это же окраина Ленинграда!»

Прошли еще вперед и оказались на летном поле, где нас ждали транспортные самолеты, вроде похожие на «Дугласы». Каждому взводу приказали садиться на «свой», указанный начальством, самолет. Мы залезли в «транспортник», а там пол устлан красной ковровой дорожкой.

Вышел летчик и сказал мне: «Прикажи своим бойцам, чтобы приготовили котелки». Бойцы обрадовались, подумали, что нас сейчас будут кормить горячим, а летчик всего лишь имел в виду, что если кого начнет рвать, «выворачивать» в воздухе, так чтоб рвали в котелки, а не на пол. Где-то 5 ноября мы уже вступили в бой на Волховском фронте, где дивизия собиралась по частям, по мере переброски из кольца блокады. Это происходило в районе железной дороги Кириши – Мга и Погостья.

Сначала все было совсем неплохо. Мы атаковали деревню Плюсы, захватили ее, вышли близко к участку железной дороги и заняли станцию. Мне объявили, что я представлен за эти бои к ордену Красной Звезды. Потом нам приказали оставить станцию и отходить через лес.

Мой взвод отходил последним. Один из моих бойцов, уже немолодой, выбился из сил, сел на снег и сказал: «Не могу больше идти». По уставу я должен был застрелить его на месте, но я не стал этого делать. Молча развернулся и пошел вслед за своими красноармейцами.

Полк занял новые позиции, но через несколько дней мы оказались в «мешке», нас почти полностью окружили, для прохода в свой тыл оставалась только одна лесная дорога.

У нас подходили к концу боеприпасы, закончилось продовольствие, мы несколько дней фактически ничего не ели, и один раз нам с самолетов По-2 стали сбрасывать мешки с черными сухарями, но когда стали делить сухари среди бойцов, то каждому досталось от силы по два сухаря. Многие красноармейцы от голода и безысходности уже были близки к деморализации. Моя рота стояла на стыке 1062-го и 1064-го полков, и за два дня до того, как все для нас закончилось, нам придали для атаки два танка: КВ и Т-34, но ничего из этой атаки не вышло.

Четырнадцатого числа ко мне в землянку пришел лейтенант-танкист, сказал, что в поле за нами видел двух жеребят, и мы с ним пошли и пристрелили их, чтобы кониной накормить бойцов.

Мне было жалко стрелять в животных, поверьте, что человека в немецкой форме было убивать легче, чем этих несчастных жеребят.

Бойцы хоть успели в последний раз поесть, перед тем как нас всех взяли в плен.

Вдруг исчез весь комсостав, от командиров рот и выше: они бросили своих солдат в окружении. Куда-то «испарился» и мой ротный Мельников. Только взводные лейтенанты остались на позициях, а штабы полков, включая штаб нашего 1062-го сп под командованием майора Зорина, еще до этого находились вне кольца окружения… Мы понимали, что приближается трагическая развязка. У нас на винтовку оставалось по пять патронов и одна неполная лента на пулемет Максима, который был у меня во взводе. Приказ на отход или на прорыв нам никто не отдавал, и никто не предпринимал попыток прорваться к нам на помощь.

Просто некому было приказывать, командиры нас бросили!.. Нас «сдали», предали…

Ночью ко мне снова пришел лейтенант-танкист и сказал: «Послушай меня, взводный. Садись на один из моих танков, мы уходим отсюда. Завтра нам всем здесь будет крышка», и когда я ответил ему, что не могу бросить своих бойцов, что совесть пока не потерял, то танкист произнес: «Ты еще пожалеешь об этом. Завтра немцы будут здесь»… Танки в темноте ушли через лес на восток, а утром пятнадцатого числа на нас пошли немцы. Их было много, гораздо больше, чем было нас. Шли они медленно, а когда огонь с нашей стороны ослаб, то немцы поднялись в полный рост, а с трех сторон по нам непрерывно били из всех стволов. Немцы, скорее всего, знали от перебежчиков, что у нас боеприпасы на исходе. Я со связным и с помкомвзвода старшим сержантом Гайдуковым находился в копне сена, мы отстреливались, пока еще были патроны, а потом заклинило пулемет, а Гайдукова ранило пулей в плечо. Рядом была деревенская банька, я успел крикнуть Гайдукову, чтобы он уходил, спрятался в ней, а потом опять посмотрел на поле боя, и мне стало страшно, такое ощущение, что волосы дыбом встали… Вся наша линия обороны замолчала, патроны у всех закончились, а немцы стояли в полусотне метров от наших окопах и кричали, что-то вроде «Русские! Сдавайтесь!». Никто не бросался на немцев в штыки…

Стало тихо, стрельба прекратилась… И тогда бойцы стали вылезать из траншей и стояли толпой, в большинстве своем не поднимая руки вверх. Остатки двух полков, свыше 800 человек, попали в плен в это проклятое утро…

Интервью и лит. обработка Г. Койфмана

Ночью 22 июня боевая тревога. Мы все с неохотой встаём, идём на боевые посты. Потом узнаём, что это была не учебно-боевая тревога, а фактическая тревога, и наши зенитчики уже стреляли не по мишеням, а по фашистским самолётам. В тот день «Марат» стоял у стенки. Потом он ходил на малый рейд, на большой рейд. Это в зависимости от ситуации на флоте. Вначале мы в основном защищали от налётов с воздуха. Потом «Марат» находился около завода «Судо-мех». Если по каналу пройдёте, это средний завод. Там в начале сентября мы встретили немцев, которые уже подошли близко к Ленинграду. Наша артиллерия, и главный калибр, и бортовая артиллерия, чуть ли не прямой наводкой отбивала немцев. Потом мы вернулись опять в Кронштадт. На словах всё это просто. Так, вроде бы. Но морской канал узкий. Глубина небольшая, и когда в мирное время линкор входил туда, то это было целое событие. Сразу несколько буксиров, обеспечение. А здесь командир сам пришел. Мы простояли там двое суток. Потом стало видно, что надо уходить, потому что если бы нас там разбомбили, то мы бы перегородили канал, и никто больше не прошел бы в Ленинград. К тому времени уже были попадания. Первые ещё на малом рейде попали под небольшие бомбы. Но с этим мы справлялись сами. Вернувшись в Кронштадт, мы встали у стенки и продолжали вести огонь по наступавшим фашистам. На Ломоносовском (Ораниенбаумском) направлении немцев остановили как раз по линии дальности действия нашего главного калибра. Мы вели себя очень активно. Поддерживали сухопутные войска огнём главного калибра, бортовой артиллерии и зенитной.

23 сентября на «Марате» бомба попала в трубу котельного отделения и взорвалась внутри корабля. По соседству были торпедные погреба. Взорвался торпедный боезапас, и одна треть корабля, носовая часть, была разрушена. При этом взрыве я потерял своего двоюродного брата Николая Александровича Каргина. Он был старше меня на один год. По боевому расписанию мой пост был ближе к корме, а у Коли ближе к носу, и он там погиб, а я вот остался жив.

Во время этого взрыва я был контужен, и, как потом выяснилось, у меня была отбита почка. Не помню, самому ли мне удалось подняться из трюма. Почти в бессознательном состоянии меня отвезли в госпиталь. На следующее утро проснулся, смотрю, я лежу в госпитальном коридоре. Встал. Вижу, что могу идти, и я оттуда практически убежал на корабль.

После того как «Марат» получил такие серьёзные повреждения, он был уже не кораблём. Он стал практически береговой батареей. Если корма оставалась во всплытом состоянии, то нос был на грунте. Как говорят моряки: встал на мёртвый якорь.

На линкоре «Марат» всего было 4 башни главного калибра. В каждой башне по три ствола. С точки зрения функционирования артиллерии каждая башня – совершенно автономна. Со своим боезапасом, со всем прочим. Когда попала бомба и развалило одну треть корабля, носовая башня была полностью разрушена. Вторая башня была затоплена, а третья и четвёртая оставались в порядке. По расположению корабля огонь второй башни должен был быть самым главным. Потому что третья башня не могла развернуть свои орудия через все сооружения, находящиеся на корабле. Поэтому нам пришлось восстанавливать вторую башню. Для этого в первую очередь надо было восстановить герметичность носовой переборки. Все аварийные посты были как раз в ведении командира трюмной группы. Водолазы тоже были в моём распоряжении. И мы в зиму 1941/42 года это обеспечили. Завели там пластырь и всё, что там нужно было. Обеспечили герметичность носовой переборки. Башню осушили. Привели в порядок всё электрооборудование. Короче, привели башню в полную боевую готовность. И она приняла на себя основную тяжесть поддержки Ломоносовского (Ораниенбаумского) плацдарма. За боевые действия в этот период и за восстановление башни меня наградили первым орденом Красной Звезды.

К 1942 году, кроме авиации, немцы подтянули артиллерию самого большого калибра и начали периодический обстрел «Марата». Причём было так: наши артиллеристы уже знали все точки на Ломоносовском фронте, и немцы, конечно же, знали расположение кораблей. Пристрелялись они к «Марату» очень здорово. Особенно мы опасались ясных дней. Вроде так всё тихо, хорошо, и вдруг бабах, бабах, бабах! Прямо без пристрелки. И обязательно на корабль попадёт один-два снаряда. Было очень много попаданий и потерь было много. Начнётся обстрел, бабах, и рядом человека убило… А я вот прошел. У меня был принцип: пускай оторвут голову, но ни в коем случае не руки и не ноги. Под влиянием этого я голову не прятал, а ноги прятал.

Хоть «Марат» был не на ходу, но корабль – это живой организм. Боевые службы находятся в состоянии соответствующей готовности. Готовность 3, так готовность 3. Боевые ученья проходят. Там живёт личный состав. Для жизнеобеспечения корабля работали котельные. До взрыва на «Марате» было 12 котлов. Котельная группа 150 человек. Теперь носовой котельной не было, а остальные были восстановлены, и корабль жил своей жизнью. В двадцатые годы линкор был модернизирован и переведён с угля на мазут. «Угольные ямы» превратили в цистерны для мазута. Кроме этого, перед войной постоянно усовершенствовалось артиллерийское вооружение.

В моей боевой части при взрыве погибла примерно треть личного состава. Ещё одну треть взяли на сухопутный фронт. Явно было, что мы в поход на линкоре «Марат» не пойдём. Турбины готовить было не надо. Поэтому оставили минимальное количество людей. Остальных всех на фронт. Были, конечно, и добровольцы, но в основном делалось так: построиться, рассчитайсь, направо, взять вещевые мешки, взять столько-то продовольствия и шагом марш. В 1943 году моряков стали возвращать на флот. Я знаю, что на «Марат» вернулся один офицер, но меня там уже не было. Мы были всегда страшно рады, когда кто-нибудь возвращался из пехоты, но, к сожалению, возвращалось очень мало.

Считается, что в блокаду на флоте голод не так ощущался, но это ерунда. Другое дело, что если где-то там, под кустом… А у нас была кают-компания. Доходило до того, что мы получали по 300 граммов хлеба в день. Наш врач был такой, очень активный. Он всякие травы, настои делал. И вот обед. Садимся, всё чин по чину, аккуратненько, а на столе кусок хлеба и вот эта водичка. Нет, было серьёзно. Конечно, в Ленинграде всё же было труднее. К счастью, так было недолго, и потом нам хлеб прибавили. Но трудности были. Все мы почувствовали всё это.

В 1942 году меня перевели на линкор «Октябрьская революция» на должность командира дивизиона движения в звании капитана третьего ранга. Это был такой же корабль, как и «Марат». Всего было построено 4 однотипных линкора. «Марат» и «Октябрьская революция» находились на Балтике, а два других – на Чёрном море.

«Октябрьская революция» стояла на Неве в центре Ленинграда в районе Горного института. Артиллерия линкора вела огонь по своим направлениям. Немцы вели ответный огонь, поэтому приходилось менять места стоянки, но отходили недалеко. В районе километра от Горного института. Не больше. Но попадания всё же случались. Расскажу всего один эпизод, касающийся непосредственно меня. Попал снаряд. Прошел все лёгкие переборки, но не разорвался, а остался лежать в трюме. Надо было его вытащить. А раз это в трюме, значит, отвечают механики. И вот я выбрал самого малогабаритного матросика и полез с ним вместе. Полез сам, потому что совесть не позволяла послать другого человека. Так мы вдвоём на руках и вытащили его. Положили на стенку. Приехали сапёры и забрали его. Это сейчас кажется а-я-яй, а тогда было в порядке вещей. Вот был случай ещё до моего прихода на «Октябрьскую революцию». Во время обстрела возникла опасность взрыва морской мины, находившейся на палубе корабля. Двое матросов из команды борьбы за живучесть схватили её и выбросили за борт. После боя их спрашивают: «Как вы это сделали? Ну-ка, попробуйте поднять». Так они от пола не могли приподнять. Эти матросы навечно записаны в состав экипажа. К сожалению, они потом погибли в другом бою. Таких случаев было много и на «Марате». Всё это будни войны. А когда в машинное отделение попадёт снаряд, повредит паровой трубопровод. Сразу пар. Он очень горячий. Ничего не видно, а надо идти ликвидировать повреждение. И людей посылаешь, и сам идёшь туда. Потому что это надо. Потому что это война. На корабле, конечно, пули не свистят, но есть другие, боевые «прелести».

Примерно в октябре, ближе к ноябрю 1942 года, меня с группой матросов, в количестве 23 человек, направили на «Невский пятачок». Мы должны были навести переправу с одного берега Невы на другой. Пробыли мы там около месяца, но ничего сделать не смогли. Потому что, во-первых, не было материала. Каждую доску надо было тащить откуда-то… Ни одного плавсредства, ни одного хорошего бревна. Ночью притащишь, а днём к нему не подступиться. Немец бьёт прямой наводкой. Всё разбомбит. В общем, короче говоря, полковник, командир полка пригласил меня и говорит: «Моряки, спасибо вам. Уходите. Потому что явно переправу вы тут никакую не наведёте. А немцы, видя вас, нам ни одного дня покоя не дают». А мы все были одеты во флотские бушлаты, шинели, и немцы с того берега нас хорошо видели. За это время мы потеряли двоих человек. Тогда нам было не понятно, зачем даются невыполнимые приказы, но уже потом выяснилось, что задачей было отвлечение немцев, чтобы они не могли перебросить части с нашего фронта под Москву (возможно, эпизод относится к осени 1941 года). Поэтому, когда мы вернулись и я доложил, что задание не выполнено, то никаких претензий не было. Потому что все понимали, не потому мы не выполнили, что там гуляли или сачковали.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Путяева Анна Гавриловна

22 июня мы собирались сделать вечер, посвящённый окончанию техникума. Утром пошли закупать продукты, там всё, чтобы нам встретиться. Я жила в общежитии и прибежала на Мальцевский рынок, ныне Некрасовский. Иду с сумкой, смотрю и думаю, что же это такое? Возле репродуктора народу, народу. И я туда побежала. Слышу, объявили войну. Так что и вечер наш боком. Приглашенные ребята из училища связи побежали в училище, на этом всё кончилось.

Я пошла работать палатной сестрой в туберкулёзную больницу там же, где училась и жила в общежитии. Помню, пришла первый раз на дежурство и думаю, как же я буду делать уколы? Ведь раньше не делала. Во время обучения мы их делали в подушку. Но ничего, первый раз только боялась, а потом пошло как по маслу. Как будто всю жизнь это делала. Получалось хорошо и легко. Я работала на хирургическом отделении, но раненых у нас не было. Это была гражданская туберкулёзная больница.

Вечерами, во время воздушных налётов, мы дежурили на чердаках. Гасили зажигательные бомбы. Помню, первая тяжелая бомба упала на Греческий проспект. Там, где Мальцевский рынок. Как раз самолёт летел через наш институт. У нас там всё тряслось, колыхалось. На чердак к нам летели «зажигалки», но у нас там был песок, и мы их гасили. В тот раз за то, что мы погасили много «зажигалок», нам, как премию, дали по килограмму свинины. Это было, кажется, ещё до начала блокады.

Потом я перешла из этой больницы в госпиталь на Суворовском проспекте, д. 65. Там тоже работала на туберкулёзном отделении, оно стояло отдельно во дворе. Но и оттуда я ушла, когда начался голод. Чувствовала себя ослабевшей и боялась заразиться. Поступила работать в поликлинику № 5 на 2-й Советской улице. Медсёстры получали самый маленький хлебный паёк служащих – 125 грамм. Но всё равно работали. Ходили на дом делать уколы, а когда стало не хватать врачей, то ходили на вызовы. Но часто врачу там делать было уже нечего. Приходишь, двери нараспашку. В комнатах лежат вповалку. Все мёртвые. Оставалось только сообщить. Приезжала машина и забирала их.

От поликлиники мы работали на молочном заводе № 2, который находится на Полтавской улице. Мы там делали проверки, проводили обследования. Санитарные условия, как, что и чего. Когда туда приходишь, дают кусочек сыра. Не настоящего, а какая-то «дуранда» (остатки семян масличных культур после отжима), что ли. В общем, какая-то «чума». От этого завода нам давали соевое молоко, но даже в блокаду я пить его не могла. Меня тошнило. Несмотря на голод, не могла никакую «дуранду», ничего такого не могла есть.

Своей комнаты у меня не было, и я жила у знакомых. Кажется, в декабре 1943 года прихожу с работы, а у дверей стоит военный. Оказывается, меня забирают в армию. Он буквально дал мне время только переодеться, и меня отправили.

Располагались мы в какой-то школе на улице Салтыкова-Щедрина. Сперва нам велели привести себя в порядок, то есть сделать короткую стрижку. Потом одели по форме, выдали шинели и всё, что положено. Женское бельё не полагалось. Носили своё, какое взяли из дома. Потом уже летом мне дали командировку в Ленинград, где я заказала у сапожника себе сапожки. Девушкам разрешался небольшой каблучок, сантиметра четыре. Мы носили юбку, такой как бы сюртучок и беретик.

Спустя несколько дней меня привезли на аэродром и на самолёте через Финский залив – на Ораниенбаумский плацдарм в Большую Ижору.

На самолёте я летела в первый раз. При этом наш «У-2» обстреливали. И он то ко льду, то к небу. То вниз, то вверх. Такой ужас. Я думала, что живая не долечу. Когда прибыли, то выяснилось, что с некоторыми там кое-что произошло. Самолёт мог взять только трёх человек. Один сидит за спиной лётчика, и двое лежат в крыльях. Представляете их ощущения?

Таким образом, я попала в 924-й эвакогоспиталь. Начальником его был Хохлов Дмитрий Константинович. Госпиталь всё время принадлежал Второй ударной армии. Куда шла армия, туда и госпиталь. Раненые к нам поступали из медсанбатов. Обработанные. Уже с повязками и в гипсах.

Сколько человек работало в госпитале, я уже не помню, да и не знала, никогда не задумывалась. Помню, было четверо хирургов, был зубной врач, ещё женщина – инструктор по физкультуре… Размещались в палатках. Помню, всегда была отдельная палатка для обожженных. Была и для безнадёжных, в которой они находились до скончания своих дней.

Работы было по уши. Раненых полно. Эвакуация только самолётами. А сколько можно отправить на «У-2», три человека. Так что эвакуация только тяжело больных. Мы там работали до тех пор, пока не упадёшь. А там всё время: «сестра, утку, и попить, и закурить»… И так до тех пор, пока сил у тебя уже нет, и только потом заменяют.

Когда началась операция по снятию блокады и наш фронт пошел на запад, мы тоже снялись и пошли. Вначале в Красное Село, потом в Ропшу. Из Ропши в Кингисепп.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

22 июня мы с подругой были на даче у ее тетки. Отдыхали, а потом смотрим, чего-то залетали самолеты. Думаем: «Господи, чего это они сегодня разлетались?» Вдруг прибегает соседка и говорит: «Девчонки, война началась». Мы говорим: «Какая война? Да не может быть». Она говорит: «Да, война объявлена нам. Собирайтесь, отправляйтесь в город». Мы приехали в город, кругом народ собрался у репродукторов. Молотов произносил речь. Мы, конечно, рты разинули. Все это было и страшно, и интересно. В понедельник мы пошли в училище, где нам и сказали, что мы на каникулы не распускаемся, а продолжаем учебу.

Мы, конечно, были немного напуганы, но еще не могли понять, что это такое, ну что там, нам было всего по шестнадцать лет. Потом вы должны понять, что в то время шестнадцатилетний был еще ребенком. Сейчас шестнадцатилетний – уже взрослый человек, а мы рассуждали еще как дети. Вначале для нас все это было как игра. Начались налеты. Мы стали носиться на крышу, гасить эти зажигалки. Когда загорелись Бадаевские склады, мы забрались на крышу и смотрели на это зарево. Помню, что они очень долго горели, очень долго. Наш район тоже бомбили. Здесь же, вдоль набережной Невы, стояли сплошные заводы. Первой бомбили фабрику «Возрождение», потом завод шампанских вин, потом завод Сталина, «Красный Выборжец», Свердлова. Но все они продолжали работать. Я сама видела, как на завод Сталина заходили искалеченные танки, а выходили починенные уже вместе с экипажами. Все это нам было интересно и страшно.

В октябре я стала работать сутками. Бомбежки продолжались. Бывало, идешь на работу, дом стоит. Через сутки возвращаешься, дома нет – одна зияющая дыра. Наш район часто подвергался артиллерийским обстрелам, особенно Финляндский вокзал, откуда велась эвакуация жителей к Ладожскому озеру. Тревог было больше, чем отбоев. Не успеют сыграть отбой, как снова тревога. Но я тихонечко, как-то по подворотням, но все же добиралась до работы. Правда, наш заведующий отделением, Николай Григорьевич Сосняков, меня всегда ругал. Но мы уже как-то привыкали к обстрелам. Когда эта «Берта» начинает стрелять, идешь, слышишь, ага, свистит над головой. Ну, слава богу, значит, пролетит дальше, можно идти.

Кроме бомб, с немецких самолетов разбрасывали листовки. Их собирали и сжигали. Что в них писалось, я не знаю. Ни одной из них я не подобрала и не читала. Мысль о сдаче города даже в голову не приходила. Наоборот, мы все время надеялись и ждали, что нас освободят.

Больница Карла Маркса стояла на берегу Невки. Сейчас там, по-моему, располагается какая-то техническая поликлиника. Наша больница была гражданской. Я получала рабочую карточку. Работала сутками. Приходила утром к девяти часам, а на следующий день в девять часов сдавала смену. В основном работала сутки через двое, а иногда сутки через сутки, как получалось, если очень много раненых. Потому что от бомбежек люди поступали прямо с улиц: это были и взрослые, и дети, и военные. На Неве и Невке стояли корабли Балтийского флота. Немцы старались бомбить флот. Если они бомбили флот, то и нам попадало. Так что больница стояла без стекол. Окна забивали фанерой. Палаты освещались коптилками. Вначале для отопления стояли «буржуйки», такие в виде бочки. Потом установили небольшие кирпичные печи с выводной трубой в окошко.

Палаты у нас были всякие. Были и на шесть, и на шестнадцать человек. Одна палата была на двадцать человек. Наше хирургическое отделение было, по-моему, на 80 или 90 человек. Палаты были мужские и женские. Военные и гражданские лежали вперемешку. Военные к нам поступали или с улицы, или с кораблей. Когда лежали с кораблей, то было неплохо всем раненым, потому что с кораблей приносили еду и подкармливали, конечно, не только своего, но и всех. Детского отделения как такового не было: если привозили с улицы детей, то они лежали вместе со взрослыми. Я до сих пор помню шестилетнего Славика. Мы его звали Слива. Ему оторвало ногу. После проделанной операции он еще долго жил у нас в больнице. Потом уже его отправили на Большую землю.

Машин «скорой помощи» я что-то не помню. Раненых доставляли на разном подвернувшемся транспорте.

Как вы знаете, блокада замкнулась 8 сентября. Голод начался только в октябре – ноябре, потому что люди еще жили старыми запасами. Самыми голодными были декабрь и январь. Не было ничего, кроме кусочка хлеба: маленького-премаленького, мокренького, зелененького. Нам запасов было делать не из чего. Мать работала кондуктором, а в последнее время лежала в постели и на работу уже не ходила, ходила только я. И у нас, кроме хлеба, не было ничего.

Раненые в больнице голодали так же, как и остальные жители. Им выдавали пайку хлеба, которую им старались разделить, чтобы они получали по кусочку утром и вечером. Ну, какой-то давали суп, а какой – тяжело сказать какой.

Нельзя сказать, чтобы блокада сильно сказалась на снабжении медикаментами. Во всяком случае, перевязочного материала нам хватало.

Я работала операционной сестрой. Ассистировала хирургам при проведении операций. Были и полосные операции, и черепные операции, были и ампутации – было буквально все. Потому что приходишь на дежурство, по коридору уже лежат доставленные раненые. Где-то попало в дом, или люди шли по улице, или ехали в трамвае, пока те еще ходили. Потому что в декабре прекратили ходить и троллейбусы, и трамваи, и автобусы. Все встало, люди ходили только пешком. Те, которые работали на заводах, старались с заводов не уходить, потому что у людей просто не хватало сил.

Смертность среди раненых была большая. Приходишь другой раз на дежурство, смотришь, по коридору 3–4 человека лежат. Подойдешь, поднимешь простыню, посмотришь кто, потому что надо знать. Среди персонала я не помню, чтобы кто-нибудь умер.

Все умершие в больнице регистрировались, но люди, жившие в соседних домах и не имевшие сил довезти своих умерших до кладбища, оставляли саночки с трупами у ворот больницы. Эти умершие оставались незарегистрированными, так как были неизвестными. Потом приходила машина (простите за выражение, но так это и было): трупы грузили, как дрова. И вот эти полуторки увозили умерших на кладбища. В основном вывозили на Большеохтинское, на Пискаревку.

Выздоровевших раненых, у кого были здесь родственники, тех выписывали домой, а остальных, составив списки, отправляли на Большую землю.

Запомнился такой случай. В мое дежурство ночью у раненого моряка открылось кровотечение. Когда я к нему подошла, мне ничего не оставалось, как только зажать подмышечную вену. Сперва я наложила ладонь, а сверху кулак. Санитарка вызвала врача. И вот два с половиной часа, пока шла операция, я удерживала, чтобы не было кровотечения. Много было таких случаев. И кровь приходилось давать, когда ее не хватало.

Я была бойкой и, как говорится, не из робкого десятка, быстрая на ногу и в работе. Мне всегда было больных очень жаль, всегда старалась пошутить. Они тоже в ответ пошутят. Вот так пошутим – и им легче. Может, это и бахвальство, но больные меня любили. Помню, оперировали молоденького мальчика. У него было большое ранение в брюшную полость, была задета печень. Прооперировали удачно и отправили на койку. А в ночь у него разошлись швы. И его вынуждены были оперировать вторично. Но хирург ему сказал: «Хочешь жить, могу делать, но только без наркоза». Потому что он просто не выдержал бы наркоза. И он сказал: «Давайте мне Нелю. Тогда я выдержу». Ему что-то дали зажать в зубы, чтобы он не кричал. А я встала у него в головах, протянула руки. Он взялся своими руками за мои, и вот таким образом его прооперировали. И он остался жив.

Всю зиму я продолжала ходить домой, потому что у меня дома лежала мама. Я утром ей согревала чайник с водой, приносила ее пайку хлеба, укутывала и уходила на сутки работать. В марте 1942 года мама умерла. Одна я ее похоронить была не в состоянии. У меня была еще тетка. Она сама была еле живая, но помогла мне завернуть маму в простыню и довезти на саночках до траншеи на кладбище. А обратно я ее саму еле-еле волокла.

Как я говорила, мы жили возле бани. При ней во дворе, как раз где мы жили, был санпропускник. Раньше туда пригоняли для обработки новобранцев, там еще кого-то. И вот у моей подруги умер отец. Его на ночь положили в этот санпропускник, в холодное место, для того чтобы приготовить к похоронам. И вот мы с ней встречаемся. Я шла с работы, а она на работу. Она в больших слезах шла. Я спрашиваю: «Сима, что случилось?» Она говорит: «А папу съели». Я спрашиваю: «Как съели? Папа же умер». А вот пока он в санпропускнике лежал. Там вырезали все мягкие места. Так что людоедство, конечно, было. А убивали, не убивали для этого – не знаю. Ходил слух, что убивали детей, что находили целые бочки соленых детских пяток. Вот это я слышала.

Город был завален снегом, который, конечно, никто не убирал. Ходили по узеньким тропиночкам. Одеты люди были во все, что было возможно. На ноги натягивали такие… Сделанные из рукавов пальто и сверху калоши. Ходили все закутанные. Лица черные. Только глаза смотрят.

В начале весны началась уборка города. На уборку мы должны были выделить, помимо основной работы, в определенные дни определенные часы. У нас была даже специальная карточка, в которой записывалось, сколько часов мы отдали для уборки города. Лом, лопата, фанерный щит, на котором таскали лед. Работали на тех улицах, рядом с которыми стояла больница. Весь город был убран и тогда же был пущен трамвай.

Еще мы ходили на заготовку дров: больницу же надо было отапливать. Для этого разбирали деревянные дома, стоявшие за «Русским дизелем». Вот лопата, лом, топор. Все: и хирурги, и сестры, и санитарки – все ходили ломать дома и заготавливать дрова для отопления отделения. Каждое отделение заготавливало для себя дрова. А еще мы ходили на Поклонную гору заготавливать торфяные кирпичики. Туда, правда, мы ездили уже на трамвае. Была определенная норма. Если во время работы увидишь самолет, то и ложись прямо в торфяную жижу. Они видели, что тут копошатся, работают, вот и бомбили.

Когда появилась свежая травка, началась и новая жизнь. Мы стали собирать всю траву. И крапиву, лебеду, подорожник. Любая трава шла в пищу. Вот возьмешь эту травку, порубишь тяпочкой, сделаешь лепешку, положишь на «буржуйку» и ждешь, когда она пропечется. Потом с удовольствием ешь.

Ну а потом город превратился в огород. Стали сажать, что можно и где можно. Сажали капусту и корнеплоды. Все старались пустить в дело, потому что знали, что ждет голодная зима. Огороды были и частные, и от организаций. Никакой охраны не было. Может быть, кто-то и воровал, но я что-то в войну воровства не видела.

Радио в Ленинграде почти не говорило. В основном оно включалось, когда передавались сводки с фронтов. Каждый раз, когда радио включалось, все бросались к нему. Слушаешь во все уши: какой город освободили, как продвигаются войска. После девяти часов вечера радио отключалось и никогда ничего не говорило. И вот, кажется, 19 января 1943 года я уже собиралась ложиться спать, в одиннадцать часов слышу, что радио, кажется, заговорило. Я подошла поближе, смотрю, да, говорят: «Слушайте извещение». Слушаем. И вдруг начали говорить, что прорвали блокаду. Ух! Мы тут выскочили. У нас была коммунальная квартира, четыре комнаты. И мы все выскочили, закричали, заплакали. Все такие были радостные: блокаду прорвали! После прорыва стало еще легче. Начали выдавать и крупу, и мясо, и сахар, и соль, которая очень ценилась. Если в первую зиму мы сожгли всю мебель, то во вторую с дровами было легче. Даже на работе выдавали в виде поощрения. Я тоже получила два бревнышка, которые привезла домой на санках. Других премий и поощрений не было. Только письменные благодарности, заносившиеся в трудовую книжку.

В течение всего времени, пока я работала в больнице, мне платили очень маленькую зарплату – 210 рублей. При этом еще были займы в фонд обороны. Эти займы были со слезами на глазах, потому что и так получали мизер, а надо было еще подписываться. Но подписывались, не отказывались. Хоть и сопротивлялись немного, но надо помогать фронту. Правда, на деньги мало что можно было купить: билеты в кино и театр, почтовую открытку. С рук можно было купить продукты, но, например, буханка хлеба стоила 100 рублей.

Летом 1943 года мы одними из первых получали медали «За оборону Ленинграда». В большом зале исполкома на проспекте Карла Маркса было большое стечение народа. Каждого вызывали по фамилии. Вручали медаль, жали руку. Вдруг я слышу свою фамилию. Я и пошла, подхожу, говорят: «Николай Иванович». Я говорю: «Я не Николай Иванович, я Нинель Ивановна» (рассказывает, улыбаясь). Они плохо прочли. Там было написано Нинель Ивановна, а они прочли Николай Иванович. Это было смешно. Мы тогда все же улыбались, чему-то радовались. Не все же ходили хмурые. Мы ходили в кино, мы ходили в театр – все это работало даже в самые тяжелые дни. Сперва ходили в кинотеатр «Гигант», потом его закрыли и там разместили солдат. Стали ходить в кинотеатр на Невском. Был такой кинотеатр «Титан», в нем работала музкомедия.

В своей больнице я проработала до начала 1944 года. 21 января меня призвали в армию. Это произошло очень просто. Я пришла с суток, а дома меня ждала повестка. Я отдохнула, а потом встала и пошла в военкомат, показала повестку. У меня отобрали паспорт и сказали явиться 21 января. Я пришла на работу и говорю, так, мол, и так, меня берут в армию. Заведующий отделением говорит: «А где ты была? Почему ты не пришла ко мне? Мы бы броню положили, потому что нам самим нужны работники. У нас некому работать. Ну уж дело сделано. Паспорт отобран. Теперь назад пятками не пойдешь».

27 января произошло освобождение Ленинграда от блокады. Сейчас говорят: «Снятие блокады». Но снимает тот, кто накладывал, то есть если бы немцы сами ушли, то это было бы снятие блокады, а так мы сами освободились. Я все время про это говорю. Один раз, выступая в школе, сказала, а мне ответили, что это неважно. Нет, важно. Здесь все-таки надо помнить. Когда говорят снятие блокады, то мне режет ухо.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Меркин Зиновий Леонидович

В понедельник [23 июня 1941 г.] со школьными и дворовыми ребятами снова пошли записываться. Кто был постарше, у того приняли заявление. Передо мной стоял мой одноклассник Андрюшка Брылев, он был старше меня на месяц. Его спрашивают, с какого он года. Он ответил, что с 24-го. Ему говорят: «Ну, мы тебя потом вызовем». Я думаю: «Ага, ну так не пойдет!» И сказал, что я с 23-го. Андрей на меня смотрит, глаза выпучил – он-то знает, что он старше меня. Капитан говорит мне: «Пишите заявление». Я написал заявление, и 3 июля меня вызвали в военкомат. Направили нас в Новочеркасские казармы. На правом берегу Невы, где сейчас мост Александра Невского, стояли четыре каменных здания, остальные были деревянные. В одном из каменных зданий располагалось, кажется, Арктическое училище. В левое крыло этого училища нас, человек 300–350, перевели из Новочеркасских казарм. Вот на этой площадке, где сейчас расположен пандус моста Александра Невского, мы маршировали, учились владеть оружием. Направо, по Новочеркасскому проспекту, нас водили куда-то далеко на стрельбище. Я отстрелялся очень хорошо, потому что уже имел опыт. Восемнадцатого июля мне выдали винтовку «СВТ», тридцать патронов и две гранаты «РГД» с оборонительными рубашками. Обмундировали нас очень хорошо, но не для лета, а лето тогда было жаркое! Я получил сапоги, синие суконные галифе, суконную гимнастерку защитного цвета, очень тяжелую шинель с большим ворсом, пилотку, ну и все, что полагается. Конечно, выдали противогаз, лопатку. Котелки у нас были по одному на двоих, касок и «смертных медальонов» у нас не было. Лично я за войну медальон никогда не носил, да и каску надевал один или два раза.

Нас послали как пополнение к 4-й дивизии народного ополчения в третий полк (впоследствии – 86-я сд 330-го сп).

От Варшавского вокзала нас довезли до станции Веймарн, дальше шли пешком. А потом была какая-то узкоколейка. Мы сели на какие-то платформы, и паровозик тянул, тянул нас куда-то дальше. Тут нас обстреляла артиллерия, мы повыскакивали с платформ, и началась эта катавасия: в первом же бою попали в окружение, прорвались из одного – попали в другое. По дороге ходит немецкая танкетка, а мы, как бараны, боимся перебежать дорогу. Наконец найдется один смелый, перебежит, за ним мы бежим, как стадо.

По-моему, это было под Ивановским, или Старый Сап это был – не помню, но еще до окружения. Мы там были рядом с Кировским пехотным училищем, занимали оборону. Помню, мельница какая-то была. Моя «СВТ» отказала и превратилась в обычную палку. Мне пришлось ползти метров двести – там лежал убитый политрук. Я полз к этой мельнице, чтобы взять у него винтовку. Оказалось, это был карабин, и еще я взял его «ТТ». Какая у нас была задача, я не знаю. Была команда: «Вперед!» Команды отходить не было, отходили сами. Тогда не было окопов, а рыли – каждый себе – ячейку: два метра длиной, полметра глубиной и полметра шириной – все, как гроб. Никакой нашей техники я не видел. Немецкие танки были. Тогда в основном у них были легкие танки, тяжелых я не видел, но нам достаточно было и этого, нам же нечем было против них воевать!

Когда немцы нас прижали, все лишнее мы бросили. Я избавился от противогаза, шинели и вещмешка. За все это время кухни я не видел, мы получали только сухари. Когда выходили из окружения, то питались – кто чего найдет, на полях рвали морковку, капусту. Картошку не собирали потому, что боялись разводить костры. По пути встречалось много брошенных домов, в них тоже попадалось съестное. Количество людей в нашей группе постоянно менялось, было и по двадцать человек, было и по триста. Солдаты были из разных частей. И артиллеристы были, и танкисты без танков, да много, много было разных. Куда мы выходили, я не знаю. Нас вели сержанты и старшины, куда они нас вели, туда мы и шли, как бараны. Многие сдавались в плен, очень много сдавалось в плен, почему, я не знаю. Но были такие, которые бросали оружие, были и такие, которые переходили и с оружием. Было всяко. Мало того, что сами уходили, других тащили, тех, кто не хотел, и такое было. У меня мысли о сдаче не возникало: во-первых, я знал, как немцы относятся к таким, как я. До войны тоже проходила кое-какая информация: была такая «Коричневая книга», я ее читал. Кое-кто думал, что немцы будут хорошо относиться к пленным, а я знал, что мне все равно пощады не будет. Во-вторых, был все же патриотизм. Мальчишки, как я, были патриотами. Сдавались люди постарше, обремененные семьей, думали: «А может, выживем, а чего мы будем воевать за эту власть?» У многих были в семьях репрессированные, многие были против колхозов, всякие люди были. Немцы разбрасывали с самолетов листовки, бросали дырявые бочки, чтобы пугать нас. Нас не преследовали. Против крупных подразделений немцы, конечно, выставляли заслоны и громили их, а на мелкие группы внимания не обращали. Карт у нас не было, в населенные пункты мы не заходили и двигались в основном по ночам. Вышли мы где-то под Кингисеппом, город был уже занят. Для прорыва была собрана большая группа – человек шестьсот-семьсот. Прорывались по окраине Кингисеппа, я был ранен пулей в левую часть груди с переломом угла лопатки, пуля прошла около сердца. Сначала я как-то двигался, вероятно, держался на характере, а характер у меня был!.. После того как вышли к своим, я уже ничего не помню. В Копорье нас погрузили в эшелон и привезли в Ленинград, там – в Александро-Невскую лавру, где оказали первую помощь, а потом – в институт акушерства, там я и лежал. Госпиталь был громадный. В нашей палате лежало семь человек, все «грудники». Помню, ходячие раненые принесли с Бадаевских складов патоку вместе с землей, рассказывали, что там все сгорело. В госпиталь я поступил 22 августа, а выписался числа десятого октября. Числа семнадцатого мне нужно было явиться в «распред» на Фонтанку, 90. Вот я явился туда, меня раздели на комиссию. Там спрашивают: «У вас есть, где здесь жить?» Я отвечаю, что да, я питерский, живу с мамой. Они говорят: «Ну вот, получите паек и на две недельки домой». Так я три или четыре раза ходил «на две недельки», пока у меня все не заросло. Кажется, в конце февраля 1942 года пришел покупатель из 70-й стрелковой дивизии (впоследствии – 45-я гвардейская сд) и забрал меня с собой. Самые страшные дни блокады я провел дома с мамой. У нее была карточка служащей, конечно, это не иждивенческая, но тоже совершенно не достаточная для выживания. Спасались мы благодаря сделанным впрок запасам и моему пайку. В госпитале мне сказали: «У вас задето легкое, поэтому надо бросить курить». Раз надо, я и бросил. Мне в день полагалась по пачке папирос «Звезда» – были такие хорошие папиросы. Каждый день мама ходила на Кузнечный рынок и меняла папиросы на хлеб. Конечно, организм у меня был ослаблен, но по сравнению с другими – все же более-менее.

В 70-й дивизии я служил во взводе разведки артиллерийского полка, которым командовал Кадацкий. Сперва был рядовым, а потом присвоили звание младшего сержанта и назначили командиром отделения. Я еще не совсем поправился и поэтому только значился разведчиком, а пока посадили на телефон при штабе. Дивизия стояла во втором эшелоне. Наше подразделение располагалось в Рыбацком. Приказ № 227 «Ни шагу назад» нам прочитал политработник, мы пропустили его мимо ушей. Это был обыкновенный приказ, для меня он ничего не давал потому, что я знал, что я должен делать – вот и все. У нас была такая организация «Смерш», они часто вызывали и спрашивали: «Что у вас говорят? Расскажите, пожалуйста, какие у солдат мнения, разговоры?» Я говорю: «Нормальные». В общей массе, конечно, были такие люди, но были и другие люди: если они видели, что кто-то переходит к немцам, так они по этим, своим же товарищам, стреляли. Особенно это было в 1941–1942 годах, а с 1943 года, особенно после Курской битвы, все было уже наоборот. Изменилось мышление у солдат, они поняли, что тоже могут побеждать. Вероятно, обстоятельства толкают людей, которые не очень уравновешенные, не очень преданные. Им безразлично, что, чего и как, они согласны на все, лишь бы сохранить свою драгоценную жизнь. А есть люди другие, перед ними одно – долг. Вы знаете, такое слово было: «надо», так вот люди жили и таким словом – «надо». Я лично вот такой товарищ, который слушал, что такое «надо».

С 25 на 26 сентября 1942 года мы переправились через Неву и высадились на вторично захваченный «Невский пятачок». Переправлялись на различных плавсредствах. Лично я переплывал Неву на плоту, на нем нас было не больше десяти человек. У самого берега в нас попали, но тут было уже мелко. Наверно, были жертвы, но меня не задело. Выбрался на берег, здесь недалеко под оставшимся фундаментом было вырыто укрытие, где расположился наш командный пункт. Я почти никуда не ходил, а все время сидел на телефоне в этом «бункере». Постоянно шли сильные обстрелы, 14 октября произошло прямое попадание. Придавило и меня, и Кадацкого. Я потерял сознание, но нас откопали. У меня была тяжелая контузия и балкой хорошо приложило по спине, я ничего не соображал, не мог двигаться, меня рвало. Перекосило лицо, кружилась голова, и при этом я ничего не слышал и не мог говорить. Помню только, что когда меня принесли к Неве, то там, под берегом, в ожидании переправы, лежало очень много раненых. Как меня переправили на правый берег, я не помню. Я начал понимать, что происходит вокруг, только когда наш санитарный эшелон проезжал город Мичуринск. А где я был до этого, как меня перевезли через Ладожское озеро, не помню.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

В июне 1941 года я был в отпуске. Пришел с отпуска в воскресенье, а 22-го война началась.

Мне еще не было восемнадцати лет, но я был комсомолец. Как же, «Мать Родина зовет». Я пришел в военкомат и подал заявление, но его у меня не приняли, сказав: «Ты еще успеешь, побываешь». Я отвечаю: «Так я хочу сейчас. Когда там еще успею». И пошел к комиссару военкомата. Он говорит: «Хорошо, успеешь, попадешь. Возьмем. Рано, конечно, но возьмем, раз у тебя есть желание». И я записался в Армию народного ополчения.

Создававшиеся дивизии именовались по названиям районов Ленинграда, в которых они формировались. Третья Фрунзенская дивизия народного ополчения формировалась на улице Правды. Ее командиром назначили полковника Нетребу. Он был Героем Советского Союза. Это звание ему присвоили за финскую войну.

С нашей электростанции в народное ополчение ушло 35 человек. Забегая вперед, скажу, что вернулось только семеро.

На работе со склада нам выдали по паре кирзовых сапог. На улице Правды нас обмундировали, выдали медальоны, каски, винтовки… Я был назначен связистом в отдельную роту связи, которой командовал капитан Липин.

У нас было два типа полевых телефонов: фонические и индукционные, фонические – это когда вызываешь голосом, а индукционные, когда крутишь ручку, со звонком. На передовой использовали фонические телефоны, чтобы не было слышно звонка. Наша рота передвигалась на газогенераторных грузовиках. Знаете, были такие машины, работавшие на деревянных кубиках.

23 июля мы сформировались. Побыли на Звенигородской улице. Потом на поезде нас направили в Красное Село. Там есть деревушка Николаевка, где мы доформировались.

Когда вся дивизия собралась, то нас погрузили в эшелоны и направили в город Лодейное Поле. Там на берегу Свири мы приняли присягу. Затем по понтонным мостам, наведенным через Свирь, переправились на правый берег и двинулись в направлении Олонца. Там в районе станции Токари мы приняли сильные бои, но врага остановили. Тогда был ранен наш командир дивизии, и его отправили на самолете в Москву. Командовать дивизией стал полковник Алексеев.

Потом финны прорвались со стороны Ладожского озера, и наша дивизия попала в окружение. Двое суток шли лесом, на юг, чтобы выйти из окружения. Финны нас преследовали. На реке Олонке нас встретили финны. Снова были сильные бои, но ничего, опять вышли. Когда перешли Олонку, командир дивизии дал приказ выходить мелкими группами. Знаете, как все в начале войны было, выходите, как можете. Всей дивизией, говорит, мы не выйдем. Враг нас постоянно преследует. Ну, мы разделились. Оставшиеся снаряды и прочее имущество побросали в болота и озера. Машины сожгли. Финнам ничего не оставили.

Наша группа состояла из восьми человек. У одного товарища была карта. Вот по этой карте двигались все время на юг. Ориентировались по веткам на деревьях. С какой стороны ветки гуще, с той стороны и юг. Шли обратно к Лодейному Полю. Пробирались лесами, в населенные пункты не заходили. Можно было бы собирать грибы, но сырые их есть невозможно, а костры-то нельзя было разводить. Поэтому всю дорогу питались только клюквой и брусникой. Больше ничего не было.

Подошли к Свири. Хорошо, на берегу лежали бревна, оставшиеся от сплава. Мы поясными ремнями и ремнями от винтовок и противогазов связали плотик. Вечером, часов в восемь, прошел финский катер. Ну, мы думаем, теперь не скоро пойдет. Старший говорит: «Ну, ребята, погибать, так всем вместе погибать». Погрузились. Стояли плотно. Вместо весел гребли винтовками. Свирь – большая судоходная река. Нас отнесло километра на три вниз по течению. Все же благополучно причалили к нашему берегу. Нас было 10 или 12 человек.

В окружение мы попали 5 сентября, а вышли 5—10 октября.

На берегу располагался какой-то леспромхоз. Рядом озеро. На нем были лодки, с которых нас заметили и подошли к берегу посмотреть, кто такие. Мы говорим, что вот вышли из окружения. Они посадили нас на лодки и отвезли к своей части. Привели нас к командиру части. Он говорит: «Да, я знаю вашу дивизию». Вызвал старшину и говорит ему: «Если есть у тебя обувь, замени им». У нас вся обувь была разбита. Специально для нас растопили полевую кухню. Мы поели, переночевали. Утром командир говорит: «В районе Вытегры должна выходить какая-то дивизия. Идите туда. Там вас примут». А мы находились в районе села Вознесенье. Оттуда направились в Ошту. Там нас влили в 74-й отдельный разведывательный бронетанковый батальон.

Из нашей дивизии, кроме нас, из окружения вышли многие. Потом из медико-санитарного батальона встречали медичек. Конечно, вся дивизия не вышла, многие попали в плен. Какой период-то был.

К ноябрьским праздникам прибыла из окружения 272-я стрелковая дивизия. И наш разведывательный батальон соединили с этой дивизией. Я попал в батальон связи, которым командовал Лысов. Кроме телефонной связи в батальоне были и рации «РБ». Была и большая радиостанция на машине. Аппаратура в основном была отечественного производства. Поступали и американские телефонные аппараты в желто-коричневых кожаных футлярах. Было некоторое количество и трофейных, немецких аппаратов, но мы предпочитали наши и американские.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Недели через две [после начала войны] вызвали в горком комсомола. А там: «Желаешь? Нет? А так ты против советской власти?» Вот так нас, добровольцев, набирали. Мне не было тогда и семнадцати. Нас записали, сказали: «Идите домой и ждите». Через два дня повестка: явиться к стольким-то часам на вокзал, иметь кружку, ложку… Собрали нас полный эшелон. Из ребят своей группы я никого не встретил. Довезли до Чудово. Там говорили, что впереди немцы бомбили мост. И нас повернули на Волховстрой. Приехали в Ленинград. Там определили в 4-ю дивизию народного ополчения. Вначале мы располагались в школе, кажется, на Звенигородской улице. Там отсортировали и перевели в здание Сельхозинститута, напротив Кировского моста (ныне Троицкий), после этого – Фонтанка, 117. Здесь уже обмундировали, одели, обули и на фронт отправили. Не помню, какого это было числа. По национальности в моем подразделении в основном ребята были русские, несколько евреев было. Пока я числился стрелком. Оружие выдали перед самой отправкой. Поездом отправили на Котлы. Ночью перед нашим приездом их бомбили, поэтому разгрузились, не доезжая до Котлов. Дня два или три мы располагались тут же, у железнодорожной насыпи. Здесь меня определили вторым номером расчета пулемета «Максим» 2-й пульроты 2-го батальона 2-го полка. Вот как это произошло. Пока мы там находились, нас обучали. Ну а молодые – любопытные. Я подошел к ребятам, которые были у пулемета. Командир им показывает, мол, вот замок вставляется так, вынимается так, вставляется так и так, то-то, то-то. Повтори. Ну а парень тот не смог повторить. Ну а я: «Едрить твою мать, такой простой вещи…» Ну, я, как слесарь, с железками-то мог возиться. Я взял и вставил им. Командир сразу спрашивает: «Как фамилия?» Я отвечаю. Он говорит тому парню: «Ты иди. А ты, Ремезов, будешь вторым номером». Вот так. Помню, что первым номером у меня был пожилой солдат. Пулемет был не новый, но вполне боеспособный. Ночью снова бомбили Котлы или находившийся там аэродром, не знаю. Котлы стояли на горе, и там, за горой, бомбили. А мы находились здесь, ближе к Ленинграду. Нас тогда подняли по тревоге – и пешком под Кингисепп, в район старой пограничной заставы. Заняли подготовленные позиции на берегу Нарвы. Но боя здесь не было. Потом нас ни с того ни с сего опять в ночь сняли. Мы пулемет погрузили в машину и хотели сами к пулемету, но нам сказали: «Нет. Давайте в общий строй и шагайте». Я больше «максима» своего и не видал. Водили, водили пешком туда-сюда. Уже после войны, работая на автобусе в Волосово, я все это вспоминал. Значит, получилось как. Оказывается, нас, не доходя до Беседы, бросили в сторону Большого Сабска по реке Луге. Утром расположились на дневку. Как я потом краем уха слышал, командование отправило разведку. Разведчики притащили немца. Тот сказал, что, мол, вы окружены. Примерно через полчаса немцы ударили нам в тыл. Они прорвались у Ивановской, где оборонялась 3-я Фрунзенская дивизия народного ополчения. Собственно, боя никакого не было. Один немецкий танк шел, стреляя из пушки и пулемета. А нам кричат: «Вперед, в атаку!» Ну, такие командиры у нас были. Мы встали и пошли. Это произошло примерно… не доезжая Беседы, есть деревня Морозово. Вот от Морозово в сторону города Луги. Туда выше, вверх километров семь или восемь. Вот там. Я не помню, что за деревушка там была. И вот там мы остановились на дневку. Было очень много раненых. Недалеко от нас стояли большие пушки, стрелявшие куда-то за Лугу. Когда танк ушел и мы стали собираться, то никого из прислуги возле орудий не было. Наверно, когда танк шел по дороге, то кого поубивало, кто разбежался. Наше командование собрало нас и решило двинуться по проселочной дороге к Сабску. По дороге повстречали курсантов Ленинградского пехотного училища. У них командиром был, кажется, полковник Мухин. В один «прекрасный» день командование собралось, обсуждало. В это время налетела немецкая авиация. Начала бомбить и обстреливать. И со стороны дороги на Сабск вышли немцы, обстреляли. Разогнали. После этого командование приказало уничтожить все личные документы и выходить мелкими группами. Дальше мы выходили втроем. Где-то на Мшинских болотах нас обстрелял немецкий самолет. Моих товарищей ранило. Один вскоре умер. Второго, раненного в полость живота товарища я где тащил, где нес, где как. И так трое или четверо суток, а всего шли около недели. Питались ягодами, грибы сырые ели. В деревни не заходили и от дорог старались держаться подальше. Линию фронта перешли где-то в стороне от Гатчины, между Киевским и Московским шоссе. Когда вышли, то меня отправили не в часть, а на проверку. Несмотря на то что я вышел с оружием и вынес товарища, нервы нам потрепали хорошо. Документов-то у меня никаких не было. Если бы мы с документами вышли, может, проще бы было. Собрали нас таких человек 300–400 и в сопровождении двоих конвоиров отправили на барже через Ладожское озеро в тыл. Ленинград к тому времени уже был в блокаде. Наверно, это был конец сентября. На Ладоге уже штормило. Разместили нас по деревням. Кого в домах у жителей, кого в зданиях клубов. Мы оставались в своей форме. Звездочек с пилоток не снимали, но ремни были отобраны. Относились к нам нормально, но особисты через день, а то и каждый день нервы трепали. Как, да с кем, да что, да почему не застрелился? Да видал ли немцев, да разговаривал ли с ними? Понимаете, вот такую ерунду. Следователи периодически менялись. Всякое бывало, и по морде получали. Все в зависимости от того, какой следователь попадется. Проверку закончили где-то в декабре, после освобождения Тихвина. Нас переодели в зимнее обмундирование, в теплые бушлаты. И отправили под Малую Вишеру во Вторую ударную армию.

Номер части я уже не помню. Нас как пополнение разбросали по разным частям. Стал я снова пулеметчиком. Сперва вторым, а потом первым номером. Когда в январе 1942 года началось наше наступление на Любань, мы были во втором эшелоне. Потом из второго эшелона попали в первый, но где наступали, я сказать не могу: уже не помню тех названий. Наступали по глубокому снегу: по колено и даже выше. Маскхалатов и касок ни у кого не было. Брали какую-то деревню – потери были очень большие. Я много стрелял: не одну ленту выпустил, поддерживая атаку. Наши продвинутся метров на пятьдесят – залягут, потом мы тоже передвигаемся, занимаем новую позицию. Кроме нас двоих, в расчет входило еще 5–6 подносчиков. Когда стояли на месте, состав был постоянный, а когда шли в наступление – одного убьют, дают замену. Состав все время менялся. За этим командиры следили, потому что, не дай бог, пулемет остановился, все наступление захлебнется. Надо было смотреть в оба, потому что другой раз шли концевыми. Фланги открытые, и не знаешь, откуда ждать: то ли сзади, то ли с боку. Мы состояли в пульроте, поэтому отдельные пулеметы перебрасывали сегодня в одно место – завтра в другое. В основном наступали в стороне от населенных пунктов. Нам выпал такой участок, что все болото, болото, лес. В тех боях был убит мой первый номер. Пуля ему попала в переносицу, влетев в прорезь щитка. Наверно, снайпер. Так я стал первым номером, а на второй номер дали другого. Вообще-то пулеметный щиток много помогал: защищал от пуль, от осколков. Сам «максим» – отличная вещь. Мне, например, очень нравился. Единственно только: чтобы не было перекоса патрона. Однажды я попробовал с ручного пулемета, но мне не понравилось. Вот сколько я был с «максимом», у меня ни разу не было отказа. Потому что перед боем люди отдыхают, а ты проверяешь. Каждый патрон в ленте, чтобы не было перекоса, чтобы ровно они были, как по линеечке. Проверишь – и тогда спокойно утром в бой. У меня было четыре коробки с лентами. И все я лично снаряжал. Патроны использовались только обычные, со свинцовыми пулями. Другие не поступали. Брезентовые ленты тоже не подводили. Правда, когда она намокнет, то потяжелей: тогда старались короткими. Дал патронов с десяток и остановился. Проверил, проверил. Опять дал десяток выстрелов. Опять остановился. Самое удобное было стрелять на 400–800 метров. А так по атакующим приходилось и на двадцать, и на тридцать, и на пятьдесят метров. Всяко приходилось. Доводилось и гранаты бросать. Например, я бью по одной цели, а где-то с боку появляется другая. Развернуться уже не успеваешь, поэтому быстрей гранату швырнул и… Или вот, например, у меня была пара таких моментов. Ну, на нас наступают немцы. Ну, из пулемета косишь. Вдруг немцы попадают в «мертвую» зону. Или он, понимаете, за какой-то кочкой или за чем еще, и его никак не выковырять, поэтому тут приходится и гранату применять. На этот случай рядом с пулеметом наготове всегда лежала парочка, а то и побольше. Немного на колено приподнимешься и метнешь метров на 20–30, а лежа на 15–20 – не больше. Я предпочитал лимонки. Это вещь надежная и безотказная и очень даже эффективная. А эти гранаты РГД с ручками другой раз и не взрывались. Да ее перед применением надо было оттянуть, повернуть… И противотанковые гранаты то же самое. Не очень надежные были. А лимонка – это вещь безотказная. Да и, как говорится, я видел ее коэффициент полезного действия, то есть убитых и раненых. Немцы в нас тоже бросали гранаты, но ребята умудрялись перехватывать их и бросать обратно. Были такие случаи у меня на глазах. Местность в тех местах не позволяла немцам наступать цепью, поэтому наступали в основном перебежками, от дерева к дереву. Вооружены они были в основном автоматами. Почему-то я все время встречался с автоматчиками. По лесам с автоматом удобнее, наверно, поэтому.

За нашими пулеметами, конечно, охотились. Особенно немецкие снайперы старались наших пулеметчиков снимать.

Мы всегда были с «максимом». Как говорится, и спали при пулемете. От снега или дождя мы его ничем не накрывали. Накроешь, а вдруг что-нибудь, замешкаешься. Зимой мы пулеметы не перекрашивали. Иногда так, веточками, закроешь – вот и вся маскировка.

Например, вот у вас есть ложка. И вы привыкли к одной ложке. Берете другую, и уже какое-то другое ощущение. Вот так и пулемет. Во-первых, и по звуку немножко отличались они, и так. У каждого свой характер. Кто был знаком с техникой, у того все работали хорошо. Кто мало знаком с техникой, у того бывали «заморочки». Самое слабое место у «максима» – это замок. Если его не смазал хорошенько, то зимой он мог замерзнуть. Гашетки тоже вот снашивались. Немножко поднашивались, и через какое-то определенное время получалось так, что одиночными бьет, а очередью – нет. Поменяешь щечки, ну, затыльники – все пошло. Сильная сторона «максима», что он безотказный. Модель хоть и старая, но удачная. Правда, скорострельность маловата. Ну, это свои особенности. Скорострельность тем лучше, что когда бьешь по цепи, то оно кучнее получается. Но и свои минусы в этом тоже есть. Я, например, «максим» на немецкий МГ никак не сменяю. Вот он ленту выпустил, открывает чехол, меняет ствол. Правда, он быстро меняется, но все же это минус. И руки обжигаешь. Пока следующую ленту бьют, первый ствол остывает. Потом снова их перебрасывают. И вот так вот. Это очень неудобно. У «максима» этого нет. Даже если в нем вода кипит, стрелять все равно можно. Вода была только первое время. Потом давали антифриз. Он не замерзал и не особенно кипел. Сам я не видел, но, возможно, антифриз пили. Потому что лейтенант строго приносил бутылку и сам заливал. Не доверял никому (рассказывает, улыбаясь), емкость кожуха у «максима», кажется, два литра или больше – уже не помню. Он залит полностью, но антифриз «подкипал», и лейтенант подливал по мере необходимости по пол-литровой бутылке.

На походе пулемет носили в разобранном виде. Самое тяжелое – это станок. Хоть он и лежит на обоих плечах, но это очень тяжело. А самое неудобное – щиток. Его в руках неудобно нести. По воздушным целям мне стрелять не приходилось. Да и как? Местность кругом лесистая. Откровенно говоря, противовоздушной обороны не было никакой. В полку было создано подразделение ПВО, но установок они не получили, и в результате воевали простыми бойцами в пехоте. Противогазы мы выбрасывали, а сумки набивали сухарями да разной такой мелочью. Лопатка, конечно, была нужна и от нее не избавлялись. Окопы себе мы рыли сами, но первое время ничего не делали, а потом и некогда было делать. Тут уже и рыть иногда не приходилось. Небольшой такой сделаешь для стрельбы лежа. Мне как первому номеру полагался наган, но их, наверно, не хватало, и вместо нагана выдали карабин. Еще из вещей у меня была алюминиевая фляга, круглый железный котелок. Котелок был не эмалированный, а снаружи покрашен зеленой краской, а с внутренней стороны как бы алюминиевое покрытие. Первое время никак не мылись. А потом сделали такие землянки. Там помаленьку. Как говорится, чуть-чуть грязь смоешь – и все. Вот когда отводили на день-два на отдых. Вот там уже помоешься хорошо. Если стояли в лесу, то в палатках, а если в деревне, то в деревенских банях. Наркомовские сто грамм начали выдавать зимой. Но выдавали нерегулярно, а к весне, когда пошло все, совсем перестали. Первое время на фронте я не курил. Сперва табак отдавал первому номеру. Он был заядлый куряка. А потом раздавал так просто. В 1943–1944 годах некурящим стали заменять табак, кажется, сахаром, но к тому времени я уже курил. В госпитале научили.

Запомнилось, как с проверкой приезжал Ворошилов. Рассказать-то, правда, и не о чем. Прошел со своей группой. Никому ни здрасти, ни до свидания. Шли пешком. На передовой на лошади не поездишь. А что они там решали, не знаю. Одет Ворошилов был в шинель, и видно было, что для тепла под нее у него было что-то поддето. На голове папаха. Тогда к Родине, партии, Сталину отношение было однозначное. Поднимаясь в атаку, кричали: «За Родину! За Сталина!» Кричали, кричали. Командир поднимает в атаку: «За Родину! За Сталина! Ура!» Ну, и понеслось. Так вот было. Потери были очень большие. Порой не успеваешь познакомиться. После хорошего боя иной раз в полку оставалось тридцать процентов состава.

В 1942 году немцы нас засыпали листовками. Ой, сыпали… Видно, бумаги девать было некуда. Ни до, ни после такого количества листовок не было. Бойцы их собирали и, извините за выражение, подтирали одно место. Случаев сдачи в плен у нас не было. Пока мы наступали, наши армейские и фронтовые газеты поступали, а как начали отступать, тут было не до газет. Откровенно говоря, мне некогда было и читать.

Весной вообще труба стало. Все раскисло. В распутицу приходилось самим ходить за боепитанием. Где-то в лесу был пункт. Приходишь, говоришь, мол, от такой-то части, берешь цинку, одну-две – сколько можешь тащишь. Ленты сами снаряжали. Потом меня контузило. Снаряд разорвался рядом, меня отбросило метров на десять и шлепнуло о дерево. Эту первую контузию я перенес на ногах. Ну, сначала полежал, потом фельдшер немножко привел в чувство. Долго не слышал, долго речи не было. Когда замкнулось кольцо, все равно был приказ вперед, вперед. Уже ни подвоза – ничего. Жрать нечего было. Артиллерийских лошадей поели и кавалерийских потом поели. Дошло до того, что в ход пошли оттаявшие лошадиные трупы. Бывало, только найдут, не успеют оглянуться, а уже одни ребра да кишки остались. Когда была возможность, мясо варили, а когда было нельзя разжигать костры, ели прямо так, сырое. Мох ели, кору ели. Пили хвойный настой. Березовый сок пили. В начале лета ели липовые листочки. Прилетит «кукурузник». На целую армию много он сбросит? Они, конечно, прилетали, но немцы больше их сбивали. Мало доходило. Другой раз он и сбросит, а попадет черт знает куда – в болото или еще куда, что не найти. Централизованного снабжения уже не было. В каждом подразделении снабжением занимались свои люди. Что-то выискивали.

Потом то ли высшее командование распорядилось, то ли наше командование приняло такое решение выходить. Сперва отступали от рубежа к рубежу, а когда кольцо сомкнулось уже совсем, вот тут никакого руководства не было. Стрелять было уже нечем. Хоть пальцы вставляй – и пальцами стреляй. Пулемет мы подорвали. Была команда подорвать. Если где-то попадалась вражеская винтовка, или автомат, или что-то – все использовали. Над нами постоянно висела авиация, и минометы били, и пулеметы били, и пушки, и чего только не было на нашу голову. Поэтому старались больше уходить по болотам. Если знали, что где-то поблизости есть санчасть, то раненых вытаскивали, а так в основном оставляли, как говорится, на Божью милость.

Когда получили приказ на отступление, была директива, чтобы и местных жителей забирать с собой. И там в этой мясорубке погибло очень много местных. Очень, очень много, потому что шли толпами днем. Много осталось раненых, которых не смогли вывезти. Помню, проходили мимо одного госпиталя. Там была такая куча валенок, сложенная в виде стенки, за которой раненые прятались во время бомбежек. Особенно мне запомнилась переправа через реку то ли Тигода, то ли Тосно – не помню. У моста скапливалось много и людей, и машин – там была такая давка. Каждый прется вперед. Можно сказать, бегут панически. Немцы, конечно, бомбят и обстреливают. Если до этого шли подразделением, то тут все смешалось, и, как говорится, не до подразделения. Каждый проныривал как мог. Река была не очень широкая, и мы, не дожидаясь, решили переправляться вплавь. Я был тогда очень молодой, поэтому карабин за спину – и поплыл. Очень сильно бомбили. Бомбежку, как говорится, пережить можно, а вот когда стреляют с одной стороны и с другой, тут вообще… Стали выходить. Сначала отходили организованно, а потом командование, наверно, поняло, что организованно невозможно. Потому что со всех сторон били: и пулеметы, и минометы, и их малокалиберная артиллерия. Видно, зенитки или черт его знает, какие они. Да стреляли все трассирующими – это вообще ужас. Мало этого, так еще и авиация лупила почем зря. Потом стали выходить, кто как мог. Сначала мы двигались группой. Тут прямо на нас выскочили немцы и начали стрельбу. Ну, мы тут сразу попадали, стали тоже отстреливаться, ну, и помаленьку-помаленьку отодвигаться ближе к середине коридора. Ну, отбились потихоньку. Правда, нашу группу рассеяли. В этой сумятице я потерял своего второго номера. И мы выходили только вдвоем с военфельдшером. С какой он был части, не знаю. Сначала ползли. Потом его убило: долбануло осколком. Ползком уже плохо, так я катышком. Тихонько так. Ну, знаете, как лежишь и переворачиваешься туды-сюды. Катышком вот выкатился. Вот.

Не помню, какого числа я вышел из окружения, но это был уже июнь. Тут нас встречали, как говорится, с распростертыми объятиями. Ну а голодные люди – сами знаете. Один воздерживается много есть, а другой сразу две и три порции. Два-три раза подходил с котелком. Ну, а потом, естественно, как говорят в народе, заворот кишок. Медики спохватились, стали предупреждать. Да уже поздно. Многие из вышедших погибали. Я воздерживался. Ел помаленьку. За порцию раза три или четыре принимался. Съел часа за три-четыре. Не могу сейчас объяснить, почему я так делал. Помню, очень клонило в сон и очень болела голова после контузии. Может, поэтому порцию съел в три или четыре приема. Дня через два медики устроили усиленный медосмотр. Нас переодели, а то вышли кто в шинели, кто в рваном ватнике, кто в бушлате, кто в валенках – кто в чем. А на дворе середина июня. Здесь я встретил нескольких человек из нашего подразделения.

Дали пару дней передохнуть, а потом стали нервотрепку устраивать. Снова была проверка. Но тут быстренько – не то что в первый раз. Особой строгости не было, потому что вышел с оружием, с документами. Вышел не один. Спрашивали только, видал ли немцев, не видал ли немцев, может, видал, что кто-то общался с немцами. С кем выходил, сколько нас выходило. Вот такие вот в основном вопросы. Меня немножко трепали за то, что пулемет оставил. Я говорю: «Был приказ уничтожить. Вот и уничтожили». А мне: «Нет, надо было выносить». Я говорю: «Вы попробуйте по болоту, где идешь почти по шею в воде, идти с этим пулеметом. Поэтому у командования был приказ уничтожить».

В это же время шло формирование. Там нам зачитали приказ № 227. Особого восторга этот приказ не произвел. Потому что если я добровольно пошел, будучи зеленым мальчишкой, то тут, пройдя год войны, я уже кое-что понял. Стал понимать, что со штыком на танки ходить не надо, а приказ требовал. Что наш комсостав не умеет воевать, это я тоже понял. Многие командиры, призванные из резерва, привыкли по старинке, по-буденновски, как говорится, шашки наголо и вперед. А война-то уже была другая. Многие бойцы стали понимать, что так воевать нельзя. Мы не умели воевать, пока не научились где-то в конце 1942-го. 1943-й – вот тут более-менее научились. Уже на танки со штыками не перли. Политработники тоже были всякие. Были нормальные политработники, а были и придурки. Помню такой случай во время наступления – еще зимой. По-моему, это было на реке Тигоде. Наш берег низкий, а немцы сидели на крутом. Мало того, что на крутом, так у них весь склон был полит водой. Первый раз наши сунулись – много положило. В это время то ли с проверкой, то ли еще зачем, проходил, кажется, комиссар армии. Фамилия его была, кажется, на букву «З», то ли Зубов, то ли Зуев, то ли что-то в этом роде, не помню. Он указал нашим командирам, что не хрен лезть в лоб, а надо обойти. И вот когда обошли, он сам поднял нас на ура. Шел впереди с пистолетом в своей шинели со звездами на рукавах. И мы взяли эту деревню. Вот такой маленький эпизод, но он характеризует человека. К смершевцам мое отношение такое же: были и хорошие, были и придурки. На передовой я их не видал ни одного, а только во время проверки. С заградотрядами мне встречаться не приходилось.

Пока формировались, пока шлепали под Синявино. На фронте я оказался где-то в ноябре или декабре. Там я так же был пулеметчиком, и тоже стояли в болотах. Но под Синявино я был недолго. Утром должны были пойти в наступление, а вечером прилетел снаряд. Меня как ударило по каске, я кувырком летел (смеется). Осколок застрял в каске, но след на голове повыше уха остался. Получил сильную контузию. Так раненых было не вынести, не вытащить. Ночью подогнали танк, подцепили волокушу с тридцатью или сорока ранеными, и танк потащил нас в тыл. Попал я в медсанбат, стоявший в палатках у какой-то деревни. Снова ничего не слышал и не мог говорить. Когда немного окреп, стал помогать кухаркам: пилил и колол дрова, топил печи. Таких, как я, было при медсанбате человек десять. Мы себе построили землянку – в ней и жили. Несколько раз нас бомбили, но все мимо. Не попадали. В основном они бомбили «Дорогу жизни», озеро. А мы располагались примерно в пяти километрах от берега. Недалеко от нас после прорыва блокады была проложена железнодорожная ветка прямо на Ленинград. По ночам мы слышали, как по ней идут поезда. Эту Дорогу победы тоже очень бомбили и обстреливали.

В конце 1943 года наша дивизия и, соответственно, медсанбат в составе Второй ударной армии были переброшены на Ораниенбаумский плацдарм. Сперва ночью на машинах по льду переехали Ладожское озеро, а потом и Финский залив. Здесь из медсанбата меня перевели в пехоту – снова пулеметчиком. Недели за две до этого у меня восстановилась речь. Помню, в тот день, когда началась операция по снятию блокады Ленинграда, началось с того, что пошла авиация, артиллерия начала подготовку. После массированной обработки пошла пехота. Бои были очень сильные. Немцы цеплялись за каждый клочок. На второй или третий день около Кипени или где-то в тех местах я был ранен. Мы шли в наступление по глубокому снегу, тащили за собой пулемет, который был поставлен на металлические широкие лыжи. На лыжах, конечно, зимой легче таскать. В первую зиму таскали на колесах. Видно, задел растяжку. Ну, и по ногам дало. Мина была наша, наверно, еще поставленная в 1941 году. А может, и немцы использовали. Ну, тут санитары перевязали и отправили в медсанбат. Мелкие осколки остались до сих пор. Два осколка, такие, с ириску, вырезали. Еще такой осколок, как двойная ириска, попал около пятки. Сначала хотели ногу отнять, а потом взяли на рентген, сказали: «Нет. Ничего не надо, кость не задета». Там пробыл не особо долго: месяца два. А потом я попал в другую часть.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

17 июля 1941 года я поступил по вольному найму бухгалтером по материальному учету в воинскую часть. Исполнял роль лейтенанта интендантской службы. Это был отдел аэродромного строительства Ленинградского военного округа. Потом он разделился на два отдела: Ленинградского и Волховского фронтов.

В каждой части есть свой склад. Склад должен иметь в запасе все запасные части на агрегаты и технику: автомобили, трактора, бульдозеры, грейдеры, катки. Для всех этих машин должны быть запасные части. Велась картотека. Она находилась у меня. Люди с батальонов аэродромного обслуживания приходили, давали заявку, что, например, нам нужно отремонтировать такие-то и такие-то вышедшие из строя машины. Для этого нужны такие-то детали. Я отвечал, что вот такие детали у меня есть или нет. Если нет, я брал на заметку и писал вышестоящему начальству. Если детали есть, я выписывал им эти детали. Документ подписывал стоявший надо мной капитан интендантской службы, и люди шли на склад. Вот моя задача. То есть обеспечивать, следить, чтобы были запасные части. И по резолюции старшего начальника выписывать накладные. Вести учет. Все время, пока я там работал, снабжение деталями было хорошее.

Мы располагались в зданиях на Дворцовой площади. Там был штаб ВВС и штаб округа.

Все вольнонаемные получали питание как красноармейцы, что позволило выжить в блокаду.

В феврале 1942 года меня перевели на Волховский фронт. Переезжали организованно на машинах по Ладожскому озеру. Некоторых переправили на самолетах. Стояли в Малой Вишере, где располагался штаб 14-й Воздушной армии. Жили в частных домах. Отделы тоже располагались в разных домах.

Примерно через полмесяца после нашего прибытия немцы решили разбомбить штаб армии. Был очень сильный налет на Малую Вишеру. Штаб Воздушной армии сохранился, но был выведен в лес. Там размещались в палатках и землянках.

В мае я попал в госпиталь, потому что у меня был полиартрит, или, как раньше говорили, острый суставной ревматизм. Суставы рук и ног не действовали. Сказались последствия блокады и сырость на Волховском фронте. Сперва был в эвакогоспитале в городе Боровичи, потом в Рыбинске, оттуда в Татарию через Казань – в Чистополь. Весь этот путь я проделал с людьми, вышедшими из окружения под Мясным Бором. Они много страшного рассказывали. Я особенно сдружился с одним батальонным комиссаром тоже из 2-й ударной армии. Фамилию, к сожалению, не помню.

Лечился я три месяца. Потом вернулся опять туда же, на Волховский фронт. Из госпиталя меня хотели отправить на Восток, в Сибирь. Но я поехал в Москву и через Политуправление добился возвращения в свое подразделение. Это получилось так. Вместе со мной выписывался и батальонный комиссар. Он ехал в Москву в Главное политическое управление за новым назначением и взял меня с собой. Сказал: «Ты пойдешь со мной служить. Где я, там и ты будешь». Но не получилось. Мне говорят: «Нет, ты не пойдешь на фронт. Мы тебя не имеем права направлять. Вот в тыл поедешь». А я говорю: «Направьте тогда меня в Боровичи, там у меня есть родственники». Дали мне документы, выписали проездной. В Боровичах находилась наша база. От нее ходили грузовики. Так что добраться до своей части труда не составило.

Немцы к тому времени отступили, и часть стояла уже в Неболчах.

В январе 1943 года меня призвали в армию. Призывали ближайшим Дрегельским военкоматом. Мне хотелось служить, и я с радостью пошел. Не послушал предупреждений своего начальника капитана интендантской службы. Пришел, и меня сразу в пехоту. Я попросил: «Мне бы назад надо. Призовите, и я в части буду». Они ни в какую, говорят: «Не-ет, нам нужна пехота». Так и не отпустили. Начальник аэродромного строительства мне сказал: «Вася, что ты наделал? Почему ты ушел? Я бы направил тебя в летное училище. А ты в пехоту пошел. Я тебя теперь даже не защищу».

За два месяца я прошел курс молодого бойца, и нас пешком, через Ладогу, опять в Ленинград. Пришли в распределительный пункт на проспекте Карла Маркса. Нас выстроили в шеренгу. Я со своим ростом оказался на самом левом фланге. Пришли офицеры. Вот так отвели руку и говорят: «Вот эти – направо, а вот эти – налево». Так что я попал налево, поэтому в первый день с маршевой ротой на фронт не пошел. А тех, кто попал направо, довооружили, выдали вещмешки, противогазы и т. д. И в тот же день отправили на фронт под Пулковские высоты. Это я точно знаю, потому что потом встречался со своими людьми, с которыми там был. Ну вот, а мы остались здесь. Через два дня стали формировать следующую партию. А мой товарищ Александр Шалаев, с которым мы познакомились в казармах (он пришел уже после ранения и был опытнее меня), говорит: «Не иди в пехоту. Ты маленького роста. В артиллерию со мной пойдешь». Я отвечаю, что пушку никогда не видел. А он говорит: «Увидишь». Ну и кричат: «Летчики выходи! Танкисты выходи! Артиллеристы выходи!» Он меня за рукав раз. И я встал в эту шеренгу. Артиллерист, а сам пушку не видел. И что вы думаете – очень хорошо получилось. Я ему до сих пор благодарен. Попал в 30-й артиллерийский полк 10-й стрелковой дивизии. Увидел пушку. Мог бы легко стать подносчиком или правильным, но меня как бухгалтера сразу раз – в артиллерийско-топографическую разведку. (Смеется.) Я до войны мечтал стать военным топографом, а тут попадаю рядовым.

На вооружении полка находились 76-мм и 122-мм пушки и 120-мм минометы. В полку был взвод топографов. Во взводе три отделения. Каждое отделение на дивизион, в который входят три батареи. Задача: привязать боевой порядок огневых позиций. Затем уточнить координаты наблюдательных пунктов. А дальше на передовой засекать цели.

Когда дивизион занимает позицию, отделение идет в одну батарею, привязывает боевой порядок. То есть определяет координаты орудий. Передает их координаты командиру батареи. Дальше идешь в другую батарею, там привязываешь и потом – в третью батарею. После этого идешь на передовую, на наблюдательный пункт. Там они уже сами определили координаты, глазомерно. А мы уже уточняем приборами. Приборы у нас: теодолит, буссоль, планшет, ну и вычислительные приборы. Таблицы Гаусса-Крюгера, то есть аналитические. Глазомерно координаты определяются при сокращенной подготовке. Есть графический способ определения координат – значит, по измеряемым углам. И есть аналитический способ – это вычисление через тригонометрические функции: синус, косинус, тангенс, котангенс… Определенная формула там есть такая, как вычислять.

Связь была двойная – проводная и радио. Связь должна быть дублирующая.

Все приборы, оружие и техника в полку были отечественного производства. От союзников помощь получали только консервами. Они были вкусные. Когда есть захочешь.

На фронт я попал в 1944 году, незадолго до заключения перемирия с Финляндией. Стояли на Карельском перешейке, в районе реки Вуокса.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Остапенко Александр Иванович

Наше училище [Ново-Петергофское военно-политическое училище войск НКВД] было брошено для остановки врага уже в Ленинградской области, немцы очень быстро добрались туда, и уже под д. Борницы Гатчинского района приняли мы первый бой. Знаете, для меня все бои слились как бы в одну непрерывную череду, даже не могу выделить первый бой, каждый день было одинаково трудно, мы даже не окапывались, просто не успели. И всегда перед нами немцы, они шли нагло и самоуверенно, рвались вперед. Казалось, их натиск ничто не остановит, но наши ребята были хитрее и дружнее, мы ведь за Родину ринулись вперед. Знаете, в первом бою мы их сильно побили, но тут немцы сразу подтянули танки, и авиация дала нам жару, после сразу же немецкая пехота насела, так что мы были вынуждены отступить. И так было каждый раз, вроде бы мы отбивали первый натиск, но после по нам сразу же начинала бить их артиллерия и авиация, тогда мы отступали. Вообще чувствовалось, что на нашем участке первое время немцы не ожидали такого отпора, ведь они шли прямо походным порядком, наши регулярные войска отступали, не держались, что уж скрывать, мы совсем не готовились к такой войне, да и дисциплина была слабая. Все-таки немцы хорошо готовились к войне, мы же пошли на передовую практически ни с чем, и все ведь пешком, только ближе к осени у нас в частях появились какие-то танкетки, вроде БТ-7. Но это были такие слабые танки, что они немецким совсем не могли противостоять.

Командир 1-го батальона майор Шорин Николай Александрович

Помню, что под Ирогощей мы получили приказ атаковать немцев и выбить их с позиций. Представьте себе, мы пошли в атаку на вооруженных немцев без артподдержки, и противотанкового оружия у нас никакого не было, только гранаты. Мы шли в атаку в полный рост, рвались к врагу, и тут немцы как задали нам из пулеметов, ужас, вспоминать трудно. Конечно, мы победили, но нас немцы так сильно проутюжили, что наши потери составляли около 160 человек.

Конечно, на передовой опасностей хватает, и в первые дни войны мы никак не могли привыкнуть, что настороже надо оставаться всегда, даже в тылу. Помню, как-то я как бывший сапер солдатам рассказывал о минах, я сидел под стенкой, а вокруг ребята слушали. И вот по стенке неожиданно ударил снаряд, меня и тех, кто был поближе, только придавило, а тех, кто сидел передо мной, насмерть убило. А у Шорина, нашего комбата, мина под правым плечом застряла, но не разорвалась, ему уже в госпитале руку отняли, а мину положили на стол, и через 15 минут она взорвалась, но Шорин, конечно, живой остался.

В районе Больших Борниц мы устроили ловушку на немецких мотоциклистов. Как делали? Натягивали проволоку на уровне груди мотоциклиста, немцы неслись вперед, не замечали ничего вокруг, и передний мотоциклист зацеплялся за нее, на такой скорости он сам вверх тормашками полетел, а мотоцикл покатился, и мы в это время открыли огонь. Знаете, такая радость, одолели немцев, но тут вслед за этим отрядом пошли танки, и мы в который раз отступили. В бою у пос. Большое Жабино немцы нас так накрыли, что почти все погибли, там и танки, и артиллерия нас утюжила, мы еле вырвались. Причем мы стояли в обороне, готовились отбивать атаки, но немцы устроили по нашим позициям такой массированный артобстрел, что мы еле прочухались. К сентябрю 1941 г. от нашей роты осталось не больше отделения.

В конце августа я получил ранение в голову, совсем рядом со мной снаряд разорвался. Что делать, надо в госпиталь, повела меня медсестра Таня на сборный пункт, ждать машину для отправки в тыл. Пришли мы туда, я думаю: «Ради такого ранения в тыл переться, ведь потом попаду в другую часть!» Тогда я говорю девушке:

– Надо бежать, а то увезут нас от своих, не вернемся.

Договорились, но мы ведь с винтовками, если попытаемся уйти, то сразу догадаются и не пустят. К счастью, машина за ранеными могла приехать только вечером. Мы крутились-крутились, уже вечереет, я говорю медсестре:

– Давай, Таня, винтовки надо спрятать, а самим без них ходить.

Тогда она подошла к автобусу, который у кустов стоял, под автобус винтовку сунула, но тут народ ходит, а надо все сделать незаметно, я вышел, постоял, она знаком показала, что все, она готова мне винтовки передать. Тогда я зашел со стороны кустов, Таня мне незаметно подала винтовки, и я быстро их бросил, но так, чтобы не было видно. Тем временем машина пришла, а мы себе к кустам пошли, нас, естественно, окликнули:

– Далеко не отходите, сейчас будем отъезжать.

– Да нам надо…

– А-а-а, ну давайте. – Видимо, подумали, что мы пошли попрощаться на пару.

Так мы оттуда ушли. Все хорошо, машина с ранеными уехала, нас не стали дожидаться. Но ночь, куда идти, ни черта не видно. Так что добродились мы до того, что напоролись на немецкую разведку. Ничего не видно, я отбиваюсь, не знаю, как такое получилось, но немец Таню схватил, он на нее свалился, уже вроде бы вязать ее начал, но тогда она у него из кобуры пистолет вытащила и застрелила его. Пока немцы прочухались, мы тикать. И как-то так получилось, что не вместе оказались, я к Тане подбежал, но она в другую от меня сторону бежала, уже темно было, и Таня напоролась на мину. Ей оторвало ногу, даже прямо полтела разворотило, пока я прибежал к ней, она себя из немецкого пистолета застрелила. А я потом к нашим все-таки вышел, вот ведь до сих пор до слез обидно, представляете, мы-то почти пришли к своим. Конечно, сразу в ночь не пошли за Таней, подождали, пока развиднеется, и мне прийти в чувство надо было. Но с рассветом мы пошли, взяли Таню и похоронили. В итоге я снова попал в свою первую роту Семина.

У д. Петровицы 4 сентября 1941 г. мы окопались, наша рота отбила две атаки противника, и готовились к отражению третьей. Немцы шли на нас нагло, стремились любой ценой прорваться к Петергофу, в тот день нас сильно бомбила вражеская авиация, но, к счастью, ни одного попадания бомбы в окопы не было, так что мы пока держались. Хотя мы вырыли себе даже и не окопы, только ямки такие, чтобы было хоть немного голову прикрыть. Вообще, за все время я так и не смог привыкнуть к авиабомбежкам, ведь мало того, что самолет летел и стрелял, он еще и бомбы бросал. Вскоре после налета на позиции нашей первой и соседней третьей роты вылезло 6 танков. Они вышли на прямую наводку и остановились, даже не маневрировали, черти. К счастью, у нас были приданы два противотанковых орудия, хорошо замаскированные, они ударили по немцам, и два танка загорелись, остальные стали отползать, открыв огонь по пушкам, в итоге одну из них им все же удалось уничтожить. Первая рота была на левом фланге батальона, окопы тянулись вдоль опушки леса, для атаки немцам не очень удобно, поэтому они сначала попробовали на крепость позиции наших соседей, но те им дали жару, и тут на нас опять поползли вражеские танки. Оставшаяся противотанковая пушка все-таки сумела подбить один танк, из него повалил густой дым, ему снесло башню, но остальные танки сразу же сосредоточили свой огонь на пушке, после еще пары выстрелов она умолкла. И вот головной танк был уже в нескольких сотнях метрах от наших окопов, он неторопливо выцеливал ротные пулеметные точки и уничтожал их. Мы открыли огонь по его смотровым щелям, это, видимо, все-таки помешало немцу целиться точно, но было понятно, что вскоре наши пулеметы все-таки будут уничтожены и положение станет катастрофическим. Тем более что он прямо перед моими глазами проутюжил позицию станкового пулемета нашей роты, правда, расчет выжил и все-таки продолжал бить.

Командование 1-го батальона Ново-Петергофского военно-политического училища войск НКВД

Знаете, когда я увидел перед собой танки, у меня была только одна мысль – если их не остановить, то нам все, хана будет. Так что я выпрыгнул из окопа и побежал к танку, но меня подвела забинтованная голова, видимо, танкисты меня заметили, пришлось залечь, но все-таки их пулемет короткой очередью прошил то место, которое я успел за долю секунды до стрельбы покинуть. Тут и танкисты, и я поняли, что мне удалось достичь так называемой «мертвой зоны», где из пулемета меня уже не достать. Тогда танк немного попятился, но, чтобы им отойти, нужно же время, а я уже подобрался на расстояние броска гранаты, я швырнул ту самую связку, раздался мощный взрыв, и немецкий танк встал. Меня взрывной волной накрыло, я, видимо, потерял сознание.

Сандружинница 1-го батальона Вера Царева

Очнулся оттого, что несколько курсантов из роты трясли меня за плечи. Очнулся, и представляете, первое, что увидел – как немецкий танкист вылезает из танка и явно хочет убежать. Тогда я на автомате подхватил с земли винтовку и дважды насадил немца на штык. Тут вылез второй, я и его штыком заколол. До сих пор вспоминаю, как у немца тело на штыке скрипело. Знаете, здесь со мной что-то случилось, а приколол немца к земле, зло такое взяло, не знал, что с ним делать, я его колол, колол, кровь хлыщет, немец уже и не дергается даже, везде кровь, а я колю, колю, колю… И представляете, вылезает третий танкист, но не убегает, а из автомата выстреливает мне в левую руку, раздробил кость, сволочь. Я одной рукой вытаскиваю штык, и его тоже заколол. А патроны-то в обойме были, но не стрелял, сам сейчас не пойму, чего не выстрелил!

Мы, курсанты, снова в кучу собрались, стоим себе, дураки, радуемся, помог нам только крик лейтенанта Семина: «Танки слева!» Возле меня разорвалась немецкая мина, я упал, вскакиваю, кровь из ран на теле течет, смотрю, вокруг и убитые, и раненые, тут еще один танк подобрался поближе и из пулемета по нам бить начал. Ну все, думаю, что такое делается, прямо невозможно сражаться из-за этих танков, тогда я оттащил к окопам командира отделения Опалько, он был ранен, прислонил его к дереву, уже беспомощный совсем. Взял его связку гранат, подполз к танку сбоку и подбил ими второй танк. Тут я выключился, дальше ничего не помню.

После мне рассказывали, что ко мне подбежала наш санинструктор роты Вера Царева (у нас были санинструкторами две родные сестры, это была младшая, а еще с нами была Зоя, старшая, их мама работала поваром в нашем училище), перевязала меня, кстати, на моем теле насчитали 14 ран, как я так носился с такими ранениями по позициям, сейчас спроси, не смогу ответить. В начале 1942 г. за этот бой я получил орден Боевого Красного Знамени.

Интервью и лит. обработка Ю. Трифонова

Копанев Александр Николаевич

Первого июля нам огласили приказ по Управлению военных морских учебных заведений (ВМУЗ) контр-адмирала Самойлова о создании Отдельной курсантской бригады ВМУЗ. Каждое учебное заведение, подведомственное ВМУЗ, обязали направить по одному истребительному батальону в состав формируемой бригады морской пехоты под командованием капитана 1 ранга Рамишвили.

Названия батальонов говорили о их принадлежности к одноименным учебным заведениям. КУОПП – Краснознаменный учебный отряд подводного плавания, «Дзержинский» – Высшее военно-морское инженерное училище – два батальона, «Фрунзе» – Высшее военно-морское командное училище – отправило на фронт несколько батальонов и сводный отряд, «Кронштадтский» – Кронштадтское военно-морское фельдшерское училище, «Орджоникидзе» – училище связи, «Каляева» – морское инженерно-строительное, ВМИТУ.

В ВММА для формирования батальона в составе трех рот были выделены курсанты 2-го и 3-го курсов. Командовать батальоном назначили начальника 3-го курса полковника береговой службы В.М. Ржанова.

Это был достойный командир. Культурный, выдержанный, в меру требовательный к подчиненным, на которых никогда не повышал голоса. Еще до ПВМ Ржанов окончил морской кадетский корпус. В конце августа 1941 года Ржанов передал командование батальоном командиру 1-й роты капитану Калюжному, а сам ушел на повышение. На Невской Дубровке Ржанов уже командовал 4-й бригадой морской пехоты, а войну закончил генералом и после жил в Ленинграде.

5 июля 1941 года утром нас выстроили на плацу академии. Начальник академии сказал вдохновенную речь и зачитал приказ о создании истребительного батальона ВММА в составе трех рот (две роты составлял мой второй курс, а одну роту – третий курс). Сразу началась экипировка курсантов.

Отправляющимся в батальон выдали зеленые плащ-палатки, каски, солдатские вещмешки, серые вязаные подшлемники с вырезом только для глаз и закрывающие голову и шею.

Каждый получил по 120 патронов к винтовке, 2 гранаты РГД с запалами в брезентовом чехле, флягу для воды, НЗ – пачку галет «Военный поход» и банку мясной тушенки. Подошли открытые грузовые полуторки «ГАЗ-АА» и трехтонки «ЗИС-5». На дне кузовов лежали ящики с патронами и гранатами.

По команде мы разместились на ящиках в машинах и тронулись в путь.

Был теплый солнечный день. Никто из нас не имел реального представления, что такое война… На фронт мы ехали с радостью, с песнями и шутками, будто на пикник. Многие представляли себе войну только по фильмам «Чапаев» и «Мы из Кронштадта»: вот приедем на фронт и пойдем в атаку в полный рост с винтовками наперевес, и враг сразу дрогнет и побежит в панике, а мы будем героями, празднующими победу…

Но подобные мечты были вскоре сокрушены тяготами и ужасами войны…

– Как вы лично считаете, была ли оправдана обстановкой на фронте отправка на передовую бригады ВМУЗ? Ведь кинули под гусеницы немецких танков золотой фонд будущих командных кадров и специалистов флота, будущую элиту страны. Курсантов-моряков, беззаветно преданных Родине, с одними винтовками в руках оставили погибать в бою с немецкими танками и мотопехотой в районе Котлы – Копорье, даже без какой-либо артиллерийской поддержки или прикрытия авиацией…

Даже прочитав множество мемуаров, посвященных летним боям сорок первого года на подступах к Ленинграду, и примерно отдавая себе отчет, какая трагедия произошла тогда на фронте, я не убежден, что посылка Отдельной курсантской бригады на передовую была продиктована боевой необходимостью и решение о вводе бригады в бой было компетентным…

Наше оснащение и вооружение не оставляло нам малейшего шанса на успех в бою. Что мы могли противопоставить немецким танкам, самолетам, артиллерии и мотопехоте…

Винтовки-трехлинейки и только свою любовь и преданность Родине и свои молодые жизни…

Ладно, наш батальон ВММА так и не успели угробить.

Но мы знаем, как погибли курсанты-дзержинцы, курсанты училища им. Фрунзе и кронштадтские «фельдшера» и «подводники»…

И как погибли в немецком тылу курсанты из политучилища погранвойск, тоже сейчас стало известно, хорошо хоть кто-то из курсантов тогда выжил и после войны оставил свои воспоминания…

Ведь изначально нашей бригаде ставилась боевая задача по охране участка линии обороны и тыла Северо-Западного фронта, борьба с диверсантами, дезертирами и паникерами, а это, по сути дела, функция заградотрядов и погранполков.

Но когда «приспичило», курсантами пожертвовали, не задумываясь.

Повезло только нашему батальону и курсантам ВМИТУ. Мы почти все время держали вторую линию обороны и несли потери только от немецкой авиации.

Но ведь это просто «Его величество случай» уберег нас.

Когда в первых числах сентября мы ночью готовились к штыковой атаке в районе Заостровья и у нас не было никаких иллюзий по поводу того, что нас ожидает в бою, именно в этот день батальон ВММА сняли с передовой, согласно строжайшему приказу Верховного – вывести с линии фронта всех курсантов ВМУЗ и вернуть в Ленинград. А те, кто нас сменил на позициях, там навеки и остались… Уже 4 сентября немецкие танки ворвались в Гостилицы, где еще за день до этого стоял наш штаб… А ведь это наш батальон должен был там погибнуть…

Ведь это не анекдот про Ворошилова, как первый маршал решил лично повести в атаку бригаду морской пехоты под Ленинградом, а реальный случай.

То, что легко раненного в руку Ворошилова адъютанты с поля боя вывели, даже в кинокартине «Блокада» показали. Но кто сейчас вспомнит, что из-за его никому не нужной лихой штыковой атаки несколько сотен краснофлотцев погибли «ни за понюшку табака»…

А насчет вашего выражения «будущая элита страны» я не совсем согласен.

Да, курсанты были людьми наиболее физически и морально крепкими, образованными, фанатично преданными Советской власти.

Но и жизнь любого деревенского или рабочего паренька, взявшего в руки винтовку и вставшего на защиту своей страны, также ценна и важна, как и жизнь курсанта ВМУЗ.

Мы, курсанты-медики, в конце концов, были военнослужащими и были обязаны выполнить любой приказ. Даже самый тупой и гибельный. Обязаны.

А в сорок первом никто из командиров и не задумывался о ценности человеческой жизни. Я прошел Невскую Дубровку и знаю, что сейчас говорю…

Я помню, как нам раздавали бутылки с зажигательной смесью.

К бутылке резинкой крепилась специальная спичка, величиной с толстый длинный карандаш, с большой головкой из серы и терка.

Смесь, находившаяся в бутылке, самостоятельно на воздухе не загоралась. Необходимо было с помощью терки зажечь прикрепленную к бутылке спичку и, когда спичка загорится, бросить бутылку в танк.

А когда на тебя, лязгая гусеницами и изрыгая смерть, прет немецкий танк, попробуй всю эту манипуляцию спокойно проделать…

А какова была практическая ценность «Памятки по борьбе с танками» или бредовой восьмистраничной брошюры «Смелому бойцу танк не страшен»?

Я помню эти «рекомендации»: «…не бояться танков… подпускать их близко, чтобы они вошли в мертвое пространство, так как в мертвой зоне нельзя поразить бойца из пушки и пулемета… и тогда прицельно бросить противотанковую гранату под гусеницу танка» или «…бутылку с зажигательной смесью на корму танка». А вот дальше шел «шедевр» – рекомендовалось «вскочить на броню танка и закрыть смотровые щели плащ-палаткой, стрелять в щели, залеплять их грязью… слепой танк уже твой…»… Интересно, те, кто составлял текст этих «рекомендаций», хоть раз в жизни немецкий танк видели?

Это потом нас фронтовая жизнь учила к гранатам РГД прикручивать проволокой по два двухсотграммовых брикета тола…

– Чем занимался истребительный батальон ВММА после прибытия на фронт?

Пятого июля 1941 года наша автоколонна прибыла в деревню Мишелово.

Штаб батальона и рота капитана Калюжного заняли оборону в самой деревне, а остальные подразделения разместили в деревнях Большие Горки, Малые Горки и Горлово. Жители этих деревень были уже эвакуированы в тыл.

Мы начали оборудовать огневые точки и линию обороны.

У нас в батальоне было 6 станковых пулеметов Максима. Но ни батальоны, ни бригада не располагали хотя бы одним артиллерийским или минометным стволом. Штаб бригады расположился в Петергофе, радиосвязи с ним не было, хотя некоторые батальоны бригады заняли позиции на удалении 50 километров от штаба. Вся связь осуществлялась с помощью рассыльных или через гражданскую телефонную сеть.

В июле у нас были следующие задачи – занимать боевые позиции во второй линии, вылавливать диверсантов и дезертиров, вести борьбу с немецкими десантами в случае их высадки, а также останавливать и возвращать на передовую подразделения, в панике покидающие фронт. Следили также за большими полянами и полями, пригодными для посадки на них немецких самолетов.

Был один нелепый «самолетный» случай. Девятого августа 1941 года один из дальних морских бомбардировщиков ТБ-3Ф ВВС КБФ из Преображенского полка возвращался после первой бомбардировки Берлина и Кенигсберга. Взлетали они с эстонского острова Сааремаа, а назад возвращались поодиночке.

Один из этих ТБ-3Ф, будучи подбитым, дотянул до линии фронта и решил сразу пойти на вынужденную посадку. Отделение наших курсантов под командованием Цали Полищука, увидев низко летящий огромный многомоторный самолет, приняло его за немецкий «транспортник» с десантом, обстреляло самолет из винтовок. Хорошо, что хоть никого не убили и не повредили жизненно важные системы самолета.

Летчики, решив, что в этом районе уже находятся немцы, с трудом перелетели через надвигающийся на кабину лес и, к счастью, нашли другое место для посадки, в 5–7 километрах от места обстрела, поломав при этом шасси.

Они доложили в штаб о выстрелах из леса.

Приехали к нам разбираться с этим инцидентом «серьезные товарищи» из НКВД, и только благодаря активному вмешательству и авторитету комбата Ржанова курсанты из отделения Полишука избежали суда трибунала.

Часть наших однокурсников, имевших среднее медицинское образование и носивших воинское звание «военфельдшер», направили в дивизию народного ополчения. В ВММА был вскоре сформирован 2-й батальон, резервный, двухротного состава, из набора младшего курса, но у них на 220 человек было только 150 винтовок, и этот батальон ждал в лагере «Лисий Нос», когда его пополнят оружием и поставят четкую боевую задачу.

– Как кормили и одевали курсантов в первые месяцы войны?

За время пребывания в батальоне, из-за постоянного хождения в разведку, ползания по земле, рытья окопов и прочих «прелестей» полевой армейской жизни, наше флотское обмундирование быстро поизносилось и оборвалось.

Нас начали «по частям» переодевать в армейскую форму.

Вначале нам выдали зеленые обмотки, которыми мы закрепили на голенях обрывки бывшего клеша флотских брюк. Вскоре выдали зеленые армейские пилотки, брюки галифе и гимнастерки. У нас сохранились черные бескозырки, тельняшки, широкие флотские ремни с бляхой и черные бушлаты.

Рядом с нами, на колхозных полях и личных огородах, созревал отличный урожай овощей, но нам запрещалось что-либо оттуда брать. Всех предупредили, что нарушитель запрета будет расстрелян перед строем батальона.

Кормили нас только гречневой кашей и супом-пюре гороховым из брикетов. Рядом с нами, в селах Забородье и Молкуново, располагались огромные свиносовхозы, многие тысячи голов высокопородистых свиней.

Но взять для питания курсантов хоть одну свинью никто не имел права, это могли расценить как мародерство, и за это можно было спокойно угодить в трибунал. Только один раз, когда во время немецкой бомбежки погибло несколько свиней, совхозные охранники передали курсантам две туши. Два дня нас кормили мясом.

Всю эту скотину так и не успели перегнать в Ленинград, все это досталось немцам. Чье-то головотяпство привело только «к существенному улучшению рациона питания солдат вермахта». Но сколько жизней ленинградцев можно было бы спасти, если бы все эти десятки тысяч голов скота и свиней своевременно отогнали бы в Ленинград?!

– Батальон часто перемещался вдоль линии фронта?

У каждого батальона бригады был свой участок обороны и своя зона ответственности. Нас в августе перебросили в Гостилицы.

Это бывшее владение фельдмаршала графа Миниха, полученное им в дар от Петра Первого.

Позже там построил усадьбу граф Разумовский.

В 1941 году в Гостилицах был солидный совхоз, производивший сельхозпродукты для Ленинграда, большая пасека, пруд с крупной форелью.

Рядом с нами проходило асфальтированное шоссе, дорога из Нарвы, через Кингисепп и Гостилицы прямо на Ленинград. По обе стороны от дороги был вырыт широкий ров и противотанковый эскарп.

На склонах придорожной возвышенности мы двое суток рыли окопы, ходы сообщения, оборудовали огневые точки, строили блиндажи. Прямо на обочине были вырыты отдельные ячейки-одиночки для истребителей танков.

По обе стороны расположили по одному пулеметному расчету.

Я попал в первое пулеметное отделение, которым командовал Игорь Солдатов, вторым отделением руководил Алексей Тарасов.

В моем расчете-отделении были Оскар Цукерштейн, Вася Ковтун, Юра Яковлев, Вася Белов, Фима Закржевский и Паша Башмаков.

Фронт приближался к Гостилицам. Немцы стали нас чаще бомбить.

С неба на наши головы, кроме бомб, летели листовки: «Товарищи юнкера! Переходите на нашу сторону. Гарантируем вам деньги, вино и женщин!»

Или такой бредовый текст: «Господа юнкера! Наша полевая кухня готовит лучше вашей. Переходите к нам!» Но через несколько дней немцы «поумнели», и новый текст был более серьезным: «Морские юнкера! Ваше дело безнадежное! Сдавайтесь! Убивайте комиссаров, коммунистов и жидов. Эта листовка – пропуск к нам»…

Через нас откатывались на восток остатки разбитых частей. Нам как-то от кавалеристов перепало тринадцать лошадей, так курсант первого курса Платон Климов, опытный кавалерист, прослуживший до академии год в казачьих частях, организовал и возглавил конную разведку батальона.

– Почему курсантская бригада ВМУЗ вводилась в бой разрозненно, побатальонно?

Я уже вам говорил, что на бригаду приходилось 50 километров второй линии обороны. Где немцы прорывались, там сразу и задействовали курсантов-моряков.

– Как происходил отвод бригады с линии фронта?

После войны рассказывали следующее, что когда в конце августа 1941 года Наркому ВМФ Кузнецову сообщили о гибели в полном составе нескольких батальонов из нашей бригады, то тот немедленно обратился к Сталину и с возмущением доложил, что «безголовое» ленинградское руководство лишило ВМФ резерва командных кадров. В войска немедленно ушел приказ Сталина, продублированный Кузнецовым по всем флотским каналам, о снятии с фронта всех бывших учащихся ВМУЗ и о возвращении их на учебу.

Этим указом предписывалось заменить курсантов краснофлотцами с кораблей и частей береговой обороны флота и дивизиями народного ополчения.

А потом начали искать «козлов отпущения», ответственных за отправку курсантов на фронт в июле 1941 года.

Но поскольку Жданов и Ворошилов были «священными коровами», то отыграться решили на контр-адмирале Самойлове, начальнике Управления ВМУЗ.

По одним слухам, Самойлова быстро расстреляли, и на его место был назначен контр-адмирал Степанов. Другие пишут, что Самойлова просто уволили из флотских рядов после Ладожской катастрофы.

Командира сводного батальона Кронтштадтского фельдшерского училища полковника Дмитриева обвинили в потере знамени училища и в неоправданных потерях. Дмитриев был осужден трибуналом, и, как говорили, он десять лет просидел в одиночной камере Бутырской тюрьмы. В 1953 году, после смерти Сталина, по флоту пошли разговоры, что «дело Самойлова, Рамишвили, Дмитриева и других» было пересмотрено, и Дмитриева реабилитировали.

Но я точно не знаю, как все происходило на самом деле.

– А как отводили курсантов с фронта?

Наша автоколонна батальона ВММА прибыла в Петергоф, а оттуда, согласно приказу комбрига, машины двинулись прямо в Ленинград.

Нас доставили на Васильевский остров в Школу подплава КБФ.

Там мы сдали все оружие, получили новое флотское обмундирование и вернулись на место дислокации академии.

Тут же сданное нами оружие передавалось морякам-балтийцам из частей береговой обороны и морякам, снятым с кораблей флота и направленным на защиту города.

А других курсантов бригады ВМУЗ искали и собирали по всей линии фронта. Специальные представители штаба объезжали на машинах передовую или ходили по траншеям, выкрикивая: «Есть ли здесь курсанты морских училищ Ленинграда?»

Самое интересное, что не все курсанты отзывались на эти возгласы…

– Что ждало курсантов и слушателей ВММА в сентябрьские дни 1941 года?

Восьмого сентября мы стали свидетелями пожара Бадаевских продовольственных складов. Зловещим пламенем с едким дымом склады горели несколько дней. Языки пламени высоко поднимались в небо над Загородным проспектом и Международным проспектом, а клубы густого черно-багрового дыма были видны на десятки километров. До этого пожара мы ничего не знали об этих складах, но его результаты мы почувствовали уже на следующий день. Был резко сокращен рацион питания курсантов, хлеб начали выдавать небольшими порциями, каждому индивидуально.

17 сентября 1941 года личный состав академии выстроили. Нам объявили, что наш курс следует на Финляндский вокзал, оттуда мы направимся на Ладогу и водным путем будем переправлены на Большую землю. И только наша колонна вышла из ворот академии на проспект, как на территории академии раздались один за другим три артиллерийских взрыва. Ранило нашего курсанта Сашу Якобсона. А остальных в очередной раз сберег добрый ангел-хранитель. Ведь два снаряда упали точно на то место, на котором стоял наш курс еще несколько минут тому назад. Мы погрузились в вагоны на Финляндском вокзале и днем прибыли на станцию Ладожское озеро. Сказали, что вечером начнется погрузка на плавсредства. Эшелон отвели на запасной путь. Мы долго ждали погрузки. На душе было тревожно. Но 18 сентября наш курс вернули в Ленинград. И здесь мы узнали, что на Ладоге погиб выпускной курс нашей академии, переправлявшийся через озеро в первом эшелоне.

28 ноября 1941 года личный состав академии, голодные и истощенные люди, перешел Ладогу по льду озера, скрытно от немцев преодолев из последних сил тридцать километров, а позже, перейдя озеро, курсанты и преподаватели совершили пеший марш из Кобоны по тылам Волховского фронта, через Сясьстрой к станции Ефимовская. Это еще триста километров…

Далее курсантов вывезли по железной дороге в Вятку.

Но до этого дня надо было еще дожить…

Тринадцатого октября на территорию академии было сброшено с немецких бомбардировщиков более 400 «зажигалок».

При тушении этого пожара погиб мой товарищ Юра Нехамкис.

На академию наводил авиацию немецкий сигнальщик-ракетчик. Курсанты нашего 1-го курса – Валентин Поляков и Боря Нейман – схватили этого сигнальщика.

Голод был страшный. Боря Китайгородский похудел на 30 кг, Юра Жаров – на 25 кг. Практически все курсанты потеряли за два месяца в весе от 15 до 20 килограммов. В середине ноября умер курсант Бениаминсон.

Частые воздушные тревоги, бомбежки, артобстрелы и голод не давали курсантам возможности заниматься. Учебный процесс становился нереальным.

И когда с 22 ноября 1941 года начала работать ледовая «Дорога жизни», было решено эвакуировать академию в Астрахань. К началу эвакуации прежнее решение было изменено и новым местом дислокации академии выбрали город Иваново.

Но по ходатайству руководства ВММА в верхах решили разместить ВММА в Кирове (бывшей Вятке), где уже находились эвакуированные госпитали ВМФ.

Но обо всем этом я узнал гораздо позже, поскольку с 21 сентября 1941 года я уже не числился в списках личного состава ВММА.

Я не имел никаких сведений о своих родителях и очень волновался о их судьбе. Из скупых сводок Информбюро было трудно составить представление, что творится в боях под Одессой.

У меня в Ленинграде жили родственники, прямо напротив флотского экипажа «Новая Голландия». Теплилась надежда, что родители могли сообщить о себе моим ленинградским родственникам.

Связаться с ними по телефону я не смог, и, чтобы повидать родню, мне пришлось 21 сентября после вечерней проверки пойти в самовольную отлучку.

От родственников я узнал, что мама и сестра эвакуировались из Одессы в Чкаловскую область на станцию Абдулино, а отец остался в Одессе, так как был начальником штаба медицинской службы МПВО города.

Успокоенный, я возвращался на курс и уже в ста метрах от академии вовремя не разглядел армейский патруль, который меня и задержал, так как у меня не было увольнительной. Меня доставили в городскую комендатуру, где после короткого объяснения с дежурным помощником коменданта я был помещен в одну из камер гауптвахты. Там уже сидело человек двадцать задержанных военнослужащих.

За ночь, проведенную в камере на нарах, я успел получить соответствующую «юридическую консультацию». У моряков-«самовольщиков» с гарнизонной гауптвахты было только два выхода. Первый – в суд военного трибунала с последующей отправкой на фронт, «искупать вину кровью», так как в военное время самовольная отлучка из части приравнивалась к дезертирству.

Второй путь – это добровольная отправка в бригаду морской пехоты на фронт. Третьего пути не было… Как правило, моряки просили отправить их в бригады МП. Рано утром во двор комендатуры вывели более сотни военнослужащих, задержанных комендантскими патрулями за минувшую ночь.

Человек двадцать отвели в сторону. Все моряки. Под охраной главстаршины и трех краснофлотцев с винтовками нас погрузили в большую грузовую машину с брезентовым верхом. Мы тронулись в путь. В дороге были часов пять.

Куда нас везут, никто не знал, кроме сопровождающих.

Во второй половине дня 22 сентября 1941 года мы прибыли в поселок Невская Дубровка, расположенный на правом, северном берегу реки Нева.

Здесь находился штаб Невской оперативной группы (НОГ), тылы, резервы, инженерные, медицинские, зенитные и саперные части подразделений, ведущих боевые действия на «Невском пятачке».

«Пятачок» был захвачен 19 сентября 1941 года, когда против поселка Невская Дубровка, на левый, южный берег Невы, в районе поселка торфяников Московская Дубровка был высажен десант в составе 4-й бригады морской пехоты и 115-й стрелковой дивизии. Десант захватил небольшой плацдарм, от 3 до 5 километров по фронту, упиравшийся левым флангом в деревню Марьино и корпуса 8-й ГЭС, а правым – подходил к району деревни Арбузово и изгибу реки Нева у Ивановских порогов. В глубину «пятачок» был от 1800 до 2500 метров.

Почти в центре «пятачка», ближе к Неве, в фундаментах разбитых домов и в укрепленных погребах и основаниях разрушенных кирпичных печей располагались штабы подразделений. Передний край плацдарма заканчивался у насыпи узкоколейной железной дороги, по которой в мирное время возили торф к 8-й ГЭС и к Шлиссельбургу. За эту проклятую насыпь шли постоянные ежедневные бои местного значения, так как это было единственное возвышенное и относительно сухое место.

На остальной территории плацдарма строительство окопов и огневых точек было затруднено тем, что при углублении в землю на метр сразу выступала болотная мутная вонючая вода и заливала окопы. Справа от железнодорожной насыпи находились остатки сожженной и перепаханной снарядами рощи «Фигурная».

Плацдарм непрерывно бомбили, круглосуточно обстреливали из всех видов и калибров артиллерии. И когда говорят, что каждый день на плацдарме погибала и выбывала из строя как минимум тысяча бойцов и что после войны с каждого квадратного метра земли, взятой с глубины на штык лопаты, на «Невском пятачке» высеивали пять килограммов металла, пуль и осколков, то это правда… Из стрелковой дивизии или из бригады МП за десять дней боев на «пятачке» оставалось по 100–150 человек. «Конвейер смерти»…

И мне пришлось там провоевать два с лишним месяца…

Нашу группу из 18 человек привели в штаб НОГ, где нас принял молодой капитан береговой службы, представившийся ПНШ 4-й БрМП.

Лично побеседовал с каждым новичком. Нас покормили.

С наступлением темноты этот капитан с своим ординарцем повел нас к переправе. Нам объяснили, что на берегу и во время переправы запрещено курить, громко говорить, зажигать огонь и т. д.

Быстро и тихо на четырех лодках мы пересекли Неву.

Переправлялись без оружия, сказали, что винтовки получим уже в своих ротах.

Я переправлялся в одной лодке с капитаном, который приказал мне держаться его. Командовал переправой саперный капитан Михаил Федорович Иванов, о котором после на плацдарме ходили легенды. Иванов был символом «пятачка» и проявлял со своими саперами чудеса героизма, обеспечивая бесперебойную переправу на лодках и плотах под постоянным немецким огнем. Всех раненых с плацдарма эвакуировали в наш тыл в любое время суток и в любых условиях.

Я встречался с Ивановым после войны.

В тут ночь на левом берегу реки нас встретили три краснофлотца из бригады и, согласно указаниям капитана ПНШ, стали разводить вновь прибывших по подразделениям. Мне капитан сказал следовать за ним.

Где ползком, где перебежками, а где и по свежевырытым ходам сообщения мы добрались до развалин каменного дома, под фундаментом которого в бывшем погребе был оборудован штаб бригады.

Помещение примерно 7х4 метра и высотой меньше двух метров было перегорожено на несколько клетушек. Потолок был подперт несколькими деревянными столбами. Под ногами хлюпала гнилая болотная вода.

В штабе находились начальник штаба и комиссар бригады, несколько командиров, телефонистов и связных. Капитан ПНШ сказал начальнику штаба: «Курсанта привел, хороший парень. Подойдет на место командира взвода разведки, прежнего командира еще вчера убило». Начштаба с ним согласился.

В это время появился командир бригады полковник Ржанов, которого я сразу узнал. Ему доложили о пополнении и обо мне.

Полковник спросил, с какого я курса ВММА, как попал в бригаду и был ли в его курсантском батальоне. Я коротко и честно все рассказал.

Ржанов согласился с моим назначением, пожал мне руку и пожелал успеха в службе. Так я стал исполняющим обязанности командира 1-го взвода отдельной разведроты бригады МП. Связной привел меня в «блиндаж» командира разведроты. Ознакомившись с моей куцей биографией, ротный, старший лейтенант, посоветовал «побыстрее вжиться во взвод», перенимать опыт у «старичков» и готовиться к заданию.

Старшина роты выдал мне вещевой мешок, котелок, флягу, автомат ППД с двумя полными дисками, пистолет с четырьмя обоймами, две гранаты РГД и две гранаты-«фенечки» Ф-1 и финский нож в кожаном чехле.

Когда я закрепил на себе все это «хозяйство», автомат зарядил диском и перебросил через плечо за спину, то сразу приобрел вид заправского вояки.

В моем взводе было 19 человек. Тринадцать моряков из подразделений береговой обороны и шестеро с различных кораблей.

После второго разведвыхода я стал во взводе и роте своим человеком.

Хорошо относились ко мне и в штабе бригады, что способствовало «головокружительной карьере». Когда шестого октября был убит осколком снаряда командир нашей разведывательной роты, мне приказали вступить в исполнение обязанностей командира разведроты.

В тот день старшина сделал мне подарок – пару сапог вместо моей разбитой обуви. Но долгожителей на «Невском пятачке» не было. В течение трех месяцев нахождения на плацдарме всех убивало или ранило. Я не стал исключением.

В декабре, во время попытки расширить плацдарм, прикрывая наш фланг при вынужденном отходе огнем из пулемета, я был ранен осколками мины.

Всего изрешетило.

Эти осколки постепенно вынимали из моего тела до 1954 года.

Погребенко Александр Николаевич

Итак, приехали мы в Ленинград, город готовился к войне, чувствовалось напряжение на улицах, было невооруженным глазом видно, что это уже не мирное время. Только поступили в училище, как нас тут же вывели в лагеря, расположенные под поселком Лисий Нос, напротив города Кронштадта. Я был салажонком, первый курс, а с нами находились в основном крепкие, высокие ребята-второкурсники, красавцы. Но все мы вместо морской учебы делали однообразные упражнения: «Длинным коли! Коротким коли! Прикладом бей! Танки справа, танки слева!»

Сидели в Лисьем Носу, а сами в неведении, что делается на фронте. И в один прекрасный вечер нас вывозят обратно в училищные казармы, дают пехотную форму, осталась только морская тельняшка, также выдали каски и отправили на фронт. Только здесь мы узнали о том, что немецкие войска приближаются к Ленинграду, а наши измотанные войска не могут удержать противника. Поэтому из нас, курсантов 1-го и 2-го курсов Ленинградского Краснознаменного высшего военно-морского училища имени Михаила Васильевича Фрунзе, создали два батальона в отдельной морской курсантской бригаде. В ее состав входили курсанты нескольких военно-морских учебных заведений.

Нас расположили восточнее Кингисеппа, затем наши два батальона перебросили в район деревни Гостилицы. Впереди идут бои, слышен гул, разрывы, звуки бомбежки, а мы рыли окопы в тылу, занимали вторую линию обороны. Вырыли большие окопы и ходы сообщения, сделали специальные щели, в которые можно было залезть, чтобы укрыться от осколков авиабомб. К счастью, время для подготовки имелось.

Вскоре через наши позиции стали идти отступающие части, везли в тыл раненых, навстречу им идет подкрепление, а мы все никак не воюем. И вдруг командиры говорят: «Ушли последние стрелковые части, и перед нами только немцы!»

Ночь не спали, всех охватила непонятная дрожь, думали, что будет в бою. Утром немцы были до того уверены в своей победе, что даже не открыли артиллерийский огонь по нашим позициям, только слегка постреляли минами, и пехота противника пошла вперед с засученными рукавами, ведя сильный пулеметный огонь. Немцы бросили против нас не более двух батальонов, они даже не знали, что впереди стоим мы, морские пехотинцы, думали, что уже практически никого нет до самого Ленинграда.

Враги подошли практически вплотную к нашим траншеям, и тут мы встали во весь рост. Не помню, кто дал команду, мы пошли навстречу противнику со штыками наперевес, немцы от неожиданности перестали стрелять и не могли двинуться ни назад, ни вперед. Они не ожидали, что на них пойдет целая лавина молодых, сильных, подготовленных ребят. Мы не просто остановили врага, буквально за 10 минут перед нами никого не осталось, и километров десять гнали немцев в тыл, даже захватили минометные позиции. А потом, когда вышли вперед, надо готовить новые позиции, а ты попробуй вырыть ночью окопы в каменистой почве. Так что вернулись на свои подготовленные позиции, и правильно сделали. Наутро началось страшное дело, земля трясется, самолеты налетали целыми волнами, бомбят и стреляют. Это ужас был, даже земля тряслась. Я выглянул – у нас окопы были дерном выложены, так, чтобы не было видно, после непрерывных бомбежек все перемешано, страшное дело, одна атака самолетов следовала за другой. Когда все прекратилось, на нас пошли танки и пехота. И немцы уже двигались не так свободно, как в первый день, а за танками. И вот тут мы уже воевали не на жизнь, а на смерть. Здесь погиб в рукопашной схватке мой товарищ Леня Сидоров. Я видел, как он умирал, но ничего не мог сделать, потому что немцы ворвались на левый фланг наших позиций, нужно было выручать товарищей, и мы пошли в атаку под крик: «Взвод, вперед!» Причем все пошли, кто кричал, снова не знаю. Началась рукопашная. И в это время Леню убили, я не мог нагнуться к нему, потому что тогда меня бы проткнули штыком. Но в итоге мы отстояли свои позиции и неделю держали оборону, потом вынуждены были начать отступление, сдали Петергоф и только под Ленинградом остановили врага. Продвижение немцев сдержала беззаветная преданность людей, они не щадили себя. Немцы тогда сильнее нас были, до того приучены к войне, что ужас. Но у нас имелось самое главное – вера в победу, мы шли в атаку «За Сталина! За Родину!». Умирали и не говорили ни одного слова наперекор командирам. Думали только о том, как защитить нашу Родину от агрессора, это было наше святое дело. В этом и заключается настоящий дух. К тому времени я уже забыл, что являюсь курсантом, нас смешали с обычными стрелковыми войсками. Но вот командование не забыло, вспомнили о том, что мы курсанты, к тому времени я был ранен и лежал в медсанбате, даже оттуда вытащили. Отправили в эвакуацию, нас через Ладожское озеро вывезли на Большую землю, мы шли прямо по льду в феврале 1942 года. Добрались до станции Кабоны, остановились в местной церкви, я настолько выбился из сил, что мне помогал идти товарищ. После ночевки наш отряд получил приказ идти в пристанционный поселок Ефимовская. Это была единственная станция, откуда нас могли отправить эшелонами по назначению.

Интервью и лит. обработка Ю. Трифонова

1 августа 1941 года меня направили на Ленинградский фронт. Попали мы в 428-й истребительный полк, который дислоцировался на аэродроме Гатчина. Это старинный аэродром, который был еще до Октябрьской революции. Но, к сожалению, полк не успел сформироваться полностью, когда фашисты, прорвав оборонительные сооружения под Лугой, подошли к самой Гатчине. Под Ленинградом оказалось очень много наших поврежденных самолетов, и тогда собрали несколько бригад, и приказом Военного совета Ленинградского фронта были организованы ремонтные авиационные базы. Нас направили в город Ленинград во 2-ю ремонтную авиационную базу, которая находилась на территории авиационного завода № 47. Этот завод был крупным, у него было свое летное поле, и там мы ремонтировали наши поврежденные самолеты.

– И бомбардировщики, и истребители?

Да, но мне пришлось в основном ремонтировать истребители. На бомбардировщиках я работал мало.

– Какие были истребители?

И-16, И-15бис, И-153, были разведчики Р-5, были также бомбардировщики СБ. Все эти самолеты мы ремонтировали в цехах 47-го завода.

– С точки зрения электрооборудования что выходило из строя, что приходилось больше всего ремонтировать?

Приходилось менять кабельную сеть, электрооборудование, аккумуляторы, генераторы и другие бортовые приборы, мы делали пробную зарядку аккумуляторов, пробные пуски генераторов и наладку этого оборудования на самолете. Территория завода обстреливалась дальнобойными артиллерийскими батареями противника, потому что враг подошел уже к Пулковским высотам. Наш завод находился в видимой дальности, мы уже видели Пулковские высоты. У нас были, конечно, большие потери – и среди военных, и среди гражданских – рабочих завода. Очень печально, что среди погибших были женщины. Когда обстрел и бомбежки усилились (это было примерно в конце сентября 1941 года), нас перебросили на территорию авиационного завода № 21. Находился он на северо-востоке Ленинграда. Там мы продолжили ремонтировать самолеты. Осенью, в конце октября, когда уже нечего было ремонтировать, когда остались буквально считаные экземпляры наших действующих самолетов, нас, авиационных механиков, техников, инженеров, собрали под крыло 439-го истребительного авиационного полка и направили на станцию Ладожское озеро. Мы ждали погрузки на корабли Ладожской военной флотилии, потому что блокада Ленинграда была полностью замкнута в начале сентября, примерно 8–9 сентября, и нас решили перебросить на Большую землю на кораблях Ладожской военной флотилии. Но перед нами две баржи с эвакуированными из Ленинграда стариками и детьми были потоплены фашистской авиацией, и нас задержали на станции Ладожское озеро до тех пор, пока не испортится погода в этом районе. И вот в конце октября – начале ноября нас погрузили на канонерскую лодку «Норе» из состава Ладожской военной флотилии, и мы поплыли на противоположный берег Ладожского озера. Был шторм, корабль бросало, как щепку. Наш состав в основном был технический, и все лежали на палубе, чтобы удержаться при этой штормовой погоде. Моряки ходили между нами и смеялись: «Эх вы, летчики, даже морской качки не выдерживаете!» Некоторые из нас были в плачевном состоянии, и рвало нас, и тошнило, и все такое. Ну, наконец, мы доплыли до Новой Ладоги, нас выгрузили, на машинах довезли до железнодорожной станции и затем отправили в город Череповец. Там нас переформировали и в январе 1942 года направили на Карельский фронт.

Интервью А. Драбкина, лит. обработка С. Анисимова

Гутман Александр Давидович

Уже 24 июня [1941 г.] я был в штабе Архангельского ВО. Посмотрели мой военный билет, грустно развели руками и сказали, что в округе не формируются автобронетанковые части. Оставили меня в штабе округа в оперативном отделе. Какое-то время я там карты с места на место перекладывал, потом мне все это надоело, пришел к начальнику штаба округа и потребовал отправки на фронт. Без каких-либо проблем получил направление в Череповец, на формирование 286-й стрелковой дивизии, в 996-й стрелковый полк, на должность помощника начальника штаба по тылу. Если два соседних полка дивизии к тому времени уже были укомплектованы призывниками из Череповца и районов Вологодской области, то наш полк был полностью укомплектован только комсоставом. Прошла пара недель, из Ленинграда прибыл эшелон с более чем тысячей призывников. Командир полка майор Никишин приказал построить всех на плацу. Все офицеры штаба вышли к строю, представились. Никишин начал вызывать: «Пулеметчики есть?» Вышли три человека. Дальше: «Артиллеристы, выйти из строя». Вышло всего восемь человек. Мне нужно было в тыловые службы набрать всего с пару десятков человек. Когда я обратился к новобранцам с вопросом: «Повара, парикмахеры, сапожники есть?» – сразу почти сто человек сделали два шага вперед. После этой «переклички» многие десятки других солдат окружили меня, наперебой говоря, что кто-то музыкант, кто-то может быть портным и т. д. Стало мне очень неловко.

Всех по тылам не рассуешь, воевать кто-то должен! Все дело в том, что наш набор состоял из людей в возрасте 25–30 лет, большинство солдат были на «гражданке» – как тогда говорили – представители «интеллигентных профессий». Единицы прошли кадровую действительную службу в армии. Но, когда начались бои, все эти ребята показали себя с самой лучшей стороны. Кадровые части драпали, а бойцы нашего полка героически дрались до последнего патрона, не отходя без приказа.

Артиллерийского вооружения в полку не было, полковая батарея была организована уже после того, как мы два месяца были на передовой. Все бойцы были вооружены винтовками-«трехлинейками», каждому выдали по гранате и по бутылке «КС» с зажигательной смесью. Винтовки были у всех, так что рассказы про то, как на одну «трехлинейку» было по три бойца – это не про нашу дивизию.

В моем подчинении оказались командиры тыловых и специальных служб, сотни людей, несколько майоров и капитанов. Вскоре начальник штаба капитан Кузнецов сказал: «Саша, сними свои лейтенантские «кубики» с петлиц, а то некоторые из комсостава смущаются»… Завершить боевую подготовку мы не успели. Дивизия ушла на фронт еще «сырой».

В начале сентября дивизию подняли по тревоге и вместо ожидаемой отправки на Северный фронт бросили нас на ликвидацию немецкого прорыва под Мгой.

Эшелон с тыловыми службами два раза бомбили по дороге, но нам крупно повезло. Убитых и раненых было мало, но лошадей погибло много.

Высадились на станции Войбакало. Доложил комдиву Соколову о прибытии эшелона. Соколов был до войны начальником пехотного училища в Саратове или в Самаре. Через два дня его убило вместе с комиссаром дивизии Даниловым…

А дальше – «с колес в бой». Полки пошли отбивать станцию Мга, а нам навстречу немецкие танки. Подавили они нас сильно, люди дрогнули, и мы откатились на несколько километров. Мне пришлось из «тыловиков» сформировать роту и вместе с ней идти в штыковую атаку. Штаб дивизии немецкие танкисты «стерли в пыль». Уже через день, приведя себя в порядок, мы снова пошли вперед. Бои были очень упорными. В конце сентября дивизия отбила у немцев примерно семь километров территории, но дальше наступать у нас уже не было сил. Потери наши были просто колоссальными.

Батальон легких танков, который нам придали для поддержки, был выбит в течение дня, а с одними винтовками много не навоюешь. Там танков немецких было столько, что нашей дивизии изначально была уготована печальная участь.

Но… Мы уцепились на позициях в районе деревень Мышкино – Поречье и не отошли ни на шаг. Люди жертвовали собой сознательно. Помню, в Мышкино немцы вкопали в землю на высоте три танка, у которых закончилось горючее. Эти танки из орудий расстреливали наши атакующие цепи. Просто не давали нам житья. Стали набирать группу добровольцев, которые должны были ворваться в деревню и уничтожить эти проклятые танки. Вызвались сотни людей! На верную смерть…

Ночью отобранная группа добровольцев прошла к немцам, гранатами забросала эти танки и с малыми потерями вернулась в полк.

Каждый день мы поднимались в атаку в надежде отбросить немцев на запад…

Каждый день я хоронил товарищей. Поверьте, первый раз мы увидели свои бомбардировщики в небе только в декабре! А немцы нас, до января сорок второго, бомбили почти ежедневно…

– Читал воспоминания комбата Спиндлера и балтийского моряка Малкиса, попавших служить в вашу дивизию в 1942 году. Они пишут, что 286-я СД имела репутацию «железной» и «геройской», за все время боев под Ленинградом не отступившей со своих позиций. Насколько это верно?

Это действительно так. За исключением первого боя 10 сентября в районе Хандрово и одного боя в конце сентября сорок первого, дивизия ни разу не сдала позиций и не отступила. Да и то отступили перед танками, не имея возможности их остановить. Под Мгой и в Синявинских болотах, в самых неимоверно тяжелых условиях, дивизия вела постоянно активные боевые действия. Конечно, если бы фронтовая судьба забросила нас на десяток километров «вправо по карте», на Невскую Дубровку, я бы с вами сейчас не разговаривал. Там, на двух километрах территории, погибло двести тысяч солдат. Но и на моем участке фронта каждый метр обильно полит солдатской русской кровью. Да так обильно, что вы, даже если захотите, не сможете представить себе той страшной действительности.

– Как вы стали командиром стрелкового батальона?

Месяц мы были на передовой, как в каждом полку дивизии была введена должность «координатора». То есть в том месте, где намечается наша атака или, наоборот, немцы идут на прорыв, был обязан находиться офицер штаба полка, ответственный за выполнение боевой задачи. Несколько функций вместе: дублер комбата, проверяющий контролер, обеспечивающий связь и т. д. К тому времени я уже был представлен к ордену и успел заслужить репутацию боевого командира. Так что, когда мне сказали сдать командование тылами полка и уйти «на вольные хлеба», я не противился. 2 декабря у нас погиб один из комбатов. Я принял батальон, прокомандовал им до февраля сорок второго года.

В феврале получил в бою тяжелые ранения, пролежал почти два года в госпиталях и был демобилизован из армии как инвалид. Правая рука и нога не действовали.

– Вы упомянули про орден. Награда, полученная в сорок первом году, – вещь редкая и особо почетная. Можно услышать об этом поподробней?

Там много нечего рассказывать. Взял с собой остатки одной из рот, мы прошли в ближайший немецкий тыл, через лесок. На данном участке сплошной обороны у немцев не было. Шла колонна из пяти машин, груженных боеприпасами, с несколькими мотоциклистами в сопровождении. Немцев перебили… Машины остались целыми. Вот и мелькнула шальная мысль, что зря машины жечь не стоит. Кроме меня, еще двое в группе могли сесть за руль. Пригнали по лесной дороге три машины в свое расположение и успели вернуться на место боя. Две оставшиеся машины тоже доставили к своим. Представили к ордену Красной Звезды, получил я его, правда, только через полгода, уже в госпитале.

Второй орден, например, нашел меня только в конце шестидесятых годов.

– Так заодно и про второй орден расскажите.

За бой на Черной речке, за прорыв немецкой обороны и захват трех линий траншей. Наши позиции отделяли от немецкой передовой траншеи всего семьдесят-сто метров. Десятки, я повторяю, десятки раз мы ходили в атаку, пытаясь преодолеть эти гибельные и страшные 100 метров и выбить немцев с линии обороны. Неоднократно мы захватывали первую и вторую линии траншей, но немцы нас быстро выбивали. На этом клочке земли остались навечно многие сотни солдат из моего полка. В феврале сорок второго мы захватили всю линию немецких укреплений и закрепились намертво на ней…

В пять утра раздался залп «катюш». Все мы просто были поражены, увидев шквал огня, стерший с лица земли лес, находившийся в глубине немецкой обороны. Через пять минут и мы пошли «в штыки». Все три линии окопов брали в тяжелом рукопашном бою. И когда все казалось уже было закончено, с пригорка раздалась очередь из немецкого пулемета. Пули попали мне в плечо, легкое, перебили ребра. Я упал в снег. Следующей очередью немец «прострочил» всю правую часть моего тела. Еще семь пуль в руку, ногу… Вытащили меня, отправили в санбат. На следующий день пришел навестить меня комиссар полка Заикин. Принес мою планшетку и сказал, что на меня и на командиров рот направлено представление на награждение орденом Красного Знамени. Наутро комиссар полка погиб вместе с комполка.

После войны все инвалиды проходили освидетельствование на медицинских комиссиях. Пришел в военкомат за какой-то справкой для комиссии и заодно попросил выяснить судьбу наградного листа. Из Москвы пришел ответ – «Документ в архиве не найден». Через двадцать с лишним лет, когда появился совет ветеранов дивизии, череповецкие школьники-поисковики нашли в архиве наши наградные листы. Меня вызвали к облвоенкому и вручили орден Отечественной войны первой степени.

А мои командиры рот войну не пережили, пали в боях, там же, в синявинских болотах.

– Дивизия вела бои в сложных, во всех аспектах, условиях. Голод, нехватка боеприпасов и одежды. Чем питались бойцы, как были одеты и вооружены?

Только две первые недели на фронте нас кормили сносно, по полной норме. Осенью сорок первого уже хлеба не было, выдавали сухари. В декабре мы просто голодали. Зимой получали по сто (!) грамм сухарей на человека и раз в день горячее питание – кашу или затируху. Иногда можно было увидеть в каше тонкий лоскуток мяса, значит, начпрод раздобыл несколько банок мясных консервов.

Для нас главным «лакомством» было мясо убитых или павших лошадей. Если где коня убило, так сразу делили на все роты по-честному.

Командиры доппайков не получали. Единственное отличие, что вначале нам выдавали папиросы, потом мы перешли на махорку, а вскоре и ее не стало.

Спирта не было, согреться было нечем. В противогазных сумках были противоипритные пакеты, с ампулами, содержимым которых был порошок, сверху залитый спиртом. Наши умельцы научились перегонять этот «раствор» через противогазные фильтры, отделяя годный к употреблению спирт. За противогазами началась настоящая охота.

Голод некоторых лишал благоразумия. Пример: врываемся в немецкую траншею. Нужно сразу закрепляться или идти вперед. Многие бойцы, с таким трудом преодолевшие смертельные метры нейтральной полосы, забывали о инстинкте самосохранения и начинали искать что-нибудь съестное на немецких позициях.

Немцы сразу заваливали нас минами и снарядами, закидывали гранатами, и тем, кому удалось уцелеть, приходилось отходить назад, в свои окопы.

Несколько раз выдавали по банке рыбных консервов на день на двоих вместо горячей еды.

По вопросу об обмундировании. Бойцы ходили в шинелях. Командирам выдали полушубки, слава богу, хоть не белого цвета. Маскировочных халатов было очень мало. Вот и воевали мерными мишенями на белом снегу.

Все позиции на болоте. То мороз ударит, то все вокруг становится сырым, везде торфяная гниль. Торф осенью на болотах горит, дышать невозможно. Зимой идет солдат, а у него с полы шинели сосульки свисают. Мерзли мы жестоко. Некоторые снимали шинели с трупов и ходили в двух надетых на себя шинелях. Шапки-ушанки были у всех, валенок не хватало. И все равно люди замерзали насмерть, морозы в январе были за тридцать градусов. Но я почти не помню случаев серьезных болезней. Недаром говорят, что в экстремальных условиях организм себя мобилизует без остатка на выполнение определенной цели. Нашей задачей и целью было дожить до следующего утра. В те зимние дни никто далеко не загадывал и никто не рассуждал, как он в Германию ворвется «на горячем боевом коне».

Вооружение в батальоне было обычным для того времени: винтовки, гранаты, четыре пулемета Максима, взвод минометов 50-мм. Советских автоматов ППШ не было, но почти все командиры ходили с трофейными немецкими автоматами. Я воевал с трофейным «парабеллумом», но в атаку ходил с немецким автоматом с примкнутым штыком или с нашей винтовкой.

Экономии патронов особой не было, мы старались, чтобы у каждого бойца было по пять запасных обойм к винтовке, тогда это считалось нормальным. Чего не хватало – брали у убитых. Их было великое множество… А со снарядами и минами был полный «швах». Дошло до того, что на полковой батарее оставалось по пять снарядов на орудие, и действовал строгий приказ: открывать артогонь только в случае танковой атаки.

Минометная рота имела лимит расхода мин – десять в день на ствол.

Ничего… Главное – выстояли!..

– Что, по-вашему, помогало людям выстоять и выжить в таких условиях? Фанатичная преданность Родине или страх перед карательными органами? Были ли случаи трусости или малодушия или добровольной сдачи в плен? Насколько сильна была роль комсостава и комиссаров в цементировании обороны и в укреплении боевого духа солдат?

За полгода «моей» войны я помню всего два случая малодушия: одного дезертира и одного «самострела». Оба этих человека были расстреляны перед строем полка. Перебежчиков не было. Нам зачитывали приказ по фронту, что в случае сдачи в плен семьи предателей будут репрессированы.

Наверное, кого-то этот факт от измены сдерживал.

Возможно, во время атаки кто-то мог остаться во временно захваченной нами немецкой траншее и сдаться в плен. Но таких достоверных случаев я не припомню, зря не скажу.

Знаете, сама мысль, что немцы будут измываться надо мной в плену, была для меня невыносимой. В конце сентября сорок первого немецкие танки прорвались через наши позиции, и мы оказались в окружении. Нас в землянке было трое: командир стрелковой роты, солдат-связист и я. Танки встали в сорока метрах от нашей землянки. Мы решили умереть, но не сдаваться. Договорились взорвать себя гранатами вместе с немцами. Свои документы закопали в углу землянки, в надежде, что наши потом найдут их и узнают, как мы погибли. Взяли в руки по гранате и стали ждать, когда немецкая пехота ворвется в землянку. До вечера их пехота не подошла, а с наступлением темноты мы пробрались к своим. Но выйти в той ситуации к немцам с поднятыми руками – даже на мгновение мысли такой не возникло!

По поводу репрессивных органов. У нас в полку даже не было своего «особиста». Особый отдел находился только в штабе дивизии, и когда кто-то из его «работников» приходил в батальон, то никогда не афишировал принадлежность к «особистам», просто представлялся, например, «старший лейтенант такой-то из штадива», и все. Беседовал с кем-то из бойцов и спокойно удалялся. Никто нам в затылок из «чекистского маузера» не стрелял. Штрафных частей на Ленфронте, а потом на Волховском фронте я не помню. Возможно, они к тому времени уже были созданы.

Но для моего батальона каждый бой на рассвете был боем штрафников. Каждый день под утро идти на немецкие пулеметы по трупам своих товарищей. И мне каждый день надо было первым подниматься на бруствер и вести за собой людей в атаку.

Люди смерти не боялись, а «особистов» тем более.

По поводу комсостава и комиссаров и их роли на начальном периоде войны. Беседуя со своими товарищами-фронтовиками, я для себя открыл, что командиры сорок первого года и те офицеры и политработники, которые победоносно заканчивали войну в Берлине, очень сильно отличаются друг от друга по манере поведения и степени активного участия в боях.

Комсостав сорок первого года, по моему мнению, был ближе к простому солдату. И дело не в том, что на нас не было золотых погон, а у них уже была психология победителей.

Я даже не могу представить, что если бы в должности комбата сам бы не повел солдат в атаку. Меня бы через час к «стенке» поставили за трусость. И дело даже не в этом. Просто так было принято в нашей дивизии. Только личным примером. Я понимаю, что во многих других частях наблюдались совершенно обратные явления. Товарищи говорят мне, что на поле боя не видели офицера в звании старше капитанского.

У нас комиссар соседнего полка, еврей, пошел в обычную атаку с винтовкой в руках вместе с рядовыми и погиб как простой солдат. Еще раз повторяю, в обычную атаку, а не в прорыв из окружения.

Мой политрук батальона был обязан поднимать людей в атаку. Может, он по ночам и писал «донесения» в политотдел, но он ходил лично в бой.

Наш командир полка Никишов, как говорят, «военная косточка», человек «сухой» и беспристрастный, живший по уставу, никогда не позволявший себе внешнего проявления каких-то «гражданских» эмоций, мог в бою сам лечь за пулемет, заменив убитого пулеметчика. Такой эпизод произошел на моих глазах.

По его приказу штаб полка располагался в 500–700 метрах от передовой. Он ставил жизни штабных под опасность гибели при артобстреле, но бойцы видели из окопов, что командир с нами и рядом.

Командир дивизии Емельян Васильевич Козик, из бывших пограничников, невысокий крепкий мужик, мог прийти к солдату в окопчик боевого охранения, стоять рядом ним по колено в гнилой ледяной воде и угостить солдата куревом. И это была не «работа на публику» или поиск дешевой популярности. Просто у нас была общая Родина и общая цель – отстоять Ленинград.

В штабе полка командиры голодали так же, как и солдаты передового взвода. Не было расслоения на «чернь» и аристократов в «портупеях».

А когда солдат видит, что командир рядом и личным примером показывает, как надо воевать, то и рядовой боец воюет «в охотку».

– Только за последний год вышли исторические работы Бешанова, Хаупта, Сякова, Брагина о боях под Ленинградом. Читаешь, и иногда кровь в жилах стынет, когда осознаешь кровавый накал боев и страшную «мясорубку» войны на ограниченном участке территории – от Дубровки до Погостья и Любани. В воспоминаниях солдата 311-й СД из вашей 54-й армии Николая Никулина рассказывается, что весной шли в атаку на Погостье по четырем слоям трупов советских солдат, погибших здесь ранее в бесплодных неудачных атаках. Чем, по вашему мнению, можно объяснить готовность к самопожертвованию и мужество наших солдат?

Были ли напрасными все эти тяжелые потери?

По четырем «слоям» тел убитых бойцов я в атаку не ходил, может, просто до весны довоевать не успел. А вот под одному «накату» погибших идти приходилось.

Были ли наши жертвы напрасными? Не думаю. Мы выполняли приказ. Знаете, не хотелось бы использовать банальные «избитые», напыщенные фразы, но мы любили Родину и были готовы умереть за нее в любую минуту. Это был наш воинский долг, который мы выполнили с честью. У наших солдат из «ленинградского набора» в Ленинграде умирали в блокаде от голода жены и дети. Желание помочь им и спасти родных придавало солдатам мужество.

Наши атаки, наша постоянная боевая активность не позволяла немцам перебросить свои части на другие участки фронта. Хотя бы эта мысль служит относительным оправданием нашим потерям. Да и немцев мы уничтожили в этих боях много.

А то, что приходилось каждый день на те же пулеметы, по пристрелянной местности в атаку идти, так это не наша вина. В тех условиях не было никаких возможностей для хитрых маневров. Да, ходили в лобовые штыковые атаки, без артподготовки или другой огневой поддержки. Но у меня язык не поворачивается сказать, что мы заваливали немцев телами убитых и заливали их нашей кровью по горло.

Такая война была на том участке Волховского фронта…

Нужно было почти каждый день атаковать… Откуда люди брали физические и моральные силы?! Это – загадка и для меня тоже…

Немцы орали нам из своих окопов: «Рус, кончай воевать! Давай спать!», постоянно освещая нейтралку осветительными ракетами в ожидании нашего броска вперед.

Был какой-то день, что мы не получили приказа на атаку. Немцы нас тоже не бомбили и не обстреливали из орудий. Даже ружейной стрельбы не было слышно.

По всей линии обороны в Синявинских болотах стояла какая-то пронзительная тишина… Понимаете, день тишины! Уже через несколько часов людьми начал овладевать панический страх, состояние дикой тревоги. Для нас тишина была настолько непривычным и непонятным явлением, что психологически солдаты не могли осознать и спокойно принять сам факт, что сейчас никого рядом не убивают, не летят пули, не рвутся бомбы… Некоторые были готовы бросить оружие и бежать в тылы… Мы, командиры, ходили по цепи и успокаивали бойцов, как будто на нас немецкие танки идут…

Насчет готовности к самопожертвованию. У нас не было своего разведвзвода. Вообще, структурная организация полка в сорок первом году намного отличалась от структуры полка, скажем, образца сорок четвертого года. Каждый вечер мы собирались в штабной землянке и вызывали добровольцев для разведпоиска в немецком ближайшем тылу. Был у нас командир роты Аркадий Фельдман. И каждый раз он первым вызывался идти добровольцем в разведку.

Это был настоящий счастливчик и истинный герой! Десятки раз он с группой отчаянных смельчаков ходил в тыл к немцам и возвращался живым. То «языка» приведут, то немецких пулеметчиков вырежут и пулемет приволокут. Появилось в полку выражение «подарок от Фельдмана», он «снабжал» людей немецкими автоматами, взятыми у убитых в разведпоиске врагов. После войны совет ветеранов не нашел Фельдмана. Как сложилась его судьба, где он погиб на войне, мы так и не узнали.

Сержант из моего батальона добровольно остался прикрывать наш отход из немецкой траншеи, подорвал себя и немцев связкой гранат. Он так и остался неизвестным героем. Наградной лист на него заполнили, а что дальше с наградой – никто не знает…

Мы всегда старались вытащить с поля боя раненых товарищей и тела убитых бойцов. С ближайшей к нам части «нейтралки» это удавалось сделать всегда. А вот тех, кто погиб в немецких траншеях или прямо перед ними, мы вынести к себе не могли никак. Писали похоронки «убит в боях» на всех солдат, только несколько раз пришлось отправить извещения – «пропал без вести». «Соглядатаи» стояли рядом… Учет погибших велся плохо. К сожалению, это факт. Вот потому под Мгой лежат в торфе скелеты многих тысяч павших бойцов, семьи которых так и не узнали настоящей судьбы своих близких.

– Какие были потери в вашем батальоне?

После боев периода сентября – октября 1941 года в полку оставалось всего примерно 400 человек из первоначального состава. Когда я принял батальон, в нем было 140 солдат и четыре командира. Нас часто пополняли «помаленьку», то моряков-балтийцев подбросят, то «маршевиков». Первое массированное пополнение мы получили, уже будучи на Волховском фронте. Пришло пополнение, составленное из сибиряков и уральцев. Прекрасные, достойные и смелые люди. После этого «людского вливания» в батальоне было 350 человек.

Но в зимних боях батальон обновился на 100 % как минимум два раза.

В каждой атаке батальон терял от пятидесяти до ста человек убитыми и ранеными.

И таких атак было много… Тяжело говорить об этом, очень непросто.

Интервью и лит. обработка Г. Койфмана

Знамя нашей 16-й дивизии утонуло [во время Таллинского перехода], поэтому нас влили в 10-ю стрелковую дивизию. Мы развернули медсанбат недалеко от Володарки. Там, на берегу Финского залива, находилась школа милиции имени Куйбышева, сейчас это территория монастыря, а тогда мы там развернули медсанбат. Там было столько раненых детей! Вероятно, не успели вывезти пионерский лагерь или другие детские учреждения. Столько раненых детей я больше никогда не видела! Все же мы успели всех их обработать и отправить в Ленинград. Раненых красноармейцев было тоже очень много, мы их подбирали, обрабатывали и отвозили. В очередной раз собрали четыре или пять машин раненых. Начальник медсанбата говорит: «Кто знает больницу Мечникова? Надо раненых везти». Я вызвалась довезти машины, потому что хотела еще узнать: как, где муж, может быть, в Ленинграде я узнаю что-нибудь про него. Начальник говорит: «Ну поезжай!», а комиссар против, говорит, что полно раненых – надо работать, и все же я решила поехать. Отправила четыре машины вперед, говорю: «Поезжайте вперед, пока они спорят, я вас догоню». Когда мы ехали по шоссе, то наши солдаты лежали уже в придорожных канавах. Их немцы оттеснили к самому шоссе, проходившему по берегу Финского залива, солдаты кричали: «Куда вы едете?! Куда?! Куда?!» Мы уже догоняли наши машины, я их видела. Тут перед нашей машиной на дороге разорвался снаряд, и нам никуда не проехать, и все! Я говорю: «Давай обратно!» Шофер как-то развернулся, и мы уехали обратно. А те четыре машины попали в плен. Таким образом, дорога в Ленинград для нас была закрыта.

Мы своих раненых на носилках по берегу моря вынесли в Петергоф. Шли через нижний парк мимо скульптуры Самсона, так по берегу зашли на Петергофскую гору. Оттуда 22 сентября мы наблюдали массированный налет на Кронштадт, на корабли. Три налета было: шли тучи самолетов, на нас сыпались осколки зенитных снарядов. Вот во время этих налетов у меня погиб муж. Мне потом рассказали, что 22 сентября, когда налеты закончились, все вышли на палубу, в этот момент прилетел всего один снаряд и разорвался недалеко от корабля. Прилетел всего один осколок, и Колю как будто выбрало, одного из всех – прямо в сердце. Он вскочил, хотел что-то сказать и упал… И все. Мне это рассказывал один матрос – как выбрало и стоял-то не с краю! Мне сказали, что они отправили его на катере в Кронштадт. И все, и с концами. Куда я только ни писала: и в архивы, и следопытам, и писателю Смирнову. Так и не известно, где его могила, может, вы попробуете что-нибудь узнать?

После тяжелых боев за Ораниенбаум нас морем перевезли в Ленинград. Нашу часть расположили на Поклонной горе, в каких-то бараках. Помню, что было уже холодно, а кругом стояла непролазная грязь. Прибывало пополнение, а командиров не хватало, так я водила солдат в баню. Они помоются, а пока там одеваются, я одна вымоюсь.

Тогда я еще не знала о смерти Коли и подошла к комиссару, попросилась съездить в Ленинград, сказала, что у меня там тетя Поля, может, она знает что-нибудь о муже, о Коле? Он говорит: «Ну ладно, поезжай, купи нам блокнотиков там». А тетя Поля уже все знала: к ней приезжали, привозили оставшиеся на корабле Колины вещи. Приезжаю я к тете Поле, на мой вопрос она отвечает, что Коля ранен. Я говорю: «А как? А где? Давай поедем!» Она видит, что я настойчиво говорю: «Давай поедем!», тогда она сказала: «Коля погиб». Тут я потеряла сознание. Вернулась в медсанбат, доложила комиссару: так, мол, и так. Ребята спрашивали, отчего я все время плачу, а он говорит: «Не трогайте ее, у нее муж погиб».

Становилось уже холодно, а у меня дома, у тети Поли, лежали хорошие, красивые бурки стального цвета, купленные в Эстонии. Где-то, кажется при штабе дивизии, был такой доставала по фамилии Азбель, даже не знаю, какая у него была должность. Командир дивизии спрашивал: «Азбель, а ты можешь достать танк?» Он отвечает: «А как же! Готовый или в разобранном виде?» За чем-то его посылали в Ленинград, и ребята, собрав деньги, попросили его купить пластиночек. Я говорю: «Заедешь к тете Поле – привези мои бурки!» Он вернулся, привез пластинки и приносит мне какие-то бурки – не бурки, не знаю что. Я говорю: «А что это такое? Мне это не надо!» Он сказал, что тетя Поля ему бурки не отдала. Ну не дала и не дала! Через какое-то время мы приехали в город и заодно зашли к тете Поле, я ее спрашиваю: «Тетя Поля, а почему ты бурки мне не дала?» Она отвечает: «Как же? Азбель приезжал, увидел еще Колины бурки и сказал: «Зоя велела взять ее бурки и Колины». Я обе пары отдала». Потом ребята говорят: «Поставь пластиночку». Смотрю, одной нет, другой нет. Спрашиваю: «Тетя Поля, а где пластинки?» Она отвечает: «А тут Азбель выбирал пластинки». Он выбрал у меня пластинки и нам же их продал! Когда все это выяснилось, командир дивизии срочно послал его куда-то к своей семье, и он уехал. После войны я его видела, но ничего ему не сказала.

Пополнив нашу 10-ю дивизию, бросили на «Невский пятачок», но медсанбат оставался на правом берегу Невы. Когда наши форсировали Неву, уже стояли морозы. Вы не можете себе представить, что такое был этот «Пятачок смерти»! Я один раз, когда было много раненых, ползала туда; на левый берег, вели, кажется, четыре переправы. Самой страшной была переправа у 8-й ГРЭС (государственная районная электростанция): на «пятачке» – землянки из замороженных трупов, траншеи из трупов. А немцы с этой 8-й ГРЭС гоняли наши пластинки, Пичковского и др. У нас, кроме раненых, было много обмороженных. Вернувшись с левого берега, я принесла оттуда вшей, ничего не стала делать, просто все сняла – и в печку. А так среди поступавших раненых завшивленность была небольшая, и ни одного случая заболевания тифом не было. Вообще больных я не помню. Был один случай сумасшествия: привели солдата из какой-то азиатской республики, он все время кричал одну фразу: «Конец войне! Конец войне!» Я говорю: «Ребята, подождите, я с ним поговорю». Ребята боялись, что он на меня нападет, и стояли за пологом палатки. Он пришел, говорит: «Конец войне!» И как на меня напал! Захватил мне ноги, я закричала. Ребята вскочили и схватили его.

Был у нас майор Херасков, помню, он пришел к нам и рассказывал: «Привезли мне этих узбеков-казбеков, я веду их на пополнение – они еле идут. Я говорю: «Шире шаг!», а они – не идут, как будто не им говорят! Я: «Мать-перемать, шире шаг!» Тут один выходит и говорит: «Каши нет, хлеба нет – шире шага нет!»

Медсанбат располагался в палатках, а жили мы в маленьких землянках, я работала на сортировке. Кого отправить в первую очередь, кого в какую палатку, одних туда, других – сюда, тяжелых отправлять… Каждому раненому я давала направление, заполняла: фамилия, имя, отчество, какое ранение, направляется туда-то. Если раненый не мог говорить, то списывала данные из «смертного медальона». А если никаких документов не оказывалось, то отправляла просто с таким-то ранением, и все. Острой нехватки медикаментов и перевязочного материала не было, но использованные бинты стирали, сушили, скручивали и снова забинтовывали, этим занимались санитарки. Когда мы были в Невской Дубровке, столько было раненых! Мы просто падали, а есть давали по два сухаря – и все. И вот пришли ко мне командир медсанбата Гусев и комиссар и говорят: «Выпиши на раненых буханку хлеба, мы хоть по сто грамм выдадим своим, а то люди падают и не в состоянии обрабатывать раненых!» Я выписала и отдала им бумажку, всего три дня я выписывала по буханке. Про это разузнали, и нас троих судили. Я сидела на скамье подсудимых за то, что выписывала. Я сказала, что мне было приказано – и я выписывала – я же не получала! Я этого хлеба и не видела, а людей-то надо было поддерживать, им же надо работать! Вот идет суд: сидит командир, комиссар и я, девчонка. Вдруг заходит недавно приехавший новый комиссар дивизии – Сосновиков Владимир Васильевич. Пришел, посмотрел и говорит: «Не дело вы затеяли. Кого вы судите? Вы с кем пришли воевать? Вы что, с этой девчонкой пришли воевать или с немцами?» Короче говоря, суд прекратился. Меня не стали судить, а командира и комиссара приговорили к штрафному батальону, а ведь они тоже этого хлеба не видели, а выписали, чтобы дать врачам дополнительно по сто грамм! Но в штрафбат их не послали и оставили в медсанбате, только Гусев стал обычным врачом.

Был такой случай: наша землянка находилась на правом берегу, недалеко от Невы, с левого берега к нам часто залетали пули – разрывные, трассирующие и обычные. У меня была кожаная морская шапка, и вот один раз пуля прочертила по меху, но голову не задела, а только повернула шапку. В другой раз наш фельдшер вышел на улицу и вдруг возвращается с открытым ртом, полным крови: пуля пробила ему обе щеки. Мы смотрим – щеки пробиты, а все зубы целы. Потом он рассказал, что, выйдя из землянки, сладко зевнул и в этот момент пуля пробила ему обе щеки, не задев челюсти.

Когда мы стояли на Невской Дубровке, то видели, как по левому берегу стреляли «катюши». Потом кто-то на мотив песни про Катюшу сочинил такие слова:

Кажется, в конце марта нашу дивизию сменили и отвели в район деревни Манушкино. Медсанбат расположился на берегу озера. За время службы в 10-й дивизии я успела поработать почти во всех подразделениях: и в истребительно-противотанковом дивизионе, и в заградотряде, и почти во всех полках, кроме разве 304-го. Затем наша дивизия встала в оборону против финнов на Карельском перешейке, здесь раненых было, конечно, меньше.

Однажды я посылаю с каким-то поручением одну девочку, надо было пройти несколько километров. Она мне говорит: «Я не могу идти, посмотри, у меня все ноги стерты». Делать нечего, пришлось идти самой. Возвращаюсь из штаба, а на месте нашей палатки, где оставалась эта девочка, – только глубокая воронка от тяжелого снаряда, вот так.

Когда в январе 1944 года началось наступление с целью окончательного снятия блокады, из медиков нашей дивизии была создана группа усиления, направленная в 64-ю гвардейскую стрелковую дивизию, которой командовал Романцов – бывший командир нашей 10-й сд, в эту группу попала и я. Мы брали Красное Село, там тоже было очень много раненых. Один раз из-под Красного Села мы привезли в Ленинград машину раненых. И когда их сдали, решили заехать к тете Поле, попить чайку. Только сели, как вдруг объявляют, что блокада снята, мы выбежали на улицу. Люди бежали грязные, черные, плакали, целовались, совершенно незнакомые люди обнимались. И был салют – я первый раз видела салют. Такого салюта, мне кажется, я больше никогда не видела. Даже в День Победы не было такой радости, какая была в тот день.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Сергеев Александр Иванович

В сентябре 1941 г. наша часть прибыла непосредственно под Ленинград – на аэродром Ковалево-Всеволжск. То есть мы, все те, кто из-под Луки, из-под Тосно бежали и остались живы, прибыли туда. Нас тогда сначала направили в Ленинград. Нам тогда сказали: «Идите оформляйтесь через Фрунзенский военкомат». Мы еще удивлялись тому, говорили: «А почему через Фрунзенский? Мы же и так военные». «Все равно, – сказали нам, – надо через этот военкомат, а это как раз связано…» Тогда в Ленинграде было много районов, и в каждом из них был военкомат: Фрунзенский, Чкаловский, Василеостровский… Когда мы прибыли в военкомат, то сказали, что еще со вчерашнего ужина кушать хотим. Нам сказали: «Сейчас вас накормим, и пойдете туда-то, туда-то». А через день-два мы начали какую-то комиссию проходить. Но у меня ничего, кроме комсомольского билета, с собой не было. Там же как получилось? Документы остались в штабе. Их повезли на машине, а нам сказали: «А вы добирайтесь пешком!» И вот мы с Тосно шли лесами. Через сутки, как сейчас помню, Лужский рубеж прошли. Около Веймарна на поезд посадили. Нас там бомбили. А потом прибыли в Ленинград. Там нас встретил Гугель. Еврей, но хороший человек. Ему было лет 30. Он очень много хорошего сделал для блокадников, чтобы сохранить им жизнь. И он нас направил на аэродром Ковалево. Рядом с нами были Бернгардовка, Всеволжск. Я видел издалека, как горели Бадаевские склады. А ведь были такие люди, которые подделывали документы и вместо того, чтобы идти на завод танки ремонтировать, отправлялись на Ли-2 на Большую землю.

Тогда туда, на аэродром Ковалево, стали поступать новые машины: «истребки» МиГ-3 и ЛаГГ-1, а также «чайки» – самолеты И-16, двухкрылые, все эти машины – винтомоторные. К тому времени я уже стал квалифицированным оружейником. Но ШМАС так и не закончил – обучение там должно было продолжаться полтора года. Я, например, знал все стволы истребительного вооружения. Как сейчас помню, ШКАСы – калибр 7,62, Шваки – 20 миллиметров, Березина – 12,7 миллиметра, УБС.

Помню, наши транспортные самолеты (машины Ли-2, «Дугласы», санитарные и тяжелые ТБ) сопровождали своим прикрытием через лес по Ладожскому озеру эвакуированных людей и ценные грузы, которые направлялись в Тихвин и Вологду. Даже Совет Ленинградского фронта. От нас требовали невозможное, но мы справлялись: как технический состав, так и летчики проявляли героизм. Помню, где-то в октябре – ноябре 1941 года немцы остановились и окопались. Но мороз им помешал, и они выдохлись. Мороз достигал минус 40–43 градуса. Было очень трудно воевать под Ленинградом, особенно ополченцам. Как гражданские, так и мы, военные, сделали очень многое для того, чтобы наши «ястребки» летали, а их вооружение – и пушки и пулеметы – безотказно работало. Командовал авиацией нашего фронта генерал Новиков. С нашего самолета летчики с истребительного полка каждый день сбивали самолеты противника, а я на фюзеляже самолета отмечал каждый сбитый самолет – рисовал на борте красную звездочку. Тогда с наших аэродромов взлетали многие знаменитые летчики и совершали подвиги. Так, например, в районе Пскова летчики-истребители, все – младшие лейтенанты, Петр Харитонов, Иван Мясников, Михаил Жуков и Сергей Жуков таранили вражеские истребители. И они первыми во время войны были представлены к званию Героя Советского Союза. Еще тараны у нас совершили капитан Л. Михайлов, лейтенант А. Лукьянов и старшина Николай Томин, которые совершили таран почти как японские камикадзе. Это был моральный фактор, который явно недооценило фашистское люфтваффе и его генералы. Но это были те, кто сделал таран. А я непосредственно обслуживал самолеты Игоря Каберова и Пети Бринько. Были у нас такие летчики, как Преображенский, Полунин, Хохлов… Бринько потом погиб под Ленинградом, еще в 1941 году. Мне об этом сообщили, когда я уже лежал в госпитале в Вологде. Но так ничего такого особенного, многих аэродромов мы не видели: нас не отпускали. Наша задача была такая: чтобы пулеметы работали хорошо.

Мне пришлось служить на аэродроме, когда наши летчики-истребители прикрывали «Дорогу жизни» под Ладожским озером. Слезы капают у меня с глаз, когда я вспоминаю об этом. Но расскажу все о том, что осталось в памяти. Придет, помню, эшелон с Ленинграда на станцию Войбаколо. Люди были полумертвыми и худыми. Когда мы, военные, были свободны, ну, когда не было боевых вылетов на прикрытие бомбардировщиков, мы выгружали их. Потом их отправляли дальше в тыл на машинах «ЗИС-5» и «ГАЗ-АА» (знаменитые «полуторки»). А лед, между прочим, тогда был не очень толстым на Ладоге. Часто немцы с другой стороны вели обстрел по машинам эвакуированных. Дорога по льду Ладожского озера была отмечена флажками. Она была вся в полыньях, потому что немцы постоянно стреляли по этой трассе из орудий. Наши «ястребки» ничем не могли им помочь: то была плохая видимость погоды, то обрабатывали другой объект поражения.

Жили мы тоже в очень непростых условиях. Нашим жилищем были ледяные наземные шалаши. Я сам такой шалаш делал. На четырех жердях ставилась палатка. Кругом, сверху и по бокам клалась хвоя – ветки с еловых деревьев. Также внутри, кругом и сверху накрывали брезентом. Весь этот дом-шалаш посыпался толстым слоем снега. Внутри шалаша из жердочек делали что-то вроде широких скамеек, на которые клали лапы елочные. Брезент заменял нам постель и одеяло. Обмундирование наше было полностью ватным. Всегда не хватало валенок, не говоря уже о летных унтах. Внутри такой «фазенды» помещалась железная керосиновая бочка от горюче-смазочных материалов, которая переоборудовалась под печку. Топили ее дровами, которые всегда были сырыми. Но мы могли подлить на эти дрова немного бензину, и они горели тогда. Но тогда все было очень строго, везде соблюдалась осторожность! Дым шел наверх через цементную трубу. Часто немцы, видя дым, открывали по аэродрому артиллерийский обстрел. Поэтому топились «фазенды» аккуратно, а большой слой еловых лап маскировал дым, и он уносился счастливым ветром. Еще самое тяжелое в 1941 году для нас было то, что у нас не было каптерок, где бы мы, оружейники, могли бы смазывать и разбирать пулеметы и всегда бы были готовы обеспечить надежные вылеты истребителей. Самолет заносился в ангар, и там мы прямо приводили его в порядок. Затаскивали самолет за плоскости обычно по четыре, по пять, по шесть человек.

Потом наступил 1942 год. Ленинград находился в полной изоляции от Родины. А по Ладоге днем и ночью с Большой земли через северную дорогу с Тихвина и Вологды непрерывно шли грузы в блокадный Ленинград.

– Александр Иванович, когда ты находился в Ленинградской блокаде, насколько сильно коснулся тебя голод? И такой вопрос: были ли такое, чтобы вас подкармливали?

Ну, трупы у нас складывались штабелями. Их не успевали вывозить. Вот ты задал интересный вопрос: подкармливали ли нас? Когда в Ленинградской блокаде мы были, этого не было. А вот когда служили на аэродроме в Ковалево, то там – да, нас подкармливали. Это было на Ладожском озере. Там принимали грузы от грабарей и перекладывали на железнодорожные вагоны. Грабарь – это мужик, который возил эти продукты на лошади. Возили, помню, такие туши с мясом. Все это везли в Ленинград, где люди умирали с голоду.

– Сейчас говорят, что в Ленинграде в те годы даже людоедство было.

Совершенно верно! Уже с октября месяца люди умирали, а когда они умирали, ленинградцы резали их на куски и варили из них холодцы. Я и сам даже кушал. Мне тяжело об этом вспоминать. Но, сейчас успокоюсь, расскажу тебе. Я сделал два или три вылета, гонял немецких «Мессершмиттов» со своего ШКАСа. Потом, когда отстрелял, сказал: «Командир, у меня ящик пустой!» А потом мы с одним офицером пошли на рынок. Там торговали финны. Офицер мне сказал: «Пойдем за сахаром. Надо сходить! Ты финский знаешь, вот и пошли». И там на рынке, помимо сахара, нам дали противень холодца. Но они не на финском, а на карельском языке говорили. И когда мы и некоторые другие офицеры начали есть этот холодец… Ой, не могу вспоминать! В общем, там было много лука, все было наперчено. И когда мы сколько-то его съели, то я увидел пальчики младенца. Вроде как было два пальца детских! Но у меня тоже пальцы были маленькие, вроде бы как детские. Моя жена иногда смотрит на руки и говорит: «Ведь ты, милый, не работал». Я говорю: «У меня ум работал». Если говорить о людоедстве, то могу еще вот что сказать: у меня мамин брат был съеден до ребер. А жена полгода после этого получала на него продовольственные карточки. А потом ее расстреляли. У сестры Зины, которая была с 1920 года, в блокаду умер сын от голода. Она после этого ушла воевать к Говорову на Ленинградский фронт.

– В самом Ленинграде тебе приходилось бывать?

Приходилось. Однажды, помню, нас, четыре-три человека, в качестве охраны с Ковалево повезли в Смольный. Но нас в сам Смольный не пустили, оставили в качестве охраны. А кто он был такой, ну человек, которого мы охраняли? Так и не знаю. Но вообще я хоть и в самом центре города не служил, а все же блокаду эту пережил. На окраине города были такие места, как Ковалево, Бернгардовка, Всеволжск, – я там как раз и служил. А Бадаевские склады знаменитые, которые горели, вообще были за домами мне видны.

– А как ты выбыл из блокадного Ленинграда?

К тому времени я заболел дистрофией, получил обморожение ног, ходить уже практически не мог. Я даже кровью писал. И писал так по две-три капельки в час. Весил я всего 50 килограммов, это голые кости были. В феврале месяце 1942 года нас, чуть больше двадцати человек, ну то есть больных, обмороженных и раненых, решили эвакуировать. Кстати, когда меня эвакуировали, мне и сказали номер части, которую мы обслуживали: 27-й истребительный авиаполк Военно-Воздушных Сил КБФ. Больше я ничего не знал: ни командиров, ни летчиков. Мы только знали: пулемет такой-то, лейтенант такой-то в петлицах. В общем, решили нас эвакуировать. Я уже тогда, можно сказать, подыхал, был почти что безнадежно больным. И вот тогда меня решили отправить на Большую землю. Ну а отправили как? Посадили нас сначала на «ЗИС-5» между ящиками, провезли через Ладожское озеро, потом посадили в телячьи вагоны и повезли в Вологду. Помню, ночью 23 февраля мы попали в промежуточный госпиталь в городе Тихвин. Нам была оказана своевременная медицинская помощь и выдано питание. Помню, там, на станции Тихвин, и еще на двух станциях – Бадаево и Череповецк, пока мы ехали, немцы нас так бомбили, что дай Боже. Сначала «рама» появлялась, самолет-разведчик ихний. А через 40 минут прилетали бомбить уже ихние самолеты. Но им же сообщали, что пойдет такой-то такой-то эшелон. Я до сих пор удивляюсь: как мы остались тогда живы. Когда бомбежка закончилась, стояло четыре-пять вагонов всего, остальные были опрокинутыми. Нас туда всех, кто остался жив, запихнули и повезли дальше. А ровно через пять дней, то есть 1 марта, нас встретила вологодская земля. Мы были тогда голодные, без сознания. У меня ноги были опухшими. Нам еще уколы сделали. И знаешь, зачем уколы нам эти делали? Потому что думали, что в Ленинграде будет эпидемия. Гитлер на это ведь и рассчитывал: если голодной смертью не умрет город, так, значит, от эпидемии умрет. И в Ленинграде кое-где было загажено в подъездах.

Я попал в гражданский госпиталь Сухонского речного пароходства – СУХУР мы его называли.

Интервью и лит. обработка И. Вершинина

Штипельман Семен Давидович

8 сентября немецкие войска прорвались к Ладожскому озеру и захватили Шлиссельбург (Петрокрепость), и тем самым Ленинград был блокирован с суши, а к концу сентября взяли станцию Стрельня и вышли к Финскому заливу. Город оказался в полной блокаде, а части, в которые входил и наш полк, сумели отстоять Ораниенбаумский (с октября его начали именовать Приморским) плацдарм, но попали в двойное кольцо. На Ораниенбаумском плацдарме наша батарея занимала огневую позицию у самой кромки берега Финского залива. Слева впереди находился дощатый сарай, в котором рыбаки хранили свои снасти. Первоначально они нас иногда потчевали рыбкой, но вскоре все гражданское население из этого района было эвакуировано. Стал чувствоваться недостаток во всем: в вооружении, боеприпасах, продовольствии. Была установлена норма – один выстрел на орудие в сутки. К нашему счастью, и немцы выдохлись и не вели активных боевых действий. Я не мог понять целей командования плацдарма: периодически комплектовались штурмовые группы из матросов и частично из служащих других частей и проводились ночные атаки на немецкие позиции. Такой немногочисленной группой невозможно было прорвать оборону противника. Вероятно, это делалось для введения немцев в заблуждение относительно наших возможностей, мол, мы еще сильны, а это только разведка боем. Дважды меня привлекали в эти штурмовые группы. Обычно мы сосредоточивались в помещениях закрытого Центра подготовки летчиков морского флота, где до 1917 года располагалось английское посольство. В ожидании команды готовишься к атаке, лежишь в деревянном макете самолета и с тоской думаешь, не станет ли эта ночь последней в жизни. Всегда страшно, когда в тебя стреляют, но в ночной атаке вдесятеро страшнее, потому что не знаешь даже, откуда ждать беды и как суметь предовратить ее, припав к земле. Конечно, основной ударной силой групп были военные моряки, еще в сентябрьских боях снятые с кораблей, все рослые, крепкие и закаленные в боях ребята. После одного боя, возвращаясь на рассвете в свою батарею, мы с одним моряком прилегли в затишье у штабеля дров. Он ленинградец, высокий, с каким-то просветленным грустным лицом, а я по сравнению с ним выгляжу заморышем. Рассказывает, что во флоте отслужил четыре года и в сентябре должен был демобилизоваться. Достает свой револьвер, чистит его и говорит: «Это мой последний друг, все мои флотские друзья уже погибли. Он и моя последняя надежда, живым в плен не сдамся». Какая сила убежденности была в его словах! Все сильнее чувствовался голод. Убита лошадь батареи, и солдат-татарин приготовил нам на обед конину по-татарски. Я впервые попробовал это мясо – оказалось вкусно и сытно. Делали проверку рыбацкого лабаза и обнаружили бочку с засоленными мелкими рыбешками в палец длиной. Но и это счастье, так как плывущую к нам баржу с чечевицей немцы потопили и мы на полуголодном пайке. Понемногу тащим обнаруженную рыбку, ведь рыбаки не могут за ней прийти. Подняли со дна залива мешки с чечевицей – все же какая-никакая горячая пища, голодновато, но терпимо. В это время я получил шок, которого не забуду до конца жизни. Это трагическое событие навеки врубилось в мою память до малейших подробностей. Связистом во взводе управления дивизиона служил один еврейский парень из украинского города Винницы. И вот этого парня перед строем солдат батареи расстреливают за дезертирство. Страшно было наблюдать, как он, стоя у своей могилы, последними неосознанными конвульсивными движениями выбрасывал что-то из карманов шинели. А сзади к его голове уже приставлено дуло нагана, щелчок – и его не стало, ушел в небытие. С этим парнем я познакомился в конце июля на марше во время отхода наших войск. Он несколько раз подходил ко мне, показывал какую-то вырванную из книги географическую карту и говорил, что мы должны самостоятельно скорее уходить на восток, так как можем попасть в окружение, а это означало смерть, мы же евреи. Я его отговаривал, убеждал, что это глупость, мы на враждебной нам территории, где нас ненавидят, и до своих мы можем пробиться только в составе полка. Снова мы с ним встретились в начале сентября, когда шли очень тяжелые бои, мы понесли большие потери и его перевели в нашу батарею связистом. Нужно признать, что это очень трудная служба, особенно на войне. Связист под обстрелом или бомбежкой обязан обеспечивать бесперебойную связь между наблюдательным пунктом и огневой позицией батареи, не считаясь с риском погибнуть. Он не выдержал этого напряжения и в сумятице боев, когда все перемешалось, по-видимому, представился как единственно оставшийся в живых солдат какой-то части. И его направили для дальнейшей службы в морскую школу корабельных юнг. Прибывший из училища комиссар батареи возбудил дело о пропаже солдата и через некоторое время объявил нам о предстоящем расстреле нашего сослуживца перед строем батареи за дезертирство. Все мы были в ужасе: зачем убивать его, ведь и так ежедневно гибли наши солдаты. Пусть лучше идет в бой и своей кровью искупит провинность. И совершенно непонятно было, куда на нашем маленьком пятачке можно дезертировать. Могилу выкопали на берегу Финского залива. Тогда я увидел его в последний раз. После войны я посетил это проклятое место. Наверное, волны во время штормов смыли бугорок земли на его могиле, так что и следа не осталось от этой трагедии. Комиссар батареи тогда не разрешил нам поставить хотя бы простую табличку. Тяжело об этом писать, видеть, как во сне, долговязого парня, стоящего в черной матросской шинели у своей могилы. Не дай, господи, никому это видеть и пережить! Наверное, в начале октября, еще до крепких морозов, нас снимают с Ораниенбаумского плацдарма и через Кронштадт передислоцируют в Ленинград. Рассматриваем крепость, спрашиваем себя и не находим ответа, почему артиллерия Кронштадта молчала во время тяжелейших боев в августе и сентябре, ведь из истории гражданской войны мы знали, что его форты оснащены мощной артиллерией крупного калибра. Уже после войны я узнал, что перед ее началом вооружение Кронштадта было демонтировано и перебазировано на Таллинскую военно-морскую базу. Там его не успели установить, начали возвращать в Кронштадт морем, и немцами было многое потоплено. Поэтому своим огнем поддерживала нас только артиллерия уцелевших кораблей Военно-морского флота. По прибытии в Ленинград нас бросают с одного угрожающего участка фронта на другой. Однажды занимаем огневые позиции у стен Ижорского металлургического завода в Колпино. Изредка из его ворот выходят отремонтированные танки. Еда становится все скуднее, приходится самим что-то находить, и за 25 рублей я покупаю у заводского вахтера бутылочку хлопкового масла, применяемого для покраски танков. Не очень приятный вкус, но все же жир. В один из ноябрьских дней вблизи от нас заняли позиции невиданные до этого автомашины с установленными на них короткими рельсами. Нам приказали укрыться в блиндажах. Вскоре мы услышали страшный грохот и, выглянув, увидели, как в сторону противника летят огненные молнии, а над нами клубится облако черного дыма. Автомашины быстро ретировались, а на нас обрушился артиллерийский обстрел, поскольку немцы по дыму немедленно засекли позиции, откуда на них пошел огневой вал. Уже позже мы узнали, что это были реактивные установки залпового огня «катюши».

Все сильнее дает себя знать голод. В середине ноября мой суточный рацион составлял 300 или 350 граммов (кусочек величиной с два коробка спичек) суррогатного хлеба, состоящего из 40 % муки, 40 % жмыха и 20 % древесной коры, а также включал ложечку сахара и половник так называемого горохового супа, коричневой жижи с несъедобным осадком. Через день мы получали 10 граммов сала – крохотный кусочек размером не больше ногтя большого пальца. В это голодное время мы вспомнили, что в конце октября, когда уже начались заморозки, при передислокации убило лошадь и мы ее слегка прикопали. Мы нашли и откопали замерзшую тушу, отрубили ее заднюю часть и варили это пролежавшее месяц прикопанное мясо. Правда, немного припахивало, но кто на это обращал внимание, мы хотя бы несколько дней были сыты и не отравились. Однажды при оборудовании капонира для орудия я нашел три мерзлые картофелины, две величиной с грецкий орех и одну с яйцо. Очистив от земли, я их грыз сырыми, и казалось, что никогда ранее не кушал такой сладкой еды. В начале декабря мы заняли огневую позицию на окраине небольшого городка или пригорода Ленинграда. От местного населения мы узнали, что между нашими и немецкими позициями, то есть на ничейной земле, находится поле с неубранной столовой свеклой. Но это же еда! И я с еще одним солдатом батареи дважды ночью выползал на это поле, там мы разгребали снег, находили ботву свеколки и тихо, чтобы немцы не услышали, топориком ее вырубали. Приносили по семь-десять свеколок и делили между солдатами поровну. Каждый себе варил их или сырыми съедал. Немцы, по-видимому, узнали о наших вылазках и стали периодически наносить минометные удары. Во втором походе моего напарника ранило, и я больше туда не ползал. Неожиданно началась паника. В связи с тем что снег вокруг нашей позиции стал красным от нашей мочи, прибыла комиссия во главе с врачом полка. Подумали, что началась какая-то кишечная эпидемия. Мой организм настолько ослаб, что уже не было сил поднять топор и по крупицам долбить мерзлую и твердую как кремень землю, чтобы углубить капонир. Сохранилось фото, сделанное в ноябре 1941 года для солдатского удостоверения. На вас глядит изможденный девятнадцатилетний старичок.

На этой позиции произошло трагическое событие: нелепо погиб командир первого огневого взвода, которого мы очень уважали. Бывший учитель, добрый, высокообразованный и культурный человек лет 32–35. В эту зимнюю стужу мы жили в очень низких блиндажах, углубить которые было невозможно из-за близости подпочвенных вод. В блиндажах перемещались на коленках. Выдолбленное в стенке углубление и выведенная оттуда труба являлась нашей обогревающей блиндаж печкой. На земляные нары наброшено разное тряпье, предохраняющее от сырости. По какой-то причине оно загорелось. Солдаты и командир выскочили из блиндажа, и тут командир спохватился, что оставил там планшетку с картой, и бросился за ней. Из блиндажа валит едкий черный дым, и мы не пускаем его туда. Но он вырвался и полез туда навеки. Наши попытки вытащить его не дали результата, ибо невозможно было там находиться более двух минут. Когда мы вскрыли блиндаж, нашли его обгоревшего в противоположной от лаза стороне. В середине декабря получаем радостную весть, что впервые за эти два месяца идем в баню. Выдают нам по два котелка теплой воды. Большой полутемный моечный зал освещается одной тусклой лампочкой. Моемся совместно с девушками-солдатками. Командир орудия Воробьев, молодой щеголь из Новосибирска, просит нас его и девушку заслонить в почти темном углу зала, чтобы заняться любовью. Увы, вскоре он удаляется хмурый, жалкий. Его ослабленный организм не отреагировал на желание. И всех нас туманят тяжелые мысли, какими мы будем в нашей дальнейшей жизни, ведь все мужские функции у нас отказали.

Нас часто перебрасывают с одного участка фронта на другой. Уже давно привыкли к тому, что по пути передвижения видим лежащих в одиночку или сложенных в небольшие штабеля запорошенных снегом умерших людей. Но однажды увиденная картина особенно потрясла меня. Закрываю глаза, и перед ними возникает загаженная улица, на обочине которой лежат несколько заснеженных трупов, которые похоронная команда еще не успела убрать. Мы сидим в кузове автомашины и вдруг видим в этом мертвом хаосе города живого человека. По протоптанной в глубоком снегу узенькой тропинке с трудом идет высокая молодая женщина в черном пальто и платке и на саночках везет к кладбищу закутанное в теплую шаль тельце своего ребенка. И каждый из нас в этот момент подумал об оставленных близких. И теперь, по прошествии более чем 60 лет, при этом воспоминании у меня наворачиваются на глаза слезы.

Скоро Новый, 1942 год. Мечтаем, что, возможно, к празднику нам дадут кашу. Вместо этого получаю в подарок красивый шарфик, от которого исходит такой знакомый запах любимых маминых духов, напоминающий запах пара от шоколадного напитка, но более острый. Держу в руках шарфик, вдыхаю этот знакомый запах и вспоминаю маму, отца, сестру и брата, не сдерживая слез. Вот уже полгода ничего о них не знаю. Где они, живы ли? И так тяжело на душе! Под самый Новый год недалеко от нашей огневой позиции нахожу две передние ноги неизвестно когда убитой лошади. Разрубили на куски и начали их варить в ведре в надежде, что получится жижа, подобная холодцу, и можно будет погрызть кожу, ибо мы предварительно ноги осмолили на костре. Варили долго, но ничего не получилось от нашей затеи, кожа так и осталась на костях, как приваренная.

В середине декабря занимаем последнюю огневую позицию в блокированном Ленинграде – у Невской Дубровки, чтобы поддерживать артиллерийским огнем наши части на Дубровинском плацдарме. От него всего 10 километров отделяют Ленинград от Большой земли. Немцы сильно закрепились, и наши многочисленные атаки не давали успеха, этот узкий коридор жизни ленинградцев оставался непреодолимым. Несмотря на сильные морозы, река Нева у переправы не успевала покрыться льдом из-за непрерывного обстрела немецкой артиллерией. 5 января 1942 года получаем приказ сняться с позиции и готовиться к маршу. Покидая город-герой Ленинград, напомню, что Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 декабря 1942 года все защитники города, в том числе и я, были награждены медалью «За оборону Ленинграда».

6 января 1942 года оставляем Ленинград по проложенной по льду Ладожского озера дороге. Наши водители с большим мастерством, не мешая встречному потоку автомашин с грузами и объезжая многочисленные полыньи, к вечеру достигли противоположного берега озера. Остановились в небольшом поселке. По просьбе повара я пошел к озеру за водой и на обратном пути по неосторожности облил левый сапог. Это имело для меня тяжелые последствия: стояли сильные морозы, и, пока я дошел до нашей стоянки, носок левого сапога промерз, прихватив и большой палец. На рассвете продолжаем движение по направлению к поселку Войбокало, а оттуда в районы первого и второго торфяных участков, где развертываем огневые позиции. Цель командования прежняя: любой ценой деблокировать Ленинград, но теперь из внешнего обвода в направлении железнодорожной станции Мга. Для нас, ленинградских воинов, начинается новая жизнь, нас, дистрофиков, начинают откармливать. Помимо повседневного сытного солдатского пайка, получаем дополнительно 25 граммов сливочного масла и 100 граммов водки. Хлебная норма солдата составляет 500 граммов сухарей в сутки. Боже мой, ведь один только черный сухарь по калорийности выше, чем весь наш прежний суточный паек в Ленинграде. А тут еще получаем суп и кашу. И навалились солдатики на такой обильный харч всей своей изголодавшейся душой, забыв, что наши желудки давно отвыкли от такой пищевой нагрузки. И пошли у солдат всяческие желудочные напасти от обильной пищи.

Ножка Александра Михайловна

В начале войны, в 1941 г., я работала в приемном покое, принимала больных. Это, как сейчас помню, «Кировский завод» рядом с больницей им. Володарского. Когда голод начался, дали распоряжение ослабевших одиноких кировцев-рабочих, обнаруженных на улице, подбирать и направлять в больницу. Специальные люди, дружинники, ходили и подбирали ослабевших.

Много их было, они хорошо работали. И, конечно, не только «кировцев» принимали к нам, но и обычных людей с улицы… Еще по домам ходили, безнадзорных детей собирали… Нам их передавали – подкормить их. Я вспоминаю случай, в мое дежурство женщина привела мужчину и говорит: «Я подобрала этого мужчину. Примите, пожалуйста».

Я стала оформлять. Нужны были продовольственные карточки, больница ведь не имела возможности на полное довольствие… И когда наши санитары стали шарить у мужчины по карманам, нашли карточки и ключи. Я не могу вспоминать это и спокойно говорить про это… Женщина вдруг говорит: «Отдайте мне ключи от квартиры, это мой муж, я его привезла, чтоб подкормили чуть-чуть».

Вот такие дела были.

Но никаких разговоров о сдаче Ленинграда. Все старались помогать друг другу, ослабевшим…

Дистрофия почти у всех была. Я помню, шла около сада «9-го января» по улице, гляжу, стоит девушка молодая, прислонилась к забору, я подошла, дотронулась до нее, а она – мертвая. Это не зимой, тогда еще труднее было, это было еще осенью…

Интервью О. Корытова

Лит. обработка И. Жидова

В конце августа немцы подошли к Шлиссельбургу. Мы как раз стояли у Шлиссельбургской пристани, когда в городе началась стрельба. Командир принял решение отдать концы и уходить в озеро. Ходили в озере и не могли связаться со штабом. Не знали, где мы, что мы, какие наши задачи. Эфир молчал. Мы даем радиограммы, а штаб не отвечает, мы повторяем, а штаб молчит. Они молчали, потому что в Новой Ладоге была паника. Мы не знали, где наши, где противник. Только потом выяснилось, что в Шлиссельбурге немцы, а в бывших наших базах Лахденпохье, Сортавале – финны. Наверно, недели две мы пребывали в неизвестности. Кончились продукты, и мы стали голодать. Но паники на корабле не было. Во всяком случае, я чувствовал себя нормально. Надо идти на вахту – иду на вахту, надо отдыхать – отдыхаю. Все воспринимал в порядке вещей, наверно, потому еще, что экипаж у нас был очень хороший. Потом все же удалось связаться со штабом, и мы узнали, что Новая Ладога наша. Пришли в бухту Морье, получили продукты. Подошла баржа с углем, стали грузить уголь. Уголь грузили так: баржа пришвартовывалась к борту корабля, и весь экипаж – мешками на собственных спинах – носил уголь с баржи на корабль. На корабле уголь высыпали в угольную яму и снова шли на баржу за новой порцией. Радисты от погрузки угля были освобождены. С углем никогда проблем не было. Уголь был всегда в достатке.

С этого времени основной нашей задачей стало сопровождение гражданских кораблей из бухты Морье в Новую Ладогу. Переход в одну сторону занимал примерно сутки. Караваны были разными: бывало по шесть барж, по три парохода. Смотря какой подберется состав. И в мирное время по Ладоге ходить нелегко: очень часты сильные шторма, во время войны было куда хуже. Немцы бомбили нас нещадно, они понимали, что Ладога – это дорога жизни, если Ладогу утопить, то Ленинград умрет с голода. Было как: вызывают командира в штаб, он возвращается и никому ничего не говорит, а когда стемнеет, вдруг команда: «Корабль к походу изготовить». В темноте выходим в поход, и только светает, нас сразу начинают бомбить. Это я к тому, что разведка у них работала: мы, команда, сами не знали, когда выйдем из базы, а они знали и нас на пути бомбили. Измена была.

Самолеты прилетали и по два, и по три, и по тридцать. Бывало, смотришь со стороны и думаешь, вот корабль погиб, потому что такой поднимается столб воды, что корабля не видно. Но потом вода оседает, и корабль появляется.

Я нес вахту четыре часа. Если тревоги нет, отдыхаешь. Во время тревоги каждый занимал предписанное ему место. На радиостанции оставался старшина группы, второй радист был расписан по-боевому в санитарной части, то есть в лазарете. Я за время войны сменил четыре номера. Первый номер у меня был – это подача снарядов из кормового погреба к 76-мм орудию. Погреб – это глубоко под водой. Когда бомбят, только слышишь грохот, а не видишь ничего. В погребе установлены специальные кранцы. В этих кранцах каждый в своей ячейке снаряд. Я этот снаряд беру, аккуратно несу, подаю в люк. В люк подал, там уже другой человек носит к орудию. Когда идет бомбежка, уходит примерно сто снарядов за один бой.

Второй мой номер был на дальномерном мостике. Это вот самолет летит, старшина дальномерщиков определяет высоту, скорость, а я кручу «Феликс» там, «Виксер». Вот это моя задача была. Это на самом верхнем мостике. Чувствуешь себя голым. Видно, как бомбы от самолетов отделяются и падают. Нас бомбили и с пикирования, и так просто. В основном бомбардировщики были «Ю-88». Что можно сказать о мастерстве немецких летчиков, они, конечно, были молодцы. А вот наши артиллеристы все время в «молоко» стреляли. Рассказывали, что взятые в плен немецкие летчики говорили: «Ваших летчиков надо кормить шоколадом, а зенитчиков соломой». Немцы, конечно, нас добросовестно бомбили, но и командир не дремал, делал разные повороты. На нашем счету нет сбитых самолетов, но подбитые есть.

Третьим моим постом во время тревоги был четырехствольный автомат. Там то же самое, что-то крутил. Потом меня еще перевели на пулемет «М-4» – это счетверенные «максимы».

Наша лодка была важна еще тем, что ее корпус был тяжелым, и когда на озере стал образовываться лед, то мы шли впереди каравана, проламывая проход.

В конце концов, мы уже не могли вырваться из ледового плена и так остались на зимовку примерно в восьми километрах от берега. Корабль маскировали. Малевали краской, белой, черной, разные разводы – так называемый камуфляж. В это время кочегарка дым уже не пускала, котел работал на малой мощности только для отопления корабля. Было тепло, и свет был от своего генератора. И сами мы старались не высовываться. Немецкие самолеты пролетали, но нас не замечали. По сравнению с пехотой кормили нас хорошо. Было такое, что несколько месяцев давали по 300 граммов хлеба, но зато макароны были, каши были, приварок был. Так что особо я не голодал. Водку, помню, привозили в больших двадцатилитровых бутылях. По-моему, это даже была не водка, а разведенный спирт. На месяц полагалось двенадцать осьмушек махорки, а поскольку я не курил, мне выдавали 800 грамм сахара. В зимнее время экипаж занимался боевой подготовкой. Радисты тренировались на прием и передачу. Проводили ремонт аппаратуры. Это входило в боевую подготовку. Все необходимое нам доставлялось по льду, на лошадках. Чтобы не было сжатия и корабль не раздавило, каждый день по команде боцмана выходили обкалывать корабль. И вот с какой-нибудь стороны ломами обкалывали лед. Я был освобожден от этой работы. Весной корабль перекрашивали в шаровый цвет. Названия кораблей на бортах не писали – друг друга узнавали по силуэту.

Весь 1942 год я ни разу не сходил на берег: как в 1941 году поднялся на борт, так до 1943 года не сходил – вся жизнь была на корабле. Письма домой я писал часто и деньги посылал. Оклад у меня был 47 рублей. Я поднакоплю и посылаю домой сразу рублей сто. Родители у меня были не богаты, поэтому радовались и этим деньгам. Почта работала хорошо. Кстати, в 1943 году я был на корабле экспедитором почты. Когда стоим в Морьеге, меня высаживали на шлюпке, я шел на почту, забирал письма и раздавал членам экипажа. Дисциплина была хорошая, все ходили в морской форме, все делалось по уставу. Дружные были – ой, господи – я до сих пор вспоминаю. Если говорить о национальности, то было много украинцев, белорусов. Вот радист Симуков был белорус, я к нему потом приезжал в гости в Гомель, он ко мне приезжал в Ломоносов.

За время войны в нашем экипаже убило человек двенадцать. В основном это люди, находившиеся на палубе. Самолет спускается низко – и из пулеметов по верхней палубе, а там люди ничем не защищены, или осколком бомбы убьет кого-нибудь.

В 1942 и 1943 годах мы несколько раз высаживали на финский берег разведывательный десант. Бывало, финны десант пропустят, а по нам открывают огонь, и вот начинается перестрелка. Эти разведывательные группы были небольшими: человека по три или четыре. Мы их ночью высаживаем, они там что-то делают, а через какое-то время в условленном месте мы их забирали. Спускали шлюпку, подходили к берегу и забирали. Бывало, что нас обнаруживали, и десант пропадал; и по нам стреляли, и мы стреляли. Но старались в бой не ввязываться и быстро уходили. Раз пять мы проводили такие высадки.

С вражескими кораблями сталкиваться приходилось только в ночное время. В конце лета и осенью ночи стоят темные. Слышим, мотор работает: ага, боевая тревога. Сразу начинает светить прожектор, увидели корабль и по нему стреляем, а он по нам стреляет, все в темноте. Каждый старался сохранить себя, поэтому маневрировали и старались уходить. Один раз в конце 1943 года или уже в 1944 году наши корабли получили задание открыть огонь по такому-то квадрату. Вот наши подошли к финскому берегу и начали стрелять по их укреплениям, а они, конечно, по нам. Боюсь соврать, но, кажется, в этой операции участвовало кораблей пять, по-моему. Нам надо было выявить финские огневые точки. Вот они стали стрелять, а у нас кто-то фиксировал. Их огневые точки и засекали.

И все же основной нашей задачей оставалось сопровождение караванов. Много барж и кораблей было потоплено. Одна баржа была заполнена девушками, санитарками, в эту баржу попала бомба, и все эти девушки, а их было, наверно, человек сто, все погибли. В Новой Ладоге есть памятник этой барже.

Нас так бомбили. Бомбы рвались кругом, поднимали столбы воды, корабль получал пробоины небольшие. Когда немцы улетят, вода осядет, к нам подходят другие корабли. В мегафон кричат: «Командир, нужна ли помощь?!» Командир отвечает: «Справлюсь своими силами». Где были пробоины – заводили пластырь, что надо было подремонтировать – ремонтировали. Был такой корабль «Пурга»: в него попала бомба, и он быстро затонул, но большинству экипажа удалось спастись. Это случилось, кажется, уже в 1943 году. Был еще такой грузовой пароход «Вирсанди», тоже трофейный. Вот он медленно тонул. Он, как овца, на коленки сперва встал. Вначале кормой под воду пошел, а потом и весь ушел. С него всю команду сняли, потому что он медленно тонул.

В 1942 году немцы подбили два наших самолета «МБР-2» (морской ближний разведчик). Они загорелись и сели на воду. Мы подошли к этому месту, начали вылавливать там раненых-нераненых, поднимали на корабль. В других спасательных операциях я участия не принимал.

В сражении за остров Сухо наша лодка не участвовала: там была «Нора», но основная заслуга в разгроме десанта принадлежала авиации. Она утопила шестнадцать единиц противника. Весь их десант погиб. Наши взяли большие трофеи. На нашей лодке был установлен снятый с немецкого десантного судна 20-мм трехствольный автомат. Вот там я был на боевом расписании. Это были очень хорошие автоматы. Немецкие летчики очень их боялись, сразу убегали. А 76-мм орудия у нас были американского производства, их установили на корабль в самом начале войны. Снаряды к ним тоже были американские. Еще получали американские консервы – хорошие консервы были. Колбаса была такая – ой. Вся остальная аппаратура, одежда и вооружение были отечественного производства. Все наше было, русское.

В озере было много мин. По-моему, их выставляли финские корабли. Штаб флотилии давал радиограмму командиру корабля, что в такой-то район противник поставил мины. Мы как-то маневрировали, но Бог спас, а мины были, много было мин.

Кроме боевой и охранной службы мы перевозили войска, а обратно вывозили мирное население. Ленинградцы были все худые, ослабленные. В Ленинград мы доставляли и вооружение. Людей и грузы размещали, где только можно. Вечером, уже в темноте, мы сажаем войска, а в это время ужин. У нас был неписаный закон: ужин отдавать гостям. И вот весь ужин мы отдаем солдатам. В кубриках тепло, светло, а они еще и покушают. Солдаты говорят: «Ой, что вам не служить: тепло, светло и сытно». Но надо было видеть, что с ними творилось, когда налетали немецкие самолеты. Вот я был на 20-мм автомате. Он был на спардеке, а войска по разным местам. Они паниковали, подбегали, хватали нас за ноги, кричали: «Спасите, ради бога! Спасите!» Ползали на коленях: «Спасите меня! Помогите мне!», а тут бомбят, стреляют, страшно! Когда бросят трап и солдаты идут на берег, они молятся, говорят: «Черт ли ваш корабль, лучше в пехоте воевать, чем на корабле. Там каждый камень меня защитит, а здесь у вас как голый сидишь».

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Кричевский Залман Матусович

В августе 1941 г. наша 265-я сд, кстати, сформированная в основном из частей НКВД, была разбита в боях на финском участке Ленфронта и большей частью попала в окружение, но наш артполк отделался относительно «малой кровью», как говорится. Потери были такими, что дивизией командовал майор. Но самое страшное произошло осенью, когда нашу дивизию перебросили на Невскую Дубровку, на плацдарм, и только гаубичные батареи артполка вели огонь с правого «ленинградского» берега, нас просто не смогли переправить, там весь плацдарм был меньше двух километров в глубину. Когда через месяц дивизию вывели в тыл на переформировку, то с плацдарма, с «пятачка», вышло живыми меньше двухсот человек. Потери артполка были на порядок ниже, но и на моей батарее очень многие выбыли из строя. За эти бои я был награжден медалью «За отвагу». Мы после Невской Дубровки на какое-то время оказались в резерве Ленфронта, а потом нас вернули на передовую, где мы пробыли до середины зимы.

В это время блокадные нормы питания были снижены в пятый раз, на день командиры и красноармейцы получали 250–300 грамм хлеба, и два раза в день нам давали по черпаку «жидкого супа», который мы называли «болтушкой», есть в этом супе было нечего. Началась повальная дистрофия. В январе нашу дивизию по приказу командования перебросили через Ладогу на Большую землю. Орудия было приказано не оставлять. Но как можно перетащить тяжелые гаубицы по льду Ладожского озера? Стали делать специальные сани-волокуши до восьми метров в длину, но весь лес в прифронтовой полосе был уже вырублен, и нам пришлось уходить в далекий лес, где мы нашли 18 высоких сосен, спилили их, обрубили сучья и по одному стали перемещать их ближе к просеке, где стоял наш трактор «Ворошиловец». К этому времени солдаты совершенно обессилили от голода, и для переноски, перевозки стволов и строительства восьми саней-волокуш потребовалось больше трех недель. Помню, как на 4-й день этих работ солдаты на отдаленном участке леса нашли в снегу останки погибшей лошади. Мы собрали все останки до последней косточки и привезли добычу на огневые позиции, где взяли бочку из-под бензина, вырубили верхнюю крышку, налили в бочку воды и в этом «котле» сварили эту падаль. Получился неплохой по блокадным меркам обед, все на батарее ходили радостные и довольные… Ладогу мы пересекали в пешем строю, «подогреваемые» сильными ветрами и морозами, непрерывными воздушными налетами и артиллерийским обстрелом.

Шли очень медленно, голод забрал у нас все силы. Дошли до противоположного берега, до Кобоны, и здесь услышали итоговую сводку Информбюро о достигнутых успехах в контрнаступлении под Москвой. Все кричали «Ура!» и обнимались от радости. Здесь, на Волховском фронте, нас сначала стали откармливать, и довольно быстро к нам вернулись силы.

А дальше снова непрерывные бои, бои, бои… Я уже был командиром батареи, все время на передовых НП, в болотах и в грязи… Весной сорок второго года мне казалось, что никто из нас до лета не доживет, но на войне никогда не знаешь, позади ли уже самое страшное или весь кошмар ждет тебя впереди. Весь август и сентябрь дивизия вела тяжелые бои за Тортолово и 1-й Эстонский поселок, и когда в октябре нам дали передышку, то от дивизии осталось только знамя и одно название… Помню, как прибыло пополнение, говорили, что на армию выделили 10 000 человек, которых разобрали по стрелковым дивизиям, и мы радовались каждому прибывшему бойцу, ведь в строю никого не оставалось, а как воевать дальше…

Я помню бои под Мгой, в районе насыпи высотой метров 15, там было не поле боя, а сплошная «братская могила»…

Когда началась операция «Искра», мы поддерживали 2-ю УА, наступали на рабочие поселки и рощу Круглая. И на четвертый день наступления я был тяжело ранен в голову, осколок попал в затылок, и меня без сознания подобрали санитары на поле боя.

Интервью и лит. обработка Г. Койфмана

Андреев Василий Николаевич

За всю войну самые страшные бои на моей памяти были именно тогда, в августе – октябре 41-го под Ленинградом. Немцы любой ценой намеревались прорваться в город, и только благодаря массовому героизму солдат и матросов и артиллерии кораблей Балтфлота мы смогли остановить их… Были потом и другие страшные бои, но эти для меня самые-самые. Зато после этого на фронте довольно надолго установилось затишье, и в обороне мы даже имели время и возможности читать книги. Правда, голод там был такой, что страшно вспоминать… Ведь в страшную зиму с 41-го на 42-й год снабжение продуктами было настолько плохое, что в моем батальоне отдельные солдаты умирали от голода… Правда, это было не на передовой, а когда нас выводили на отдых во второй эшелон. Зато в 42-м, после того как на Ладоге заработала «Дорога жизни», снабжение улучшилось. А после прорыва блокады в 43-м году нам иногда даже выдавали шоколад. Так что эти три года под Ленинградом прошли по-разному, и столько всего тогда произошло, но разве все упомнишь?..

Весной 42-го нашу часть решили вывезти из блокады, чтобы элементарно подкормить, потому что после страшной зимы люди были просто на грани… Как нас вывозили, это тоже отдельная эпопея. Уже чуть ли не апрель начался, а нас повезли на машинах по льду Ладожского озера. Колеса грузовиков на две трети находились под водой, но ни один не провалился под лед, а ведь таких случаев было сколько угодно… Привезли в Тихвин, и там нас месяца два-три, постепенно увеличивая порции, усиленно кормили. Но перед этим я отпросился у командира, чтобы навестить в Ленинграде свою тетю. Ту самую тетю Таню, родную сестру отца, которая работала в магазине одежды. Я знал, что ее муж умер еще зимой, а их единственного сына призвали в армию, так что решил напоследок проведать ее и хоть как-то поддержать.

На попутной машине быстро доехал до окраины города и сел на трамвай. Тетя жила на рабочей окраине, там, где располагался завод «Большевик», на котором работал ее муж, и трамвайная линия шла туда вдоль Невы до улицы Троицкое поле. В общем, сел в трамвай, нас там было человек пять, не больше. Едем, задумался о чем-то своем, и вдруг что-то произошло, я даже не сразу сообразил что. Оказывается, наш трамвай врезался в огромный косяк крыс… Их там, наверное, были десятки, если не сотни тысяч, и они с какого-то кладбища через трамвайные пути шли к Неве попить воды… Ведь зимой умерших никто не хоронил, потому что копать промерзшую землю сил ни у кого не было, а трупы людей просто складывали на кладбищах в огромные штабеля… От этой ужасной картины вагоновожатый растерялся, остановил трамвай, так вы не поверите, эти обезумевшие крысы прыгали аж до крыши, и нам повезло, что все окна оказались закрыты. Но мы все так перепугались, что нас могут крысы сожрать… И спасло то, что вагоновожатый догадался и сдал метров на пятьсот назад, там подождали, пока все эти крысы пройдут, и только потом проехали дальше…

А я для тети вез с собой кое-что из продуктов, но решил, что этого мало. На Невском работали такие небольшие базарчики, и на одном из них я за тысячу, что ли, рублей купил тарелку холодца. Прихожу в ее подъезд, нужно подняться на четвертый этаж, а пройти невозможно – сплошной каток. Ведь все люди выливали из квартир прямо на лестницу, и все это замерзло… Что делать, взялся за перила и пополз. По пути четыре трупа видел… Вхожу в ее квартиру, а у нее ни деревянного пола не осталось, ни мебели, ничего, все в буржуйке сожгла… Сама худая-худая и голодная… Отдал ей продукты, и она сразу принялась за холодец и нашла в тарелке детскую ручку… Пальчики и часть кисти грудного, наверное, ребенка… И вы знаете, она доела… Когда вернулся в часть, рассказал об этом товарищам, и они тоже признались, что слышали про случаи людоедства, и рассказали, что в городе орудовали такие бандиты, которые отнимали у матерей маленьких детей… Но если бы я обо всем об этом знал заранее, то, конечно, этот холодец ни в коем случае не купил бы. А так получилось, как получилось… Во всяком случае, ей я пусть и немного, но помог выжить в блокаду, а вот ее сыну не смог…

У тети Тани был единственный сын, мой двоюродный брат – Александр Кочегаров, – на год или на два меня моложе. Когда его призвали, то так получилось, что вначале он служил в нашей части, но потом его перевели в другую. Потом мне передали, что в 44-м он погиб, но подробности его гибели узнал лишь от его мамы. По рассказу тети, однажды он самовольно уехал из части в Ленинград, чтобы повидаться с девушкой. Конечно, его за это могли и расстрелять, но пожалели и отправили в штрафную роту, чтобы, как говорится, мог «искупить вину кровью». И он там погиб. Конечно, я тяжело переживал его гибель, но тут он сам виноват…

Во время снятия блокады наша часть наступала на пулковском направлении, и когда в бою санинструктор одной из батарей погиб, то к раненому комбату отправился я сам. Под сильным артобстрелом подполз к нему, перевязал, взвалил на плащ-палатку и потащил в тыл. Но только затащил в огромную воронку, как в этот момент рядом взорвался снаряд, и все, больше ничего не помню… Очнулся лишь через семь дней в Ленинграде, в госпитале при Военно-медицинской академии. Как раз в те дни давали салют в честь снятия блокады. Там же, в госпитале, виделся с этим командиром батареи, но кто нас вытащил оттуда, так и не знаю.

После этой контузии у меня оказались нарушены все функции: и речь, и слух, кровоизлияния внутренних органов, глаз, мозга… Но за время, проведенное в госпитале и в батальоне выздоравливающих, пришел в себя и вернулся в часть…

Интервью и лит. обработка Н. Чобану

Когда мы уже подъезжали к Ленинграду, немцы смогли захватить Тихвин, который был как раз на нашем пути. Взятием Тихвина немцы хотели сделать второе кольцо блокады. Нас высадили из эшелонов, и мы атаковали немцев, выбив их из Тихвина, и дальше гнали их 120 километров. Дошли до Гутовищи, и тут поступает команда: «52-й полк войск НВКД отозвать, возвратить в Тихвин». Из Тихвина мы направились в Волховстрой, а там тоже немцы оказались. Нас спешивают, и мы тут опять вступаем в бой, отбиваем, изгоняем фашистов и едем уже дальше, но это уже по Ладоге, по замерзшей Ладоге. Так я оказался в Ленинграде.

Наш полк сопровождал грузы, идущие в Ленинград по Ладоге, и охранял эти грузы в самом Ленинграде. Все мы неоднократно участвовали в погрузке и сопровождении машин по «Дороге жизни». «Дорога жизни» – она действительно спасла Ленинград. Первые машины по ней прошли в ноябре 1941 года. Обстановка тогда была очень тяжелая. Ленинградцы голодали. Хлебная норма дошла для рабочих и служащих 250 г, для иждивенцев и детей 125 г суррогатного хлеба. В ноябре на Ладоге лед был еще непрочный, немецкие самолеты постоянно висели в воздухе, гоняясь практически за каждой машиной, тем не менее за первую зиму мы перевезли 636 тысяч тонн продовольствия. И это позволило с 1 декабря уже увеличить норму.

На взятие Ленинграда немцы возлагали очень большие надежды, трудно сказать, чем бы закончилась Великая Отечественная война, если бы Ленинград пал. Гитлер планировал взять Ленинград еще в августе, и тогда группировка фельдмаршала Леебе была бы сразу направлена на Москву. На Москву также пошла бы танковая группировка, был бы подорван моральный дух нашего народа, нашей армии, Ленинград был символом стойкости, мужества, символом Октябрьской революции. Сейчас это, наверное, трудно понять, а для нас это многое значило. Октябрьская революция, советская власть – без этого мы жизни не мыслили. Ну и, конечно, падение Ленинграда подорвало бы наше положение в антигитлеровской коалиции. Однако немцам не удалось захватить Ленинград.

Когда немцы были остановлены, в наших внутренних войсках развернулось снайперское движение, которое затем было подхвачено всеми фронтами действующей армии. Именно наши первые снайперы Веженцев и Пчелинцев, имевшие к этому времени на своем счету уже сто с лишним уничтоженных фашистов, в феврале 1942 года стали Героями Советского Союза.

Во время войны я участвовал в салютах, посвященных прорыву блокады 18 января 1943 года и полному снятию 27 января 1944-го. Вместе с группой своих сослуживцев мы поднимались на фронтон театра Пушкина, где памятник Екатерины, у нас были ракеты, ракетница, и мы, при помощи ракет, усиливали эффект артиллерийского салюта. Особенно мощный салют был 27 января 1944 года, он был посвящен полному снятию блокады.

– Расскажите поподробней о работе снайпера. Вот первый немец – как это было?

Мы приехали вечером. Прошли километров 40, нас разместили. Утром проснулись, нас представили командиру батальона. Тогда уже была прорвана блокада, к Большой земле был пробит небольшой коридорчик шириной всего 18 километров и очень быстро сооружена железная дорога. Эшелоны старались ночью прорваться, ширина 18 километров, длина 30, а немцы там все пристреляли. Они сразу разбивали паровоз и последний вагон и потом били по эшелону. И вот мы приехали на эту горловину. Приходим к командиру. Он говорит: «Сейчас я вам покажу фрица, взятого нашей разведкой». Заходит здоровый такой, высокий, плотного телосложения и сразу: «Хайль Гитлер». – «Ах ты, подлец! Ну-ка, ребята, искупайте его». Кругом же воронок от снарядов, а там же все болото, в этих воронках жижа. Его выводят на улицу, а нам говорят: «Смотрите, с кем придется вести сегодня огонь». Берут его за ноги, за голову, раскачивают – и в воронку. Вылезает опять: «Хайль, Гитлер!» – «Ах ты, сволочь, а ну-ка, повторите еще раз!» Так вот три раза его купали, а он все свое. Потом говорят: «Хватит, ребят, его купать, отводите в штаб». Но комбат сказал: «Конечно, не все такие, но среди них еще есть вот такие, которые еще верят, и поэтому тут активность в надежде, чтобы вернуть утраченное».

Нам показали участок, мы вышли на огневой рубеж. Прошли на нейтральную полосу. Нашли местечко, замаскировались. Мы их положили, и тут как началась стрельба из крупнокалиберных пулеметов и минометов. Но нас поддержали с нашей стороны. Мы отползли, пришли в свое расположение, нас поздравили с удачной охотой. «Но вы, – говорят, – растревожили, только помешали, вы теперь обозлили немцев, они еще больше будут свирепствовать».

Тогда мы там находились 10 дней. Каждый раз выбирали новую позицию, чтобы немцы нас не нашли.

Однажды слышим, а немцы на бруствере что-то устанавливают. Думаем, что такое? Потом поднимается немец: «Рус, хочет слушать «Катюш». И сразу полилась музыка, а мы раз этого фрица и сняли. Наши через громкоговоритель говорят: «Мы сейчас свою вам дадим «катюшу». Ну и наши открыли огонь.

Кроме таких вот задач, НКВД несли и патрульно-постовую службу. Ловили разведчиков, ракетчиков, которые из ракет стреляли, подавали сигналы, куда надо наносить огонь, тех, кто панику по рынкам и магазинам сеял. Утром приходит новая машина с хлебом, хлеб суррогат, но все-таки приятно пахнет. Уже к приходу машины очередь, люди обессиленные, еле-еле на ногах стоят. Рабочие начали разгружать хлеб, разложили на прилавке, и тут врывается один бандит, за прилавок заскакивает и начинает с полок швырять хлеб: «Ленинградцы, берите, берите хлеб! Начальство обжирается, а мы подыхаем, мы помираем! Это наш хлеб!» Никто не шелохнулся. Ни одной буханки, ни одного кусочка не взял из того хлеба, который тот швырял с полок в зал. Это только один такой случай, но их очень много было.

– С мародерами, со своими, с какими-то диверсантами?

Мне пришлось больше вести борьбу с террористами на железных дорогах. На Октябрьской железной дороге, на дороге Ленинград – Мурманск они доставляли очень много хлопот. Подрывали рельсы, подрывали радиотелеграфные столбы, рвали связь. На станциях Петрозаводска резали офицеров. Вот больше такими делами приходилось мне заниматься. Непосредственно сопровождать грузы я не сопровождал, за исключением Ладоги.

На Ладоге было очень много трудностей. Зимой все время дорога находилась под воздействием артиллерийского и авиационного наступления. Бомбы, снаряды рвались. Множество полыней, еле затянутых льдом. Водитель не видел, где эта полынья. Такие места обозначали еловыми ветками, вот полынья, вот еловая веточка, значит, погибнуть не должны. Но все равно за время действий ледовой трассы под лед ушло 1700 автомобилей. Надо сказать, что ни пурга, никакие другие факторы не должны были влиять на снижение интенсивности движения, машины шли днем и ночью. Гибнет одна, вторая, десяток, на их место приходят новые машины, лишь бы обеспечить Ленинград продовольствием.

Еще скажу об отношении людей, стоявших на охране продовольственных складов. Умирает, но никогда не возьмет ни одной крошки, ни сухаря, ничего…

– Вы сопровождали машины на Ладоге?

Да. Машина тонет, выпрыгиваешь. Один спасся, другой не спасся, пошел вместе с машиной и т. д. Пришлось и мне искупаться в ледяной воде. Спасала только юношеская молодость, сила, ловкость, сноровка. Очень помогли мне четыре года моей студенческой жизни. Я жил в общежитии, зимой пилил, колол дрова, потому что в общежитии было печное отопление. А после вместе с такими же другими, как и я, ходил на станцию – сортировали, грузили зерно.

– Нападения на машины были?

Да, мародеры, случалось, нападали, особенно в пургу. Темень, ночь – убивали водителя, охрану. Старались нападать на машины с консервами, кондитерскими изделиями.

– На Большой земле вас подкармливали?

Немножечко поддерживали. Это помогало.

Интервью и лит. обработка А. Драбкина

Вдовин Иван Иванович

После Тихвина наша дивизия все четыре года вела бои в Ленинградской области. Самый трудный участок был в районе населенного пункта Папортно. На пути иногда встречались деревни. Многие из них еще слегка дымились. Воздух был наполнен неприятным запахом горелого мяса. Немцы поджигали дома, не разбираясь, кто и что в них. Иногда умышленно загоняли людей в горящие сараи. Но как только деревня освобождалась от немцев, люди выходили из леса, и мирная жизнь потихоньку возрождалась на пепелище. Лес для человека в это время был всем. Он прятал, охранял, кормил, одевал, грел.

Лес в любое время года, даже сбросивший листья, продутый ветрами и скованный морозами, с радостью встретит вас.

Пройдя очередной населенный пункт, мы невдалеке от него вырыли себе неглубокую землянку и заночевали в ней. Пришло очередное утро. Вышли на улицу, умылись снегом. Так было у нас всегда. Снег нас выручал всю войну. Снег был нашим питьем, основой супа, подспорьем в бане. Просто палочка-выручалочка. Плохо только то, что он лежал в войну неполный год.

В конце января 1942 года наша дивизия начала наступать на совхоз «Большевик», южнее станции Гряды, с последующим выходом на Грузино (бывшая вотчина Аракчеева). Дойдя до окраины деревни Любцы, мы получили приказ захватить эту деревню, а затем Земтицу, Копцы и Тютицы с целью расширить горловину прорыва.

Дойдя до деревни Любцы, мы встали на отдых. Немцы снизили свою активность. Наше наступление тоже ослабилось. В это время у нас не было полного боекомплекта, продовольствия и фуража, потому что тыловикам не хватало транспорта для подвоза вооружения и продовольствия. Но долго нам стоять было нельзя. Мы получили приказ выбить немцев из деревень Копцы и Любцы. Однажды в одной из атак мы пошли вдоль железной дороги, и противник яростно засыпал нас минометным огнем. Атака захлебнулась. За освобождение деревень Копцы, Лобцы и Тютицы мы боролись несколько месяцев. Причем надо учесть, что тогда, в январе 1942 года, стояли морозы градусов под тридцать. Провоевать на этом плацдарме нам пришлось до конца лета.

В середине июля положение было критическим. Почти половина наших пушек вышла из строя. Немец тоже выбивался из сил. Мины и снаряды рвались повсюду. Наши силы таяли. Остро не хватало снарядов, мин, гранат. Самолеты противника продолжали постоянно летать над головами наших бойцов. Волховский фронт растянулся от озера Ильмень до Ладожского озера.

Как-то летом после сильного артналета наши бойцы готовились к отражению уже четвертой контратаки. В бой вступили все солдаты полка – легкораненые, повара, ездовые, ординарцы. А бой все усиливался и дошел до рукопашного. К этому времени в батальоне Кулакова оставалось в живых только девять человек. Неожиданно возникло небольшое затишье, но ненадолго. И вот из леса снова вышла группа немцев и пошла прямо на обессиливших смельчаков. Им ничего не оставалось делать, как только вызвать огонь на себя. Последний залп «катюши» попал с исключительной точностью и уничтожил всех немцев. На следующий день перевес был уже на нашей стороне. Подошедшее подкрепление обеспечило нашу победу. Больше атак по захвату нашего плацдарма на перекрестье дорог Новгород – Чудово не было. Двенадцать месяцев до конца 1942 года длилось это сражение. Мы честно исполнили свой долг. Оседланный участок шоссейной и железной дорог мы больше не сдавали, активно оборонялись.

27 августа 1943 года после артподготовки наши части начали наступление в районе Ладожского озера с целью соединения наших частей с Ленинградским фронтом. Чтобы передислоцировать технику в условиях полного бездорожья, нами строились самодельные дороги из жердей, укладываемых поперек на продольные бревна. Приложив неимоверные усилия для захвата плацдарма западнее Черной речки, мы сумели там закрепиться, но не надолго. Через месяц пришлось нам это место оставить. Ленинградский же фронт сумел удержать свои два плацдарма.

Яростное сопротивление немцев, отсутствие дорог, взорванное железнодорожное полотно, снежные заносы. Все это неимоверно сковывало наше наступление. Плюс к этому еще и отставшие тылы, из-за чего бойцы получали уменьшенный паек. Нечасто, но приходилось нам есть и конину. К этому времени к ней уже все привыкли. Чтобы найти хороший кусочек, необходимо было затратить много усилий. Я выбирал самый легкий способ. Как растает снег, появится из-под него нога лошади, возьмешь перочинный ножичек и настругаешь маленьких и уже синих кусочков. Большие куски зимой уже кто-то посрезал. Настругаешь половину котелка, сваришь, съешь и сыт. Первые два года мы не питались на кухне, а получали продукты сухим пайком, потому что связисты всегда были далеко от кухни. Но данное обстоятельство было нам во благо. Из сухого пайка трудно что-то взять. Все, что положено, взвесь, пожалуйста.

Преодолев все трудности и освободив все вышеуказанные населенные пункты, мы вышли на берег Волхова. Больше всех досталось нашей дивизии. Фашистская авиация и артиллерия не давали передышки. Много пришлось поработать нам, связистам. Кабель от обстрелов рвался очень часто. Из-за этого нарушалось управление частями. И, конечно, на восстановление обрывов посылали нас.

Взвод наш был многонационален. Всю войну им командовал старшина Матушевский Самуил Яковлевич. Еврей. Его помощником был Шеметов Николай – русский, рядовыми – Игнатов, Королев, Поляков, Цветков, Чевлытко, Семушкин – русские, Кивисик – татарин, Кичев – казах, Зоборовский – еврей, Давлашеридзе – грузин. Несмотря на это, мы жили дружно. Не завидовали и не имели обид между собой. Не считались, кого куда пошлют. Трудностей хватало на всех. Тяжело и опасно было ежедневно, ежечасно и в любом месте. Невзирая на обстановку, взвод всегда и своевременно проводил нужную командованию связь.

У меня была еще своя личная беда. Я страдал куриной слепотой. Так она меня мучила, что трудно рассказать. Иногда даже навертывались слезы от бессилия. В темные ночи приходилось буквально перед носом протягивать руки, чтобы не налететь на дерево. А задача связиста была непростой. Надо в темноте разматывать катушку провода и подвешивать его на любые предметы по мере продвижения вперед. Когда же провод обрывается, надо в темноте найти его концы и соединить их. Это было совсем нелегко, особенно с моим зрением.

Вот такая работа у связиста шестовых линий. Днем и ночью, в мороз, жару и дождь – круглые сутки начеку. Вернувшись в землянку, в темноте, на ощупь я нашел свободное местечко, положил под голову личную подушку – противогаз и, не снимая шинели, крепко заснул.

Во второй половине 1942 года нам дали большой отдых. В этот период наше питание обеспечивалось сухим пайком. Мне часто приходилось готовить пищу на трех человек – командира взвода, его помощника и себя. Приду после ночного дежурства у начальника штаба Храмцова, возьму два котелка в руки и иду на берег Волхова. Разведу костер, вскипячу воду, брошу два-три кубика пшенного концентрата в один котелок, а в другой – чай, и завтрак готов. Довольно часто эти завтраки были очень вкусными. Дело в том, что США по ленд-лизу снабжали нас тушенкой. Какой же вкусной она нам казалась. Тонкие длинные пластиночки этого сала с мясом были искусно закручены в рулончики и упакованы в железную баночку. Стоит только открыть банку, и просто божественный запах распространялся вокруг. И вот первый ломтик уже в руках. Кладешь его на хлеб и ешь… Вкуснотища! Эта тушенка была очень калорийной. После нее долго не хотелось есть. Спасибо Америке хотя бы за эту помощь. Делали-то мы в это время одно общее дело.

В этом овраге мы получали новое пополнение, обучали его нашей специальности. Здесь все мы стали членами партии. Командир перед каждым построением спрашивал нас:

– Когда же вы вступите в партию? Когда напишете заявления?

Пришлось писать. Вместе с нами приняли и совсем неграмотного старика Заборовского. Я удивлялся, зачем партии такой старик? Потом догадался. Партии нужны деньги, и неважно, кто их платит, молодой или старый.

Беззаботные дни для нас закончились. Пришло время покидать хорошо обжитые землянки. Фронтовое командование готовило прорыв блокады Ленинграда. Прибыв на новое место, мы заняли и обустроили свою оборону. Ждем приказа. 12 января 1943 года в районе Липкино и Мышки наша авиация наконец-то нанесла массированный удар по немцам, после чего взялась за работу пехота.

По возвращении на свои позиции я узнал о зверствах немцев над нашими солдатами. Сам я не видел, но мой сослуживец сказал, что во вновь освобожденной землянке он нашел нашего солдата, прибитого гвоздями к доске. Другой случай зверств фашистов над бойцами был в Карелии с нашим лейтенантом Некрасовым, добрейшим человеком, и рядовым Селянкиным, нашим постоянным запевалой. Поручили им организовать пункт связи на новом месте, куда должен был потом перейти наш командир. В конце дня они перестали нам отвечать. Когда мы до них добрались, то обнаружили их убитыми. А у лейтенанта на спине была вырезана звезда.

18 января 1943 года два фронта, Ленинградский и Волховский, соединились и почти год удерживали этот коридор, обеспечивающий проход к городу Ленинграду.

Воспоминания Ивана Вдовина

Записал и обработал его сын Константин Вдовин

8 сентября 1941 года кольцо блокады вокруг Ленинграда замкнулось.

Мне сейчас трудно объяснить, но почему-то даже после окружения никто не ушел из гражданского отряда. Могу сказать только за себя – в институте я была избрана в бюро комсомольской организации нашего факультета, и я не могла подводить студентов, ведь какой бы пример я им подала, если бы не стала участвовать в подготовке обороны Ленинграда. Кстати, вскоре после начала войны началась эвакуация преподавателей и студентов в город Барнаул, куда переводили наш институт. Но вскоре к нам в общежитие пришли представители партийной организации и спросили: «Если вы уедете, то кто будет защищать Ленинград?» После этого часть студентов сразу же отправилась в народное ополчение, я один раз видела проход ополчения по улицам города – это зрелище одновременно и воодушевляло, и убивало. По Невскому проспекту шла колонна мужчин, в которой безусые юноши соседствовали со стариками. И здесь я впервые увидела голодающих – у одного молодого человека, почти мальчишки, лицо было, как решето, испещрено ямочками, и оно было коричневого цвета. Авитаминоз. А рядом с ним шел совершенно седой старик интеллигентного вида, по всей вероятности, ученый. Я же вместе с другими комсомолками пошла на курсы медсестер при отделении Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца, хотя и не хотела идти в медицину. Но надо было, и я пошла. По окончании курсов получила удостоверение медсестры, добровольно пошла в военкомат и была мобилизована в ряды Красной Армии, была направлена на работу в эвакогоспиталь № 2015, который располагался рядом с Московским вокзалом в здании школы, в качестве перевязочной сестры. Курсы были рассчитаны на 6 месяцев, но мы проучились всего 1,5 месяца. В ленинградских госпиталях нужны были медицинские сестры, причем в большом количестве.

А так занятия в институте продолжались до января 1942 года. Учеба проходила на фоне голода, холода, отсутствия света, тепла, при замерзшем водопроводе, неработающей канализации и почти без еды, при пайке в 125 грамм хлеба в день. Иногда, особенно в декабре 1941 года, когда ежедневно умирали тысячи людей от голода, ничего, кроме этого «хлеба», который мы называли жмых, у нас не было. Но Ленинград продолжал сопротивляться, он жил, и мы с ним.

1941 год стал для нас самым страшным годом. Умирали студенты и преподаватели, оставшиеся в блокадном Ленинграде. Живя в общежитии еще в Лесном, мы пытались ловить ракетчиков. Это были предатели, лазутчики, засылаемые в город, чтобы сигнальными ракетами показать наиболее важные объекты: железнодорожные узлы, предприятия и т. д. Когда мы видели, откуда летела ракета, мы туда бежали и искали их, но ни разу не пришлось их поймать. Кстати, еще живя в этом общежитии, пытались обмануть голод. Жарили желуди на касторке. А как-то я, помню, опоздала к этому «пиршеству» и ела их холодными. Ужасно невкусно, желуди можно есть только горячими.

В паевые же месяцы блокады Ленинграда были опустошены все аптечки, пропали птицы, собаки, кошки. Студентов оставалось очень мало, кто-то эвакуировался, кто-то ушел в ополчение. Помню, как преподаватель аналитической геометрии, профессор, автор одноименного учебника Безикович проводил занятия с тремя студентками. Одной писал в тетрадь вместо доски, а мы, две другие, тут же переписывали себе в тетрадки. И все же даже в такой обстановке мы продолжали учебу. Помню, как я иногда ходила на квартиру к сестре Анечке, которая ранее эвакуировалась вместе с детским садом и сыном. Из ее квартиры я выносила остатки еды, которые оставались там: кусочки заплесневевшего пирога, нашла 100 или 150 грамм макарон, остатки горчицы, немного сахарного песка. И мы с подружками на всех делили мою добычу в комнате. Однажды вернулась только с ремнем и 2 свечами. Никогда не забуду, как мы дружно сосали ремни и свечку. А моя подруга, Валя Макарова, с которой мы жили в одной комнате (всего в комнате было 14 человек), возьмет в рот кусочек свечки и не сумеет сдержаться, проглотит, я ей говорю: «Валечка, ты соси ее, ведь вот видишь, сколько у нас осталось? Мало».

Однажды нам сказали, что в кафе «Квисисана» (на Невском проспекте, недалеко от института) будут давать котлеты без карточки. Тогда уже почти не отоваривали карточки, продуктов было мало. Когда мы туда пришли, там уже теснились студенты, в итоге я в толпе потеряла сознание от голода. Девочки довели меня до общежития. Я им сказала: «Девочки, если хотите, чтобы я жила, сделайте так, чтобы я сегодня с кипятком съела не 125 г своих, а двойную порцию, а я вам в следующие дни отдам». Они так и сделали. Сокурсницы относились ко мне очень хорошо, так как я все время их морально поддерживала словом, даже принесла от сестры патефон с пластинками. Однажды, когда все ушли, я осталась одна в комнате и разревелась. Вернулась одна студентка и говорит: «Вот нас поддерживаешь, а сама ревешь!»

В тяжелые моменты голода мы отвлекались от тягостных мыслей тем, что переписывали рецепты: мечтали о том, как будем есть царские блинчики и разные другие разносолы. Иногда я вязала, были еще нитки, часто вышивала гладью девочкам ночные сорочки, а они мне иногда штопали чулки. Тогда были простые чулки, и они быстро рвались. Я им говорила: «Вот мою работу будете всегда помнить».

Хорошо помню еще и такой случай. Я шла за своим хлебом, пайком в 125 грамм, а подруга говорит: «Лиля! Возьми и мне». После чего дала мне свою карточку. Хлебный магазин располагался на Невском проспекте недалеко от знаменитого магазина трикотажных изделий, который назывался «Смерть мужьям», так как там до войны продавали очень хорошие женские костюмы и платья, но очень дорогие. Это было в мирное время. Я купила свой паек 125 г с маленьким довесочком. Хлеб девочек завернула в бумагу отдельно, оба положила в авоську и иду по той же стороне тротуара. Вдруг из подъезда выбежал высокий очень худой мужчина и схватился за мою авоську. Я так испугалась, что, видимо, мою руку схватила конвульсия. Ему не хватило силы вырвать у меня авоську с хлебом. Я представила, что мне никто не поверит, будто у меня вырвали хлеб – цену жизни. Ведь в блокадном Ленинграде это было высшей степенью доверия – получить чужой хлеб!

В Ленинграде такие нападения были редкостью. Люди знали, что значит остаться без хлеба – ведь это верная смерть. Честность блокадников я лично могу оценить как высшую степень, а тот человек, конечно, был с нарушенной психикой, это ясно.

Врезался в память и другой случай. Когда я принесла от сестры больше 20 пачек махорки, они у нее лежали наверху контрамарки у печки, студентка-финка из нашей комнаты мне говорит: «Лиля, ты мне дай махорку, а я тебе из дома принесу молока и лепешку». Я согласилась, она так и сделала. Мы с моими подружками все это съели за один раз. На следующий раз мы с Валей Макаровой пошли в город, попали на какой-то рынок и увидели, что за одну пачку махорки там давали целую булку хлеба. Это все бы мои подруги ожили бы!!! Ведь у нас в комнате в декабре 1941 года умерла от голода одна девочка, хотя она устроилась контролером на фабрике и получала 250 г хлеба. Но она получит свой паек, положит и все смотрит на него, и смотрит… Я поступала иначе: получу свою пайку хлебушка, налью кипяток, покушаю и стараюсь обмануть голод до следующего дня.

В ноябре – декабре 1941 года мы занимались в институте и одновременно проходили практику в госпитале, где лежали раненые. Больше всего были ранения в челюсть, но привозили к нам и солдат с ранениями ног. Нам было тяжело, голодным, одновременно обучаться на курсах медсестер. Хочется еще рассказать о том, какие прекрасные, честные люди были рядом с нами – ленинградцы. Однажды меня вызвали в деканат. Время было тяжелое, денег почему-то не было. Мне сказали: «Получите 500 рублей, которые вы внесли в счет оплаты за обучение на 1-м курсе. У вас умер отец, а мать домохозяйка». Не представляете себе, как это было кстати. Как вы помните, когда я поступила в институт, вышел правительственный указ об оплате за обучения в институте. Ведь никто бы и не узнал, если бы мне не вернули деньги.

К декабрю 1941 года в институте училось совсем мало студентов. Да и многие преподаватели уехали. Первые этажи здания института были уже заняты под палаты для раненых. Прекрасное общежитие со светлыми комнатами, прекрасными фойе с красивыми тюлевыми занавесками превращалось в ничто: туалеты не работали, водопровод замерз и т. д. и т. п. А в декабре занятия в институте окончательно прекратились, комнаты не отапливались, вскипятить воду негде было. В январе 1942 года, когда я была военкоматом мобилизована и работала уже в госпитале, жила еще в общежитии в таких вот условиях. Затем дали место в общежитии госпиталя, в бывшем здании школы на ул. Восстания, где и сейчас находится школа. После войны в этом общежитии не один раз принимали после войны всех оставшихся в живых работников госпиталя.

Итак, занятия на курсах медсестер закончились досрочно, и уже 11 января 1942 года я была направлена в эвакогоспиталь № 2015 в качестве перевязочной медсестры. Попала в 1-е хирургическое отделение (п/я 554, Ленинград, 25, часть 783). Здесь я познакомилась, а затем и дружила с девочками, с которыми прошла и пережила не только блокаду Ленинграда, но и прошла фронтовые дороги в Белоруссии, Польше и Германии. Это Тося Мурик (затем Антонина Алексеевна Курпатова), Валя Макарова (после войны Валентина Кирилловна Петрова), Оля Баутрук (Ольга Васильевна Сысоева).

С Тосей Мурик мы учились полтора года в Ленинградском текстильном институте на механическом факультете, пока добровольно не пошли в военкомат. Валя Макарова училась в этом же институте, но на экономическом факультете. Тося после войны окончила киноинститут. Муж ее работал преподавателем морской академии. Валя окончила экономический факультет, муж трудился инженером. Вырастили троих сыновей. Оля Баутрук была профессиональной операционной медсестрой, мужем стал архитектор. У них родились две девочки-двойняшки.

Когда я пришла в госпиталь, Оля сказала своим коллегам: «Зачем привели Лилю Гурьеву, ведь она все равно скоро умрет». Вот какой у меня был вид. И действительно, скоро у меня распухли и отекли ноги до паха, затем покрылись круглыми фиолетовыми пятнами. В госпитале устроили консилиум. Врачи осмотрели меня и молча ушли. Оказалось, что у меня авитаминоз и дистрофия. Все хирурги в госпитале – это врачи разных специальностей до войны: невропатологи, стоматологи, педиатры, терапевты и т. д. Все они после начала войны стали у операционных столов. И теперь они сказали, что мне поможет только время. К счастью, мое состояние после двух недель работы медсестрой стало улучшаться. 400 грамм хлеба и трехразовое ежедневное питание, хотя и скудное, сделали свое дело. Но главное, что удержало меня на плаву, это моральное, оптимистичное настроение, вера в скорую победу да и привычный комсомольский характер.

Я быстро влилась в коллектив медсестер, большинство из которых также были комсомолками, и стала осваивать азы медицинских знаний и умение перевязочной сестры. Начальником 1-го хирургического отделения была Торкачева Мария Ивановна. Это была женщина очень знающая, опытная, уверенная в себе, без особых эмоций, требовательно относящаяся к нам, медицинским работникам. Когда она ежедневно проходила обход раненых, по палатам слышались стоны, вздохи, но зато вечером, как по мановению палочки, у всех раненых резко снижалась температура, а также улучшалось их состояние. Помню, как я в первый раз переливала кровь. Это было нелегко. Тогда не было сегодняшних систем, а только воронка, резиновый сифон и толстые московские иглы. Мария Ивановна подозвала меня к себе и спросила: «Ну как, хорошо прошло?» Я пожала плечами, а потом она вручила мне половину шоколадки. Это было что-то в голодное время. Но это была не просто жалость – сладость стала наградой за хорошее начало.

Ко мне Торкачева относилась с большим вниманием, даже с любовью, но очень требовательно. Я ей безропотно подчинялась, осознавая, что эта женщина много делает для раненых. Часто бывало, что только сядешь в столовой, как раздается очередной возглас: «Гурьева, в перевязочную». Тогда я немедленно все бросала и шла. Знала, значит, кому-то нужна моя помощь. Муж ее, Яков Освальдович, был моложе Марии Ивановны на 20 лет, и она им командовала открыто. А мы между собой называли его «Яков Тротуарович». Высшим показателем ее отношения ко мне было то, что как-то она пригласила меня к себе домой. У них не было детей, и я стала в какой-то степени привязанностью заведующей отделением. Очень внимательно я присматривалась к ее действиям, работе. Вскоре я не только делала перевязки, но и накладывала большие гипсы: на руку, грудь, ногу, тазобедренные суставы; давала наркоз, хотя постоянно очень боялась это делать, так как тогда наркоз – это эфир и маска. Дашь мало – болевой шок и смерть от боли, дашь лишнее – смерть от эфира. Делала и секцию на венах у тяжелобольных, почти безнадежных. Постепенно осваивала и специальность операционной сестры. Особенно тяжело приходилось в период наступлений наших войск по прорыву блокады Ленинграда, чтобы снять ее, когда в госпиталь поступало до 900 человек, а он был рассчитан только на 300 пациентов. Подавала инструменты на три стола одновременно, хотя операции были различные, и справлялась, иначе нельзя было, а под конец дня становилось трудновато, так как инструментов не хватало, а какие-то были старые и иногда почти непригодные для операций.

Работа в отделении – это был тяжелый, изнурительный труд, без выходных и отпусков, всю блокаду и войну. Особенно трудно было то, что, будучи комсомолками, мы, медсестры, после напряженного труда шли ночью в прачечную и стирали в теплой воде, почти без мыла, без освещения, гнойное, кровяное и вшивое белье и бинты. Вскоре вши появились и у нас, мы боролись с ними. Часто приходилось ночевать в перевязочной, в гипсовой, на инвалидных колясках. Там же мы мыли головы, хотя это было запрещено. Однажды нас застал начальник госпиталя во время обхода, но он сказал Марии Ивановне: «Пусть моются, вшей будет меньше». Но все эти трудности мы переносили стойко, не ныли, не жаловались, так как понимали – это надо нашим воинам, Родине. А ведь до войны я никогда не занималась этим. Будучи младшей из пятерых детей в семье, меня отстраняли от всего: от уборки, стирки. Война всему меня научила: закалила, но не озлобила; научила дружбе, взаимопомощи, любому труду, доброте, вниманию к окружающим людям, готовности им помогать во всем. Стараюсь во всей своей жизни осуществлять полученное понимание в своей семье, на работе, в общении с друзьями, соседями.

Кроме своих прямых обязанностей, мне приходилось выполнять разные поручения. По решению горисполкома была послана вместе с другими сестрами на заготовку дров. Три девочки должны были спилить деревья, сложить в штабеля за день по 3 куб. м на человека. Это было очень трудно, так как у нас не было ни спецодежды, ни надлежащего инструмента, да и питание было очень слабым. Правда, я начала изучать там полуторатонную газогенераторную машину и учиться водить ее. Жили мы в землянке, я спала на верхней полке. Помню, как приехали меня проведать Мария Ивановна и политрук. Помню, как они зашли в землянку, а я лежала и читала, изучая инструкцию по машине. Политрук почему-то спросил: «Лида, ты тоже куришь?» Я сказала: «Что вы, нет!»

Помню, как при большом поступлении раненых мы пошли сдавать кровь. А у меня кровь не взяли: у меня была III группа, и я от обиды и досады расплакалась. Вот такими патриотками мы были.

Однажды меня послали сопровождать выздоровевшего раненого с документами на сборный пункт, который располагался на Васильевском острове, почти на побережье, и мы шли по Невскому проспекту через мост, пройдя весь до пункта назначения. Ленинград тогда показался мне мертвым городом, засыпанным снегом. Таким был и Невский проспект. Транспорт не ходил, а мы шли по покрытому ледяными корками и сугробами тротуару, спотыкаясь и скользя на грани падения. Нам встречались худые, изможденные, с бледными лицами ленинградцы с ведрами, чайниками и другими емкостями, они шли к Неве за водой. Навстречу нам по середине Невского проспекта, засыпанного снегом, шел мужчина и за веревку тянул лист фанеры, на котором лежал труп женщины, завернутый в одеяло и перевязанный веревкой, а по снегу из-под одеяла тянулись длинные волосы. Он вез свой груз, часто останавливаясь, и, отдышавшись, шел дальше, видимо, к месту сбора трупов, откуда отряды комсомольцев отвозили умерших на кладбище, где мерзлую землю взрывали снарядами, готовили общие могилы и хоронили там людей. Я пишу только о том, что видела собственными глазами в этот день. Это было действительно страшное время.

Как-то я опять вышла с поручением из госпиталя, а по Невскому проспекту шла женщина, спотыкаясь, закутанная в платок и в черную каракулевую шубу, перевязанную простой веревкой. Только я с ней повстречалась, как увидела, что навстречу мне шел мужчина по тротуару, вдруг упал, и все… Трупы тоже везде подбирали специальные отряды. В это время от голода умирали по четыре-пять, а то и шесть тысяч человек в день.

На Васильевском острове мы наблюдали картину, которая запечатлелась на всю жизнь. Здание завода, в которое попала бомба. Нет крыши, нет двух стен, стоит станок и у станка худой рабочий, идет сплошной снег, а он продолжает работать. Теперь я понимаю, что Ленинград выстоял только потому, что там был рабочий класс высшей пролетарской пробы. Они стояли насмерть и на фронте, и на Кировском заводе, находившемся в трех км от передовой, продолжали одновременно работать и сражаться, и главное, ленинградцы выстояли. Для защиты Ленинграда нужно было оружие, боеприпасы, и они до конца выполняли свой долг. Причем каждый день ходили пешком, доходя до места работы 6, 7, а то и 12 км. В Ленинграде была строжайшая дисциплина, не было беспорядков. Не было человека, который, не жалея себя, не помог бы другому. А Ленинград подвергался постоянному артобстрелу, и каждые 10–15 минут звучал звук сирены, означавший приближающуюся бомбежку.

Еще раз хотела бы отметить, что в Ленинграде была особая, высочайшей пробы нравственность, дисциплина и порядок. Я ни разу не слышала ни об одном случае, чтобы кто-либо прикоснулся к общему хлебу. А ведь буханки в булочные возили на саночках такие же опухшие от голода продавцы. Никто не призывал людей к честности и порядку. Сознательность, взаимовыручка, высокая гражданственность, чувство общественного самосохранения, страстное желание спасти город и свою Родину – вот что двигало людьми, заставляло неукоснительно выполнять законы. Если бы в Ленинграде было бы воровство и мародерство, город бы не выдержал. Не было человека, кто бы требовал для себя особых привилегий, пользовался тем, что не положено. Привилегия была одна – всего себя полностью отдавать Родине. Нам, ленинградцам, было очень тяжело, но мы были и счастливы. Мы видели величайшие проявления человечного духа, стойкость, героизм.

Однажды я, Тося и Валя пошли на квартиру моей сестры, Анны Николаевны Гурьевой, которая эвакуировалась вместе с сыном на Большую землю, как мы говорили тогда. Мы хотели забрать ручную швейную машину, которая так необходима была нам в общежитии при госпитале. Сестра жила на улице Канал Грибоедова, дом 70, квартира 1. Шли оттуда по Садовой, несла машину Валя, она была самой выносливой из нас. Когда мы почти дошли до Невского проспекта, началась бомбежка. Мы остановились под аркой домов, недалеко от библиотеки им. Сильвестра Щедрина. А я говорю: «Девочки, давайте пройдем во второй двор». Все прошли и зашли в подъезд другого здания, я встала в самом углу. Бомба разорвалась под первой аркой, и все, кто остался там, погибли, даже упал кирпич сверху в подъезде, где мы стояли, пролетев в нескольких сантиметрах от моей головы.

Но не всегда бомбежки заканчивались для меня так удачно. Однажды меня послали вызвать срочно медсестру, которая жила на Невском проспекте. Я переходила Невский проспект во время затемнения и бомбежки. Темнота была абсолютная. А я первый день надела теплое, на вате, зимнее пальто и меховую шапочку с ушками. Это был январь – февраль 1943 года. На середине Невского меня сбила легковая машина, которая ехала очень быстро, без огней. Разбросала мою обувь, я лежала. Меня подобрал случайно проходивший военный корреспондент с ручным фонариком. Удар был очень сильным: по голове (после началась контузия) и по спине. Мое счастье, что на мне была меховая шапочка; сзади все пальто до тела разорвано (спасла вата), оставив небольшую ранку. Уже после войны мне делали операцию на месте удара на спине. От удара образовалась опухоль – фибролипома с кулак величиной. После операции профессор сказал: «Ваше счастье, что вовремя удалили эту опухоль». Дважды делали рентгеновский снимок головы. Пролежала в госпитале полтора месяца.

Военным корреспондентом был Г. Гофман. Он подобрал меня и с трудом довел до пункта «Скорой помощи», который находился как раз на Невском, против места моего падения. Там оказали первую помощь, после чего корреспондент довел меня до госпиталя на ул. Восстания, недалеко от Невского. Дважды мне сделали снимки головы, уложили в постель на 1,5 месяца. После этого он посетил госпиталь, чтобы узнать мое состояние здоровья, где встретил главного хирурга Валентина Михайловича Белогородского. Они были знакомы до войны. Валентин Михайлович хорошо знал его отца – профессора. «Что вы здесь делаете?» – спросил он. Г. Гофман рассказал, что пришел навестить медсестру Лиду Гурьеву, на что Валентин Михайлович ответил: «Да, это хорошая девушка!» Г. Гофман спросил у меня: «Вы не курите?» Я ответила, что нет. Однажды, не дождавшись меня, я была занята, он оставил записку, случайно она сохранилась у меня. О дальнейшей его судьбе я ничего не знаю. Бомбежки, артобстрел продолжались, и операции не прекращались, иногда они проводились почти без света, при маленьких лампочках. Раненым делали операцию, а бомбы вокруг разрывались, однажды одна из авиабомб разорвалась даже во дворе госпиталя. Но операции продолжались при любых условиях.

Во время блокады Ленинграда, будучи медсестрой, я участвовала в соревнованиях по стрельбе из мелкокалиберной винтовки, в соревнованиях на велосипеде, в соревнованиях по волейболу. Это было трудно, так как иногда приходилось идти пешком в расположение другого госпиталя. Но это было нужно для поднятия боевого духа среди медперсонала. Кроме того, я участвовала в госпитальном ансамбле песни, у меня остались фотографии ансамбля и команды госпиталя по волейболу. Участвовала в сестринской конференции госпиталей Ленинградского фронта. Доклад мой был по теме «Осложнения при подкожных, внутримышечных и внутривенных инъекциях и их предупреждения». Мой доклад редактировал и утверждал главный хирург госпиталя Валентин Михайлович Белогородский. Текст доклада есть у меня и сейчас, он был вложен в мое личное дело, которое я получила в июле 1945 года, выезжая из Германии на Родину. Начальник госпиталя Кирзнер получил благодарность за мой хороший доклад, который был одним из трех лучших на этой конференции.

Иногда мы посещали театры, особенно театр оперетты, артисты которого самоотверженно выступали в нетопленых помещениях, а мы сидели в зимней одежде и варежках. В это время я посетила Малый оперный – там шла «Сорочинская ярмарка». В Мариинском шли «Травиата» Джузеппе Верди, «Ночь перед Рождеством» Римского-Корсакова. А в Малом оперном меня особенно впечатлила опера «Чио-Чио-Сан» Джакомо Пуччини.

После прорыва блокады мы иногда ходили на танцы, которые организовывали в хороших помещениях, я помню мраморный зал с прекрасными колоннами, но не смогу сейчас назвать адрес. Даже во время блокады мы отмечали своеобразно и скромно все наши праздники, оставляя еду от обедов и ужинов. Мы трудились тяжко в условиях войны и бомбежек. При этом мы жили, а не геройствовали, выполняя священный долг по выздоровлению наших советских воинов, возвращая их в строй.

Интервью и лит. обработка Ю. Трифонова

Чоков Андрей Семенович

12 сентября 1941 года за счет личного состава Балтийского флота была сформирована 7-я бригада морского флота. При этом кадровый состав «Октябрьской революции» не должен был быть ослаблен. И вот пришел приказ на наш линкор, выстроили весь личный состав и объявили о том, что поступил приказ о создании бригады морской пехоты в учебном отряде подводного плавания имени Сергея Мироновича Кирова за счет экипажей линкоров, эсминцев, подводных лодок и других боевых кораблей Балтийского флота. Вызывали только добровольцев, и вперед вышло свыше 500 моряков из экипажа. К 22 сентября 1941 года бригада была полностью сформирована, после чего мы приступили к боевым действиям в районе Фарфорового завода. Я попал во 2-й батальон, и когда мы пришли на передовую, была уже построена большая ротная землянка, поэтому нам оставалось только вырыть ход сообщения к траншеям на передовой. Но на всю нашу роту была всего одна большая лопата. И чтобы не ковырять землю непонятно чем, мы размерили участок земли, и получилось, что я должен был прокопать полтора метра в длину и в глубину в полный рост человека. Когда пришла моя очередь и я начал копать, уже сгустились сумерки. И тут начался обстрел местности, немцы били из минометов и орудий, но я поставил себе задачу, что пока не выкопаю норму, то не уйду. Выкопал все в итоге и, оставив у хода сообщения лопату для сменщика, пошел в землянку, и все. Больше ничего не помню, что со мной и как произошло. Одна темнота.

Опомнился только в медсанбате. Все люди там были в белом, медсестра подбежала, увидев, что я очнулся и начал ворочаться. Говорит мне: «Вы не волнуйтесь!» Оказалось, у меня контузия и ранение осколком в левую руку. Три дня пробыл я там, а потом меня направили в госпиталь, расположенный в Ленинграде. Он находился в Инженерном, или Михайловском, замке. Находился в палате контуженных, нас было семь человек, причем трое из нас были крепко контужены, у двоих постоянно случались такие припадки, что ужас. В декабре 1941 года меня выписали из госпиталя и направили в запасной стрелковый полк. Обучения как такового не было, приводили с ужина, строили во дворе, после чего приходили различные военные командиры, вызывали артиллеристов, пулеметчиков и связистов. Их отбирали, а я ведь матрос, меня никто не трогает. И на второй день так, и на третий. Я был в тельняшке, с ремнем краснофлотца, бляха на нем со звездой и якорем. Затем начали поступать из госпиталя еще такие же матросы. И я им говорю, что, если будут командовать артиллеристы и связисты, не делать шага вперед. Решили мы подождать, потому что слышали, был приказ о том, что после ранения или контузии матросов должны вернуть на корабль. Не знаю, насколько это была правда, но нас собралось двенадцать человек. Уже старшина запасной стрелковой роты сердится, говорит, мол, когда я уже перестану вас кормить, что мы проедаем казенные харчи.

Тут приезжает какой-то представитель с фронта, и нас всех построили, мы стоим особняком, рядом пехота и связисты. И идет какой-то большой командир, останавливается напротив нас и спрашивает, что это за бригада такая стоит. Командир запасного стрелкового полка объясняет, что мы моряки, и он не знает, куда же нас девать и что с нами делать. Тот удивляется: «Как ты не знаешь? Ты их должен немедленно направить во флотский экипаж, так как они обязаны вернуться на свои места службы!» Дальше представитель прошел по строю, выбрал солдат и куда-то уехал, после чего вызывает меня командир полка, так как знали, что я всех моряков организовывал. И он нам дает предписание, записывает наши фамилии и говорит, чтобы мы шли из его полка куда подальше, точнее в экипаж.

В результате мы пришли во флотский экипаж. Все куда-то разбрелись, а со мной остался один знакомый моряк, с которым я познакомился в запасном стрелковом полку. Приехал к нам какой-то представитель с большими полномочиями. Выяснилось, что организуется специальный батальон, в который берут только комсомольцев и коммунистов. В итоге я еще поспрашивал и узнал, что формируется лыжный батальон моряков Краснознаменного Балтийского флота. А я родился на юге, о каких лыжах может идти речь? Так что я говорю своему знакомому, который уже записался в эту часть: «Как же мне быть?» Но он только махнул рукой и говорит, мол, с лыжами ходить научим. Так что нас определили из экипажа в батальон, выдали теплое шерстяное обмундирование, фуфайки, валенки. При этом никто не знает, куда мы попадем. Три дня побыли в экипаже, потом раздалась команда строиться. Выстроились мы, ведут на вокзал, куда повезут, неизвестно. Сели в поезд и едем. Прибыли на берег Балтийского моря, раздается приказ – выходить из вагонов и встать на лыжи, после чего двигаться вперед. Ничего не объясняют, командиры нас ведут. Приводят на Финский залив, который замерз, лед на нем. И вот по льду мы должны из этого населенного пункта пройти в Кронштадт, а это где-то километров двенадцать, не меньше. Но по льду на лыжах идти очень трудно. Из батальона на лыжах нас пришло не более одного десятка, а командир батальона, начальник штаба и вся его обслуга вместе с рядовыми бойцами положили лыжи на плечо и притопали ногами. Меня лично выручили руки, я шел на лыжах, сильно отталкиваясь палками.

Линкор «Октябрьская революция», на котором служил Андрей Семенович Чоков

Здесь мы полтора месяца охраняли путь, по которому проходило снабжение между Кронштадтом и Ленинградом. С одной стороны были немцы, а мы ходили на патрулирование, потому что их группы подбирались к берегу и минировали фарватер. В Ленинграде также стоял соседний лыжный батальон, и мы сходились в определенной точке, после чего возвращались обратно. Патрулировали в ночное время, и немцы больше не отваживались заниматься минированием. Потом стали думать, что с нами делать. В итоге отдают части батальона в 5-ю бригаду морской пехоты Балтийского флота. Это была уже знаменитая тогда воинская часть, которой командовал полковник Василий Казимирович Зайончковский. Так я попал в разведвзвод, сформированный в одном из батальонов, ходили мы по ночам в разведку на Ораниенбаумском плацдарме. При этом у нас был 1-й батальон, которым командовал капитан Степан Иосифович Боковня, и в нем имелась отлично подготовленная разведгруппа, так что наша задача заключалась в том, чтобы отвлекать противника, пока разведчики Боковни брали «языка». Так что, как сами понимаете, награды и благодарности доставались первому батальону, а немецкие пули и мины – нам.

Хорошо помню один случай – пришли мы с разведки, а квартировались вчетвером у одной бабки, за стол сели, хозяйка что-то делала у печки, а мы чистили оружие, автоматы ППШ. Все быстро почистили, а я что-то задержался там, собрал автомат, все поставил на место и стволом наверх на стул установил, затем как-то случайно нажал на спусковой крючок, а он стоял на автоматическом огне. Так он как начал строчить, я его уцепил руками и держу, а ППШ по потолку деревянному бьет, делает зигзаги. Мои ребята под стол с перепугу залезли, а бабка только крестится, пока весь диск в 71 патрон не вылетел. После этого случая мне хорошенько дали взбучку!

Пробыл я в разведке недолго, после чего вызвали меня в особый отдел, со мной еще одного парня, где создали группу из трех человек во главе с главстаршиной. Мы получили задание пройти по все еще закрытому льдом Финскому заливу в один небольшой городок, где живет в оккупации семья старшины, и разузнать там о том, какие немецкие части стоят и как складывается обстановка на занятой врагом территории. Мы пошли по льду, выдали нам паек, а он замерз по дороге. Идем страшно злые, кушать хотим, подходим к какому-то острову, расположенному на Балтике. Навстречу нам выходит группа из девяти человек. Ну, мы залегли, старшина нам говорит, мол, я поднимаю руки и иду туда, если это не наши, то стреляйте по ним. Если не удастся выиграть бой, то потом отстреливайтесь и отходите. Оказалось, что это наши, на острове стоял гарнизон наших моряков, которые увидели, как мимо проходит группа из трех человек, и выслали навстречу дозор. Старшина поднял руку, помахал нам, мол, все нормально, и мы сошлись. Привели нас на остров, вызывают в штаб, но всем членам группы был дан четкий приказ о том, чтобы с собой не было никаких документов и никому нельзя рассказывать, кто мы и откуда мы. Поэтому на допросе мы молчали, язык на замке держали. В случае крайней нужды нужно было только назвать фамилию начальника особого отдела Михайлова. Нас трое суток продержали, вызывали по одному и допрашивали. Потом старшина все-таки сказал, что мы группа от Михайлова, нам вернули оружие и приказали возвращаться назад. Вернулись в особый отдел 5-й отдельной бригады морской пехоты. И были определены при этом особом отделе, меня взял к себе ординарцем заместитель начальника особого отдела. Старшину же куда-то забрали, и мы его больше не видели. Оказывается, он сознательно ушел от маршрута, мы не должны были попасть на этот остров. Не хотел идти на оккупированную территорию. Куда он делся и что с ним стало, я не знаю.

Через некоторое время моего командира направляют начальником особого отдела в 48-ю стрелковую дивизию имени Михаила Ивановича Калинина. И он забирает меня с собой. И вот, подношу ему котелки, чищу сапоги, мне хорошо в тылу, но очень тоскливо. И вдруг я узнаю о том, что организовывают в Ленинграде фронтовые курсы младших лейтенантов. Я подхожу к своему начальнику и прошу его: «Михаил Кузьмич (я его никогда не называл по званию, потому что постоянно в них путался, они отличались от общевойсковых), я хочу на курсы». Тот сильно удивился и спрашивает, неужели мне у него плохо. Но я объясняю, что все хорошо, просто хочу стать командиром. Тогда особист говорит: «Ладно, ты служил мне хорошо, дам тебе рекомендацию в партию и направление на курсы через штаб дивизии».

Поехал я в Ленинград на эти курсы. Находились данные курсы в районе Большой Охты, там когда-то располагались казачьи казармы. Рядом Волковское кладбище. И вот мы учимся. В ноябре 1942 года нас построили, весь личный состав, только начальство осталось в здании, и направляют всех на Невскую Дубровку. Нас было человек семьсот, никак не меньше, и по заданию мы должны были переправиться на вражеский берег и отогнать немцев от Невы, чтобы подготовить плацдарм для высадки войск. Но операция была организована из рук вон плохо, половина бойцов утонула еще при переправе, немец бил по переправочным средствам со всей мощи. Моя лодка перевернулась, я выбрался на берег, потому вырос на воде, и вернулся на исходный пункт переправы, находившийся в здании бумажной фабрики, крышу которой к тому времени разрушило, но стены все еще стояли. А это ноябрь месяц, вода холодная, я намок, вода налилась под галифе, так что сапоги пришлось снять, вокруг ужасный холод. И я прибегаю туда, а там сидит старшина нашей сводной роты, они с тыловиками развели костер и греются. Вдруг я захожу, как цыпленок мокрый. Меня раздели сразу же, старшина дал мне стакан спирту, а я никогда не пил до этого, мне же говорят пить, но я возражаю: «Ведь сдохну же!» Но все равно был приказ выпить. Так что я проглотил этот спирт, после чего завернули меня в палатку, уложили, и быстро заснул, а старшина с солдатами в это время на костре подсушили мою одежду. Как проснулся, одели меня и приказали идти в тыл, там есть наши хозяйственные части. Я пошел, а там была лощина, и дорога по ней вьется. Навстречу мне идет полковник и три офицера с ним. Говорят: «Как там на том берегу?» Я отвечаю: «Если вы попадете на тот берег, то узнаете, а я даже переправиться не сумел». В общем, операция была провалена, людей погибла масса. Нас из курсантов осталась малая часть, куча убитых, многие попали в госпиталя. Остатки сводного отряда пешими с Невской Дубровки погнали до Пороховых, вели строем, мы страшно устали. Но когда туда пришли, то нам разрешили умыться и оправиться, мы немножко отдохнули. После передышки всех построили, отдали команду: «Шагом марш!» И вдруг оркестр заиграл. Я до сих пор помню, ну никакой усталости, как будто с нас ее сняли. И мы от Пороховых до Большой Охты шли под музыку. А там поставили два грузовика «ЗИС-5», у которых борта откинули, поставили на них столы, накрытые красной тканью, и нас встречали, записывали личные данные. Мы продолжили учебу, а в январе 1943 года вышел приказ № 25, в соответствии с которым поменяли знаки отличия на петлицах погонами. И нас в феврале выпустили уже в погонах младших лейтенантов. К вводу погон мы отнеслись совершенно нормально, никаких кривотолков по этому поводу не ходило, только у некоторых, кто еще не видел офицеров в погонах, случались конфузы – они не понимали, что это у нас на плечах.

Меня направили командиром взвода в 4-ю стрелкового роту 2-го батальона 192-го гвардейского стрелкового полка 63-й гвардейской стрелковой дивизии, которой командовал генерал-майор Николай Павлович Симоняк, который командовал стрелковой бригадой при обороне полуострова Ханко. Стояли мы в поселке Морозовка, названном так в честь знаменитого российского ученого и народника Николая Александровича Морозова. Поселок был шикарным, даже своя больница имелась. Ночью по тревоге нас подняли, и тут пошел дождь, а у нас же только офицеров одели в полушубки, солдаты оставались в шинелях, они намокли, замерзли воротники, многие ребята растерли себе шеи. Но все равно за ночь мы прошли на передовую под поселок Красный Бор. И на рассвете началась артподготовка, нас подняли в атаку, уже в первый день наступления дали причесать частям 250-й испанской «голубой» дивизии. Но в этом бою меня ранило пулей в левую руку и перебило ее. Я пришел в какой-то населенный пункт, где какой-то начальник политуправления меня спрашивает: «Вы что, ранены?» Тогда все строго следили за тем, чтобы не было симулянтов при атаке. Объясняю, что при наступлении был ранен, меня перевязали и оказали помощь. Несколько дней я пробыл в Ленинграде, после чего по «Дороге жизни» был перевезен в тыл и эвакуирован аж в Вологодскую область на станцию Вожега, где на базе местного железнодорожного оборотного депо организовали госпиталь.

Интервью и лит. обработка Ю. Трифонова

Нагорная (Васильева) Нина Тимофеевна

Был сентябрь 1941 года. Сидим мы вместе с одной преподавательницей начальных классов. Тогда на первый – четвертый классы нас в школе полагалось два учителя. И вдруг к нам вбегает офицер и говорит: «Что же вы сидите? По вашей школе было уже прямое попадание». А мы тогда и не заметили, что в нашу школу, когда была бомбежка, попала немецкая бомба. А потом меня вызвали в военкомат. Военком посмотрел на мое дело и обратил вдруг внимание на то, что у меня закончены курсы медсестер в Рогове. «У-ууу, это хорошо! – сказал он мне. – Нам как раз медсестры нужны». И меня взяли работать в полевой подвижной госпиталь, который тогда только что организовался. Он входил в состав 11-го стрелкового корпуса Ленинградского фронта. А моя коллега-учительница уехала в Усть-Лугу. С тех пор мы с ней не виделись, больше я о ней ничего не знаю. Так что меня призвали в армию 6 сентября 1941 года. Все это записано в документах. Я получила военное звание. Потом быстро до старшего сержанта медицинской службы доросла. И сразу после этого за свое звание чуть повыше зарплату стала получать.

Мы относились тогда к первой линии госпиталей, то есть двигались сразу за фронтом, а уже потом за нами шли госпиталя второй линии – эвакуационные госпитали. Назывался наш госпиталь так – полевой подвижной госпиталь № 1. По штату у нас полагалось шесть основных врачей: хирург, терапевт, ухо-горло-нос и кое-кто еще. Госпиталь временный, поэтому работали мы в палатках. Все время проводили у операционного стола. Работали почти без отдыха. В палатке у нас было отгорожено специальное место, где мы отдыхали. Мы делали так: два часа там поспим, а потом снова беремся за работу. Но мы тогда никаких операций не делали. В то время шло отступление. Если к нам поступали тяжело раненные, которым требовалось делать срочные полосовые операции, мы срочно обрабатывали им раны и тут же отправляли их в эвакогоспиталь. Легкие раны обрабатывали постоянно: делали уколы и перевязки, накладывали шины, одним словом, делали первичную обработку и отправляли. Особенно много мы поработали в Керстово, когда отступали. С того времени столько лет прошло, многое позабылось… А потом мы со своим госпиталем попали на знаменитый «Невский пятачок» под Ленинград.

Красноармеец м/с Нина Васильева, сентябрь 1941 г.

Там мы постоянно голодали. Нам в сутки выдавали всего лишь по сухарю или кусочку хлеба. Но мы продолжали работать. Съедим по сухарю, выпьем стакан кипятку – и снова беремся за дело. Очень помногу работали. А раненые ведь не спрашивали, кушали мы сегодня утром или нет, устали или нет. Их интересовало одно: как бы поскорее им бы оказали помощь. Всегда стонали: «Сестра, помоги-ииии!» Такая обстановка была: не знаешь, к кому и подойти. А нас было всего четыре медсестры, которые их обслуживали. Но мы молодые были и никогда им не отказывали. Я думаю, что, случись сегодня война, наши молодые женщины не справились бы с теми задачами, которые нам тогда ставились. Но у нас начальником госпиталя был очень хороший человек. Фамилия его была Шапиро. По национальности он был евреем. Он старался поддерживать в нас боевой дух. Он понимал, как нелегко нам было работать. Еще замполит у нас был очень хорошим человеком, все время нас поддерживал. Но я хочу сказать, что офицеры и солдаты, которых к нам помещали, попадались очень мужественные. Я и сейчас удивляюсь, как они все это переносили.

Кстати, очень помогли нам в голод выжить именно врачи. По возрасту почти все они были пожилыми, имели своих детей в России. Их и призвали-то в армию в самом начале войны. Как офицеры, они получали пайки, которыми нас и подкармливали. Хотя какие это были пайки? Хлеб, еще что-то, два кусочка сахару, вот и все. Помню, врач ухо-горло-нос Василий Михайлович Сутеев всегда накрывал стол и говорил: «Девчонки! А ну-ка к столу!» Мы уже знали дни, когда они получали свои пайки и, как всегда, с нами делились. Я, кстати, сохранила два таких квадратных кусочка сахара. Они и сейчас у меня лежат. Но на самом деле этим мужчинам больше надо было кушать, чем нам. Мы, девчонки, все-таки намного легче переносили на себе голод!

А еще спасло нас то, что все мы жили и работали в госпитале очень дружно. Когда мы находились в Ленинградской блокаде, делили каждый кусочек хлеба. Я тогда считала: «Доброта спасет жизнь». Она нам жизнь и сохранила. Так что ели мы эти кусочки сахара с хлебом, поддерживали друг друга. А обстановка, между прочим, очень тяжелая была. Нам приходилось бывать в том числе и в самом блокадном Ленинграде. У меня там три близких человека умерло от голода. Сначала трагедия случилась с сыном моей неродной тетки. Он от голода и слабости упал с четвертого этажа и погиб. Потом умер племянник. А потом от голода и сама тетка умерла. Там тогда в городе ужасные вещи творились: за кусок хлеба в Ленинграде можно было купить квартиру!

Интервью и лит. обработка И. Вершинина

После эвакуации с Ханко ребят из нашей батареи распределили по фортам и береговым батареям. Наш командир Жилин командовал батареей в Гвардейской железнодорожной артиллерийской бригаде.

Меня и еще 14 человек отобрали в артразведку. Направили на Ораниенбаумский плацдарм. Там организовали пост. Докладывали движение самолетов, артстрельбу батарей. Засекали огневые точки. Пост был расположен под крышей деревянного домика на окраине деревни Кукушкино. Тут дальномера у нас не было. Использовали бинокли и стереотрубы. В домике жила семья чухонцев: дед, бабуся и две девахи. Старики все боялись, чтоб моряки не согрешили.

Даже с чердака дома видимость была плохая. Что там увидишь. Высота всего 3–4 метра.

Меня и еще одного отозвали в Кронштадт, где организовывалась группа корректировочных постов. Всего было 4 «корпоста». На Морском соборе Кронштадта располагалась группа управления и первый пост. Второй пост на Четвертом Северном форте. Третий – на Лисьем Носу и четвертый в районе Лахты, Ольгино. У всех постов была синхронная связь. Меня назначили командиром Четвертого Северного поста. Командирами постов были старшие лейтенанты, и только я был старшина второй статьи. Затем наш пост перевели на Пятый Северный форт. Подальше от Кронштадта, чтобы лучше был виден пеленг. Потом меня призвали на собор. Там высота 50 метров. Все видно как на ладони. На постах были стереотрубы. Это для грубой наводки, а для точной стояли теодолиты. Обнаруживали цель где-нибудь в Стрельне, Старом Петергофе или Низино. Все посты давали координаты. В соборе была группа управления. Ею командовал призванный из запаса архитектор, кандидат наук, лейтенант Шретэр Логин Людвигович. Его отец был немцем, а он – душа человек. Командиром поста был старший лейтенант Придатко Сергей Федорович, украинец.

Всего нас было около двадцати человек. Нам дали комнату, где мы жили. Там же оборудовали кухню. Сами получали продукты и готовили. Выделили повара. Дедка. Питались получше, чем на общем камбузе. Мы свою норму получали полностью. В нее входили и положенные по норме 100 грамм.

Деньги какие-то нам платили, но мы их не брали, а все сдавали в фонд обороны.

В нашу задачу входила в основном контрбатарейная борьба. У нас стоял планшет. От каждого поста у нас были пеленги. Когда они передают данные, мы на планшете от каждого поста проводим линию, ниточки. Шнур от поста идет по пеленгу. И вот крест-накрест получается когда. Это точность. Если кто-то дает отклонение, мы ему говорим: «Не правильно. Уточнить». Уточняет. И вот у нас были уточнены немецкие батареи. Мы им дали номера: 241-я, 239-я, 245-я… У наших артиллеристов они были нанесены по координатам, и мы им передавали данные: «Ведет огонь 243-я». Они уже знали и по этим координатам били и подавляли огонь. Наши точно стреляли. После первого, второго залпа немцы прекращали огонь. Наша артиллерия была сильнее, и калибр у нас сильнее был. Под Ленинградом у немцев «Дора» была, четырехсотмиллиметровая пушка. У нас спрашивали: «Откуда стреляет?» Нам не видно. Где-то там далеко она стояла. Потом ее разоблачили, и наши железнодорожники разбомбили. В Ленинграде была морская, железнодорожная бригада. Потом она стала гвардейской. В нее входило 8 или 10 батарей. 180-мм, 305-мм и одна 406-мм батареи.

Вначале, когда нас сформировали, мы подчинялись начальнику артиллерии крепости контр-адмиралу Чистосердову. Потом нас подчинили Кронштадтскому сектору береговой обороны КБФ, которым командовал генерал-лейтенант Мушнов.

Кронштадтский сектор командовал артиллерией всех фортов. На северном берегу было 11 артиллерийских дивизионов. Вот на «Тотлебене» 11-й дивизион. Стояли 250-мм, 203-мм орудия. Они по финнам палили. На «Овруче» 12-й дивизион. Тоже 250, 120, 152-мм. Стодвадцатки старые были, 130-мм. На «рифе» 13-й дивизион. На южных фортах 14-й дивизион. Дальше номерные форты: второй, четвертый, шестой, 15-й дивизион. Нечетные форты были зенитными. 16-й и 17-й были сформированы в войну. 16-й, два десятидюймовых орудия стояли в районе немецкого кладбища Кронштадта. Два железнодорожных 180-мм орудия находились на форту «Шанс». Их туда завезли баржами. Одна батарея 130-мм стояла здесь, где бюст адмирала Макарова, потом ее перебросили в Петровский парк. 17-й, батареи стотридцатки, размещались за городом, где сейчас больница, и на Военном Углу. Всего здесь было 230 стволов береговой артиллерии. На Лисьем Носу был сформирован 18-й дивизион. В него входили: батарея 152-мм орудий и две 130-мм. Одна стационарная, а вторая самоходная, как танки. Она подходила к берегу, постреляет через залив и уходит. Был еще Южный сектор. Там форт «Красная Горка», 31-й краснознаменный дивизион, две 305-мм батареи. Одна открытая и одна башенная. Две батареи 150-мм. Еще стотридцаток батарей шесть там было. Еще форт «Серая Лошадь». 33-й дивизион. В него входили: 203-мм, 152-мм тоже. На Ораниенбаумском плацдарме были дивизионы в районе Ломоносова и Керново. Были еще два бронепоезда «Балтиец» и «За Родину». Их оборудовали сами моряки. Бронепоезда курсировали от станции Мартышкино до места, где сейчас стоит Ленинградская атомная электростанция. Всего береговая оборона насчитывала 470 стволов. И еще же у нас были корабли. Благодаря этой массе артиллерии устоял не только Кронштадт, но и был удержан Ораниенбаумский плацдарм, который тянулся от Старого Петергофа до Керново. Это 65 км вдоль побережья и в глубину 25–30 километров.

Немцам, конечно, было известно, что на Морском соборе находится наш наблюдательный пункт. А нам было известно, что их «НП» располагается на Петергофском соборе. Наш собор был их ориентиром, а их собор нашим. Поэтому старались друг друга не трогать. Но один раз было два снаряда. Наш пост находился на самом верху, под крестом. Мы там прорезали крышу и установили приборы. У нас был теодолит, бинокулярная труба трех видов дальности: 12-кратная, 24-кратная и 48-кратного увеличения. Летом видно хорошо. Немцы ползают, как клопы. Все приборы были отечественного производства. Сперва у нас ничего не было. Старший лейтенант Придатко пришел на 52-й ремзавод. Он поговорил с главным инженером. Тот говорит: «Техника какая-то есть у нас. Валяются оптические приборы. Их сдавали с кораблей устарелые». Ну, вот нашли эту бинокулярную трубу. Они ее отремонтировали и подарили нам.

Так вот, кажется, 23 августа 1942 года. Два снаряда. Мы сразу передали, что били из района Низино. Один 210-мм снаряд пробил крышу, ниже нас. Пробил железобетонный купол и там взорвался. Я в это время навел прибор на Петергофский собор, и тут крыша закачалась сантиметров на двадцать. Вот так заходил наш собор от сотрясения. Второй такой же снаряд влетел в зрительный зал, у выхода, но отчего-то не взорвался, а раскололся и лежал там. Мы на следующий день ходили его смотреть. В ответ на этот обстрел мы пальнули «Маратом» по этому Петергофскому собору. Второй башней, один снаряд. Корректировал лейтенант Шретэр. Первым, как пальнули, сразу полетел красный кирпич. Больше он не стал. Он же был архитектор. Говорит: «Жалко, это наше. Чего же мы будем свое добро…» Дворец екатерининский был рядом. Все как на ладони, но никогда не стреляли по нему.

Вскоре после обстрела со стороны Стрельны прилетел немецкий самолет. Бросил зажигательные бомбы, упавшие между памятником Макарову и собором. Ближе к собору. В это время я был внизу. Кушали. И только успел пробежать. Забежал в дверь, и тут полетели стекла. Я прижался к стене. Хорошо, стекла в голову не попали.

Все же без потерь у нас не обошлось. Помню, в августе погода была хорошая. Главстаршина и трое матросов вышли, сели покурить. Недалеко, напротив собора, в овраге готовился к выступлению на фронт пехотный батальон. Один лейтенант из армейцев подошел к нашим тоже покурить. И вот снаряд пальнул между них… Все погибли. От главстаршины остались только клочья кителя. Потом мы их хоронили на немецком кладбище. Никаких гробов не было. Хоронили в мешках. Трое из ребят были ленинградцами, а четвертый из Белоруссии.

В сентябре 1943 года я остался один. Командир поста, старший лейтенант Придатко, был зенитчиком, и его отозвали в зенитные войска.

14 января 1944 года должна была начаться операция по снятию блокады Ленинграда. В то утро к нам прибыла целая делегация, командир 12-го дивизиона полковник Алексеев Михаил Иванович, начальник артиллерии береговой обороны Кузнецов и еще несколько офицеров. Это было часов в шесть, около восьми часов из района Лисьего Носа пролетели самолеты на тот берег в сторону Ломоносова. Повесили на парашютах осветительные бомбы. И по всему побережью… Там все горит. Вверху свет, а тут лес горит, все в дыму. Самолетов было штук сто. Минут через тридцать – второй эшелон. Самолетов пятьдесят. Вначале огня было… Огни и белые, и красные, и зеленые светящиеся. «Булькают», здесь слышно. Но наши батареи давили их, давили сразу. Часов в девять был дан приказ открыть огонь всей артиллерией. Один час пятнадцать минут вся артиллерия кронштадтских фортов, южного берега и с Лисьего Носа вели огонь. Давили батареи. В результате этого наши учинили прорыв. Нам передали, что прорвали линию обороны в районе Ломоносова. По ширине 15–20 километров и 10–15 в глубину.

Когда началась операция по снятию блокады, то немецкие батареи уже не стреляли. А мы вели огонь по огневым точкам, по дорогам, чтобы немцы не удирали.

14 января 1944 года с Ораниенбаумского плацдарма наши прорвали немецкую линию обороны и пошли на Ропшу. 15 января прорвали в районе Красного Села и тоже двинулись на Ропшу. 18-го числа они там соединились. Когда немцы сообразили, то начали удирать. Побросали там машины, танки, танкетки, некоторые не успели уйти. Батареи, которые не успели подорвать. Наши прихватили часть пленных. Другой части удалось удрать. В ночное время по лесам уходили.

По финнам бил только наш форт «Тотлебен». Финская артиллерия нам не отвечала. Когда летом 1944 года их разгромили, то мы туда ездили. Видели только одну десятидюймовую батарею. Со стороны финнов прилетали самолеты минировать фарватер. Если мы их замечали, то тоже докладывали, где падают мины.

После этого наш пост закрыли. Мы перебрались в 11-й дивизион, на форт «Тотлебен». Потом меня взяли в штаб Кронштадтского сектора береговой обороны.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Топтыгин Александр Николаевич

Осенью уже ввели карточки, подступал голод. На хлебные карточки я покупал не хлеб, а бисквит – он легкий и получалось больше. Вместо сахара мы выкупали шоколад, а шоколад был не плитками, а кусковой, и мама мне говорила: «Когда кончится война, мы будем есть только бисквит и шоколад». Перед войной мама работала в ателье, теперь они шили солдатские рукавицы, фуфайки и ватные брюки.

Во время налетов мы дежурили на крышах. Помню ночной налет, когда бомбой в зоопарке убило слона и тогда же сгорели «американские горы» – этот аттракцион находился в саду «Госнардома», рядом с зоопарком. Напротив нашего дома по адресу Невский, 95, находился банк, и я помню, как в его огромных окнах отражалось зарево этого пожара.

Второго ноября меня вызвали в военкомат, я прошел медкомиссию и 8 ноября был в Училище связи. На базе Училища связи была организована Ленинградская военная школа по подготовке радиоспециалистов. В ней было три батальона, в каждом батальоне – по тысяче человек. Школа находилась на Суворовском проспекте и Парадной улице.

Мы жили в казармах, очень было голодно, очень. Ну, представляете себе – ложка манной каши. Когда мы поступили в школу, там еще работали вольнонаемные официантки. Так вот, курсанты голодные, официантки несут поднос, а на подносе в каждой тарелочке – ложка манной каши. Курсант сзади подбегает, хвать тарелку, лизнул, и все – тарелка пустая, вот так вот крали! Варочные котлы были в подвале, электричества уже не было, и подъемник не работал. Стали носить обед по лестнице. Вот несут первое, а что там – вода да две крупины. Несут по лестнице два курсанта эту огромную кастрюлю, а там за каждой дверью стоит курсант с железной банкой, и, когда мимо проносят эту кастрюлю, он черпает. Стали посылать офицера, сперва одного, а потом – двух: один впереди идет, а второй – сзади. Мы все были молодые пацаны 1923 года рождения, нам не хватало. Вот сейчас продают хлеб в нарезке – тогда были сухари, как один кусочек этой нарезки. Представляете себе, один такой сухарь на целый день – и все! Было, конечно, страшно. Умирать курсанты не умирали, но в госпиталь их отправляли. Мы ходили в наряды, охраняли территорию, охраняли склады. В нашем батальоне были польские винтовки с ножевыми штыками, но патронов нам не полагалось, винтовки были учебные с просверленными сбоку стволами. Только часовым, охранявшим склад с боеприпасами, выдавали нашу боевую трехлинейку. Как-то я стоял на этом посту, и шел проверяющий – замкомандира батальона по политчасти. Он идет, я кричу: «Стой, кто идет?!» – а сам в ровик. Он продолжает идти, я ему – еще раз, затвором клацнул и говорю: «Кругом, ложись!» Я нажал на кнопку, прибежал разводящий со сменой, я командую: «Разводящий ко мне, остальные – на месте!» Разводящий подошел: «В чем дело?!» Я говорю: «Вот пойди, проверь, вон лежит человек, я его положил, не даю ему пошевелиться». За это дело я получил перед строем благодарность (смеется), и меня отпустили на день навестить в госпитале папу, он лежал на Народной улице, там, где сейчас госпиталь ветеранов войны.

Был такой случай: двух курсантов назначили в патруль на территории училища, а на территории училища находился магазин для гражданских лиц, там жили жены офицеров, и они отоваривались в этом магазине. На его дверях висел обычный замок. Они ходили-ходили и воткнули туда польский штык. Раз – и выдрали этот замок, наелись там шоколада, набрали себе в карманы, а потом думают: «Мы-то поели, а другие?» Выкатили на улицу бочку повидла и оставили, а сами вроде бы продолжают ходить. Утром, когда все вышли на физзарядку, смотрят, стоит открытая бочка с повидлом, ну и все набросились на это – вот и все. Начали искать, кто же сделал это, ну и у них на штыке оказалась зазубрина от замка. Посадили на гауптвахту и потом отправили в штрафную роту.

Сперва мы интенсивно учились, а потом не стало сил. Вот позавтракаем – и все идут в казарму. Но я был более или менее ничего, вместо того чтобы идти в казарму, я шел на улицу Салтыкова-Щедрина, на которой был разбитый двухэтажный дом, и собирал там разные деревяшки – от рам и тому подобное, снимал с себя ремень, связывал дрова и тащил эту вязанку во взводное помещение. Там у нас в центре стояла «буржуйка», от которой шел рукав в большую круглую голландскую печь. Все сидят вокруг, уши у шапок опущены, занятий нет, не могут, нет сил. Меня сажали на почетное место к этой печурке, я укладывал дрова, поджигал – и все. Меня никто и не спрашивал, где я ходил.

Я и в самоволку часто бегал. Вот играют сигнал: «Воздушная тревога!», я по Парадной улице, через Восьмую Советскую, по Греческому проспекту и – на Вторую Советскую. Дом 19 был проходной, и я прибегал домой на Невский, 132, посмотреть, живы ли моя мама, сестры и брат. Потом начинает метроном стукать (отбой тревоги) – я бежал обратно, но, конечно, всегда опаздывал. Старшина меня иногда спрашивал, а я говорил: «Да я в щели заснул». В общем, не попадался, а то бы тоже отправили в штрафную – за самоволку.

Один раз было: я в наряд не попал, а старшина мне говорит: «Отнеси-ка сахар в наряд – тем, кто дежурит на кухне». Я, значит, отдал ребятам сахар, они мне говорят: «Да ладно, не надо, вон мы целое блюдо нашли в духовке». Ну а я начал смотреть, чего бы там можно было поесть. Они мне дали хлеба, потому что нашли и сахар, и хлеб, я поел хлеба с сахарным песком и говорю: «Нельзя ли тут чем-нибудь поживиться?» Они говорят: «Вон там селедочные головы лежат и коровье вымя». Я набрал пол-эмалированного ведра селедочных голов, взял нож и отрезал кусок вымени, положив его в это же ведро. Думаю: а как же вынести? Взял ведро под шинель, сунул руку в карман шинели, взялся за дужку ведра и пошел. А там – когда выходишь из помещения, где стоят котлы, – шел такой темный коридор, из которого был выход на улицу и на лестницу. Я побежал по коридору, а навстречу – дежурный офицер, политработник: «Ты куда?» Я не растерялся и говорю: «Наверх, титан топить», – и он не остановил меня. Я прибежал на второй этаж в свое взводное помещение, а нас там оставалось три или четыре человека, которые не в наряде были. Я прибежал и говорю: «Ребята, сейчас будем!..» (Смеется.) Отрезали по куску вымени – в кружки, в печку, запах такой!.. Наелись селедочных голов. Услышали об этом в наряде, пришел командир отделения: «И нам надо в наряд». Взял селедочных голов, отрезал вымя, отрезал другой кусок – дает мне и говорит: «Это для твоей матери, она завтра придет, сестренок и братишки». И положил к себе в тумбочку, а тумбочка у него была на замке. Мы так наелись, что уснули, так из соседнего взвода у нас украли оставшиеся селедочные головы вместе с эмалированным ведром. Ко мне приходила мама и приносила папиросы, я не курил, а раздавал их ребятам. И в тот раз отдал маме этот кусок вымени.

На улице Воинова мы охраняли офицерский дом, офицеры были все на фронте, а жены – эвакуированы. Мы этот дом охраняли, чтобы туда не лазали. И мы там нашли пакет с рисом, взяли на кухне кастрюлю, налили воды, стали варить. Получилась огромная кастрюля рисовой каши. Мы наелись до отвала, и еще осталось. Ребята говорят: «У тебя тут тетка с тремя детьми живет, на Таврической, 27, отнеси ей туда, пусть они поедят хоть немножко». Я отнес им эту кастрюлю. Ну не жадные были, представляете себе? Сейчас не могли бы так, а тогда было такое взаимоотношение.

Самое тяжелое время было конец декабря – начало января. В начале января из нас отобрали сто человек, которые были более или менее, и отправили в Левашово. Мы там продолжали заниматься и уже дежурили – по четыре часа – на радиостанции. Нас учили работать на радиостанции «6-ПК», была такая деревянная, потом «РБ» – она из двух частей: приемник-передатчик и упаковка – питание. Тут мы работали на ключе азбукой Морзе, принимали радиограммы с Карельского фронта (вероятно, имеется в виду участок Ленинградского фронта, проходивший по Карельскому перешейку) и отправляли их сюда, в Ленинград.

Жили мы в летних домиках. Как-то я был дневальным и от соседнего забора оторвал три доски, а там была чья-то генеральская дача, а мы об этом и не знали. Меня увидели, старшина доложил нашему начальнику. Капитан вызвал меня к себе, а я маленького роста, такой хилый. Бить он меня не стал, единственно только сказал: «Десять суток строгого ареста. Приедем в Ленинград – отсидишь». Ну, я говорю: «Слушаюсь, разрешите идти?»

Здесь, в День Красной Армии и Военно-Морского флота, 23 февраля 1942 года, я первый раз, ну и в последний, попробовал кошатины. Прихожу с дежурства, во взводном помещении сидят два дневальных. Они мне говорят: «Сегодня же у нас праздник, хочешь выпить и закусить?» Я говорю, что не пью. «Да ну, чего ты, выпить – валерьянку!» Налили мне из какого-то пузырька чуть-чуть валерьянки, разбавили водой, я эту валерьянку выпил, и они мне говорят: «Вон там в котелке суп, в печке стоит». Я вытащил котелок, там действительно суп с пшеном. Ну, я стал есть – там косточки, мясо такое белое. Я съел этот суп, они вдруг говорят: «А это кот Васька». Меня начало тошнить, но как-то не вытошнило. Оказывается, они поймали кота – там был кот Васька, – зарезали его, но половину кота от них отобрал командир взвода, облил керосином и сжег, а полкота они успели спрятать. Вот так вот было, тяжело.

Там же, в Левашово, нас повели в баню, и когда мы пришли в баню и разделись, то кожа у всех была, знаете, как у кур, вся в пупырышках. После того как помылись, старшина раздавал мазь, чтобы у нас не было вшей, смазать под мышками, лобок помазать. А там же мылись какие-то офицеры, они нас спросили: «Ребята, вы откуда такие?» – Мы рассказали, откуда мы. А у одного из наших ребят, после того как носили бревна, в паху образовалась грыжа. Они увидели и спрашивают: «А почему не в госпитале?» Он говорит: «А никто не хочет отправлять меня в госпиталь!» Они спрашивают: «А обед у вас когда?» Мы говорим: тогда-то у нас обед, в такое-то время. Ну и все. А это, оказывается, были «особисты», скорей всего, фронта. На следующий день сели мы обедать, нам принесли первое, в это время подъехала «эмка», из нее выскочили три офицера. Они влетели, сразу: «Где старшина? Где повар?» В это время из машины выходит в гражданском пальто, пыжиковой шапке, в белых бурках, как оказалось, член Военного совета, фамилию его я не помню, да он и не представился. Кто-то скомандовал: «Встать!» – А он говорит: «Сидите-сидите! В столовой команды не подают». Он снял свое пальто, повесил на гвоздик пыжиковую шапку и говорит: «Кушайте». Посмотрел, что мы кушаем, а там – вода и несколько крупин плавает кое-где. На второе была гороховая как бы каша. Повар в нее от страха бухнул много масла. Дежурные приносят бачок на двенадцать человек, он подходит, берет ложку, мешает и говорит: «Вот это – первое. Ну, продолжайте кушать». Старший по столу все разложил, мы поели, вышли, нас построили и повели во взводное помещение. Эти офицеры, что с ним приехали, быстро прошли к старшине и нашли сразу пятачок, приклеенный у него под чашкой весов, на которых развешивали хлеб, каждую пайку он на пять граммов обвешивал. Когда мы пришли во взводное помещение, никаких занятий уже нет. Вдруг за дверьми слышим голос этого члена Военного совета: «Товарищи офицеры, я вас прошу остаться тут!» – А сам зашел к нам и закрыл за собой дверь, мы, естественно, встали. Он говорит: «А где ваш старшина-то спит?» Ну мы, конечно, показали: старшина спал на втором ярусе, первое место. Он подходит и полез под матрац, мы говорим: «Не трогайте, не трогайте, а то он нас накажет!» А он говорит: «Меня не накажет». У старшины под подушкой оказались две буханки хлеба и полевая сумка. Он ее открыл, а сумка набита деньгами! Он стал нас расспрашивать: подходил к каждому и расспрашивал. Один рассказал, что капитан выбил ему зуб рукояткой пистолета, другой пожаловался, что у него грыжа. Я рассказал, что получил десять суток ареста за то, что оторвал от генеральского забора несколько досок. Он всех опросил и ушел.

Вечером нас стали вызывать к начальнику, там сидел наш командир и эти офицеры. Нас просили повторить, что мы говорили. Выяснилось, что кроме того, что каждого из курсантов обвешивали на пять граммов хлеба, нас заставляли пилить дрова, говоря, что они идут к нам в училище, а оказалось, что их возили на рынок. Потом нас отправили в Ленинград и вскоре сообщили, что капитана и старшину по фамилии, кажется, Кириченко разжаловали в рядовые и отправили в штрафной батальон.

Нам обещали, что в Ленинграде отпустят в увольнение, но в увольнение нас никто не отпустил. Мы, человек, наверно, пятнадцать, взяли и ушли в самоволку. Вечером вернулись, и сразу меня вызывают к командиру роты. Я думаю: ну все, пошел под суд! Захожу к нему: «По вашему приказанию курсант Топтыгин прибыл!» Он спрашивает: «На сколько записываешься на заем?» – В то время проходила подписка на государственный заем. Я отвечаю: «На сто рублей». Он спрашивает: «А деньги когда?» Я говорю: «Сейчас», – достаю из кармана деньги. Он спрашивает: «А в фонд обороны есть что-нибудь сдать?» Я говорю: «Есть». У меня был под гимнастеркой шерстяной свитер. Я снял гимнастерку, снял этот свитер и бросил в угол. Гимнастерки у нас были синие, милицейские, наверно, за неимением других. Брюки выдали зеленые, а гимнастерки синие, диагоналевые. Одел снова гимнастерку, спрашиваю: «Разрешите быть свободным?» – «Да, свободен». В общем, нам за самоволку ничего не было.

На следующий день, это было, кажется, уже четвертого апреля, за нами приехали «покупатели». Никакого звания нам не присвоили, все остались рядовыми, да и войну я окончил в звании младшего сержанта, правда, на должности старшины батареи. Просто рядовой радист, я передавал восемьдесят знаков цифрового, семьдесят пять – буквенного и семьдесят знаков смешанного текста в минуту. Мне удалось отпроситься сбегать к матери, сказать, что меня отправляют на фронт. Мама и одна девушка, которая мне очень нравилась, пришли меня проводить. Нас, пятнадцать человек, посадили в «полуторку» и повезли по льду Ладожского озера, это было пятого апреля 1942 года. В Кабоне нас высадили, и дальше мы шли пешком. Двигались вдоль настила, по которому ехали машины и повозки. Мы шли по снежной тропе, идущей вдоль настила. Впереди нас верхом ехал старший лейтенант. Вдруг раздался взрыв, вероятно, лошадь наступила на фугас. Мы бросились вперед, но ничего не нашли – ни от лошади, ни от старшего лейтенанта.

Я попал в 33-ю гвардейскую стрелковую бригаду, которая стояла в обороне у деревни Малиновка. Никакой деревни там уже не было – стояли одни трубы, все было сожжено. Я после войны пытался найти это место на карте, но сейчас этой деревни не существует. Помню, упоминалось Погостье, потом было такое название: Заячья Поляна, в общем, в тех местах.

Трое нас, радистов, пришло в эту бригаду. Нам говорят: «Вот идите сюда, там старшина вас устроит». Мы пришли, видим – огромный шалаш. Старшина выходит и говорит: «Так как вы радисты, стройте себе отдельный шалаш!» А как? Кругом все вырублено, мои товарищи еле двигаются, топор зазубренный. В общем, кое-как построили что-то, развели маленький костерчик, я говорю им: «Снимайте, ребята, сапоги, будем сушить портянки». А меня старшина назначил в наряд – охранять их шалаш. Ну я отстоял свои два часа, потом высушили мы свои портянки, а у моих товарищей распухли ноги, и им сапоги не одеть, а сапоги у нас были очень хорошие, яловые.

На следующий день утром пришел лейтенант-радист и принес радиостанцию «РБ», две упаковки, и говорит: «Ну, давайте я вас проверю». Я говорю: «А чего их проверять? Смотрите, товарищ лейтенант, они сапоги не могут одеть, у них ноги опухли». Он посмотрел, позвал этого старшину и говорит: «Немедленно отправить в госпиталь!» А мне говорит: «Ну а с тобой мы сейчас займемся. Разворачивай радиостанцию, настраивай, будешь передавать радиограмму и принимать». Я развернул радиостанцию, он дал текст радиограммы и дал позывные. Я связался с радистом, позывные которого он мне дал, передаю, что «прими радиограмму». Я передал радиограмму, а он мне в ответ передает: «Не понял, повтори». Лейтенант говорит: «Там такой радист… так что ты помедленней». Я помедленней, он принял и мне передает, что «прими радиограмму». Я от него радиограмму принял, отдал этому лейтенанту, он посмотрел и говорит: «Все, я беру тебя в роту разведки». Привел он меня туда, а командир роты, старший лейтенант, мне говорит: «Ты со своей бандурой ближе чем на пятьдесят метров ко мне не подходи!» Я потом спросил там, что почему, мне говорят, что «до тебя был радист, немцы запеленговали и накрыли. Радиста убило, радиостанцию разнесло в пух и прах, а его контузило, поэтому он теперь не подпускает вашего брата к себе».

Одеты мы были в ватные брюки, фуфайку и шинель. Маскхалатов даже у нас в разведроте не было.

Старшина не давал мне сразу есть обед, а делил его на три части, боялся, что после голода у меня будет заворот кишок. Они все были старше меня. «Старики» нас, молодых, оберегали, не давали высовываться, что не лезь как бы вперед батьки. А я что был – мальчишка. Правда, я всего-то там пробыл 22 дня.

Местность в тех местах заболоченная, поэтому окопов у нас не было, а были завалы. У немцев завал и у нас завал из деревьев, расстояние, может, 40–50 метров, можно было переговариваться. Немцы кричали нам: «Рус, не стреляй, мы обедать будем!» Тогда как раз пришло пополнение. Не знаю, какая у них была национальность, они по-русски почти не говорили, у них командиры были русские, а политработники – той же национальности. Одеты они были в тонкие шинели зеленого цвета – английские, наверно. У нас у всех были вещмешки, а у них – ранцы. Их там все называли «елдаши», а что это такое, я не знаю. Когда одного из них ранит, например в руку, то он идет в тыл и с ним идут еще двое. Наша рота разведки не на передовой была, а немножко в глубине, мы говорим: «Ранен-то он, пусть идет в санбат». Они говорят, вроде того, что «мы его сопровождаем». Потом, когда одного из них ранит, они собирались в кучу и начинался вой, а немцы на звук туда еще мину. Поэтому потери среди них были большие.

27 апреля мы пошли на задание к немцам в тыл. Выдали «НЗ» – пшенный концентрат и банку нашей консервированной курятины. Это было рано-рано утром, еще до рассвета. Шли цепочкой, один за одним, и наткнулись на немецкий, ну, типа блиндаж. Услышали сразу: «Хенде хох!» Кто-то побежал, ну и все побежали. Немцы открыли огонь из миномета. Разорвалась мина, один осколок мне попал в бровь, а другой – в ногу. У меня была радиостанция, приемник и передатчик, а у другого солдата – упаковка питания. Они все ушли, а я, раненный, остался на нейтральной зоне. Сознание я не терял, на всякий случай приготовился, у меня был автомат «ППШ» с тремя дисками, три гранаты на поясе, еще три в вещмешке, думал: «В случае чего подорву и себя, и радиостанцию». Но не пришлось, немцы, наверно, слышали, как наши убегали, потому что ночью болото подмораживало и было слышно, как идут. А нас шло 33 человека: тридцать разведчиков и трое радистов – этот лейтенант и нас двое. А был приказ Иосифа Виссарионовича: за утерю техники отвечает командир, а со мной – приемник и передатчик. В общем, меня искали, и ближе к вечеру – около пяти часов – два разведчика меня нашли, перевязали, взвалили на плащ-палатку и притащили в роту. Старшина погрузил меня в тележку и на лошади повез в санбат. Привезли в госпиталь, обработали раны, вытащили торчавший из брови осколок, потом из этого медсанбата отправили в Жихарево.

Интервью и лит. обработка А. Чуприна

Духовный Михаил Абрамович

В мае 1942 года наш батальон уже занимал позиции на Волховском фронте, в районе населенного пункта Чудов, рядом с железной дорогой Москва – Ленинград. Кроме нашего батальона в состав УРа входили 47-й и 42-й ОПАБы. Командовал укрепрайоном в 1943 году полковник Росийченко, а кто был еще на этой должности, сейчас затрудняюсь вспомнить.

Люди, воевавшие на Волховском фронте в 1942–1943 годах, хлебнули горького лиха… Линия фронта в Чудовском районе проходила через болота, и все снабжение провиантом и боеприпасами, пополнение и эвакуация раненых шло по разбитым дорогам-«лежневкам», болотным гатям.

Приходилось и голодать, и считать каждый снаряд и патрон…

В 1943 году фронт на нашем участке фактически «застыл», стабилизировался, но командование периодически пыталось прорвать немецкие позиции, все эти попытки были неудачными и связаны с тяжелыми потерями.

Позиционная война, отличавшаяся своим особым напряжением.

Рассказывать подробно о пережитом на Волховском фронте мне не особо хочется. Да, было тяжело, но мы все испытания выдержали.

Остались в памяти только отдельные яркие эпизоды. Например, мой последний бой в составе УРа. В январе 1944 года нам передали, что, возможно, по дороге между болот пойдут немецкие танки, и мне приказали вывести орудия на прямую наводку. 21 января 1944 года я вывел свои два орудия на позиции с двух сторон дороги, под станины сделали насыпь, чтобы орудие во время стрельбы не просело в болото. Там же знаете как – в землю не закопаешься, ковырнешь лопатой на штык – сразу выступает вода.

Замаскировались и ждем, до дороги от нас метров 200–250. Идут 4 танка Т-4.

Мы еще до боя договорились, что первыми снарядами бьем по головному и по замыкающему танкам, закупориваем дорогу. Но наводчик орудия, возле которого я находился, растерялся, увидев немецкие танки, и промазал первым снарядом, своим выстрелом сразу демаскировав орудие. Я оттолкнул наводчика в сторону и сам встал к панораме прицела и подбил первый танк. Немцы сразу открыли ответный огонь, мне сначала осколок снаряда попал в руку, но я продолжал бить из орудия, а в самом конце этой «дуэли», когда уже все танки были выведены из строя, рядом взорвался немецкий снаряд, я почувствовал удар, меня подбросило в воздух, и я потерял сознание. Меня на санях отвезли в госпиталь.

Интервью и лит. обработка Г. Койфмана

Варгина Зинаида Васильевна

В 1942 году началась моя служба. Мы стояли на Международном проспекте (ныне Московский проспект) в Артиллерийском училище до марта месяца. В марте месяце нас перебросили в Парголово. Но там было вообще страшно. Когда мы приехали и стали располагаться, оборудовать палаты, пришли мы в дома. А дома были деревянные, и там было что-то невероятное. Там дети – дети были в бочках засолены. Все люди лежали умершие. Все мы выносили оттуда, все мыли. Стали жить. Работа у нас там была та же самая, больные поступали, все как обычно.

Я была медсестрой, мы еще учились дополнительно – и на Международном проспекте, и в Парголово, пока там было спокойно. Сдавали экзамены, все как обычно. Присваивали звания, мне присвоили младшего сержанта. Потом сержанта.

Потом в сентябре 1942 года, когда началась Тосненская операция, к нам начали привозить раненых. К тому моменту у нас уже палатки были построены, все готово. Вы знаете, я как посмотрела на раненых – у кого челюсть полуоторвана, у кого рук нет, у кого ног, у кого голова еле-еле держится. Мне так было плохо, я упала, потеряла сознание. Прибежал командир нашего медсанбата Макаров, начальник медслужбы, заместитель по политчасти. Дали лекарство, я пришла в сознание. Макаров мне и говорит: «Зина, может быть, ты и не сможешь работать?» Я как-то сразу очнулась, говорю: «Что значит не смогу? Я должна работать, и все. Больше со мной этого не случится». Это был в первый и в последний раз со мной, крови нанюхалась. После этого я стала работать, все нормально, внимания не обращала. Работы было очень много. После этого был прорыв блокады, после этого мы переехали в Морозовку. Там тоже было много работы, но я уже работала быстро, нормально работала. Привыкла. Все это прошло, работы было много, раненых было много. Не знаю, как мы столько могли работать – по двадцать четыре часа в сутки работали. Питания нормального не было, только чай с хлебом перехватывали, и все. Только иногда была горячая пища. По весне ходили, собирали крапиву и щавель. Работали мы и носили иногда даже раненых, потому что не хватало санитаров. Раненых привозили сразу помногу, по несколько машин. Их же нужно быстро разгрузить. Потом нужно их куда-то быстро определять. Смотрели, куда ранение – грудная клетка, животы, голова, ампутация – все эти шли в первую очередь. Спать мы даже не могли, ведь в палатках все! Ноги мокрые, холодно, сама трясешься. Я там почки себе простудила еще. Ведь и зимой в палатках, а печками ведь улицу не натопишь! Мы же все уходили из этой палатки, кому топить-то? Приходили на несколько минут вздремнуть, ложишься, трясешься, встаешь и опять работать. Вот такая была работа.

Я была в сортировочном отделении и причем работала почти все время одна. Хотя у нас была врач сортировочного взвода, я почти все время была одна. Со мной работал Хомицын только. Врач, Беспрозванная, всегда уезжала и говорила: «Зина, ты справишься». Во все операции она уезжала, не только когда были на отдыхе. Мне нужно было послать всех больных – кто в операционную, кого в эвакуацию, кого в отделение сразу. Я справлялась более-менее.

Когда я работала там, все время приходил один художник и писал мой портрет. Потом он мне говорил: «Ваш портрет вы увидите после войны в Доме офицеров, в музее». Я один раз его видела.

Потом я уже была в терапевтическом отделении. Поступало много раненых, они все грязные приезжали, из окопов. Лежали они там на передовой, чуть ли носом землю не копали. Нужно было их всех привести в порядок. Вначале мы обмывали их всех, потом переодевали, приводили в божеский вид. Кто кричит: «Сестра, утку, судно, и попить сразу!» Я в ответ: «Только не все сразу». Как это можно все три вещи сразу. Ну вы же знаете, какие раненые и больные могут быть. Конечно, мы не справлялись. Кто судно кричит, кто утку. Со мной еще работала санитарка, она говорит: «Я же не могу справиться, их так много!» Я говорю: «Так, давай в обе руки бери, я тоже в обе руки посуду возьму, пошли работать». Работа была неблагодарная, но все-таки мне эта работа нравилась, потому что я с детства мечтала быть врачом. Но не получилось, потому что после ранения я только по госпиталям находилась.

Интервью и лит. обработка Б. Иринчеева

Баданес Михаил Кусилевич

В мае [1942 г.] прибыли в 4-ю армию, как раз был период, что часть Волховского фронта была передана под командование Ленфронта. В нескольких десятках километрах от нас загибалась в окружении 2-я Ударная армия. 5 июня 42-го года была проведена массированная танковая атака с целью отбить станцию Кириши. Атака закончилась для нас неудачно. Пустили нас в атаку с ходу, прямо в лоб, через минное поле, без какой-либо разведки или проведенного саперами разминирования. Приказ командарма! В бой бригаду повел на танке лично комбриг – подполковник Юрович. В этот день тяжело ранило моего верного товарища – комбата Александра Ивановича Ионина. Его уносили в тыл, я простился с ним. После войны узнал, что Ионин сгорел в танке через полгода, там же, на Волхове. Говорили, что его представили посмертно к званию Героя Союза, но он это звание так и не получил. Ионин был мне настоящим другом, мы прошли с ним вместе страшные и кровавые испытания. Я всегда старался не оставлять его одного. Помню его слова перед атаками: «Миша, не ходи со мной. Ты еще совсем молодой, ты жить должен!» А на следующий день меня тоже ранило. Был момент, что мы занялись ремонтом танка прямо на поле боя. Была короткая передышка, никто не стрелял. Пехотинцы вели двух пленных немцев. Остановились рядом. Появился незнакомый пьяный старшина и начал рыться у немцев в карманах. Один из пленных сказал ему: «Руссише швайн!» Старшина достал пистолет и выстрелил немцу в голову… А через пару минут рядом с нами разорвался снаряд, и меня посекло осколками. Получил осколки в руку, ноги, спину. Кости на ногах перебило.

Интервью и лит. обработка Г. Койфмана

Кабаков Иван Иванович

В 1942 году через Москву добрались до Ленинграда. Тут же дали самолет, и на боевой вылет. Летели бомбить военно-морскую базу у города Хельсинки. Я в Ейске над морем летал, но что такое Азовское море – болото! А тут Балтика! Высота три тысячи метров, а кажется, что оно прямо под тобой. Я ничего не понял в этом вылете. Ни зениток, ни вражеских кораблей не заметил. Потом вылеты пошли своим чередом. Полк базировался на аэродроме Русская Гражданка, рядом с Пискаревским кладбищем. Летное поле представляло из себя наскоро утрамбованные огороды местных жителей. Раскисал он мгновенно и часто, приходилось взлетать порожняком, лететь за бомбами на аэродром Приютино, где стояли 1-й Гв. МТАП и 51-й МТАП.

В мае нам дали бомбить Ивановские пороги. Повел группу командир полка. Приказано было бомбить с горизонтального полета «по ведущему». Звено Крохалева чуть раньше сбросило бомбы, и они попали по своим, а остальные сбросили с небольшой задержкой, и они разорвались на немецких позициях. Видимо, командир полка «хорошо» попал, его сняли и куда-то отправили, а нам прислали бывшего командира штурмового полка подполковника Курочкина.

К августу месяцу от полка осталось четыре машины. 11 августа полку была поставлена задача – помочь наземным войскам прорвать немецкую оборону в районе Синявинских болот. Для этого оставшиеся самолеты должны были взять по десять «соток», встать в круг на высоте 1000 метров и сбрасывать по одной бомбе за заход. Делалось это с целью отвлечения зенитных средств от групп штурмовиков, которые также должны были нанести удар. Сразу после взлета у одной из машин забарахлил мотор – и она вернулась. Полетели втроем. Прикрывали нас десять «Харрикейнов» из 3-го ГИАП. На седьмом заходе нас атаковали истребители. Двоих они сбили. Ранили стрелка-радиста. Один снаряд попал в двигатель – палка встала, второй снес всю носовую часть, так что ноги с педалями почти на улице оказались. Сижу как в аэродинамической трубе. И ведь, как на грех, очки не взял, думал, летим недалеко, всего восемьдесят километров. Слезы текут, почти ничего не вижу. Вся электрика отказала, на приборной доске только компас и указатель скорости работают. Подошел к аэродрому на высоте метров семь и тут же плюхнулся прямо с бомбами, не выпуская шасси. Сразу после вылета получил разнос от командира полка за несброшенные бомбы. А как их сбросишь? Высоты-то не было! Кстати, самолет после этого вылета восстановили.

Экипаж Пе-2 перед боевым вылетом. Летчик Иван Кабаков (слева), штурман Борис Куликов (в центре) и стрелок-радист Николай Смирнов. Иван Кабаков стоит на кирпичах, чтобы на фотографии не так был заметен его небольшой рост

Возобновилась наша работа только в начале сентября 1942 года. Осенью вышел приказ о единоначалии. Комиссарам пришлось вспоминать свою исходную военную специальность. В нашей эскадрилье комиссаром был бывший штурман. Мне – старшине, но уже награжденному орденом Боевого Красного Знамени, дали провезти этого капитана. Целью служил щит размером двадцать на двадцать метров, плававший посередине озера. Сначала надо было сделать промер ветра на трех курсах, чтобы рассчитать угол сноса при пикировании. Штурманские навыки у него были потеряны, и мы долго колупались, но потом вроде он сделал расчеты. Бомбили с 3000. Пока он смотрит в остекление кабины, цель видит, а в прицел найти ее не может. Все же зашли, я вошел в пикирование, а штурман должен перед сбросом шкалой электросбрасывателя в холостую отработать, чтобы сеть получила напряжение. Он этого не сделал. Я жму на сброс, а бомбы не отделяются. Вышел из пикирования, набрал высоту, еще один заход – та же история. Говорю: «Будем бросать аварийно с горизонтального полета. Скорость максимальная, высота 1000 метров. Рассчитывайте». Рассчитал. И мы как долбанули в берег! Деревья посшибали. Хорошо, что там никого не было. Прилетели на аэродром. Он давай крыть специалистов! Пришли оружейники, все проверили, все работает. Он немножко поутих, а то, я помню, раньше все критиковал нас: «Вы, летчики, по немцам попасть не можете». В тот же день сделали еще один вылет. Идем бомбить с 2000 метров. Говорю: «Смотрите внимательно. Сбрасывать надо между 1200 и 1000 метрами, если провороните, то воткнемся – просадка 900 метров». Первую бомбу он положил метрах в двадцати от щита. Я говорю: «Так держать. На щиту стоит бутылка водки, надо ее разбомбить». Заходим вторично – 15 метров. Прилетели. Он доволен: «Буду на фронте с тобой летать». – «Товарищ капитан, собьют нас сразу, вы навык потеряли, а у нас с Борисом Куликовым слетанный экипаж». И точно, сбили его в первом же вылете…

В январе 1943 года принимали участие в прорыве блокады Ленинграда. Нам дали цель – здание 8-й ГЭС, стоявшее на самом берегу Невы. Причем сказали, что ни одна бомба не должна попасть на лед, поскольку по нему будут переправляться войска. Я сделал четыре вылета практически с предельной нагрузкой – двумя 500-килограммовыми бомбами. Вскоре мне присвоили звание младшего лейтенанта и наградили вторым орденом Боевого Красного Знамени.

Интервью и лит. обработка А. Драбкина

Чернов Николай Андреевич

В 1942 г., через три месяца учебы, нас выпустили, присвоив звание младшего лейтенанта. Роту отправили на Ленинградский фронт и там уже распределили кого куда. Я попал командиром взвода разведки 602-го стрелкового полка 109-й стрелковой дивизии. Пришел во взвод. От него к тому времени осталось двенадцать человек. Навстречу вышел старшина. Ему было за 30, из Старой Руссы. Представился: «Старшина Ляксев». Так на деревенском говоре звучит Алексеев. Хорошо запомнил. Я, как меня учили, говорю: «Постройте взвод, доложите». Он искоса посмотрел на меня, но взвод построил. Я представился, сказал, что теперь я командир взвода. А мне 17 лет. Мальчишка! А всем разведчикам за 30! Причем половина из них судимые, бандиты. Нормальных людей в разведку не брали. В разведку шли настоящие, героические люди. Я стал командовать, как меня учили. Старшина меня отозвал и говорит: «Слушай, лейтенант, ты ими не командуй. Тут все серьезные люди. Получишь приказ, приди, скажи… Все будет сделано. А так ты их не трогай». Я понял, что мне надо учиться и учиться… Вот этот старшина меня учил. Он срочную еще до войны служил и в разведке с самого ее начала.

Однажды я получил задачу от начальника штаба полка выйти в тыл и разведать мост через маленькую речушку. Начальник штаба приказал лично возглавить разведку. Я пришел во взвод. И, зная уже разведчиков, говорю: «Со мной пойдут трое: Иванов, Петров и сержант Булыгин. Готовность через 30 минут». Со мной всегда ординарец Мишка Мосолыгин из Смоленска. Ему сказал: «Мишка, собирай вещмешок». Надо сказать, Мишка был уникальный парень. Всего лишь на два-три года старше меня, но у него в вещмешке всегда все было: немножко еды, немножко выпить, зубная щетка, баночка консервов, кусок хлеба, кусочек сахара, щетка сапожная, крем сапожный – ну, все необходимое. Где он это все добывал?.. Через 30 минут спрашиваю: «Все готовы?» Двое вышли: «Мы готовы». – «Булыгин?!» Он лежит на нарах: «Я не пойду». Я дернулся, но ничего не сказал: «Собирайтесь, через 10 минут строимся». Проходит 10 минут. «Все готовы? Булыгин?» – «Я сказал, что не пойду». – «Встать, ко мне!» Выходит. Я за пистолет. Старшина меня берет за руку: «Слушай, лейтенант, пойдем, выйдем». Вышли. «Лейтенант, ты же знаешь, что Булыгин не трус. Он недавно ходил в разведку, но сегодня у него какое-то нехорошее предчувствие. И вообще, никогда не назначай разведчиков. Получил задачу, приди, скажи: «Такая-то задача, кто, ребята, со мной пойдет?» Найдутся. И ты выберешь из этих желающих. Булыгина оставь. Давай, я вместо него пойду». Выполнили задачу. Даже пленного привели. Науку я на ус намотал и потом всю войну, будучи командиром взвода, командиром роты, никогда не назначал в разведку. Я приходил и спрашивал: «Кто пойдет?»

Вот я так учился командовать взрослыми людьми.

Обычно, когда полк стоял в обороне, ставили три наблюдательных поста – два на флангах и один в центре. Дежурили на них по двое, сменяясь через 5–6 часов. Моя задача – постоянно проверять, чтобы никто не спал. В ночь три раза я должен был их проверить. Пока три поста обойдешь – два часа прошло. Пришел в землянку мокрый, ноги мокрые. В землянке печка железная топится. Я разуваюсь и ложусь спать. Через два часа меня будит ординарец. Я обуваюсь, и опять мы с ним идем. Никто меня не контролировал, я сам понимал, что это необходимо.

Зимой 1944 года мы участвовали в окончательном снятии блокады Ленинграда. Дивизия освобождала Ропшу, Кингисепп.

Интервью и лит. обработка А. Драбкина

Ткач Геня Ароновна

В 1942 г. я была направлена служить в 11-ю бригаду морской пехоты (морская стрелковая бригада). Бригада была сформирована из моряков Тихоокеанского флота на Дальнем Востоке и отправлялась на Ленинградский фронт. Я попала служить военврачом, командиром медико-санитарного взвода 2-го стрелкового батальона бригады. Личный состав 11-й бригады был сплошь из молодых здоровых моряков, и когда я увидела, что мне предстоит командовать двадцатью высокими крепкими матросами, то поначалу растерялась. Мой взвод состоял из одного военфельдшера, трех санинструкторов, остальные санитары-носильщики. По железной дороге бригаду перебросили в Тихвин, а потом на судах переправили через Ладожское озеро. Плыли ночью, был шквальный ветер, шел мокрый снег вперемешку с дождем, нас обстреливали. Бригаду на Ленфронте дислоцировали в районе Черной речки, и в бой мы вступили в январе 1943 года, когда началась операция по прорыву блокады Ленинграда.

На рассвете началась сильная и долгая артиллерийская канонада, а потом вперед, в первой волне атакующих, по льду Невы пошли штрафники. Через какое-то время санвзводу передали приказ выдвинуться вслед за наступающими войсками, и когда мы шли по месту недавней атаки, то становилось жутко, там ногу негде было поставить, все было сплошь устлано убитыми телами. Эвакуация раненых проводилась на волокушах, так за эти волокуши чуть ли не драка была, пехота пыталась забрать их себе для подвоза боеприпасов, ведь никакой вид транспорта не мог там пройти. В разрушенном здании 8-й ГЭС, в километре от передовой, мы разместили свой батальонный санитарный пункт.

Раненые просили пить, а воды рядом не было, растапливали снег, чтобы их напоить. Холод ужасный, накрывали раненых ватными одеялами и шинелями, снятыми с убитых. Медицинскую помощь все время оказывали под неослабевающим огнем немецкой артиллерии. Несколько дней подряд раненые поступали без передышки, и когда бригаду вывели из боя, то в строю осталось меньше трети личного состава. За участие в прорыве меня наградили медалью «За отвагу». Нас отвели в резерв и весной остатки бригады влили во вновь формируемую 120-ю стрелковую дивизию, которой командовал полковник Батлук. Я была направлена для прохождения дальнейшей службы в медико-санитарный батальон дивизии, меня назначили врачом шоковой палаты. Это специальная палатка – «палата шоковой терапии», реанимация в полевых условиях, здесь концентрировались тяжелораненые, не подлежащие эвакуации, другими словами, фактически безнадежные раненые. Здесь им переливали кровь и плазму, кололи кардиостимуляторы, предпринимались все меры, чтобы спасти им жизнь, чтобы вытащить тяжелораненых «с того света», выправить их состояние до кондиций, позволяющих эвакуацию в тыл или выполнение хирургической операции.

– Вам, молодой девушке-военврачу, морально было тяжело вынести боль и страдания раненых людей?

Это только кажется, что врачи настолько привыкают к чужой боли и страданиям, что уже ни на что не реагируют. Это неправда. Притупляется проявление внешних эмоций, профессиональный долг требовал от нас постоянно, в любых условиях, под любым огнем быть в состоянии работать, оказывать квалифицированную помощь и спасать раненых, но что в этот момент творилось на сердце и в душе… Как это передать?..

Я помню, как в моей шоковой палате умирал молодой боец, сибиряк по имени Николай. Он подозвал меня и слабым голосом сказал: «Доктор, я знаю, что не выживу. Вот адрес в Новосибирске моей любимой девушки Оли. Напишите ей, как я умер». И затих… навсегда… Как это можно было постоянно видеть: оторванные конечности, вырванные челюсти, распоротые животы… Я молодая, всех жалела, каждую потерю воспринимала очень близко к сердцу… А после войны меня еще долгие годы мучили ночные кошмары. Как только глаза закрою – и все страшное и кровавое, все что приходилось увидеть на фронте, сразу вставало перед глазами… Только от этого можно было сойти с ума…

– Пленным раненым немцам тоже довелось оказывать медицинскую помощь?

Неоднократно. В первый раз, еще во время прорыва блокады, ко мне в санвзвод привели двух раненых немецких офицеров. Но я их так ненавидела, что отказалась оказывать им помощь. Сразу пришел батальонный «особист» и сказал мне: «Вы же давали клятву Гиппократа!.. Вы же советский человек! Если не окажете помощь, пойдете под трибунал!»… Поражало вот что: когда приводили раненых немцев, то все они выглядели сытыми, все здоровенные, хорошо одетые, а у нас бойцы в рваных шинелях и обмотках. Эта разница сразу бросалась в глаза.

Сложней всего нам пришлось на Синявинских высотах. Тяжелейшие условия работы, кругом холмы и болота. Непрерывные артиллерийские и минометные обстрелы, бомбежки с воздуха.

Вытащить раненых с поля боя было иногда непосильной задачей. И так санитары-носильщики несли огромные потери, а на этих высотах батальонные санвзводы выбило из строя фактически полностью, до последнего человека. У нас была санитарка Наташа Савельева, так она за один бой вынесла на себе 30 раненых бойцов с оружием и была награждена орденом Боевого Красного Знамени.

Зимой 1944 года, под Гатчиной, меня ранило. Шел немецкий минометный обстрел, я только приняла двух первых раненых, как случилось прямое попадание мины в мою палатку. Санитара, стоявшего рядом, убило наповал осколком в голову.

Осколок в живот получил хирург Симонов, тяжелое ранение получила санитарка Наташа. Медсестре Анечке, сироте (ее родители погибли в Ленинграде в блокаду), осколками искромсало ногу, которую потом ампутировали. Мне достались осколки в кисть правой руки и в бедро, кровь забила фонтаном. Я еще успела сделать несколько шагов до операционной палатки и потеряла сознание. Меня отправили в Ленинград в госпиталь № 1015. Правая кисть была разворочена, и два пальца на руке мне ампутировали. Я лежала в палате и думала, неужели останусь без правой руки?! Нет, пусть мне лучше голову отрежут… Другой осколок перебил мне бедренную кость. Пролежала я в этом госпитале 4 месяца. Здесь меня навестил майор Цибульский из нашего санбата и вручил мне орден Красной Звезды. Я спросила его: «За что?» – «До вас в шоковой палате выживаемость раненых была 10–15 %, при вас 50 %. Так что орден вы заслужили по праву»…

Интервью и лит. обработка Г. Койфмана

Чодобаев Бакир Чодобаевич

Наконец в ноябре 42-го начали нас готовить к отъезду. Повели в баню, выходим, и нам вдруг выдают теплое нижнее белье, ватные брюки и куртку, полушубок, валенки, шапку-ушанку, и вплоть до вещмешка и перчаток все абсолютно новое. Оделись, ходим и не узнаем друг друга… До этого ведь ходили в старом латаном-перелатаном обмундировании, а тут… Ну, в таком виде и на фронт не страшно.

В пути тогда в первый раз и попали под бомбежку. Только самолет появился, поезд останавливается, и мы бежим в лес. Он бомбит, не попадает, опять заходит, и так несколько раз… Высадились на станции Тихвин и сразу поняли, куда попали… Кругом все изрыто воронками от бомб и снарядов, железнодорожные пути уничтожены начисто, везде валяются трупы, стоят подбитые наши и немецкие танки…

Пошли пешком в сторону передовой и оказались в составе заново формируемой 2-й ударной армии Волховского фронта, которым тогда командовал Мерецков. Но в полковой школе нас готовили как наводчиков и командиров расчетов 76-мм орудий, а тут я попал в состав батареи 120-мм минометов 194-го минометного полка. Вначале меня назначили связистом, и запомнился такой эпизод.

Ночью нас будят: «Связи нет! Придется идти вам с Бабичем». На обрывы нас по одному не пускали, только по двое. Пошли с ним, аккуратно переползли через колючую проволоку, тут он на меня шипит: «Ты куда спешишь, дурак?! Вот воронка, давай в ней посидим вначале. Откуда ты знаешь, вдруг это немецкие разведчики перерезали провод и караулят нас?» Какое-то время подождали, вдруг с той стороны шум и стрельба. Мы поднялись и опять легли. Оказывается, с той стороны шли другие связисты, и они напоролись так на немецкую засаду. Начали стрелять и побежали оттуда. Они тоже побежали, а раненый немец остался лежать. Вот так мы чуть не вляпались…

Участвовали в прорыве блокады Ленинграда, погнали немцев, и когда части двух фронтов соединились, начался настоящий праздник. Солдаты обнимались, пили водку, и вот тогда, глядя на эту всеобщую радость, я понял, что мы обязательно победим…

Интервью А. Драбкина

Лит. обработка Н. Чобану

Байкалова (Панковец) Вилена Андреевна

Самое сильное впечатление о войне – это Невская Дубровка. Мы называли ее Малая земля, Брежнев украл название. Там я была часа два.

Нас из Ленинграда послали в машине за ранеными, это был конец 1942-го или начало 1943-го. Ехали на пятитонке, и около берега, чтобы перейти Неву, стоял майор. А почему? Потому что съезд к Неве был 45 градусов и пропускали по одной машине. Переправа была очень сложной. Там я впервые увидела результат атаки огнеметов: по полю с диким криком бежали живые факелы.

Весь медсанбат был – медицинская палатка, в которой шли операции. Оперировал доктор Журавский, его периодически трясли, чтобы он не заснул, а вокруг палатки на носилках лежали раненые, ждали очередь в операционную. И на носилках, не дождавшись своей очереди, замерзали. Один раненый еле шипел: «Дочка, напиши!..» Такая страшная картина. Это была Невская Дубровка, страшнее ее ничего не было.

А потом назад по гати, она не такая широкая, обгонять запрещалось, если машина забарахлит, ее спихивали в болото. Это самое сильное впечатление.

Я узнала, что такое ужас войны. Это страшнее голода. «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». Это стихи Друниной.

Интервью и лит. обработка А. Драбкина

Я был назначен старшим группы из семи выпускников, направлявшихся в распоряжение командующего Ленинградским фронтом. Это произошло в мае 1943 года. Через всю страну ехали по железной дороге. В пути встречались всякие препятствия: очереди, доставание билетов и мест. Порой приходилось места занимать в тамбуре. Доехали до станции Неболчи, а дальше до Волхова добирались автостопом. В Волхове уже на себе почувствовали воздействие немецкой авиации: от бомбежки укрывались под вагонами. Это была первая наша встреча с большой войной и от этого незабываемая. Пришлось поползать, на вокзале подлезали под лавки. Может быть, там и были какие-то убежища, но мы не знали – мы же проезжие. Железнодорожный мост через Волхов был разрушен, но мы, по взорванным фермам перелезая, провалы преодолели. Дальше снова на попутных машинах добрались до Кобоны, где производилась погрузка на корабли. На всем пути мы обращались в военные комендатуры. Там проверяли наши документы, и коменданты по нашему направлению нацеливали, что «дальше вы будете направляться вот так-то, ищите попутные машины» и т. д. и т. п. А когда мы обратились в военную комендатуру в Кобоне, нас задержали. У меня, как старшего, были при себе семь наших личных дел, запечатанных в пакет с сургучными печатями. Для проверки наших личностей и уточнения пакет вскрыли, исследовали, но мы этого не видели, без нас все происходило. Проверили и вернули, запечатав уже своими печатями. Кроме личных дел у каждого из нас при себе имелось удостоверение личности – такая маленькая красная книжечка, как сейчас всякие там пропуска и прочее. Они, по-моему, были даже без фотографий, кроме записи – только штамп и печать.

В Кобоне нам определили место и сказали ждать, когда будет транспорт. О погрузке нам сообщили непосредственно за полчаса до отправления транспорта, в 22 или 23 часа ночи. Очень интересно были оборудованы причалы: железнодорожная линия отходила от берега прямо в озеро. Рельсы были притоплены примерно на семьдесят сантиметров. По этой линии подходили поезда, платформы, прямо непосредственно к пирсу, там же разгружали грузы и сходили люди, садились на баржи, катера или какой там выделялся транспорт. Помню, на посадку мы долго шли в полной темноте по каким-то мосткам, проложенным над водой. Нас перевозил корабль типа рыбацкого сейнера, переоборудованный в военное судно. Сверху стояли пулеметы, еще там, по-моему, была пушка. Вот такое небольшое суденышко. Мы спустились куда-то в трюм, где-то в четыре или пять часов утра мы пересекли Ладожское озеро. В июне под Ленинградом стоят белые ночи, поэтому нас в пути бомбила немецкая авиация. Когда сидишь на палубе, то видишь, как летят самолеты, куда падают бомбы, а когда сидишь в трюме, то каждая бомба, каждый свист кажется, что прямо на нас. Мы натерпелись всякого страха, но, на наше счастье, наш кораблик не задело, и 4 июня мы благополучно прибыли в Осиновец, дальше по железной дороге прибыли в Ленинград. В моей группе было трое ленинградцев, они знали, что в городе голод, поэтому по дороге покупали продукты и обзавелись огромными мешками, которые везли своим семьям. Из вокзальной комендатуры нас направили в Управление командующего артиллерией Ленинградского фронта, которое находилось в районе Всеволожска. Там мы сдали документы, нам сказали: «Ждите». Здесь я распрощался со своими товарищами, и в дальнейшем мы с ними никогда не встречались.

Меня вызвали и направили в запасной артиллерийский полк, находившийся во Всеволожске. Наш полк был резервом артиллерии фронта, здесь офицеры ожидали своего назначения в части. Я был лейтенантом артиллерии по специальности «командир топовычислительного взвода, дивизиона или командир огневого взвода войсковой артиллерии», в общем, куда направят. Дальше все зависело от того, где потребуется моя специальность.

22 июля началась Мгинская операция. Тридцатый гвардейский стрелковый корпус наступал от Анненского и Арбузово на Мгу. В одном из артиллерийских полков 63-й гвардейской стрелковой дивизии был убит начальник разведки дивизиона, его заменил командир топовычислительного взвода, и меня срочно направили туда. На машине по понтонному мосту через Неву нас доставили в штаб дивизии, дальше в штаб полка, туда пришел разведчик и по траншее отвел в свой дивизион. Так я стал командиром топовычислительного взвода 1-го дивизиона 133-го гвардейского артиллерийского полка 63-й гвардейской стрелковой дивизии 30-го гвардейского стрелкового корпуса. Задачей моего взвода было подготовить исходные данные всего дивизиона, которым командовал майор Лагута. В дивизионе было три батареи. Мы должны были «привязывать» – определять координаты батарей. На вооружении дивизиона находились новейшие 76-мм пушки дивизионной артиллерии. «ЗИС-3» – это одна из лучших пушек. В полку было два дивизиона, вооруженных пушками «ЗИС-3», и один дивизион, вооруженный 122-мм гаубицами образца 1938 года, тоже одна из лучших систем. Я прибыл в дивизион к концу первого дня наступления, это было в районе Анненского – Арбузово, примерно в пяти километрах севернее Арбузово. Дивизия продвинулась всего на один километр. Первым человеком в полку, которого я узнал, был разведчик дивизионного взвода разведки ефрейтор Токарев Петр Тимофеевич. Он приносил в штаб дивизиона пакеты и почту. Вот это был тот человек, который привел меня в штаб дивизиона. Этот Токарев за несколько дней до моего прихода тоже нес секретные документы из штаба артиллерийского полка в дивизион. В это время был сбит немецкий самолет. Двое летчиков на парашютах спустились как раз туда, где по траншеям шел Токарев. Одного он убил из автомата, а второго взял в плен. Через несколько дней, когда часть нашего взвода находилась в землянке, немецкий тяжелый снаряд, пробив накат, упал посередине блиндажа и не разорвался. Все в ужасе замерли, и только Токарев бросился на этот снаряд и прикрыл его своим телом. Когда потом его спрашивали, он отвечал, что боялся: снаряд разорвется и всех побьет. Вот такой удивительный был человек Токарев Федор Михайлович. Конечно, второй его поступок был как отважным, так и безрассудным, но он действовал спонтанно и не раздумывая, тут на принятие решения есть только доли секунды.

В каждом коллективе свои дела и порядки, так же и у нас там. Когда командира взвода перевели в дивизион, его место хотели занять. Командирами отделений у нас служили два сержанта, они должны были увольняться еще в 1939 году, но началась Финская война, и они так и остались. Оба они были очень хорошо подготовлены, и один из них – старший сержант Максимов – считал, что должен по праву занять должность командира взвода, а вместо этого прислали меня, как говорится, чужого, «с улицы». Поэтому меня там первоначально встретили настороженно. Конечно, Максимов был вполне достоин – опытный, храбрый, он и на Ханко был, он потом и стал командиром взвода, когда меня оттуда забрали. Но тогда меня встретили недружелюбно.

Мы располагались в немецкой землянке, вход в которую был, соответственно, обращен в сторону противника. Все заняли себе места в глубине, а мне предоставили топчан прямо напротив входа, куда могли свободно залетать пули. Ну а потом увидели, что я свою специальность знаю отлично, и постепенно взаимоотношения пришли в норму, но это произошло только через несколько месяцев, а до этого я был под неусыпным оком. Все они ждали, что где-то чего-то я ошибусь, испугаюсь или что-то там такое.

Главные мои функции – это определение координат трех батарей, привязка их к опорным точкам. Сеть артиллерийских опорных точек и геодезическая сеть, каталоги, у нас были. Мы отыскивали опорные точки и к этим точкам «привязывали». От них измеряли расстояния, углы, наносили эти батареи на карту, на планшеты и готовили данные для открытия огня. Это первое, и второе – подготовка данных по цели. Координаты целей давали разведчики, координаты своих позиций у нас были. А мы уже по этим координатам целей и позиций с помощью метеобюллетеней вводили разные поправки и определяли прицел, дальность и давали их командиру. Командир эти данные подавал батареям: там – «прицел такой-то, наводить туда, угломер такой-то, огонь!» Но как командир топовзвода был в штабе вторым офицером после начальника разведки дивизиона, который был всегда на наблюдательном пункте и был связан разведкой целей и определением их координат, ну и другие задачи у него там были. А на командира топовзвода ложилась штабная работа: во время наступления, когда координаты батарей определяли сами старшие офицеры батарей, командир топовзвода помогал начальнику штаба в планировании огня, там изготовляли схемы огня, доводили до батарей, ну штабная работа, вся подготовка, дежурства. Когда начальнику штаба надо было отдыхать, я дежурил за него. Потом в полку ввели должность начальника артиллерийской топографической службы, и мы все трое из дивизионов ему подчинялись по службе. В прямом подчинении мы были в дивизионе, а ему подчинялись по специальной подготовке, как начальнику службы. Наш дивизион стрелял только с закрытых позиций. Пушки были на механической тяге. Обычный автомобиль «ЗИС-5». До этого и потом двумя годами позже орудия перевозили лошади.

Наша дивизия участвовала примерно в десяти наступательных операциях, но Мгинская операция для нашей дивизии была самой тяжелой. В этих боях, с 22 июля по 4 августа 1943 года, мы потеряли половину людей, а пехота – вообще 80 % личного состава. С артиллерии собирали поваров, писарей, слесарей – всех отправляли в пехоту. Из нашего дивизиона на пополнение в пехоту послали 41 человека. Это была самая жестокая, кровопролитная операция. Наша пехота была выбита, и немецкая пехота была уничтожена, и только артиллерия вела непрерывный огонь. Один батальон нашей дивизии продвинулся вперед, но после немецких контратак был оттеснен, в результате чего оказался окружен штаб батальона и наблюдательный пункт 2-го дивизиона. Находившийся там майор Сыроедов вызвал на себя огонь всего полка. Весь полк сорок минут вел огонь по району наблюдательного пункта. Прорвавшиеся немцы не выдержали и отступили на исходные позиции. Из всего штаба осталось в живых только трое раненых: командир батальона, разведчик и радист.

От штаба к батареям и наблюдательным пунктам шла телефонная связь, так огонь немецкой артиллерии был такой, что не проходило и десяти минут, чтобы связь где-нибудь не была разрушена. Так вот, зная, что только что восстановленная связь будет сейчас нарушена, командир подкорректировал огонь: «Прицел меньше пять» – немцы там наступали все ближе и ближе, командовал: «Огонь!» Так вот, если раньше мы стреляли, командовали там: «Два, три снаряда – беглый огонь!», так тут – «Двадцать снарядов – беглый огонь!». Стволы у орудий раскалялись докрасна, краска горела. Уже старшие офицеры батарей были вынуждены из четырех орудий одно останавливать, и вместо четырех стреляло три орудия, а одно – по очереди остывало. Иначе точность была уже не та, и дальность, и прочее, и прочее. Короче, это была самая-самая тяжелая операция. Только один наш стрелковый полк продвинулся на один километр, а другие там – триста метров, двести метров. Кроме трех дивизий нашего корпуса еще наступали три стрелковые дивизии, и все они также несли потери и все безуспешно. В то время там немцы использовали танки «Тигр». Из десяти появившихся «Тигров» было подбито семь машин, причем только один танк подбили из орудия прямой наводкой. Наш командир второй гаубичной батареи вел огонь и сбил у одного башню, правда, снарядов на этих «Тигров» израсходовали огромное количество. Дивизион вел сосредоточенный огонь – это три батареи по четыре орудия, двенадцать орудий, в том числе 122-мм. У нас в артиллерии назначались так называемые «рубежи противотанкового заградительного огня». Были два вида заградительного огня: неподвижный – «НЗО» и «ПЗО» – подвижный заградительный огонь. Неподвижный – это когда дивизиону назначали участок, там 1200 метров, допустим: перед линией обороны стрелкового батальона прочерчивали линию неподвижного заградительного огня. Чтобы быстрее, удобнее и безошибочно передавать эти команды по телефону и радио, эти рубежи называли по буквам: «А», «Б», «В»: «НЗО-А», «НЗО-Б»… Когда противник наступает, ставится заградительный огонь, и по нему лупят! Двенадцать снарядов, снаряд к снаряду должны рваться на том расстоянии, на каком друг от друга стоят орудия – 30–35 метров. И вот по этой линии лупят – еще раз огонь, еще раз: «Три, четыре снаряда, батарея огонь!» Они с наблюдательного пункта смотрят: немцы залегли, значит, огонь может останавливаться, если продолжают, то: «Прицел меньше один, прицел меньше два…» По мере продвижения противника – это заранее спланированный огонь дивизиона. А был еще участок сосредоточенного огня. Обычно на дивизион назначали участок – четыре гектара, огонь вели не все четыре батареи в одну линию, а по участку двести на триста метров. Первая батарея вела огонь в начале участка, вторая батарея чуть глубже, третья батарея глубже, так, чтобы накрывать площадь. Эти участки назывались «ПСО» – последовательное сосредоточение огня. Такие участки планировались заранее по данным разведки. Обычно такой огонь велся по батареям, по ложбинам, где обычно противник накапливался перед атакой, по перекресткам дорог… По каждому из этих участков заранее готовились данные. Только сказал: «Участок-132!», как через одну-две минуты снаряды уже полетели! Еще вызывали огонь по не подготовленным заранее участкам – там уже смотрели, переносили огонь, если он близко к запланированному участку, например, 132, то командовали: «Участок 132, левее 2.0, прицел меньше 2.3, столько-то снарядов – огонь!» А если поблизости не было подготовленного участка – репера, тогда готовили данные, определяли координаты цели, наносили ее на карту, подготавливали данные, определяли направление стрельбы, дальность для стрельбы различными вычислениями – много было способов определять дальность, когда появились дальномеры, стало легче определять дальность, зная расстояние до огневой позиции, а раньше по катушке связи: стандартная катушка связи пятьсот метров. Батарея переместилась на новое место, командиру батареи докладывают: «Связь готова, размотали три с половиной катушки» – значит, командир батареи ориентировался, на каком расстоянии от него находится огневая позиция. Катушки были вначале, когда была глазомерная подготовка, пока не появились карты, а в 1944 году карт было достаточно, работали картографические фабрики, и тогда у нас уже не было недостатка карт, ни у артиллеристов, ни у пехоты.

В общем, в июле 1943 года не только совершить прорыв, но и достаточно продвинуться нам не удалось, и где-то 4 августа корпус был выведен в тыл, в район Всеволожска, на пополнение. Кажется, тогда произошла моя первая встреча с командующим нашим корпусом генералом Симоняком. На устроенном им приеме молодых воинов, на котором присутствовал и я, как недавно поступивший в этот корпус, Симоняк увидел у меня на груди медаль и нашивку за ранение и спрашивает: «А это откуда?» Я говорю: «Так вот, был там-то, Лучинский командовал». Он говорит: «О! Так это мой сподвижник!» В 1918 году они вместе вступили в Красную Армию. Помните, есть книга Серафимовича «Железный поток», так вот в этом походе на Астрахань участвовал в том числе и наш Симоняк Николай Павлович, и Лучинский. Вот они уже там стали командирами, еще в 1918 году.

В начале войны Симоняк командовал стрелковой бригадой, оборонявшей полуостров Ханко. Бригада была преобразована в 136-ю сд. За успешные действия при прорыве блокады Ленинграда в январе 1943 года дивизии присвоили звание 63-й гвардейской стрелковой дивизии. В апреле 1943 года был сформирован 30-й гвардейский стрелковый корпус. В него вошла наша 63-я гвардейская, 64-я гвардейская и 45-я гвардейская дивизии, командиром корпуса был назначен Симоняк. Идея командования была в том, чтобы создать постоянно действующее тактическое соединение – корпус прорыва. И вот этот корпус был создан из лучших дивизий, имевшихся на тот момент в составе Ленинградского фронта и имевших огромный боевой опыт. До самого конца войны этот корпус использовался командованием для выполнения самых сложных задач по прорыву укрепленной местности. Первое, чем отличался наш корпус от других соединений, – это тем, что им командовал Симоняк, – это второй Жуков. Он, конечно, не имел такого же высокого военного образования, но, имея огромный боевой опыт, имел силу воли, подобную жуковской. И настолько у него были высокие организаторские способности, знание человеческой сущности и военных действий, что он умел так организовать бой, что каждый отвечал за свое дело, не было никакого обезличивания, что вот «ура, все вперед!», сегодня поддерживает один, а завтра назначают другого. Нет, он каждому ставил конкретную задачу. Вот, помню, спрашивал: «Кто будет поддерживать?» Выслушивал предложения, что вот будет такой-то командир, утверждал, и попробуй другого назначить. Он конкретным людям ставил конкретные задачи и следил, проверял выполнение. И волю свою проявлял твердо, правда, и людей не жалел, иногда потери несли больше, чем нужно, но задачи все выполнялись. Симоняк очень мне нравился своей требовательностью и уважением к работящим людям. Если уж ты занимаешь место, то должен быть профессионалом и выполнять свое дело. Я тоже не любил тех, кто отлынивал, кто не знал свое дело, а лез вперед.

Еще с огромным уважением я отношусь к командующему артиллерией фронта Одинцову. По моей инициативе там мы впервые применили контроль ориентирования, чтобы все девять батарей полка были точно сориентированы. Тогда впервые появилось основное направление, провешивание этого основного направления, что повышало точность огня и контроль ориентирования. Он даже сопротивлялся, когда надо было провести контроль ориентирования замечанием по небесному светилу. Это надо смотреть на солнце, для чего надо было уметь закоптить стекла, еще чтобы отлично работала связь. Но когда он увидел ценность этого дела, что некоторые батареи до того были ориентированы с большими ошибками, понял, что это дело ценное. Он вводил все новое, что наша наука ставила на службу артиллеристам, все это, как правило, впервые вводилось на Ленинградском фронте.

Следующая операция, в которой мне пришлось участвовать, это взятие основных Синявинских высот. С 1941 года было много боев и даже проводились целые операции, но никак не могли эти основные Синявинские высоты взять. А с этих господствующих высот немцы просматривали всю нашу территорию до Невы и Ладожского озера, то есть весь коридор, пробитый в блокадном кольце, по которому была проложена железная дорога, снабжавшая Ленинград. Тогда мы, конечно, об этом ничего не знали и не видели – это теперь уже солдат выступает как маршал, уже и Жукова критикуют, очень умными стали, а тогда чего мы знали? Знали только то, что видели перед собой. Главные Синявинские высоты были взяты 15 сентября, и взял их наш корпус, лишив немцев прямого наблюдения и возможности вести прицельный артиллерийский огонь. При подготовке штурма к нам приезжал командующий артиллерией фронта Одинцов. Были проанализированы причины неудачных штурмов и наступлений. Было решено применить в артиллерии новую тактику. Раньше принятый порядок наступления был такой: час, полтора, два часа ведется артиллерийская подготовка. Немцы, видя, что началась артподготовка, уходили из своих ячеек и укрывались в дотах, дзотах, блиндажах, землянках и несли меньшие потери. Когда наша артподготовка оканчивалась, они выходили, занимали свои позиции и встречали нашу наступающую пехоту организованным огнем. Было решено обмануть врага и лишить его этих возможностей. Огонь должен вестись непрерывно. Артиллерийские разведчики и раньше шли в цепях пехоты, но порой это было все формально, вызвал он огонь батареи, поддержать пехоту, или не вызвал, он за это не отвечал. А тут Симоняк поставил вопрос так: раз ты, командир взвода управления, выслан для поддержания связи и вызова огня, то как только пехота подойдет к немецким траншеям на сто метров, огонь батареи или дивизиона (или кто там поддерживал) сразу переносится на вторую траншею, а наша пехота тут же бросалась на первую траншею. Поэтому еще встал вопрос о повышении точности артиллерийского огня. И вот тут пригодились наши топографы, наша служба, которая и была предназначена в артиллерии для обеспечения точного артиллерийского огня. На службу была поставлена фотограмметрическая разведка, она производила с самолетов снимки. Мы были обеспечены этими фотоснимками своей территории и территории противника, там были видны все траншеи. Мы дешифровали цели, определяли координаты. Склеивали эти фотоснимки, делали из них целые схемы типа карты, а потом – типа планшета и по этим снимкам готовили данные. Раньше с переднего края видишь только первую траншею, ну иногда вторую, а на снимках сверху – так все эти траншеи: и первая, вторая, третья и там вторая полоса обороны – все было видно, и можно было готовить данные очень точно. Тут я впервые встретился со своим командиром дивизиона. Он лично мне приказал привязать пункты сопряженного наблюдения. К нему предъявлялись строгие требования, вот и он решил проверить, чего же я стою как профессионал. Забегая вперед скажу, что, по-моему, он остался мной доволен и я, как говорится, пришелся ко двору. Мы точно, заново «попривязали» все артиллерийские позиции. Тогда мы получили новые приборы, буссоли нового образца – 1943 года. После пополнения мы готовились две или три недели. Тогда, привязывая пункты сопряженного наблюдения дивизиона, я чуть не погиб. Наблюдательный пункт – это одно дело, но на этих наблюдательных пунктах еще два наблюдательных пункта на расстоянии друг от друга триста-четыреста, там, пятьсот метров, которые должны были быть привязаны особо точно: это база, с которой производилась засечка целей. По опорным точкам на карте было ну никак не определить координаты этого пункта. В амбразуру не видно, так мне пришлось вылезти аж наверх и в открытую, лежа с прибором, наверно, минуты две, наблюдать и измерять углы. И только я убрался, как откуда-то немец ударил прямой наводкой, и рядом с тем местом, где я лежал, разорвался снаряд. Возможно, я сделал и плохое дело – демаскировал наблюдательный пункт, но вот эта точность задач, ответственность артиллеристов в дальнейшем помогла корпусу выполнить свою задачу.

Для усиления прочности построенного нами наблюдательного пункта командира дивизиона был сделан сруб, который опустили в выкопанный котлован, сверху положили три или четыре наката и закопали. Входом в него служила дыра сантиметров семьдесят на семьдесят, от основной траншеи к этому лазу был отрыт отвод. Командующий артиллерией Одинцов прислал на наблюдательный пункт офицера с проверкой: посмотреть, как там приготовились, как выполнили указания фронта по точности огня, по взаимодействию, по плану, какая схема огня и прочее. Проверяющего доставили в штаб дивизиона, а на наблюдательный пункт его сопровождал я. Идти надо было четыре километра, причем там был один особо обстреливаемый участок, называвшийся у нас «Долина смерти», но ничего – все пробежали, прошли благополучно. Я бежал впереди, личным примером показывал, где ему ложиться, где бежать, где идти во весь рост. Ну и когда подошли к этому наблюдательному пункту командира дивизиона – а шли уже по траншее спокойно во весь рост, – я говорю: «Вот, товарищ майор, пожалуйста, наблюдательный пункт», – и пропустил его вперед. Он только стал пролезать в этот лаз, ногу просунул, голову просунул, и в это время наверху разорвался крупнокалиберный снаряд, наблюдательный пункт осел, обрушился, и его там придавило бревнами, насмерть. Там все начали суетиться, спасать, выносить раненых, а я должен был возвратиться обратно в штаб дивизиона. По дороге назад снова надо было пересечь «Долину смерти». Перед тем как перебегать это место, мы выжидали, пока не прекратятся взрывы. Я стою, ага, вроде тихо, выстрелов нет: ну, думаю – бросок. Только я добежал до середины этого места, разорвался снаряд крупнокалиберный, и я больше ничего не помню. Очнулся в медсанбате, и вот что мне потом рассказали: вскоре после того, как рядом со мной разорвался снаряд, тем же путем на передовую в свое стрелковое подразделение пробирался старшина с солдатом. Опять-таки недалеко разрывается снаряд, от сотрясения земля осыпается, и они видят засыпанный труп и хромовые сапоги торчат. А надо сказать, что на Ленинградском фронте офицерам хромовых сапог уже не выдавали, в кирзовых ходили, а я прибыл из училища, там нам выдали хромовые сапожки, и мне многие завидовали. Они решили сапоги такие с убитого снять, потянули – и вытащили меня. Смотрят – там человек живой. И вот надо отдать им справедливость, они меня отнесли на медицинский пункт, а могли бы и бросить, никто бы не узнал. Когда меня там окончательно привели в себя, они уже ушли, так что даже и поблагодарить я их не смог.

Утром 15 сентября прошла артиллерийская подготовка, тут уже все было более конкретно, более ответственные люди и более точно все это было. Вот так Симоняк железной своей волей заставлял командиров выполнять свои задачи. Два полка нашей дивизии сразу выполнили свои задачи, а на участке 188-го сп то ли противник был сильнее, то ли какая-то недоработка была… По крайней мере, они поднялись в атаку, но безуспешно. Некоторые огневые точки не были подавлены, они открыли огонь, и пехота залегла. Пытались поднять, не поднимается, еще – и опять безуспешно. Стали принимать меры, «политработа» вся была поднята на ноги – комиссары. Вынесли знамя, и с развернутым знаменем пришлось поднимать в атаку этот 188-й полк. Так что не все шло гладко, но Симоняк приказал вынести, развернуть знамя и с развернутым знаменем все-таки принудил поднять полк в атаку и выполнить задачу.

Вот в результате этих подготовительных мероприятий, проводившихся от роты, батареи до командующего войсками округа, корпус перешел в наступление и взял эти Синявинские высоты без особо больших потерь.

После этого наш корпус был выведен в резерв фронта, и так до января 1944 года он залечивал раны, пополнялся, готовился к боям по снятию блокады. Когда нас выводили из боя, то переводили на пониженную норму и питание ухудшалось. Конечно, с тем, каким оно было до прорыва блокады, его не сравнить, но все же солдатам его не хватало, и так было до окончательного снятия блокады. Конечно, солдаты давно уже не умирали от истощения, но ходили пошатываясь от недоедания. Мы, офицеры, еще получали доппаек, но я себя чувствовал не особенно здоровым. Когда же мы занимали боевые позиции, то кормили по полной солдатской норме. Я не помню, сколько граммов хлеба было положено солдату. В основном кормили пшенкой. Из пшена, как продукта, который долго хранился, варили кашу и пшенный суп. Мясо в основном было американской тушенкой, наши консервы тоже попадались, но чаще получали вот эту американскую тушенку, и она всем нравилась. На передовой получали каждый день сто грамм водки, этим заведовал старшина. Каждый день командир батареи давал сведения о численности личного состава. Вот, например, сегодня убило три человека, командир батареи подписывает сведения о численности батареи на сегодняшний день, значит, три человека с довольствия снимались. Эти сведения шли в продовольственную службу полка, старшина ехал туда, и ему выдавали продуктов на то количество людей, которое было. Но иногда сведения задерживали, или поздно узнал, или еще что-нибудь. Обычно донесения подписывались к исходу дня в восемнадцать часов. Может быть, человека убивали пораньше или позже там сведения подавали. Получали там меньше или больше, но все делили солдатам. Так же пришло пополнение – один, пять, шесть человек, – их кормят с общего котла. Кроме пшенки давали макароны, мясо, я уже говорил, рыба там, ну, короче, все давали, что по нормам положено. Во время боев кухня находилась в районе огневых позиций, а наблюдательные пункты располагались на отдалении до четырех километров. На наблюдательные пункты пищу носили в термосах. Специальных подносчиков пищи не было, а просто командир назначал. Хлеб получали на отделение, а в отделении уже делили по порции на каждого солдата.

В декабре 1943 года я был награжден медалью «За оборону Ленинграда».

Дивизии корпуса были расквартированы во Всеволожском районе Ленинградской области. Там были построены укрепления – доты, дзоты. Пехота проводила на них учения по отлаживанию взаимодействия подразделений, захвату и уничтожению вражеской обороны. Пехота еще готовилась, а вся артиллерийская разведка была выведена на передовую. По плану было уже известно, где какая дивизия, полк должны наступать. Все в своих полосах наступления стали строить наблюдательные пункты. Артиллеристы вели разведку целей, что их интересовали: наблюдательные пункты, пулеметы, позиции артиллерии – это разведка наблюдением. У нас было еще предусмотрено включение в состав разведгрупп, посылаемых в тыл противника, артиллерийских разведчиков, но на моей памяти до конца войны у нас ни разу не ставился вопрос включения артиллерийских разведчиков в посылаемые в тыл разведгруппы. Мы получали данные более простым способом – аэрофотосъемка, агентурная разведка, разведка, которую посылала пехота. Сведений было достаточно.

Наблюдательный пункт командира нашего дивизиона находился на обращенном к противнику скате Пулковской высоты в пятистах метрах от обсерватории. Мы там рыли, делали срубы, накаты, строили наблюдательные пункты, пункты сопряженного наблюдения, разведывали, засекали цели и т. д. Привязывали позиции батарей, где нам были определены позиционные районы. Привязывали, ориентировали, провешивали, проверяли орудия, выверку там, делали все, что обычно делается для ведения точного артиллерийского огня.

Немцы, конечно, видели нашу активность, слышали, что по ночам стучат топоры, что-то строится, что-то делается, а для чего, где, как? Конечно, они высылали разведгруппы, засылали шпионов и, как самый последний этап – это разведка боем. Для этого применяли группу около батальона. Батальон проводил настоящее наступление, но с ограниченными целями: заставить заговорить наши скрытые огневые точки, артиллерийские батареи, захватить пленных. Короче, узнать, что тут у нас делается. Для разведки боем немцы выбрали новогоднюю ночь. Они посчитали, что Новый год русские начнут отмечать, выпьют, перепьются, ослабят наблюдение. И вот, я точно помню это время – 23 часа 35 минут 31 декабря 1943 года. Противник произвел короткий, но сильный огневой налет, и пехота ринулась в атаку. Наш наблюдательный пункт был оборудован метрах в трехстах от переднего края. Дежурил заместитель командира дивизиона капитан Талызин, я там был, подменял начальника разведки, два разведчика и два связиста – вот такая была наша смена. Печку мы топили только в темное время суток, а днем замерзали, но топить было нельзя, чтобы не демаскировать наблюдательный пункт. Тем не менее немцы знали его расположение и во время огневого налета его обстреляли. Снаряд попал в наблюдательный пункт, засыпал траншею – подход к двери, и, когда мы пытались выйти, дверь нельзя было открыть, мы оказались блокированы. Оставалась открытой обращенная к противнику амбразура высотой сантиметров двадцать и шириной примерно метр, и дымоход, который был специально сделан не прямой, а с изгибом. Немцы обошли наблюдательный пункт и продвинулись метров на семьсот. Ну, когда все очухались, поняли, что наступление, враг проник на нашу территорию, подняли все и начали их уничтожать. Ну а им надо было пленных взять, вот они пытались к нам на наблюдательный пункт проникнуть. Немчура была хитрая – на переднем крае много солдат из азиатских республик, так нет, они их в плен не брали – искали русского сержанта, а лучше офицера, который мог бы дать какие-то сведения. Короче говоря, пытались они к нам войти, но тоже не могли открыть дверь, но и мы отстреливались оттуда. Пытались они гранаты бросать в трубу, но те взрывались, не попадая к нам впрямую. Капитан Талызин, видя такое дело и опасаясь, что немцы откроют проход и все же проникнут к нам, вызвал огонь дивизиона на наш наблюдательный пункт. Огонь был очень точный, часть немцев была убита и валялась там, а остальные отбежали. Но задачу они свою все же выполнили и утащили с переднего края знающего человека, кажется, старшину, командовавшего боевым охранением. Когда командованию доложили, оно там разобралось: «Забрать! Немедленно! В атаку!» Ну куда там – «в атаку»! У разведки там, наверно, была своя агентура, и она сообщила, что его уже переправили далеко в тыл.

Так же как и перед началом любой другой операции, Симоняк лично проверял, как налажено взаимодействие, спрашивал фамилии, кто отвечает за выполнение конкретной задачи. Не просто: «Вот будешь наступать в направлении того-то», а конкретно: «На карте видишь деревню, отвечаешь за эту окраину, за эти дома». Вот он такой дотошный был, любил конкретность. Меня на время именно этого наступления назначили начальником разведки дивизиона.

15 января после артиллерийской подготовки наши войска пошли в наступление. Командир дивизиона послал меня вперед вместе с командиром первого батальона 188-го полка, который мы поддерживали. Тогда я впервые бежал в атаку как пехотинец. Мы неслись, вот это открытое место до первой траншеи, траншею перескакивали, неслись, злые настолько, глаза расширенные, любого готов… Непосредственно в рукопашной не участвовали, пехота все-таки немного впереди. Уцелевшие немцы выскакивали, бежали. Мы стреляли по убегавшим немцам. Стреляли, бежали. Ну а когда вбежали в немецкую траншею, пробирались по ходам сообщений, там уже было немного безопаснее, а когда пересекали нейтральную полосу до первой траншеи – это было страшно. Страшно в атаку бежать открыто, когда по тебе бьют уцелевшие пулеметы. Вот там мне впервые пришлось познать и страх, но страх-то страх, а выполнять задачу надо, и выполняли. Так что и пострелять из пистолета пришлось. В тот раз со мной был радист и разведчик – поддерживали связь. Тогда мы получили новые радиостанции «РБМ», они были более мощные и связь более устойчивая.

188-й полк в первый день продвинулся на четыре километра. К двенадцати часам ночи мы остановились: оглядеться, уточнить задачи, передохнуть, принять пищу. К утру снова наступление, и так через три дня подошли уже к Вороньей горе, которая была взята 19-го числа. Но еще до этого произошел такой случай. Немцы засекли расположение наблюдательного пункта командира нашего дивизиона и нанесли по нему огневой налет, в результате которого была нарушена связь командира дивизиона с батареями, и командир полка потерял связь с дивизионом. Искали-искали, не могут найти. Из штаба дивизиона начальник штаба капитан Коваленко приказывает мне с моим радистом и разведчиком разыскать наблюдательный пункт командира дивизиона и восстановить управление дивизионом. И вот мы стали разыскивать командира дивизиона, примерно мы знали, где находился наблюдательный пункт командира стрелкового полка, а где-то недалеко от него должен был находиться наблюдательный пункт командира дивизиона. Командир полка указал, где находился дивизионный наблюдательный пункт. Мы туда пробирались, перебегали, переползали под огнем крупнокалиберного пулемета. Нашли этот разгромленный пункт, где были разбросаны вещи. Перевязали раненого радиста и двоих разведчиков, командиру дивизиона помощь оказали еще раньше. Он отказался уходить и остался, мы передали ему радиостанцию, которая была со мной. Он восстановил связь, сказал, что не хочет уходить в медсанбат и способен дальше командовать.

Дальше мы наступали в сторону Красного Села, за взятие которого нашей 63-й гвардейской дивизии было присвоено почетное звание «Красносельская». После встречи с войсками Второй ударной армии, наступавшей с Ораниенбаумского плацдарма, нашу дивизию повернули резко налево, на Гатчину. Там в результате воздушного налета погибла одна из батарей нашего дивизиона. Батарею срочно воссоздали, и я был назначен в нее командиром огневого взвода. Батарея не была полностью уничтожена: командир и взвод управления не пострадали, а пострадала огневая позиция, была совершенно разбита одна пушка, погиб командир огневого взвода и был ранен старший офицер батареи, в расчетах тоже были раненые. Во время боя обычно пополнение брали со своего дивизиона, а если не хватало, то с других. А когда выходили из боя, то уже получали пополнение с маршевыми ротами. Поэтому мне сказали, что назначают временно, но это время растянулось с 21 января до конца марта.

На Гатчину мы должны были наступать через Тайцы. Хоть до них было три километра, но в приборы Тайцы и передвигавшиеся по ним немцы были хорошо видны. Батарею поставили на открытые позиции, и батарея выпустила по Тайцам триста снарядов – это огромное количество. 23 января – приказ, снова дивизии изменили задачу, мы вошли в состав Второй ударной армии и пошли в наступление на Кингисепп.

Восьмая батарея, в которой я теперь служил командиром огневого взвода, была вооружена 76-мм орудиями «ЗИС-3». Командовал батареей старший лейтенант Долгобородов. Всего в нашей батарее было 65 человек. Четыре орудия, расчет каждого – тринадцать человек. Командиром орудия был сержант или старший сержант, мог командовать и старшина – все в зависимости, сколько и как воевал, следующий – наводчик: он наводил орудие по вертикали и горизонтали. Заряжающий, кроме заряжания, снимал с головки снаряда предохранительный колпачок и устанавливал взрыватели, в головной части он должен был ключом повернуть такую шайбу на «О» – осколочный, «Ф» – фугасный, «К» – картечь. Он слушает команды, например: «Фугасный!» – значит, снаряд будет взрываться, углубившись в землю или в любую другую преграду, то есть он взрывается с замедлением. Осколочный – очень чувствительный, взрывается даже при соприкосновении с веткой дерева. Когда снаряд ставят на «картечь», то он взрывается почти сразу после выстрела в двадцати или восьмидесяти метрах от орудия, и почти все образовавшиеся осколки продолжают лететь вперед, и это имело самое большое поражающее действие, потому что при разрыве осколочного снаряда вперед летело 80 % осколков, 5 % – назад и 15 % – влево и вправо.

Дальше было несколько человек – подносчиков. Они подносили к орудию снаряды, ящики с которыми лежали на огневой позиции в специально отрытых ровиках, слева и справа от направления стрельбы. В этих ровиках находился запас ящиков со снарядами. В ящике пять снарядов, ящик со снарядами 50 килограммов. Еще были подносчики от склада боепитания к позициям. У каждого орудия была машина – тягач «ЗИС-5» и шофер. Грузоподъемность машины считалась три тонны, но мы и пять тонн нагружали, и она везла. На машине было нагружено 52 ящика снарядов, по 50 килограммов ящик. 52 ящика, я это хорошо помню: машина застрянет в болоте, мы их выгружаем, погружаем – ужас!

У батареи была своя кухня, повар, был старшина и два офицера – командиры взводов. Первый огневой взвод – два орудия, и второй огневой взвод – два орудия. Командир первого взвода назывался «старший офицер батареи». Старшим офицером батареи у меня был старший лейтенант Тычок Александр Александрович, отличный человек, таких людей редко встретишь. Старшиной батареи был Григорий Цибадзе, он же занимал должности сан- и химинструктора батареи. Это был здоровяк, исключительной храбрости человек. Ну и были отделения связистов и разведки, составлявшие взвод управления. Учитывая потери, народа всегда не хватало.

В зимнее время, как правило, орудия не красились, и только во время одной операции, когда стояли на ровном месте, орудия перекрашивали, но не сплошь белой краской, а в камуфляж: белой, черной, белой, черной.

Нашему корпусу поставили задачу – двигаться за передовыми частями Второй ударной армии, находясь в готовности к развитию успеха армии в направлении Кингисепп – Нарва. Запас снарядов у нас был подвезен большой, ну а так как предстояло двигаться от Ленинграда до Нарвы около двухсот километров, с собой такое количество боеприпасов взять было невозможно, надо было их оставлять, для чего необходимо было оставить лишнего человека – старшину или командира орудия, чтобы передавали, подписывали документ. Поэтому начальство сказало: «Мы получили новую задачу – поворачиваем, так что стреляй, снарядов не жалей!» И мы выполняли на полную катушку, по Тайцам и 27 января. Потом в походной колонне шли до самой Нарвы. К началу февраля мы подошли к реке Нарве. Немцы остановили нас еще до реки, на восточном берегу они удерживали Ивангород – там у немцев была подготовлена мощная линия обороны. Мы пытались продолжать наступление на мызу Лилиенбахе и населенный пункт Поповка. Особенно сильно была укреплена мыза Лилиенбахе, там стояли прочные каменные здания, в которых немцы установили орудия и пулеметы, ну и, кроме того, там были и доты, и дзоты, они же задолго готовили этот «Северный вал». Поповку в конце концов мы взяли, но дальше продвинуться не смогли. Дивизия получила задачу – перейти к обороне и готовиться к новому наступлению. Артиллеристы начали выбирать и готовить огневые позиции, их надо было привязывать, определять координаты, ориентировать, подвозить снаряды, в общем, работа велась большая и трудоемкая. Связисты устанавливали проводную и радиосвязь. Организовывалось взаимодействие с пехотой, командование дивизии определяло группировку артиллерии. Обычно распределялось так: каждый дивизион поддерживал какой-то полк, в дивизии было три полка и три дивизиона. В свою очередь разведчики занимали наблюдательные пункты, вели разведку наблюдением, получали данные от пехоты, рота – в штаб батальона, батальон – в штаб полка, полк – в штаб дивизии. А уже дивизия объединяла данные, полученные от стрелковых частей и разведрот, и передавала в штаб артиллерии дивизии, а штаб артиллерии – уже нам, в зависимости от того, какой дивизион какой полк поддерживал. Каждому из полков отводилась своя полоса наступления, с картой на местности определяли границы этой полосы и определяли, что находится в этой полосе, где какие траншеи, где какие пулеметы, артиллерийские позиции и прочее, что можно было, на глубину два-три километра. А в глубине вела разведку звуковая разведка, воздушная разведка засекала, авиация давала данные. Все это с вышестоящих штабов стекалось в штаб дивизии, а штаб уже назначал, кому из артиллеристов подавлять выявленные цели.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Сокольский Виктор Лазаревич

12 января 1944 года мы наступали через Пулково на Красное Село, Красногвардейск (Гатчину) в полосе 67-й армии. Самоходки атаковали деревню, но наша пехота, двигавшаяся перед ними цепями, залегла под сильным немецким огнем. САУ остановились и вели огонь с места. Вдруг моя установка дернулась и пошла вперед без команды. Мой механик-водитель, Ким Байджуманов, молодой парень, татарин по национальности, не реагировал на команды. Машина шла прямо на деревню, и за моей установкой вперед рванули еще две СУ-76. Влетаем в деревню, а немцы разбегаются по сторонам. И тут моя самоходка врезается в избу и останавливается. Оказывается, в самоходку влетела болванка, пробила грудь механика-водителя, и он, уже мертвый, в последней конвульсии, выжал газ, и наша самоходка все время двигалась вперед.

На Кима я после боя заполнил наградной лист на орден Отечественной войны 1-й степени (посмертно). В следующем бою мою самоходку сожгли, и мне пришлось пересесть на другую машину. Через десять дней после начала наступления в полку осталось только три СУ-76. Комполка приказал мне собрать «безлошадных» механиков-водителей и выехать с ними в Ленинград, на завод имени Егорова (на танко-ремонтный завод) за пополнением и техникой. Поехали на БТРе. Когда мы добрались до Пулковских высот, то увидели, что все небо над Ленинградом в прожекторах и в разрывах. Подумав, что это немцы «под занавес» пытаются разбомбить город, решили переждать авианалет. Так как время поджимало, я приказал всем лечь на днище БТРа, и так мы заехали в город. Но далеко пробраться мы не смогли, так как улицы были буквально забиты людьми. Нас, чумазых и закопченных, вытащили «на свет божий», обнимали, целовали, пытались качать, совали нам в руки вино и водку. Люди пели, плакали, плясали. Это было 28 января 1944 года, Ленинград праздновал окончательное снятие блокады.

Интервью и лит. обработка Г. Койфмана

Дашичев. Банкротство стратегии германского фашизма. М., 1973. С.163–164.

Новиков А.А. В небе Ленинграда (Записки командующего авиацией). М.: Наука, 1970. С.121.