Я пришел в Институт океанологии 6 октября 1965 года. Андрей Сергеевич Монин – 25 сентября того же года. Вопрос о моем приеме в Институт решал прежний директор – Владимир Григорьевич Корт. Администрация Института и большинство научных подразделений находились в Люблино – в старинном дворце на берегу пруда, а также во вновь построенном здании вблизи дворца. Старинный дворец (графа Дурасова) и примыкающий к нему парк создавали необычную и, я бы сказал, романтическую атмосферу. Я начал свою работу в Отделе морской техники, которым руководил Борис Васильевич Шехватов – хороший инженер и порядочный, добрый человек. Мы располагались на улице Бахрушина, в старом двухэтажном здании, в котором в прежние времена находилась женская тюрьма. В этом здании располагались лаборатории технического сектора и частично геологи, биологи и химики. Здание было старое, мрачное, и каждый выезд в Люблино воспринимался как праздник, т. к. мы попадали совершенно в другую атмосферу. Прекрасный парк, старинный дворец на берегу пруда создавали атмосферу некоторого романтизма. Встречи и беседы с людьми, с которыми я успел подружиться, радовали и побуждали к научным «подвигам». В то время в Институте была прекрасная самодеятельность. Коллектив энтузиастов ставил классные спектакли, сценарии для которых писались сотрудниками Института. Актеры также были из числа молодых и уже маститых ученых. Поскольку я играл на гитаре, то сразу влился в творческий коллектив, в котором подружился с Львом Москалевым, Ильей Краушем и другими талантливыми людьми. Первый спектакль, в котором я принимал участие, «Освещение храма», был посвящен 20-летию со дня основания Института. Там были и папа римский (Лев Москалев), освещавший Дворец, и кардинал (Илья Крауш), и, конечно, группа анархистов, в которой был и я, с гитарой и песнями. Папа римский, Лев Москалев в рясе, говорил первые слова:

В этих строчках упомянуты названия улиц Москвы, на которых располагались различные научные подразделения Института, прежде чем в 1976 году они объединились в одном здании. Второй прекрасный спектакль назывался «Живые души» – почти по Гоголю». В центре сюжета Чичиков (Илья Крауш) – ученый, который решил построить батискаф. И он обходил различные структурные подразделения Института в поисках поддержки и единомышленников. Далее была «Женщина в океанологии» и другие постановки. Эта небольшая театральная жизнь также создавала атмосферу романтизма, дружбы, раскованности и в какой-то степени сплачивала коллектив ученых Института. Некоторые персонажи были прообразами отдельных ученых. Все понимали юмор, не было никаких обид, а только желание продолжать это интересное дело. И конечно же, свободно и с энтузиазмом делалась наука. Институт уже прочно встал на путь проведения научных исследований в Мировом океане. Конечно, главным техническим средством проведения исследований являлся легендарный «Витязь», который совершал по 2–3 экспедиции в год, потрясая мир своим величием и большим объемом получаемых научных данных. Экспедиции на «Витязе» были мечтой каждого ученого. Это было первое крупное исследовательское судно, открывшее путь ученым в открытый океан. Оно позволило проводить исследования на больших акваториях, отбирать пробы и проводить измерения на всех глубинах, вплоть до максимальных. Я все это описываю для того, чтобы читатель понял, какая атмосфера царила в Институте до того, как директором стал А.С. Монин.

Гораздо позже я эту обстановку описал в стихах в «Балладе об Институте», выдержки из которой привожу здесь.

Моей по настоящему крупной приборной разработкой явилась система непрерывного сейсмического профилирования с электроискровым излучателем («спаркер»). В отличие от других аппаратурных комплексов такого типа, эта система предназначалась для работы в глубоком океане. Основой комплекса была мощная энергетическая установка и оригинальная система обработки принимаемых сейсмических сигналов аналоговым способом. Первые испытания этого комплекса состоялись в 1968 году на Черном море в Южном отделении института. Как раз в то время в отделение приехал А.С. Монин. Он пришел на судно «Сергей Вавилов», с которого мы работали, дотошно расспросил об устройстве комплекса, посмотрел записи, остался доволен. И после этого довольно часто упоминал в своих выступлениях эту разработку, как одну из самых успешных в нашем институте. Затем он обязал меня оборудовать этой аппаратурой все крупные суда Института. Таким образом, на НИС «Академик Курчатов», «Дмитрий Менделеев», старый «Витязь» были поставлены мощные сейсмопрофилографы, которые затем в течение нескольких лет успешно работали. В этих своих новых контактах с Андреем Сергеевичем я понял масштабность его мышления, умение расставлять акценты на главном при решении проблемы. Символично, что на приход в Институт Монина пришлось появление новых научных кораблей «Академик Курчатов» (1966) и «Дмитрий Менделеев» (1969). Появление двух новых крупных судов обусловило расширение экспедиционной деятельности. Вместо 2–3 рейсов «Витязя» теперь три судна способны были совершать по 8–9 рейсов в год. Два новых судна были построены в Германии (ГДР, г. Висмар) и были оснащены комплексом хорошего научного и навигационного оборудования. Правда, некоторые аппаратурные комплексы уже морально устарели и требовали замены на более современные. Мне пришлось участвовать в этом процессе, поскольку в 1968 году я был включен в состав приемочной комиссии НИС «Дмитрий Менделеев» и принимал научное оборудование. Во время этой работы я близко познакомился с И.Д. Папаниным, который был председателем комиссии. Необходимо отметить, что вскоре после прихода Монина в Институт перешел из Акустического Института Игорь Евгеньевич Михальцев. Сначала он был заместителем директора по Тихоокеанскому Отделению, а затем переведен в Москву и занял место зам. директора по технике. Он сыграл большую роль в становлении техники исследований океана. По его инициативе было создано ОКБ океанологической техники. Работа отделов и лабораторий технического сектора приобрела направленность на создание самых современных приборов. Были приняты в Институт новые сотрудники с хорошей инженерно-технической базой. В Отделе морской техники, где я работал, помимо сейсмопрофилографа были созданы локатор бокового обзора (Ю.И. Ломоносов), гидрофизический зонд «Аист» (О.Г. Сорохтин, В.И. Прохоров), частотный батитермозонд и термоградиентометр (Э.В. Сувилов) и другие приборы. Причем этот прогресс был сделан в течение двух лет. Такому успешному и быстрому развитию Отдела морской техники в значительной степени способствовало то, что работы велись в тесном контакте с одним из крупнейших геоморфологов Глебом Борисовичем Удинцевым, практически определявшим те задачи, которые необходимо было решать в плане создания приборов. Я ходил в экспедиции, руководимые им, и считаю его одним из своих учителей. Г.Б. Удинцев имел широкие контакты за рубежом, много ездил и привозил свежие идеи, которые и внедрялись нашими инженерами в практику. Во втором рейсе НИС «Академик Курчатов» я познакомился с Ж.И. Кусто. Судно зашло в порт Момбаса, где в это время стоял «Калипсо» с ныряющим блюдцем «Дениза» (рабочая глубина 600 м) на борту. Я слазил внутрь «Денизы», полежал там, посмотрел в иллюминатор и подумал: «Вот оно – будущее исследований океана» Появилась мечта, которой суждено было сбыться позже…

Тот рейс 1967 года был первым в моей научной практике. В Индийском океане мы сделали много заходов на острова, в начале пути у острова Сокотра встретились с «Витязем». Причем в Индийский океан мы вышли через Красное море и Суэцкий канал, а возвращались в Калининград, огибая Африку, т. к. Суэцкий канал был закрыт, там началась война. Весь ход той экспедиции я описал в песне, написанной на мотив утесовской мелодии «С одесского кичмана», поскольку судно выходило из Одессы.

В этой песне отражена хронология экспедиции, использованы оттенки одесского юмора. Песня имела большой успех у участников экспедиции.

Я также обязан Удинцеву своей первой крупной командировкой за рубеж. В августе 1968 года я в составе небольшой группы ученых Института вылетел в Японию. Со мной были А.Ф. Береснев и В.М. Ковылин. Поездка в Токио, Киото, Саппоро была очень интересной, но ее украшением было наше участие с Сашей Бересневым в работах с сейсмопрофилографом с пневматическим излучателем. Мы провели десять дней на японском китобое, арендованном учеными, и получили ничем не заменимый опыт проведения работ с этой прекрасной аппаратурой, выпускавшейся малыми сериями фирмой «Ниппон Электрик».

На следующий год Г.Б. Удинцев организовал покупку этого сейсмопрофилографа, и люди его Лаборатории во главе с А.Ф. Бересневым работали с этой аппаратурой в рейсах нашего Института, а несколько позже в экспедициях других организаций. Я с большим теплом вспоминаю те времена, когда я работал с Г.Б. Удинцевым, и мне очень жаль, что он ушел из Института. Институт потерял прекрасного ученого и хорошего, доброго, вдумчивого человека. Однако он вписал важную страницу в историю развития нашего Института.

С приходом А.С. Монина начали происходить заметные сдвиги не только в технике исследований, но и в науке. Он поставил цель путем преобразований создать один из лучших институтов по исследованию океана в мире. В Институт пришли новые крупные ученые – такие как Л.П. Зоненшайн, О.Г. Сорохтин, Г.И. Баренблатт, А.С. Саркисян и другие. В середине 60-х годов в мире уже получила признание теория литосферных плит. Ученые по-новому начали смотреть на строение Земли, разрабатывать методики по изучению океанского дна в свете новой теории. В этом плане приглашение в Институт Л.П. Зоненшайна и О.Г. Сорохтина было очень важно, т. к. они были большими энтузиастами и серьезно занимались разработкой нового строения Земли, основанного на теории литосферных плит. Благодаря созданию сильного коллектива ученых Институт стал одним из лидеров в этом направлении морской геологии в мире. Для проведения детального изучения дна океана не хватало подводных обитаемых аппаратов.

В конце 60-х годов А.С. Монин посетил Океанографический институт в Монако, директором которого был Жак-Ив Кусто. Он убедил Монина в том, что для дальнейшего развития Институт должен иметь подводные обитаемые аппараты. В то время в мире применение обитаемых аппаратов приобретало масштабное значение. Это было вызвано как первыми результатами научных наблюдений под водой, серией глубоководных погружений батискафов FNRS-2 и 3, «Архимед» и «Триест», так и гибелью подводных лодок, аварии которых было нечем исследовать.

В 1963 г. в США погибла атомная подводная лодка «Трешер» на глубине 3800 метров. Единственным техническим средством, которое могло работать на этой глубине, был громозкий и маломаневренный батискаф «Триест». Через два года гибнет другая атомная лодка – «Скорпион». Конгресс США принимает решение о выделении 800 млн долларов на создание подводных обитаемых аппаратов, рассчитанных на различные глубины. В течение нескольких лет на разных фирмах создается несколько десятков подводных аппаратов. Однако острота момента с гибелью лодок прошла, а созданные аппараты требовали применения. Наиболее правильным было их применение для научных исследований океана. Так в Вудсхольском океанографическом институте появился «Алвин» (1963 г., 2000 м), в ИФРЕМЕРЕ (Франция) – «Сьяна» (3000 м), в Джамстеке (Япония) – «Шинкай 2000 м», в Институте Харбор Бранч – два аппарата «Джонсон СиЛинк» (600 м). Убеждения Кусто и общая ситуация в мире заставили Монина понять, что Институту действительно необходим обитаемый аппарат. Вернувшись из Франции, он поручил своему заместителю по технике И.Е. Михальцеву проработать вопрос о покупке аппарата за рубежом, ибо он понимал, что в данной ситуации – это наиболее рациональный путь. Проведя исследования, И.Е. Михальцев сначала остановил свой выбор на аппарате «Star 2» (глубина 400 м), который владелец хотел продать. Однако кроме владельца существовал военно-морской флот США и эмбарго, не позволявшее в то время поставлять в соцстраны любое оборудование, предназначенное для работ на глубинах более 300 метров. Дело оказалось не таким простым, ибо все понимали, что обитаемые аппараты могут использоваться как для решения научных задач, так и стратегических. Коллега и друг Монина в Канаде Роберт Стюарт порекомендовал Андрею Сергеевичу провести переговоры с молодой канадской фирмой «International Hydrodynamics» (HYCO) в Ванкувере. Михальцев слетал в Ванкувер и в принципе договорился о создании для АН СССР обитаемого аппарата с рабочей глубиной 2000 м. Это был 1970 год, и фирма уже построила 3 аппарата «Пайсис» с рабочими глубинами 400 м, 800 и 1200 м. Аппараты предназначались для проведения операций, главным образом, в коммерческих целях. В случае достижения взаимной договоренности нам предстояло строить в Канаде первый научно-исследовательский аппарат. Для меня настало время подготовки диссертации. Уже был проведен большой объем научных исследований с помощью мощного сейсмопрофилографа «СП-68», опубликовано несколько статей по техническому устройству профилографа и результатам исследований. Я уже приступил к оформлению диссертации и делал иллюстрации в МВТУ им. Н.Э. Баумана, в фотолаборатории. Это был февраль 1971 г. Там меня разыскал по телефону И.Е. Михальцев и сказал, чтобы я срочно ехал в Люблино, где нас обоих ждет Монин. Я приехал в Люблино, Михальцев ждал меня. Мы пошли в кабинет Монина. Монин сидел в кресле развалившись и смотрел в потолок. Перевел взгляд на меня и сразу выпалил: «Толик (так он меня звал), мы хотим тебя послать в Канаду строить подводный аппарат». И вопросительно смотрит на меня. Для меня это было как гром средь ясного неба, ибо я ничего об этом не знал, и Михальцев мне ничего не рассказывал. Я сразу ответил: «Я даже не мог об этом и мечтать!» «Помечтай и собирайся, а остальное тебе расскажет Игорь» (Михальцев). Аудиенция была закончена. Пошли в кабинет Михальцева, и он рассказал мне, что в Москву приезжали президент фирмы HYCO Дон Сорте и вице-президент (он же дизайнер «Пайсисов») Мак Томсон. Были проведены переговоры с объединением «Судоимпорт», в результате которых был подписан контракт на поставку подводного обитаемого аппарата «Пайсис IV» с рабочей глубиной 2000 м. «Детали обсудим позже, а сейчас найди литературу по подводным аппаратам, входи в курс дела. На днях начнем оформление выезда в Канаду. Я поеду с тобой на месяц или на два, а потом ты останешься один» – сказал Игорь Евгеньевич и добавил: – Тебя ждет очень интересная работа. Аппарат будет строить небольшая фирма: всего тридцать человек вместе с административным аппаратом. Это – мозги и руки. Там есть чему поучиться». Эти пророческие слова были очень точным выражением того, что меня ждет: работа на фирме HYCO была для меня высшей школой создания подводных обитаемых аппаратов, положившей начало большого пути.

Разумеется, защита кандидатской диссертации была отложена, началась подготовка к новому направлению в моей работе. Конечно, в Канаду надо было приезжать с возможно большими знаниями об устройстве подводных аппаратов, о научных исследованиях и специальных подводно-технических работах, проводившихся с их помощью. В середине августа был оформлен выезд, получены канадские визы. В 20-х числах августа И.Е. Михальцев и я вылетели в Канаду: сначала визит в посольство в Оттаве, а затем – в Ванкувер через всю Канаду с востока на запад. Мое пребывание в Ванкувере было и полезным, и приятным. Я разбавил международный коллектив сотрудников фирмы русским присутствием и сразу вошел в команду, как равноправный ее член. На фирме работали, главным образом, канадцы и американцы, но были и немцы, и финны, и англичане, и швейцарцы, и итальянцы. Но коллектив был небольшой: численность составляла 35 человек! Действительно мозги и руки. Три с половиной месяца, которые я проработал на фирме HYCO, стали для меня хорошей школой создания подводных обитаемых аппаратов. И.Е. Михальцев пробыл в Ванкувере 2 месяца и улетел в Москву. Между тем уже шла сборка аппарата «Пайсис IV». Доставленные из Англии четыре прочные сферы (обитаемая и три балластных) были прикреплены к связующей раме, крепился плавучий материал – синтактик, мягкие балластные танки из стеклопластика и т. д. Проводились испытания насоса высокого давления, других гидравлических агрегатов.

Как и ожидалось, были проблемы с приобретением научного и навигационного оборудования для оснащения аппарата, хотя большинство аппаратуры было канадского производства. Часть оборудования, такое как система сбора данных, гидроакустическая система навигации с донными маяками, подводная связь, делалось в Ванкувере, измерительные датчики поставлялись фирмой из Торонто, локатор кругового обзора – фирмой «Весмар» из Сиэттла (США). В комплект поставки входил малогабаритный компьютер фирмы «Hewlett Packard», который должен был использоваться для обработки научных и навигационных данных. На стене в сборочном цехе висел график работ. Окончание сборки и заводских испытаний аппарата было назначено на конец апреля 1972 г., далее морские испытания и приемка аппарата в июле месяце. График работ был очень плотным и сроки выдерживались очень точно. Мак Томсон и президент Дон Сорте время от времени летали в Оттаву. Мак обычно возвращался озадаченным, но на мои вопросы отвечал с долей юмора и с улыбкой, говоря по-русски: «Все хорошо!». Но я чувствовал, что что-то не так. И в конце ноября грянул гром! Мак зашел в мой офис и сказал: «Поехали в бар, надо поговорить». После пары коктейлей он мне сказал: «Все, конец. Американцы заставили канадское правительство отозвать экспортную лицензию на поставку «Пайсиса IV» в СССР. В то время все понимали, что глубоководные аппараты – это техника двойного назначения и они могут применяться как для решения научных задач, так и в стратегических целях. Значительно позже, в 1990 г. я погружался в «МИРе» с Пьером Трюдо, бывшим премьер-министром Канады в 70-е годы прошлого века. Он рассказал мне, что в 1971 году адмирал Рековер специально прилетал в Оттаву, чтобы заставить канадское правительство отозвать лицензию на поставку «Пайсиса IV» в СССР. На этом моя работа в Ванкувере закончилась. Я переехал в Оттаву, где решались юридические вопросы завершения контракта с канадской фирмой HYCO. Вернувшись в Москву, я снова занялся работой с сейсмопрофилографом и подготовкой защиты диссертации. Но мы не забывали о строительстве обитаемого аппарата за рубежом. Тем более что фирма HYCO была заинтересована в новом контракте, дружественные отношения с М. Томсоном сохранялись. Продолжалась переписка по факсу, И.Е. Михальцев периодически встречался с Томсоном за рубежом. Однажды, вернувшись из поездки, он мне рассказал, что на HYCO большие перемены. Президент Дон Сорте исчез в неизвестном направлении, похитив на фирме большую сумму денег. К руководству фирмой пришли новые люди, которые ищут новые контакты на поставку «Пайсисов».

Я описываю процесс создания первых подводных обитаемых аппаратов, поскольку Монин был инициатором этого процесса и пристально следил за тем, как идут дела в этом направлении. Он очень расстроился, когда контракт с фирмой HYCO в 1971 году не состоялся, и требовал от Михальцева продолжения начатого дела.

В апреле 1973 г. состоялась защита моей кандидатской диссертации, а в июне я уехал на Балтийское море, где проводил работы с маломощным сейсмопрофилографом, разработанным мною специально для проведения работ на шельфе. Осенью в Москву приехал Мак Томсон с новым президентом фирмы HYCO Диком Олдекером. Он пришел на HYCO с английской нефтедобывающей компании P&O. Это была первая ознакомительная встреча. Новый президент очень хотел подписать контракт, но не был проработан вопрос гарантий поставки, который бы исключал повторения первого опыта. Была встреча с Андреем Сергеевичем, который однозначно сказал, что пока не будет гарантий, контракта не будет.

Несколько месяцев фирмой HYCO велась работа в направлении разрешения ситуации с обеспечением безопасности поставки «Пайсиса» в СССР. С нашей стороны были подключены некоторые силы государственного плана. Так, директор Института США и Канады Г.А. Арбатов встречался с Госсекретарем США Генри Киссенджером и обсуждал с ним вопрос о том, чтобы американцы не вмешивались в ход нашего контракта с фирмой HYCO. Я об этом знаю из личных встреч с Арбатовым. В результате была достигнута договоренность о том, что первый «Пайсис» должен быть построен не на американском континенте, а где-нибудь в Европе. Руководство HYCO прорабатывало проект сборки аппарата в Швейцарии на фирме «Зульцер» в небольшом городке Винтертур, недалеко от Цюриха. Прочные сферы уже изготавливались в Англии, на фирме «Vickers», а все комплектующие части должны быть доставлены в Европу из Канады на судне. Весной 1974 года Дик Олдекер с вице-президентом фирмы Дэвидом МакДональдом вновь приехал в Москву. Три дня ушло на согласование текста контракта с в/о «Судоимпорт», и контракт был подписан. Я вновь начал оформление выезда в Канаду, но на сей раз с женой и двумя маленькими сыновьями.

Напутственное слово Андрея Сергеевича: «Ну, Толик! На этот раз «Пайсис» нужно привезти обязательно».

В Ванкувере нас разместили в квартире-кондоминиуме в километре от фирмы HYCO. Дали автомобиль «Шевроле-Вега» красного цвета. В это время на фирме шла сборка аппарата «Пайсис V», который строился по заказу английской компании P&O. С моим приездом начались работы по изготовлению, а затем испытаниям комплектующих для нашего «Пайсиса VII», который должен был собираться в Швейцарии. Одновременно И.Е. Михальцев пробивал финансирование на второй «Пайсис». В контракте с HYCO была заложена поставка научного и навигационного оборудования в двойном комплекте, а оборудование тянуло 30 % финансирования. Это существенно облегчало задачу получения финансов на второй аппарат. И это удалось гораздо раньше, чем был построен первый аппарат – «Пайсис VII». В мои обязанности, как и при создании «Пайсиса IV», входило наблюдение за изготовлением узлов аппарата, участие в их заводских испытаниях и в сборке отдельных блоков. На мои плечи легла еще одна большая работа: фирме было поставлено условие, что «Пайсис VII» поставляется в СССР в коммерческом варианте, т. е. без научной и навигационной аппаратуры. Это решение было принято под давлением американцев позже, чем был подписан контракт. Поэтому комплект научного и навигационного оборудования должен был поставляться отдельно от аппарата, так же как и все детали и узлы, необходимые для его установки на аппарат. Решение проблемы по подбору вводов в прочные сферы, кабелей, разъемов для оборудования, согласование изготовления кронштейнов и других узлов для установки легло на мои плечи. Но эта задача решалась несколько позже, когда стало ясно, какое оборудование будет поставлено. Ведь существовало эмбарго, и было много проблем с поставкой наиболее современного оборудования, особенно фирмами США. Но пока стоял вопрос о строительстве «Пайсиса VII».

В ноябре 1974 года в Швейцарию были поставлены 4 прочные сферы (обитаемая и три балластные), изготовленные в Англии, на фирме «Vickers». В это же время из Ванкувера на транспортном судне были отправлены в Европу основные комплектующие: связующая рама, насос высокого давления, блоки синтактика, кабельная и гидравлическая оснастки, аккумуляторы, манипуляторы и другие узлы и компоненты. Несколько позже самолетом отправили локатор кругового обзора высокого разрешения «Весмар Марин», подводную связь фирмы «Мезотек», радиосвязь, внутренние панели и другое. Я лишь один раз в марте 1975 г., когда сборка аппарата шла к концу, слетал на неделю в Швейцарию с целью ознакомления с тем, что сделано, и подписи некоторых технических документов, одобренных регистром ABS (American Beaureau of Shipping). А затем, уже в начале мая, я вылетел в Италию, в Геную, где предполагалось проводить морские испытания аппарата. Туда же прилетели члены приемочной комиссии во главе с Андреем Сергеевичем Мониным, а вместе с ними группа предполагаемых пилотов из Отдела В.С. Ястребова с целью прохождения краткого курса обучения устройству «Пайсиса» и работе на нем. Из шести человек, приехавших в Италию, в команде «Пайсисов» осталось лишь двое – В.С. Кузин и А.М. Подражанский; остальные после Италии продолжали заниматься инженерными делами по профилю прежней работы. В приемочную комиссию входили А.С. Монин, И.Е. Михальцев, В.С. Ястребов, В.П. Бровко (все ИО РАН) и я как представитель в/о «Судоимпорт». Все поселились в небольшом курортном поселке Варацци вблизи Генуи в отеле «Аристон». Монин сразу поставил условие, чтобы у приемочной комиссии была машина. Я переговорил с менеджером нашего контракта с HYCO Дагом Тэйлором, и мне дали «Фиат-132» на 5 мест, включая шофера, т. е. меня. Посмотрев аппарат и ознакомившись с положением дел, Монин сказал: «Пусть пилоты вместе с канадцами занимаются подготовкой аппарата к погружению (там оставалось работы на 3–4 дня), а мы (т. е. члены комиссии) поедем в путешествие по Италии. Наша поездка была организована тем же Дагом Тэйлором, который заказал нам гостиницы во Флоренции и Венеции и выдал мне под отчет некоторую сумму денег. Вся поездка составила 4 дня. Мы были во Флоренции и в Венеции. Походили по Музеям, покатались на гондоле, и, конечно же, я получил огромное удовольствие от поездки на машине по прекрасным дорогам. В то время таких дорог у нас практически не было. Я сидел за рулем, рядом И.Е. Михальцев, а сзади – А.С. Монин и В.С. Ястребов. На автостраде обычная скорость 140–150 км/час. Михальцев шутил: «Летишь, как ракета, директора угробишь». Монин отшучивался: «Ты спереди сидишь, ты и будешь первым!»

А вообще с Мониным было очень интересно ходить по городу и, в особенности по музеям. Он очень много знал и об итальянском искусстве, об эпохе Рафаэля, Леонардо и т. д. Поездка доставила всем очень большое удовольствие. Мне особенно понравилась Венеция: это одно из тех мест, которые мне хотелось посетить. И вот оно случилось… По пути иногда останавливались на пикники в живописных местах. В багажнике лежало несколько бутылок вина и некоторая снедь, подаренные нам хозяином гостиницы «Аристон». Монин спрашивал: «А шоферу можно? (вино)». Но там не было ни ГАИ, ни «алкогольных трубок»: свободно и привольно. Лишь изредка встречались знаки ограничения скорости 100 км/час. Михальцев сразу говорил: «Куда летишь? Здесь 100 км». А Монин отвечал ему: «Это нижняя граница! Можно до 200». Наконец, мы вернулись назад, в Варацци. При подъезде Монин начал скучать и говорить, что вот де мы прогуляли несколько дней, а ребята здесь вкалывали. Я ему говорю: «Андрей Сергеевич! Вы здесь для того, чтобы приемочный протокол подписывать». А он мне: «А ты?» «А я свое дело практически сделал: столько уже подписал. Пусть ребята поработают». И вдруг Монин говорит: «А я вот возьму и не подпишу!» Я отвечаю: «Подпишите». «Нет, не подпишу», – уверенно говорит он. Но об этом позже.

На следующий день состоялись глубоководные испытания «Пайсиса VII». В экипаже были два канадских пилота и Виктор Бровко (представитель Заказчика, т. е. ИО РАН). Договорились о погружении на 700 м, т. к. работы производились с небольшой баржи, а глубина 2000 м, на которую был рассчитан «Пайсис VII», находилась на расстоянии 15 миль от берега; 700 м – всего в одной миле. Погружение прошло успешно. Через день должно было состояться подписание приемочного акта. На следующий день прилетели президент HYCO Ричард Олдекер и вице-президент Дэвид МакДональд. И вот день подписания. Собрались все канадцы и все наши в небольшом холле гостиницы «Аристон». Текст приемочного акта готов, ждем Монина. За ним пошел Михальцев. Приходит и говорит: «Он сказал, что подписывать не будет. Что делать?» Я говорю: «Подождите, я схожу». Мне говорили люди из одного ведомства, что есть такая краткая формулировка – «надо», которая работает безотказно в любой ситуации. Поднимаюсь в номер Андрея Сергеевича, стучу в дверь. «Да», – говорит он. Вхожу и смотрю на Монина вопросительно. Он говорит: «Я же сказал: не буду – значит не буду, и не уговаривай». Я говорю: «Андрей Сергеевич! Надо». «Зачем?». Я опять: «Надо». Он думает и спрашивает: «Думаешь, надо?». Я опять: «Надо». После раздумья говорит: «Ну ладно, иди. Сейчас приду». Спускаюсь вниз, все ждут. Я молча сажусь. Гробовая тишина. И вдруг спускается Монин и сразу спрашивает: «А где шампанское?» Общий выдох, и засуетился Дэвид МакДональд в поисках шампанского. Вскоре все появилось. Без слов были подписаны оригиналы приемочного акта. Монину Олдекер подарил редкую ракушку, которую тот выбрал сам в одном из магазинов, а купил Даг Тэйлор. Вечером состоялся банкет. Но на этом процесс приемки «Пайсиса VII» не закончился. Предстояла еще отправка аппарата в Советский Союз на одном из наших грузовых судов, стоящих в порту Савонна.

В Генуе находилась штаб-квартира советско-итальянской судоходной компании, вице-президентом которой был Виктор Левин, к которому мне было рекомендовано обратиться. С его помощью, а также с помощью людей с HYCO, которые помогали бороться с саботажем докеров и работников порта, бастовавших с целью вымогания денег за перевозку аппарата к судну, погрузку на борт и т. д. В результате с этой проблемой мы справились, и «Пайсис VII» уплыл на нашем судне в Новороссийск. А вся наша команда во главе с Мониным улетела в Москву сразу после подписания приемочного акта.

Я вернулся из Италии в Ванкувер, к моей семье. В мое отсутствие им помогали мои друзья Мак Томсон и его жена Мо́рин. Вопрос о поставке второго аппарата «Пайсис XI» уже был решен. Игорю Евгеньевичу Михальцеву удалось добыть дополнительные деньги во Внешторге, и было подписано дополнение к контракту на поставку второго аппарата. «Пайсис VII» был поставлен без научного оборудования, которое было заказано, но еще не было готово. Большинство оборудования было канадского производства. В Америке были заказаны компьютер «Hewlett-Packard-9603», большой графопостроитель у фирмы Calcomp, датчик скорости звука и некоторые другие приборы. Имея в распоряжении всю документацию, я начертил блок-схему всего комплекса оборудования, подлежащего установке на аппараты «Пайсис VII» и «Пайсис XI». Обложился справочниками по кабелям, разъемам и т. д., которые мне предоставил снабженец HYCO Боб Лауден, и начал подбирать нужные элементы. Когда моя работа была закончена, я отдал все сделанное моему старому другу (еще по 1971 году) Майку Макдональду, который на фирме ведал навесным оборудованием, устанавливаемым на аппараты «Пайсис». С некоторыми корректировками мои разработки были приняты, и фирма разместила заказы на все комплектующие. Была проделана большая работа, которую надо было воплощать в жизнь уже в нашей стране после моего возвращения. А тем временем, началось создание аппарата «Пайсис XI». На заводе в Виктории (столице провинции Британская Колумбия, в которой находится Ванкувер) «Victoria Machinery» изготавливались прочные сферы. Остальная оснастка аппарата изготавливалась на фирме по отработанным технологиям. Поставка аппарата «Пайсис XI» была намечена на весну 1976 года. В правилах экспортного регулирования на товары в рамках эмбарго имеется пункт, согласно которому товар поставляется в социалистические страны без проблем, если уже имел прецедент поставки этого товара. Поэтому в связи с тем, что в СССР был уже поставлен «Пайсис VII», второй аппарат мог быть поставлен из Канады и никто не мог этому помешать. Было лишь одно условие: аппарат должен содержать не менее 80 % канадских материалов и комплектующих. Это условие выполнялось фирмой неукоснительно.

Во время пребывания в Ванкувере я регулярно (раз в 1–2 месяца) летал в Оттаву и каждый раз встречался либо с А.Н. Яковлевым, бывшим тогда послом в Канаде, либо с его помощниками. Учитывая опыт 1971–1972 гг., на этот раз ситуация с поставкой «Пайсисов» была под контролем государства. Однажды в Ванкувер прилетел Г.А. Арбатов (директор Института США и Канады), позвонил и заехал ко мне в гости. Обсудили ситуацию. Он спросил, нет ли проблем, которые нужно решать на высоком уровне или с американцами. Сказал, что отсюда летит в США, где встретится с Г. Киссинджером, с которым уже обсуждал вопрос о «Пайсисах», что Киссинджер обещал, что американцы вмешиваться на сей раз не будут. Надо сказать, что знакомство с Г.А. Арбатовым было очень полезным. Оно пригодилось позже, когда решался вопрос о создании аппаратов «Мир-1» и «Мир-2» (6000 м).

Создание «Пайсиса XI» шло своим чередом. Прочные сферы были изготовлены и испытаны на испытательном комплексе в Сан-Антонио (США). Аппарат «Пайсис XI» был практически готов в марте 1976 г. В апреле были произведены первые испытания аппарата около острова Ванкувер, в бухте Джервис (Jervis Inlet). Я впервые погрузился на глубину 700 метров. Такая глубина испытаний была оговорена в контракте. Для испытаний был выбран очень живописный подводный пейзаж. Аппарат погружался на глубину 700 м и потом поднимался по практически вертикальному уступу, густо населенному различными животными: обилие губок, кораллов, морских перьев, звезд, офиур и, конечно, рыб. По-настоящему сказочное морское царство! Приемочная комиссия собиралась постепенно. Сначала прилетел А.М. Подражанский, который провел со мной пару недель на барже во время первых испытаний аппарата в апреле 1976 г. В конце апреля прилетели И.Е. Михальцев, В.С. Ястребов, В.П. Бровко и зам. председателя в/о «Судоимпорт» П.Н. Ганин. Все, кроме Ганина, погрузились на глубину 700 м. Ждали Монина. Я предложил, чтобы по его приезде на баржу сразу его и погрузить. Были возражения: мол, он устанет от длинного перелета и т. д. А схема прилета была следующая: сначала прибытие в Ванкувер (из Москвы это 18 часов), а затем на маленьком одномоторном гидроплане – перелет к месту погружений. Для погружений использовали баржу с установленным на ней 16-тонным краном и двух больших автотрейлеров для жилья, по 10 кабинок на 2 человека каждый и кухней со столовой. Этот опыт организации погружений мы использовали при работах на Байкале и гораздо позже на Женевском озере (уже с ГОА «Мир»).

А пока приехал усталый Монин, которому я сказал: «Андрей Сергеевич! А прекрасно, сразу с самолета и на 700 м в подводный рай!» Все внимательно на него смотрят, а он сразу поднимает большой палец на правой руке и улыбается. Надо знать Монина! Через полчаса Андрей Сергеевич был уже под водой с канадским пилотом Стивом Джонсоном. Через три часа, выйдя из аппарата, Монин не скрывал восторга, улыбаясь и извергая массу эмоций о том, какое удовольствие он получил и что он видел. Потом, посмотрев на меня, сказал: «Ну что? Не зря я вас заставил все это делать!» «Не зря! Прекрасные аппараты мы теперь имеем. Спасибо Андрею Сергеевичу и Игорю Евгеньевичу», – говорю я. «И Анатолию Михайловичу!» – добавляет Монин. – «Ну, что, друзья, пора, пожалуй, отметить это дело!» Андрей Сергеевич любил праздновать, когда что-то сделано. В одном из трейлеров располагалась столовая, в которой был быстро накрыт стол. Произносились тосты, появилась гитара. Андрей Сергеевич любил слушать мои песни и песни других авторов, которые я пел, особенно Высоцкого. Позже, уже в экспедиции, которую возглавлял Андрей Сергеевич, таких посиделок было много – практически после каждого погружения.

Аппарат «Пайсис XI» был испытан и принят. Руководством HYCO был устроен прощальный банкет, говорились хорошие слова. Когда все закончилось, Михальцев спросил меня «Ну, что дальше?» Я ответил: «Работа и 6000 метров». Я имел в виду работу с «Пайсисами» и создание аппарата на 6000 м. «А почему не 11 000?» – спросил Игорь Евгеньевич. «6000 м – это возможность проводить исследования на 98 % площади океана от поверхности до дна. Кроме того, аппарат на 6000 м будет иметь такие габариты и вес, которые позволят работать с борта наших научно-исследовательских судов», – ответил я. Михальцев согласился, тем более что нами уже были проведены переговоры с Маком Томсоном о создании шеститысячника небольших габаритов и веса с новым источником энергии, базирующимся на гидразине. Эта идея понравилась Монину и была им одобрена.

А пока после приемки аппарата надо было еще немного подождать и задержаться в Ванкувере, так как не все еще было готово для отправки аппарата «Пайсис XI» в СССР. Самое главное – не все научное и навигационное оборудование было поставлено на фирму, а без этого нельзя было грузить аппарат на наше судно, которое ждало и должно было доставить груз во Владивосток. Поэтому приемочная комиссия еще две недели пребывала в Ванкувере – этом городе невероятной красоты. Конечно, побывали в Стэнли-парке, сходили в аквариум с великолепным шоу с дельфинами и касатками. Были в гостях у некоторых сотрудников HYCO, в частности, у менеджера контракта Дага Тэйлора. В 2016 году я был приглашен в Ванкувер на специальный сбор HYCO, который проходит время от времени. Я там увидел некоторых сотрудников еще 1971–1972 и 1974–1976 гг. – тех, с которыми я работал на фирме. Даг Тэйлор провез меня по памятным местам Ванкувера, включая тот блок квартир, где я жил с семьей. Потом мы заехали к нему домой. И здесь на стене я увидел фотографии 1976 года во время прекрасного приема, который для нас тогда устроил Даг Тэйлор, на которых были и Монин, и Михальцев, и многие другие. И Даг сказал: «Анатолий! Это были самые прекрасные моменты в моей жизни» Да и многие сотрудники с HYCO вспоминали работы с русскими как самые интересные и самые важные в их жизни…

Но вернемся снова в 1976 год. Приемочная комиссия уехала в конце мая. Со мной остался А.М. Подражанский, который должен был плыть на судне вместе с аппаратом «Пайсис XI» во Владивосток. Вскоре после погрузки аппарата и большого количества ящиков с оборудованием на судно оно вышло во Владивосток. Моя семья возвращалась домой на пассажирском судне «Михаил Лермонтов», совершавшем круиз из Нью-Йорка в Ленинград. По пути были заходы в Гавр и в Гамбург. В конце июня мы приехали поездом из Ленинграда в Москву. Мне нужно было возвращаться в Институт, ждала большая работа по оснащению аппаратов научной и навигационной аппаратурой. В Ванкувере мы договорились с Мониным, что я буду принят в Отдел техники подводных исследований, возглавляемый В.С. Ястребовым, на должность старшего научного сотрудника. Я пришел к Ястребову, но он сказал, что он меня может взять только на должность младшего научного сотрудника, хотя присутствовал при нашем разговоре с Мониным в Ванкувере и утвердительно кивал в знак согласия. Я поехал в Люблино и пошел к Андрею Сергеевичу. Монин улыбнулся и сказал: «Как договорились». Он позвал ученого секретаря и сказал: «Напиши письмо в Президиум АН о выделении ставки старшего научного сотрудника для Сагалевича, надо приложить список научных трудов». В то время у меня их было около 20. «А ты пиши заявление, я подпишу». Так я стал старшим научным сотрудником Отдела техники подводных исследований. Я сказал Монину: «От Ястребова – зуб!» Монин улыбнулся и махнул рукой. Практически сразу я улетел в Голубую бухту – Южное отделение Института вблизи Геленджика. Весь состав Отдела был уже там. Одна группа занималась телеуправляемыми аппаратами (Манта», «Скат» и др.), вторая, которой руководил Подражанский, – «Пайсисами». Ждали меня, поскольку в моих руках были и схемы, и чертежи на установку оборудования на «Пайсисы». Для установки оборудования была сформирована команда из сотрудников ОКБ ОТ и группы подводных обитаемых аппаратов (ПОА). Электрический монтаж на аппаратах делал высококвалифицированный монтажник из ОКБ Юрий Осипов. Он когда-то работал на монтаже космических аппаратов. Работу по проверке и монтажу электронных блоков осуществляли Юрий Карпович и Евгений Черняев. Механические работы по установке датчиков и приборов выполняли Олег Андросов и Николай Нужный из ОКБ ОТ. Я осуществлял общую координацию работ и настройку аппаратуры после ее установки и практически в течение месяца не вылезал из обитаемых сфер «Пайсиса VII» и «Пайсиса XI». В середине августа оба аппарата были оснащены научной аппаратурой, включавшей набор датчиков фирмы Guidline (Канада) – датчики CTD, два 3-координатных электромагнитных датчика скорости течений, мутности воды. Запись измеренных данных осуществлялась на катушечный видеомагнитофон вместе с записью видеоизображения с видеокамеры (черно-белой, т. к. цветной в то время еще не было). Фотои видеокамеры были поставлены фирмой Hydro Products (США) – это, пожалуй, лучшее, что существовало в то время. Гидроакустическая система навигации с длинной базой (с донными маяками) была разработана канадской фирмой Mezotech, которая поставила и подводную связь. После установки оборудования было совершено два погружения обоих аппаратов на небольшую глубину (100–150 м) вблизи берега. Погружения обеспечивались береговым лебедочным комплексом, который заводил аппарат на колесной тележке из ангара в воду, где водолазы-аквалангисты отцепляли аппарат, и он буксировался в точку погружения небольшим судном. Такая система, конечно, ограничивала возможности и не позволяла осуществлять погружения на большие глубины вдали от берега. Но для экспериментальных работ такая схема была вполне приемлема, тем более для проверки работы оборудования после его установки. Что было отрадно – что все оборудование на небольших глубинах работало нормально. Было совершено и одно научное погружение с Н.А. Айбулатовым. На базе этого погружения была сделана первая публикация статьи в журнале «Океанология» о характере микрорельефа в шельфовой зоне Геленджика. Уже в сентябре, выбрав хорошую погоду, решили сделать погружение на глубину 700 м. Отбуксировали аппарат «Пайсис XI» на расстояние около 5 миль от берега и утром начали погружение. В экипаже Подражанский, Кузин и я. В обитаемой сфере спокойно, как всегда, вся аппаратура функционирует нормально, ведется запись параметров на видеомагнитофон, на мониторе мелькают частички планктона, медузы. Подошли к глубине 180 м – границе сероводородной зоны в Черном море. И здесь я увидел скопление дохлой рыбы, она как будто плавала на этой границе, одновременно на кривой плотности появился резкий скачок в сторону увеличения. А далее изменился цвет воды: из зеленого он стал темным, а глубже – черным. На глубине 340 м в кабине запахло сероводородом. Осмотрели стенки сферы, справа-спереди выше иллюминатора из одного из вводов струилась вода тонкой струйкой. И сделать ничего было нельзя, ибо этот тонкий кабельный ввод затягивался снаружи. Выход один: всплывать. Включаю насос высокого давления, откачивающий водяной балласт из балластных сфер, сообщаю на поверхность о возникновении течи. Идем наверх, на глубине 150 м течь прекращается, поступают внутрь лишь отдельные капли. Мы благополучно всплыли. На следующий день вывернули кабель из ввода, оказалось срезанным уплотнительное кольцо при затяжке. Конструкция этого ввода оказалась не совсем верной, ибо годом позже ситуация повторилась при погружении на гораздо большую глубину. После того случая конструкция этого ввода была изменена. А пока аппарат «Пайсис XI» со всем оборудованием был испытан на глубине 340 м. Необходимы были более глубоководные погружения. Но для выхода в океан необходимо было дооборудование наших океанских судов «Академик Курчатов» и «Дмитрий Менделеев» спуско-подъемными устройствами, над чем работал И.Е. Михальцев. А еще в Ванкувере А.С. Монин высказал идею о проведении первых работ с «Пайсисами» на озере Байкал. И в начале 1977 г. мы начали прорабатывать вопросы организации Байкальской экспедиции: переброски аппаратов самолетом с Кавказа в Иркутск, подбора подходящей баржи на Байкале, разработки методики проведения погружений и т. д. Экспедиция на озеро Байкал началась с перевозки «Пайсисов» в Иркутск. Ближайший аэропорт, с которого мог взлететь «Антей», на котором планировался перелет с «Пайсисами», находился в Моздоке. Поэтому оба аппарата и масса оборудования были перевезены из Геленджика в Моздок. Мы сопровождали автопоезд из трех трейлеров, а потом часть подводной команды полетела на «Антее» в Иркутск, а я вернулся в Москву. В Иркутск я полетел в начале июля. Оттуда на «Комете» добрался до Листвянки. На Байкале я был впервые, и «прогулка» по Ангаре на «Комете», и сам Байкал потрясли меня своими красотами. В Листвянке кипела работа: наши ребята во главе с Подражанским балластировали речную баржу, которая должна была служить платформой обеспечения при погружениях; на берегу стоял 16-тонный автокран, который заехал на баржу после того, как она была готова. Начальником экспедиции А.С. Монин назначил молодого геолога Е.Г. Мирлина, погружениями аппаратов «Пайсис» руководил А.М. Подражанский. Экспедиция на озеро Байкал явилась хорошей школой для пилотов, которые впервые пилотировали аппараты в условиях сложного рельефа, характерного для океанических рифтовых зон. Здесь были и крутые склоны, и вертикальные уступы, и нависающие карнизы, и трещины различной ширины, называемые гьярами. Такой рельеф обусловливал очень внимательное отношение к пилотированию. Ведь в этих условиях необходимо было производить отбор геологических и биологических образцов, измерения с помощью датчиков, видео- и фотосъемку наиболее интересных участков донного рельефа, животных и т. д. Я не буду описывать весь ход экспедиции, а расскажу лишь об одном самом глубоководном погружении, которое имело большое значение для преодоления психологического барьера глубины. Погружение состоялось 12 августа 1977 г. в аппарате «Пайсис XI» на глубину 1410 метров. В экипаже А.М. Сагалевич, А.М. Подражанский и Н.С. Резников (руководитель водолазной группы в Лимнологическом Институте в Листвянке). Закрыли люк, аппарат спустили на воду, отбуксировали в точку погружения. Открываем клапана вентиляции, вода заполняет цистерны главного балласта пластиковые емкости в верхней части аппарата. Затем принимаем воду в прочные балластные сферы и уходим с поверхности. Идем вниз, наблюдая через иллюминаторы за разнообразием планктона в толще воды. Подходим к глубине 1000 м. Сообщаю на поверхность: «Глубина тысяча!» В ответ звучит: «Ура!» И сразу, как по мановению волшебной палочки, из того же самого ввода, что и на Черном море, брызнула струйка воды. Конечно, сразу сообщили на поверхность, затем включили насос высокого давления, откачивающий водяной балласт из балластных сфер. Решили измерить, как быстро поступает вода внутрь. Николай Резников быстро выпил бутылку «Пепси-Колы» и подставил ее под струю. Скорость поступления воды оказалась небольшой. По мере откачки воды аппарат ускорялся. Подражанский с грустью спрашивает меня: «Что будем делать?» Отвечаю: «Устраним неисправность, и завтра пойдем снова в том же составе». Это погружение было очень важным, т. к. через два дня на Байкал прилетал А.С. Монин. Разумеется, первое глубоководное погружение было бы хорошим подарком директору. После погружения вывернули ввод, сменили уплотнительное кольцо, причем механик Толя Сидоров сделал это на сей раз сверх аккуратно, сказав: «Фирма гарантирует». На следующий день операцию повторили, но на сей раз нас ждал успех: дошли до дна без проблем. «Глубина 1410 метров», – сообщаю на поверхность. Присутствовало состояние эйфории: в первый раз на такой глубине! Дно покрыто осадком. Немного походили вокруг, увидели выход коренной породы: из осадка как будто бы торчал ящик, слегка обломанный сверху. Конечно, тогда у нас не было ответа, но, оглядываясь назад, я думаю, что это был выход газогидрата. Позже, уже с «Мирами» в 2009 году мы нашли целое поле подобных выходов, присыпанных осадком, в центре Байкала. И это были газогидраты. Но пока мы учились. Через день после глубоководного погружения в Листвянку прибыли Монин и Ястребов. Я рассказал Андрею Сергеевичу о ходе погружений и, конечно, о глубоководном погружении. Его заключение было следующим: «Хорошо, что, когда потекло, в штаны не наложили!» – и захохотал. Он любил шутки, но у каждой шутки был подтекст. Подтекст этой шутки выплыл после экспедиции в Красное море, которой руководил Монин. Но об этом позже. Настал сентябрь, экспедиция закончилась. Мы совершили 43 погружения, в которых участвовали ученые Сибирского отделения АН СССР: Лимнологического института, Института земной коры и Института геохимии им. А.П. Виноградова. Был получен большой объем научных данных, позже опубликовали сборник статей. Я написал песню об экспедиции, которую мы распевали всей командой. В этой песне, наверное, единственной, фигурирует фамилия Монина как организатора экспедиции.

Припев:

Припев:

Припев:

Припев.

Я вернулся в Москву в конце сентября. К этому времени И.Е. Михальцев договорился с «Судоимпортом» о ремонте НИС «Академик Курчатов» и «Дмитрий Менделеев» в Югославии. Целью этого ремонта была установка на оба эти судна спуско-подъемных устройств для работы с «Пайсисами» в океане. Идем с Михальцевым к директору. Игорь Евгеньевич рассказывает о дооборудовании судов, обсуждаем план действий. На меня ложится осуществление плана по переброске аппаратов с Байкала в Югославию, а затем поездка в Югославию с целью согласования вопросов по дооборудованию судов и наблюдения за ними. Для доставки «Пайсисов» в порт Риека, где планировался ремонт, нужен был промежуточный пункт, где, во-первых, мог приземлиться «Антей» с аппаратами, а во-вторых, куда могли бы зайти суда для приема «Пайсисов» на борт, чтобы вместе с ними идти в Риеку. С помощью Главного Штаба ВМФ был выбран г. Николаев на Черном море, где дислоцировалась воинская часть морской авиации с большим аэродромом. В этой части можно было оставить «Пайсисы» под охраной до прихода наших судов. Я прилетел в Николаев; с руководством в/ч выбрали место, где можно было оставить «Пайсисы». Командир части сказал, что организует постоянный пост по охране аппаратов. Здесь выполнялось любое наше требование, т. к. было личное указание командиру части со стороны Главкома ВМФ С.Г. Горшкова. Вскоре прилетел «Антей» с двумя «Пайсисами» и частью подводной команды. Разместили аппараты на огороженной площадке, и я улетел в Москву для подготовки выезда в Югославию.

Когда я приехал в Риеку, НИС «Академик Курчатов» уже стоял на верфи, через несколько дней пришло НИС «Дмитрий Менделеев». Работы по установке тяжелых кран-балок для выполнения спуска и подъема «Пайсисов», а также по переоборудованию лабораторий для проведения работ с аппаратами заняли полтора месяца. Еще неделю заняли испытания кран-балок на выходе из бухты, в которой располагается порт Риека. Практически все было готово для проведения работ с «Пайсисами» в океане. Из Риеки «Академик Курчатов» ушел в г. Калининград, а «Дмитрий Менделеев» – во Владивосток. Планировалось «Пайсис XI» использовать в Атлантике и, возможно, в Индийском океане, а «Пайсис VII» – в Тихом океане и также в Индийском. К тому времени наша группа, работавшая с ПОА, насчитывала десять человек – явно недостаточно, чтобы работать с двумя аппаратами одновременно. Но в 1978 г. был введен в строй аппарат «Аргус» (600 м) в Южном отделении Института, и мы могли приглашать в экспедицию сотрудников оттуда. Однако в первое время работы велись довольно робко и только одним аппаратом: либо с НИС «Академик Курчатов» с «Пайсисом XI», либо с НИС «Дмитрий Менделеев» с «Пайсис VII». Первая экспедиция двумя аппаратами с двух судов состоялась в 1981 г., но об этом позже.

А пока Андрей Сергеевич пытался пристроить аппараты для работы в уже спланированных рейсах. Первая экспедиция состоялась в 1978 г. на НИС «Дмитрий Менделеев» в Тихий океан. Начальником экспедиции был Ю.П. Непрочнов, капитаном судна А.С. Свитайло – один из лучших наших капитанов, с которым у меня сложились очень теплые отношения. Но в этой экспедиции было все не так просто. Прошла уже половина рейса, а погружений все нет. Делают сейсмику, геологию с трубками и дночерпателями, биологию с тралами. Наши просьбы о погружениях игнорируются отговорками: «Здесь нет подходящих глубин». «Ну, пошли туда, где есть: здесь все рядом». Все бесполезно. Мой друг А.С. Свитайло даже сказал мне: «Ты что, Толя, у меня жена, дети! А если что случится?» Перед рейсом мы сидели как-то с Андреем Сергеевичем, Игорем Евгеньевичем и некоторыми другими в неофициальной обстановке, я играл на гитаре, пел песни и спросил Монина: «А что, если будет саботаж со стороны руководства экспедиции?» Он отвечает: «Найди способ сообщить мне». В рейсе все телеграммы руководству Института подписывал начальник экспедиции. Поэтому мы договорились с Михальцевым о том, какими аллегориями мы будем пользоваться при переписке. Когда терпение лопнуло, я послал телеграмму Михальцеву: «Рыбы много, но не ловится совсем!» Там были и другие фразы. Через два дня приходит телеграмма Непрочнову: «Приказываю срочно начать работы с «Пайсисами». Монин». Началась суета. Меня вызывает Непрочнов, показывает телеграмму, спрашивает: «Кто сообщил Монину, что «Пайсисы» не работают?» Отвечаю: «Я». В ответ – ни слова. Спрашиваю: «Когда начнем?» Он мне отвечает: «В двух сутках хода отсюда находится атолл Хермит, там подходящие глубины. Пойдем туда». Нам было важно сделать первые погружения в океане, а глубины были не столь важны. Захожу к Свитайло: «Анатолий Степанович! Что делать будем?» Он отвечает: «А что, понимаешь, делать? Будем опускать». Лед тронулся, и ключевую роль в этом опять сыграл Монин. На Хермите совершили 5 погружений на глубину до 500 метров. Главным было то, что отработали операции спуска-подъема аппарата, взаимодействие между подводниками и командой судна. Появились и первые научные наблюдатели, погружавшиеся в «Пайсисах» – А. Миронов, А. Городницкий и другие. К сожалению, в этом 4-месячном рейсе был всего один период с погружениями аппаратов, но он был очень важен для планирования дальнейших работ: появилась уверенность, что мы на правильном пути.

Далее, осенью 1978 г. команда из пяти человек подлетала в рейс Р.В. Озмидова на НИС «Дмитрий Менделеев» в Сингапур. В этом рейсе планировалось впервые провести измерения пульсаций гидрофизических параметров на возможно большей глубине. Для этих целей в ОКБ ОТ были разработаны датчики пульсаций в виде цельного блока. Этот блок можно было брать в манипулятор и выставлять в любом направлении в зависимости от направления течений. Этот эксперимент был очень важен для выделения возмущений, создаваемых посторонними источниками (подводными лодками и др.) на фоне стандартных шумов океана и естественных пульсаций водной среды вблизи дна. Мы погружались в «Пайсисе VII» вдвоем с Подражанским в Тиморском море на глубину 1730 м. Это было самое глубокое погружение аппаратов класса «Пайсис» за всю историю. Канадцы всего один раз погрузились на глубину 1500 м с большими осторожностями. Мы благополучно дошли до дна. Течение у дна было незначительное. Мы сели плотно на дно, взяли датчики в манипулятор и расположили их навстречу течению, направление которого было определено визуально по перемещению частиц планктона и взвеси относительно аппарата. Измерения длились около сорока минут, данные были записаны на видеомагнитофон в цифровом виде вместе с записью изображения блока датчиков и перемещающихся в воде частиц. После расшифровки на поверхности гидрофизик Виктор Беляев скажет: «Материал бесценный, никто в мире такого не делал!» В журнале «Океанология» после рейса была опубликована статья, имевшая большой успех. А пока мы убрали датчики в бункер и включили откачку. Насос молчит. Для обеспечения всплытия теперь два пути: идти вверх на вертикально развернутых движителях или сбрасывать аварийный свинцовый груз весом 200 кг. Я предлагаю первый путь. Аппарат был сравнительно легким, водяного балласта не перебрали, поэтому до 1000 метров долетели довольно быстро, время от времени включая насос. А вдруг заработает! Но заработал он как раз на глубине 1000 м. Вздохнули с облегчением и продолжили всплытие. Во внештатных ситуациях, подобных этой, мы проходили настоящую школу погружений. В дальнейшем ситуации, подобные этой, повторялись, и мы, конечно, были готовы к ним. А пока мы благополучно всплыли, и капитан Свитайло устроил прием у себя в каюте, что было очень приятно.

А.С. Монин при встрече похвалил нас за покорение очередной глубины и пригласил меня в кабинет для разговора. «Во-первых, – сказал он, – я бы хотел организовать целевую экспедицию с «Пайсисами» типа экспедиции ФАМОУС». Это была франко-американская экспедиция на Срединно-Атлантический хребет в районе Азорских островов, в которой использовались три обитаемых аппарата – «Алвин» (США), «Архимед» и «Сьяна» (Франция). Экспедиция состоялась в 1973 г. и принесла очень интересные результаты. Ее пример давно не давал покоя Андрею Сергеевичу. «Очень интересный район Красное море, да и глубины подходящие, – сказал он. – А во-вторых, пора подумать об организации Лаборатории подводных обитаемых аппаратов». Он сказал, что с таким предложением к нему обратился В.С. Ястребов. Потом многозначительно посмотрел на меня. Вопрос с созданием Лаборатории отложился до лета. И лето, и осень ушли на подготовку экспедиции в Красное море. Монин решил проводить экспедицию тремя судами. НИС «Академик Курчатов» с «Пайсисом XI» на борту было головным; НИС «Профессор Штокман» должен был готовить полигон для погружений аппарата «Пайсис XI», и «Акванавт» осуществлял в основном геофизические исследования во время экспедиции. Экспедицию на «Курчатове» и в целом возглавлял А.С. Монин. На «Штокмане» руководителем работ был Олег Георгиевич Сорохтин. «Акванавтом» командовал Анатолий Шрейдер. «Курчатов» должен был выйти в декабре 1979 г., а в июле вновь возник вопрос об организации Лаборатории. Монин вызвал меня и показал проект приказа, подготовленный Ястребовымм. В списке сотрудников числилось 10 человек, а исполняющим обязанности заведующего Лабораторией назван Подражанский, а это означало, что он будет заведующим после утверждения его Ученым Советом Института. Монин говорит: «Я считаю, что заведующим должен быть ты». Я отвечаю: «Андрей Сергеевич! Это ваше решение». На следующий день, 30 июля Монин вызвал нас обоих: меня и Подражанского. После небольшого вступления Монин сказал, что он считает, что заведующим Лабораторией должен быть Сагалевич. Вопрос был решен. Потом он сказал, что в названии обязательно должна быть наука. «Лаборатория научной эксплуатации подводных обитаемых аппаратов, – сказал он и добавил: – Длинновато, но зато полностью отражает существо дела». 1 августа 1979 г. был подписан приказ о создании моей Лаборатории. А за два дня до подписания приказа я встретил, выходя из Института, Анатолия Сергеевича Сусляева – одного из старейших сотрудников Института, механика от бога. Такого человека остро не хватало в создаваемой Лаборатории. Сусляев мне сказал, что его хотят «уйти» из Отдела гидрооптики Института, в которой он проработал более 30 лет. Я ему сказал, что у меня создается лаборатория, и предложил ему работать в ней. Он засомневался, что такое возможно. Я сразу пошел к Монину. Андрей Сергеевич выслушал мою просьбу и сказал: «Включай в состав, раз он тебе нужен». Конечно, я был благодарен судьбе и директору за такой подарок. Во всей нашей последующей деятельности присутствие «Сергеича» (так мы его звали) имело очень большое значение.

Конечно, В.С. Ястребов не мог простить того, что вопрос о заведующем лабораторией был решен без него. Он решил изменить структуру и подчинить новую лабораторию себе, включив ее в свой отдел. Я сидел в своем кабинете на 5-м этаже, когда позвонила секретарь директора Нина Солнцева: «Толя, Андрей Сергеевич просит зайти». Я быстро спускаюсь, прохожу в кабинет Монина. Он мне сразу протягивает подготовленный Ястребовым приказ об изменении структуры технического сектора. Монин говорит: «Меня смутило то, что здесь нет твоей визы». Я отвечаю: «Я это вижу впервые». «А как ты хочешь: быть в Отделе или подчиняться непосредственно директору?» – спрашивает Монин. Я говорю: «Я люблю независимость». Андрей Сергеевич нажимает кнопку, входит Нина Солнцева. «Ниночка, перепечатай приказ. Лаборатория Толика отдельно от Отдела Ястребова». Так был решен еще один важный вопрос о статусе моей лаборатории. Конечно, Андрей Сергеевич понимал, что под Ястребовым у меня будут связаны руки, а в таком важном деле должна быть свобода действий. Как показала практика, это решение было правильным и сыграло ключевую роль в развитии направления исследований океана с помощью обитаемых аппаратов. Зачастую наши с Ястребовым мнения не совпадали, и я решал главные вопросы напрямую с Мониным.

В начале декабря 1979 г. началась экспедиция в Красное море. Начальником рейса был Монин, его заместителем – Ястребов, я выполнял обязанности начальника отряда ГОА. Придя на полигон, мы увидели там наше судно «Профессор Штокман», которое готовило рабочий полигон для работы с «Пайсисами». О.Г. Сорохтин нарисовал потрясающую объемную карту рельефа. Она во многом обеспечила успех наших исследований. Все погружения планировались на основе этой карты. Сразу по приходе на полигон было устроено совещание с участием ученых со «Штокмана». Здесь впервые я поближе познакомился с Ю.А. Богдановым и Л.П. Зоненшайном, с которыми в дальнейшем мы стали друзьями, они составили основу группы подводных наблюдателей, погружавшихся на «Пайсисах». Но это было позднее, а в Красном море основным подводным наблюдателем-геологом был Монин (так он сам себя называл). Сделав первое погружение со мной, он мне сказал, что будет погружаться только со мной. Ключевыми моментами было, видимо, и то, как мною выполнялись различные операции под водой, включая видеосъемку, пробоотбор и т. д., и выполнение просьбы Монина побыстрее доставить его на поверхность после завершения работ на дне, т. к. ему было довольно тяжело в аппарате физически. Дело в том, что в аппарате было очень жарко и влажно. Связано это было с тем, что температура во всей толще в Красном море равнялась 21˚С с небольшими вариациями, а внутри обитаемой сферы – около 35˚С. При этом влажность около 90 %. Конечно, при его комплекции дышалось тяжеловато. Я развернул движители вертикально, и мы «полетели» вверх вместо обычных 30 м/мин со скоростью 45 м/мин. Когда всплыли на поверхность, я получил комплимент: «Лихо!» После каждого своего погружения Андрей Сергеевич устраивал в своей каюте посиделки с участниками операции: наливал по рюмке коньяка, просил что-нибудь спеть под гитару. И это стало традицией.

Я не буду описывать весь ход экспедиции, а опишу лишь некоторые погружения, представляющие наибольший интерес. Монин выбрал место погружения к подножью боковой стенки рифтовой долины, нижняя часть которой представляет собой вертикальный многоступенчатый уступ с глубины 1830 до 1100 м. Мы тогда погружались с экипажем: пилот, бортинженер и подводный наблюдатель. Для бортинженера это была школа для получения квалификации пилота. Я в большинство погружений брал в экипаж Евгения Черняева, который был грамотным электронщиком и подающим надежды подводником. Взял я его и в это, на тот момент самое глубоководное погружение. Мы довольно быстро дошли до дна, сели на глубине 1830 м. Мы с собой взяли красный флаг с грузом и куском синтактика с тем, чтобы установить на дно Красного моря в самой глубокой точке. Когда сели на дно, я вытащил флаг из бункера за кусок синтактика, а затем эту гирлянду установил на дно. Груз лег на дно, а синтактик вытянул гирлянду вертикально. «И теперь Красное море действительно Красное», – сказал Андрей Сергеевич… При подходе к грунту я откачал большую часть водяного балласта, мягко посадив аппарат на дно. Монин требует, чтобы быстрее шли к стенке к северо-востоку. Я решил облегчить аппарат до нейтральной плавучести, а затем и до небольшой положительной плавучести, чтобы медленно всплывать вдоль стенки с минимальными затратами энергии, производя видеозапись и отбирая образцы… Включаю насос, а он, как и тогда в Тиморском море, молчит. Придется снова всплывать на движителях. Естественно, Монину не говорю ни слова. Разворачиваю движители вертикально и отрываюсь от грунта. Идем вдоль стенки медленно, делая видеозапись. И вдруг отваливается ручка регулировки оборотов правого движителя на блоке управления. Ручка крепится к оси небольшим болтиком. Я говорю Черняеву: «Маленькую отвертку – быстро!» Но он был очень медлительным. Не спеша открывает ящичек, перебирает инструмент… а аппарат в это время уже пошел вниз, набирая скорость. Я беру плоскогубцы зажимаю ими ось и включаю обороты движителя. Мы снова медленно поползли вверх. Я говорю Черняеву: «Держи плоскогубцы зажатыми на оси». И дальше вот так в две руки мы управляли всплытием аппарата: он держал плоскогубцы, а я управлял числом оборотов двигателя и скоростью всплытия, позволяющей делать качественную видеозапись. Монин, ни слова не говоря, смотрел на это с некоторым недоумением. Лишь после погружения он сказал Ястребову: «Ты знаешь, они управляли аппаратом с помощью плоскогубцев». Дойдя до глубины 1100 м, мы наконец вышли на гребень этой протяженной стенки, где можно было посадить аппарат. Здесь заработал насос морской воды, откачивающий балласт. Прошли дальше к северо-востоку, вышли на крутой склон. При движении вверх по склону встречали вертикальные уступы, нависающие карнизы, широкие трещины. Черняев, наконец, привернул ручку управления, и мы вернулись к штатному режиму движения. По пути отобрали около дюжины образцов коренных пород. Когда глубина была 500 м Монин поднял палец вверх. Я понял, что он устал и пора всплывать. Посмотрел на часы: уже 8 часов мы находимся под водой, ушли в 9 утра, а сейчас уже было 5 часов вечера. Время пролетело незаметно! На поверхность «взлетели» за 15 минут. На следующий день, свободный от погружений, Андрей Сергеевич позвал меня к себе и спросил, что вчера случилось с аппаратом? Я ему рассказал все. И услышал: «В следующий раз рассказывай сразу, не скрывай.» Я отвечаю: «Вообще-то не положено, а вдруг наблюдатель испугается!» А он: «Это я-то?» И громко захохотал…

Экспедиция близилась к концу, мы сделали уже 28 погружений аппарата «Пайсис XI». Монин был очень доволен результатами. Оставалось сделать два очень важных погружения в горячие рассолы, находящиеся во впадинах на дне: одно во впадину Атлантис и второе во впадину Вальдивия.

Впадина Атлантис находится на глубине 2000 м – здесь располагается верхняя граница рассола. Монин заявил категорично: «В Атлантис пойду сам, второго бери кого хочешь». Я решил предложить быть третьим А.М. Подражанскому, который мечтал заглянуть за 2000 м. В таком составе мы и пошли в это погружение, можно сказать эксклюзивное, т. к. в горячие рассолы никто никогда не погружался, и было неизвестно, что нас ждет. Толщу воды проходим как обычно. Я занимаю место пилота в центре, Подражанский слева от меня на месте бортинженера, справа наблюдатель Монин. Монин смотрит в иллюминатор, жалуется, что практически нет планктона, а потом спрашивает: «А где тут Городницкий окно нашел?» (имея в виду песню: «…за окном планктон идет как снег. Это значит, мы идем наверх…»). Я отвечаю: «Это фантазия поэта, хотел сказать, что здесь уютно, как дома!» «Да, он трус! Ему бы скорее наверх! А про уют надо было приплести и спальню, и туалет». А потом говорит: «Нет здесь окон. Это – рабочая машина. А вот с планктоном плохо, а иллюминатор хороший». Мы приближаемся к 2000 м. На экране локатора высвечивается четкая отражающая граница. «Дно!» – говорит Монин. Но чем ближе граница, тем более размазанной она становится, значительно повышается мутность воды за иллюминатором. На экране системы сбора данных увеличивается температура. В толще было стабильно 21,2˚ С, а сейчас уже 27˚С. Монин комментирует: «Это мы вошли в переходный слой вода-рассол». Я не предпринимаю никаких действий в отношении плавучести, но аппарат замедляется и, наконец, останавливается. Но дна нет! Я слегка тронул ручки регулировки скорости оборотов двигателей. И вдруг в иллюминаторе мы увидели небольшие волны. «Мы сидим на поверхности рассола», – констатирует Монин. Я предлагаю: «А давайте, нырнем в рассол!» Монин говорит: «Воду не бери, потом не откачаешь». «Видимо, опыт с плоскогубцами пошел на пользу», – подумал я. Я разворачиваю движители вертикально и включаю максимальные обороты. Аппарат медленно начинает уходить в рассол. На экране значения глубины и температуры медленно растут. На глубине 2030 м аппарат остановился, но двигатели продолжают вращаться на максимальных оборотах. «Глубина 2030 м, температура 37,5 °C» – объявляю я. Монин смотрит с некоторым изумлением, потом говорит: «Дальше плотность не пускает», – и поднимает палец вверх. Я выключаю движители, и мы быстро выскакиваем на глубину 2000 м. Я спрашиваю: «Повторим?» Монин говорит: «Хватит экспериментов. Поехали наверх, если насос работает!» «Да, Монин усвоил положительные стороны погружений», – подумал я и включил насос, откачивающий балласт. К моему удивлению он заработал сразу без перебоев. Мы были впервые на такой глубине, которая превышала рабочую глубину «Пайсиса XI» и была рекордной для всей серии аппаратов «Пайсис».

Мы идем наверх. Подражанский в некоторой эйфории начинает приплясывать: сбылась мечта заглянуть за 2000 м… А Монин спрашивает: «Что это с ним?» Я отвечаю: «То же, что и с вами, и со мной». В ответ раздается громкий смех Андрея Сергеевича. На следующий день Монин рассказывал об этом погружении с большими эмоциями, хвалил экипаж, никого не выделяя. Это погружение ему очень понравилось, и после ученого совета он говорит мне: «Пошли в Вальдивию вместе». Я отвечаю: «Но ведь вопрос с тем экипажем уже решен!» Он отвечает «Да, но я бы пошел!» Но формирование следующего экипажа предшествовала следующая история. Руководитель «Штокмана» О.Г. Сорохтин как-то при встрече сказал мне: «Я бы хотел погрузиться.» – Я спрашиваю: «А в чем проблема?» Он говорит: «Мы с Мониным в ссоре, и он мне отказал». Этот разговор состоялся, когда Олег Георгиевич уезжал с «Курчатова» после очередного общения с Мониным, а до конца оставалось как раз два погружения в рассолы. Я пообещал Сорохтину что-нибудь придумать. Помимо того, что у нас с Олегом были очень теплые отношения, он был одним из руководителей моей кандидатской диссертации, и я посчитал просто обязанным что-то сделать. Я пошел к Монину, изложил свою просьбу. А он мне: «А чего ты за него просишь?» Я говорю, что он был руководителем моей кандидатской диссертации. Монин мне говорит: «А я уже обещал второе погружение Плахину» (Женя Плахин был одним из заместителей начальника экспедиции на «Курчатове»). Я отвечаю: «А я пойду с двумя учеными». А Монин говорит: «Но ведь это не положено: нарушение техники безопасности». Я отвечаю: «Никакого нарушения. Иностранцы часто погружаются с одним пилотом в экипаже, а мы ходим с двумя пилотами с целью обучения и набора практики будущих командиров». «А ты Олегу об этом говорил?» Я отвечаю: «Да, я обещал». «Ну ладно, скажи, чтобы он мне позвонил». Мы тогда общались между судами с помощью портативных радиостанций «Моторола». Вызываю Сорохтина. Он звонит Монину, который говорит Олегу, что идти с одним пилотом – это большой риск. Сорохтин – человек мягкий, соглашается с Мониным, но я продолжаю настаивать. Монин мне говорит: «Я в принципе согласен, но давай вернемся к этому разговору после погружения во впадину Атлантис…»

А сейчас после ученого совета Монин говорит: «Вот и пойдем ты, я и Плахин». Здесь я пошел на крайние меры. Зная, что Монину очень нравится «Отборный» коньяк, которого на «Штокмане» было в обилии, я говорю Андрею Сергеевичу: «Олег пришлет пять бутылок “Отборного”». Монин оживился и говорит: «Мало, пусть присылает десять: пять мне и пять тебе». Я тут же при Монине вызываю на связь Олега и передаю ему условие Андрея Сергеевича. Сорохтин говорит: «Сейчас к вам придет шлюпка с горючим». Через 10 минут пакет был у нас на борту. Спрашиваю Монина: «Ну, что: вызываю Олега». Он отвечает: «Вообще-то я сам бы пошел». Я предлагаю: «Ну, а может, Плахин подождет до следующего раза, а мы пойдем втроем?» Монин: «Нет, Плахину я обещал». Я говорю: «Но мы же ведь договорились. К тому же задаток Олег прислал!» «А что: это задаток?» Я говорю: «Конечно. Ну что: вызываю Олега?» Монин сдался: «Ну, давай, звони». Через полчаса Олег Георгиевич прибыл на борт. На следующий день было погружение во впадину Вальдивия. Пройдя толщу, мы сели на поверхность рассола на глубине 1680 метров. Попытки войти в рассол с помощью движителей были менее успешными, чем во впадине Атлантис. Здесь среда была более плотная, и аппарат вошел в рассол лишь на 3,5 метра. Температура на поверхности рассола равнялась лишь 25 °C, а при входе в него увеличилась на 0,5 °C. Рассол был менее горячим, но более плотным за счет более высокой солености. Мы прошли несколько десятков метров над поверхностью рассола и вышли к берегу этого глубоководного озера, сложенному белым материалом, похожим на известняк. На «берегу» лежал небольшой осколок этого материала. Я дотянулся до него манипулятором. Это был действительно известняк, но не сплошной, а с солевыми прожилками. Олег Георгиевич был очень рад, говорил что-то про открытие. Но когда мы всплыли, Сорохтин что-то доказывал Монину, говоря, что этот берег является продолжением эвапоритового соляного слоя, подстилающего дно, но Монин категорически с этим не соглашался. Второй наблюдатель, Плахин, был несколько индифферентен, не выказывал никаких эмоций, лишь смотрел в иллюминатор.

После экспедиции был опубликован большой спектр статей и в наших, и в иностранных журналах. О погружениях в рассолы Атлантис и Вальдивия были опубликованы статьи в «Nature» и «Deep Sea Research». Писал их Андрей Сергеевич, но вписал в авторский коллектив всех участников погружений во впадины. В Красном море была сделана попытка проведения предварительных исследований полигона с помощью буксируемого аппарата «Звук». Методика комбинации буксируемого и обитаемого аппаратов была внедрена Робертом Баллардом во время работы в Вудсхолле. Применение буксируемого аппарата «Ангус» и обитаемого «Алвин» дало возможность сделать открытие и детальное обследование гидротермальных полей на Галапагосском рифте (1977 г.). Позднее Р. Баллардом была внедрена в практику глубоководная буксируемая платформа «АРГО», с помощью которой были сделаны открытия целой серии гидротермальных полей в Атлантике и Пацифике, были найдены «Титаник» и «Бисмарк» и т. д. Применение «Звука в Красном море» было чисто экспериментальным. Кроме фотографий довольно низкого качества больше никакой информации его применение не принесло. В 90-х годах были сделаны попытки применения «Звука» в комбинации с ГОА «Мир» при работах на «Титанике», АПЛ «Комсомолец» и на гидротермальных полях Атлантики. Но, к сожалению, эта методика так и не была внедрена в практику отечественных исследований океана.

Экспедиция в Красное море явилась ключевой в плане отработки методики проведения детальных исследований с применением ПОА на одном полигоне. В дальнейшем мы проводили работы именно по такой методике, начиная с выбора полигона, постановки донных маяков, планирования точек погружений и подводных маршрутов аппаратов и кончая предварительной обработкой данных на борту судна в том объеме, который позволяло выполнить имеющееся оборудование. Детальные анализы поднятых образцов, определения видового состава животных и др. производились уже после экспедиций в береговых условиях.

Экспедиция в Красное море была определяющей в плане утверждения исследований океана с применением ПОА как нового направления. Если раньше «Пайсисы» «пристегивали» к какой-то экспедиции для совершения нескольких экспериментальных погружений, а начальник экспедиции смотрел на эти работы как на навязанные ему, но не как на необходимые, то после Красного моря экспедиции с ПОА начали организовываться таким образом, что «Пайсисы» являлись основным рабочим инструментом исследований. И, конечно, огромная заслуга в этом принадлежит Монину. В Красном море был внедрен полигонный метод исследований как базовая методика проведения работ с ПОА. Эта методика предполагала разбивку полигона с постановкой донных гидроакустических маяков, с проведением батиметрической съемки полигона с точной привязкой геологических структур, с проведением гидрофизических разрезов через полигон с помощью зондов и других работ. Такой подход дает возможность использовать погружения ПОА с максимальной отдачей, т. к. предварительные исследования позволяют выбирать точки погружений на основании полученных данных.

Перед экспедицией в Красное море и во время ее проведения И.Е. Михальцевым проводилась работа по созданию аппарата с рабочей глубиной 6000 м. Предполагалось разместить заказ на строительство ГОА за рубежом. У нас продолжались отношения с дизайнером «Пайсисов» Маком Томсоном, который создал в Ванкувере фирму «Canadian Underwater vehicles» (CUV) и проработал технические основы шеститысячника. Была проведена серия встреч с М. Томсоном в Москве, был подготовлен контракт между в/о «Судоимпорт» и CUV. Монин участвовал в ключевых переговорах и всячески поддерживал эту идею. Осенью 1979 г. контракт был близок к подписанию. Однако противодействия со стороны американцев продолжались, и они пытались любыми путями блокировать подписание контракта. В результате М. Томсон не смог обеспечить банковскую гарантию под авансовый платеж по контракту, и контракт не был подписан. Я продолжал заниматься эксплуатацией «Пайсисов», а Михальцев искал новых партнеров, способных построить шеститысячник. Он приглашал меня на встречи, когда это было необходимо. Были пройдены фирмы Швейцарии, Франции, Швеции, но все они отказывались через месяц-два после начала переговоров и проработки вопроса. По-видимому, боялись американцев. Во всяком случае, один из наших партнеров, Жак Пикар, сказал об этом открыто…

Осенью 1981 года начался рейс двух судов «Дмитрия Менделеева» и «Академика Курчатова» из Владивостока в Тихий океан. Нам предстояло проводить работы по программе ВМФ СССР. Из Москвы прилетела группа военных подводников во главе с Юрием Коваленко, ставшим несколько позже Героем Советского Союза. Мы дружили с Юрой после экспедиции до конца его жизни. К сожалению, он рано ушел от нас. В той экспедиции все поставленные задачи были решены. Однажды Юра, слушая мои песни, попросил: «Толя, напиши мне песню на память». За одну ночь я написал «Подводный вальс», который Юре очень понравился и стал знаковой песней нашей Лаборатории.

Летом 1982 г. состоялась экспедиция НИС «Академик Келдыш» в Северную Атлантику. Объектом исследований являлся хребет Рейкьянес. Экспедицию возглавлял биолог Алексей Павлович Кузнецов. Его заместителями были Юрий Александрович Богданов (по науке) и я (по подводным исследованиям). В этой экспедиции была сформирована сильная группа подводных наблюдателей-геологов, в которую входили Лев Павлович Зоненшайн, Юрий Александрович Богдаанов и Михаил Иванович Кузьмин (из Института геохимии им. акад. А.П. Виноградова СО РАН). Эта группа и подводники «Пайсисов» представляли собой коллектив настоящих единомышленников, очень продуктивно работавших в течение нескольких экспедиций. Позже с подводниками остался один Ю.А. Богданов, работавший в экспедициях с ГОА «Мир» практически до конца (до ухода из жизни). Он неизменно возглавлял научную группу из 10–12 человек в научно-коммерческих экспедициях на борту НИС «Академик Мстислав Келдыш» (АМК).

На Рейкьянесе впервые исследования проводились с применением двух аппаратов – «Пайсис VII» и «Пайсис XI». «Пайсис XI» работал с борта НИС АМК, а «Пайсис VII» – с борта НИС «Рифт», построенного специально как носитель ГОА «Пайсис». Основные работы проводились в сентябре, когда погода была очень неустойчива. Однажды оба аппарата были спущены на воду и ушли на дно. Во время погружения наша метеоролог Валерия Ивановна Козлович забила тревогу и попросила срочно поднимать аппараты на борт. Сразу была дана команда обоим пилотам: Владимиру Кузину («Пайсис XI») и Александру Горлову («Пайсис VII»). Пока аппараты всплывали, разыгрался сильный шторм. «Келдыш» с его большими размерами довольно стабильно стоял на волне, но «Рифт» бросало как щепку, и подъем аппарата на его борт вызывал большие сомнения. Я руководил погружением, и после одной неудачной попытки поднять «Пайсис VII» на борт «Рифта», закончившейся ударом аппарата о борт и сильным повреждением приборной рамы, я распорядился поднимать оба аппарата на борт «Келдыша». Вот так оба аппарата впервые оказались на борту одного судна. Поскольку ремонт «Пайсис VII» было сподручнее делать на «Келдыше», было решено оба аппарата оставить на его борту до окончания экспедиции. На АМК имелись механические мастерские и здесь находился наш главный «мастер на все руки» Анатолий Сергеевич Сусляев. Аппарат «Пайсис VII» был быстро восстановлен, и все дальнейшие работы проводились двумя аппаратами одновременно с базированием на борту одного судна. Так была внедрена новая методика исследований, получившая продолжение и после ввода в строй ГОА «Мир-1» и «Мир-2».

На хребте Рейкьянес был проведен большой объем исследований. Было сделано более 20 погружений «Пайсисов». Перед экспедицией я принял в Лабораторию фотографа Юрия Володина – специалиста по цветной фотографии, причем настоящего профессионала. В то время было непросто найти такого специалиста. Были закуплены материалы для цветного фотографирования, подводные фотокамеры на аппаратах были самого высокого качества. В экспедиции на Рейкьянесе было отснято несколько сот фотосюжетов, были напечатаны цветные фотографии, которые произвели большое впечатление в Институте. Впервые появились публикации в научных журналах с цветными фотографиями с больших глубин океана. Таким образом мы продвигались к высокому международному уровню глубоководных исследований.

Из района хребта Рейкьянес мы возвращались в Новороссийск. По пути совершили несколько погружений на подводные горы Северной Атлантики Атлантис и Жозефин. И.Е. Михальцев мне сообщил, что строительство шеститысячника будет происходить в Финляндии и что группа финских инженеров прилетит в Новороссийск ознакомиться с устройством «Пайсисов». У финнов не было опыта создания обитаемых аппаратов, и «Пайсисы» были первыми аппаратами, которые они должны были увидеть. После долгих поисков партнеров за рубежом, мы остановились на Финляндии. В то время (70–80-е) существовало эмбарго на поставку подводного оборудования глубже 1000 м в соцстраны. Поэтому наши попытки переговоров с Канадой, Швейцарией, Францией, Швецией не увенчались успехом: фирмы отказывались через месяц-два после начала переговоров, конечно, по политическим соображениям. После прихода в Новороссийск на борт «Келдыша» пришла группа инженеров с финской фирмы «Раума Репола» и представители в/о «Судоимпорт». С «Пайсисов был снят легкий корпус, «обнажилось» устройство аппаратов. Полдня финны изучали конструкцию аппаратов вместе с нашими специалистами, задавали вопросы, иногда просили открыть один из блоков, рассказать о схематических решениях. Это было в ноябре 1982 г. и явилось началом большого пути по созданию двух аппаратов «Мир» с рабочей глубиной 6000 м.

Методика работ с двумя «Пайсисами» с борта одного судна НИС «АМК» была применена в следующей крупной экспедиции в Аденксий залив и Индийский океан, продолжавшейся с декабря 1983 г. по апрель 1984 г. Экспедицию возглавил академик А.П. Лисицын. Основными объектами исследований были рифт Таджура в Аденском заливе, а также подводные горы Индийского океана Эррор и Безрукова и хребет Брокен в восточной части Индийского океана. На «Пайсисах» работала сильная группа наблюдателей – геологов (Зоненшайн Л.П., Богданов Ю.А., Кузьмин М.И., Лисицын А.П.) и, к сожалению, не было биологов, а биоразнообразие в рифте Таджура и на подводных горах было потрясающим. В Таджуре были детально изучены геологические структуры, впервые в мировой практике наблюдались куполообразные лавовые образования, которые Л.П. Зоненшайн объяснил слабым напором лавовых излияний. Также в Таджуре наблюдались скопления креветок на отдельных участках дна. По-видимому, они гнездились на метановых сипах, ибо выходов черных дымов или журчащих вод не наблюдалось. В ряде мест наблюдались наплывы лавы, похожие на последствия выхода горячих флюидов. На подводных горах наблюдались настоящие заросли кораллов высотой с подводный аппарат, поселения морских ежей красного цвета, поедающих мягкие ткани кораллов и другие редкие явления, которые можно увидеть только из обитаемого аппарата.

В целом экспедиция на рифт Таджура и в Индийский океан была проведена высокопрофессионально. Было сделано более 50 погружений, получен большой объем научных данных, на основании которых была опубликована книга и целая серия статей в научных журналах. Наша подводная команда вышла на высокий международный уровень. Закончив работы в Индийском океане, НИС «АМК» пошло во Владивосток, откуда должна была начинаться следующая экспедиция – к западным берегам Северной Америки, целью которой было изучение гидротермальных полей Хуан де Фука и Гуаймас. По пути во Владивосток судно зашло в Сингапур, откуда я улетел в Москву. Это был апрель 1984 г., и отношения с финнами по созданию шеститысячника вступали в последнюю предконтрактную фазу.

В течение 1983–1984 гг. финские инженеры анализировали устройство различных аппаратов, созданных в мире, прорабатывали наиболее рациональную конструкцию будущего шеститысячника. Было несколько встреч в Москве в финском представительстве, где мы обсуждали варианты возможного устройства аппарата. Разумеется, финны устраивали после этих обсуждений и неофициальные мероприятия, в которых принимал участие А.С. Монин. Он считал, что его участие придает процессу создания нового аппарата большую значимость. И это было действительно так. На одной из таких встреч Андрей Сергеевич «заронил во мне искру», сказав: «Когда положишь мне на стол кирпич?» «Какой кирпич?» – спросил я. «Докторский», ответил Монин и засмеялся. Он всегда так делал, придавая своим словам вид шутки. Однако это было серьезно. Это было осенью 1984 г., мне было 46 лет. Я задумался. На следующей встрече с финнами Монин спросил: «Еще не начал?» Я говорю: «Думаю». «Даю тебе полгода», – сказал он. И это уже была не шутка. 18 мая 1985 г. мы подписали контракт с фирмой Раума Репола на создание одного обитаемого аппарата с рабочей глубиной 6000 м и одного телеуправляемого аппарата-спасателя на ту же глубину. С советской стороны контракт подписывал Генеральный директор в/о «Судоимпорт» Кропотов, с финской – вице-президент фирмы Пекка Лаксель. Контракт также предусматривал переоборудование НИС «АМК» как судна-носителя аппаратов. Осенью 1985 г. судно с двумя «Пайсисами» на борту пришло в финский порт Мантилуото и простояло там месяц. За это время финны вновь изучали устройство «Пайсисов», а также готовили документацию на переоборудование судна: установку спуско-подъемного устройства (СПУ), монтажа ангаров и гидравлической станции, переоборудование лабораторий для технического обслуживания аппаратов и обеспечения погружений (монтажа систем навигации и связи, поиска аппарата на поверхности при всплытии и т. д.). С судном я направил пилотов «Пайсисов» В.С. Кузина и Е.С. Черняева, которые работали с финскими инженерами на «Пайсисах», поясняя непонятные им нюансы устройства аппаратов. Я взял 3-месячный отпуск для подготовки докторской диссертации. И.Е. Михальцев, бывший руководителем работы, посоветовал делать диссертацию по закрытой тематике. Это обязывало меня писать работу в первом отделе Института. Я уже написал больше половины. И однажды в первый отдел зашли А.С. Монин и И.Е. Михальцев. Монин спросил меня: «А что ты здесь делаешь?» Конечно, Михальцев ему сказал, почему я в первом отделе. Я отвечаю: «Пишу докторскую». Монин спрашивает: «А почему здесь?» Я говорю: «Потому что часть диссертации сделана по закрытым материалам в экспедициях, проводившихся с ВМФ». Монин говорит: «Глупость делаешь. Твоя диссертация – это праздник в Институте, а ты лишаешь нас праздника. Собирай бумажки и иди к себе в кабинет». Это было сказано твердо и безапелляционно. Это был приказ. Но текст был написан в номерных тетрадях первого отдела. Монин распорядился, чтобы в первом отделе скопировали мне написанное на ксероксе, закрывши номера, а оригиналы оставили у себя. Так моя диссертация была «раскрепощена». В начале октября состоялась защита диссертации на заседании Ученого совета Института. Монин охарактеризовал ее как блестящую. Через неделю – в середине октября я выехал в командировку в Финляндию. Тем временем в в/о «Судоимпорт» должны были оформить мой выезд на постоянную работу в Финляндии до конца действия контракта. Работа в Финляндии достаточно подробно описана в моей книге «Глубина», так же, как и последующий этап глубоководных испытаний аппаратов «Мир-1» и «Мир-2».

Уход Андрея Сергеевича с поста директора практически совпал по времени с вводом в строй аппаратов «Мир» (декабрь 1987 г.). По ряду причин Монина перестали интересовать судьбы аппаратов «Мир» и тех исследований, которые проводились с их помощью. В связи с этим наши встречи стали редкими и весьма формальными.

Однако, оглядываясь назад, могу констатировать, что Андрей Сергеевич сыграл в моей судьбе, в моем становлении как ученого и руководителя нового направления научных исследований океана большую роль. Ведь то, что сделано, было практически невозможно осуществить без преодоления помех и сопротивления со стороны некоторых людей. И здесь было очень важно то, что я всегда чувствовал поддержку Монина, как правило, очень действенную. И я очень благодарен ему за это. К моменту ухода А.С. Монина из Института наше направление исследований с применением ГОА уже утвердилось как одно из самых важных в океанологической науке. И этим мы во многом обязаны Андрею Сергеевичу.

А.С. Монин руководил Институтом 23 года. И можно смело утверждать, что он создал Институт нового типа, который был на уровне ведущих организаций подобного рода в мире: Вудсхольского, Скриппского Институтов (США), ИФРЕМЕРа (Франция), Джамстека (Япония). Андрей Сергеевич Монин задал очень высокую планку, которую не нужно было перепрыгивать, а просто удерживать ее на уровне и не давать упасть. К великому сожалению, его последователям это не удалось.

В чем же феномен А.С. Монина как руководителя, как ученого, как человека? Чтобы ответить на этот вопрос, я хочу вернуться к началу повествования, к нашим беседам во время утренних прогулок в окрестностях Лондона… Однажды Андрей Сергеевич меня спросил: «А ты любишь фантастику?» «Только что прочитал «Туманность Андромеды», люблю Брэдбери…» «Правильно делаешь, – сказал Монин. Фантастика рождает идеи, а с идеями приходят мечты. А без мечты невозможно жить!»…

Было начало ноября. НИС «Академик Мстислав Келдыш» готовилось к выходу в море из финского порта Мантилуото. Аппараты «Мир» уже заняли штатные места на борту судна и были готовы к проведению океанических испытаний. На борту помимо экипажа судна находились сотрудники моей Лаборатории, И.Е. Михальцев и небольшая группа ученых Атлантического отделения ИО РАН.

В это время в Москве проводилась подготовка к выборам нового директора. Временно обязанности директора исполнял Ростислав Всеволодович Озмидов. Он же баллотировался на должность директора. Вторым кандидатом был заместитель директора по технике исследований океана Вячеслав Семенович Ястребов. В выборах участвовали все сотрудники Института и его отделений, включая экипажи судов. На «Келдыше» было проведено собрание по обсуждению кандидатур. Кандидатов представлял И.Е. Михальцев. Представив объективно обоих, он высказал свое мнение о том, что он к кандидатуре Ястребова относится отрицательно и считает, что Озмидов более предпочтителен на посту директора Института. Я поддержал Игоря Евгеньевича. Других выступлений не было. На судне большинство голосов было отдано Озмидову, однако на пост директора был избран Ястребов. Возможно, что здесь сыграла роль главная силовая структура государства, которая активно поддерживала Ястребова.

Мы провели испытания ГОА «Мир-1» и «Мир-2» у берегов Финляндии на глубине 70 м и пошли в Атлантику проводить испытания аппаратов в глубоком океане. Мы с Михальцевым планировали морские испытания в три этапа: на шельфе, на глубине 1000 м и на 6000 м. Второй этап испытаний был проведен у берегов Африки на глубине 1100 м. Испытания прошли успешно. Был выявлен ряд технических недоработок, не оказывающих существенного влияния на безопасность погружений. Уже наступил декабрь месяц, и погода в Атлантике была неблагоприятной для проведения погружений. Судно зашло в Лас-Пальмас. Учитывая прогноз погоды, мы приняли решение уйти южнее, в район 17° с.ш. с глубиной около 6000 м. Погружения аппаратов на глубины 6170 м («Мир-1») и 6120 м («Мир-2») состоялись 11–12 декабря и 12–13 декабря. Каждое из погружений продолжалось около 15 часов и обеспечивалось одним и тем же экипажем: И.Е. Михальцев, Пекка Лааксо и А.М. Сагалевич. Конечно, это было большое событие в мировом масштабе. Ведь в то время существовало всего два только что введенных в строй современных шеститысячника – «Нотиль» (Франция) и «Си Клифф» (США) и батискаф «Триест». И вдруг в СССР вводятся в строй сразу два обитаемых шеститысячника – «Мир-1» и «Мир-2». Мои эмоции я описал в книге «Глубина». Но во время первого погружения на 6170 м в ГОА «Мир-1» родились первые слова песни «Над нами шесть тыщ!»: «Разверзлась пучина». А несколько позже я написал песню:

После завершения погружений был подписан приемо-сдаточный акт, содержащий длинный список дефектовки по различным системам аппаратов. Наиболее важным пунктом в этом списке был насос высокого давления, откачивающий водяной балласт и нормально работавший лишь до 5000 метров глубины. Поэтому приемный акт был подписан с оговоркой, что до проведения гарантийного ремонта, который планировался через год, аппараты «Мир» не должны погружаться глубже 4000 м.

Практически сразу после прихода НИС «Академик Мстислав Келдыш» в Калининград после глубоководных испытаний началась первая научная экспедиция в район гидротермального поля ТАГ на 26° с.ш. Срединно-Атлантического хребта. Экспедицию возглавлял А.П. Лисицын. Ю.А. Богданов и А.М. Сагалевич были его заместителями. Главной проблемой при работе с ГОА «Мир» была работа гидроакустической навигации с донными маяками. Несмотря на то, что на борту присутствовала группа финских инженеров с фирмы «Holming Electronics», создавших систему навигации, она не работала. Поэтому поиск гидротермальных источников на дне был проблемой. Был выполнен большой объем работ, отобрано около 200 геологических образцов, но на действующий гидротермальный холм мы вышли лишь в 16-м, последнем в этой экспедиции, погружении. Для меня это было первое видение черных курильщиков, и оно было совершенно необыкновенным. Привожу здесь описание части этого погружения.

По склону лавовой постройки спускаемся в ложбинку. На фоне осадка оранжевого цвета видим базальты, покрытые густым зеленым налетом. Этот налет говорит о том, что гидротермальный источник, возможно, расположен неподалеку. Встречаем первого вестника гидротермали – небольшой угорь, приветливо вильнув хвостом, поплыл вверх, приглашая нас следовать за ним. Теперь мы медленно поднимаемся вдоль склона, на котором уже нет массивных базальтовых шаров и труб. Их сменил мягкий осадок с желтой, оранжевой, красной, багряной окраской. Появившиеся в поле зрения небольшие сульфидные постройки напоминают маленькие башенки высотой 30–40 см. А вот и теплая вода: просачивается сквозь осадок и устремляется вверх. Оказывается, здесь, на глубине 3700 метров, тоже «журчат ручьи», но только вода струится не вниз по склону, как на суше, а вверх, поскольку она теплее и легче придонной холодной воды. Нас как будто несет вверх, словно мы плывем по волнам этого струящегося ручья, играющего всеми цветами радуги в лучах светильников подводного аппарата. Увеличивается количество маленьких белых актиний, гурьбой снуют проворные угри, величаво ступает оранжевый краб. Датчик температуры за бортом показывает +8,5 °C, тогда как обычная температура на этой глубине около 0 градусов. Появляются отдельные креветки размером 3–4 см, затем их количество постепенно увеличивается до десятка, до нескольких десятков…

И наконец вот оно – то, ради чего мы сюда стремились: первый черный дымок, пробивающийся сквозь осадок на вершинке маленького холма. Вывожу манипулятор и обрушиваю эту вершинку – черный дым «выстреливает» вверх стремительным потоком, заслоняя вид из иллюминаторов. Аппарат погружается во тьму, хотя внешние светильники включены. По-видимому, мы разрушили преграду, удерживавшую черный дым – частицы минеральной взвеси – под плотной коркой осадка. Продвигаемся немного вперед, выходим из кромешной тьмы и упираемся в склон, сплошь покрытый креветками, колышущимися словно ковер, сотканный из живых существ. Черные дымы прорываются сквозь него, создавая картину какого-то буйства. В этом скоплении креветок и дымов все настолько динамично и непривычно для человеческого глаза, что возникает впечатление сплошного движения. Вокруг невозможно найти ни одного статичного участка – все дымит, колышется, ползает, плавает. Даже не верится, что все это происходит на глубине 3700 метров!

Прошел уже час, как мы вышли на это необычное место, но никаких действий пока не предпринимаем: в состоянии эйфории прильнули к иллюминаторам и, не отрываясь, наблюдаем за происходящим вокруг. Лишь Анатолий Благодарев щелкает тумблерами и кнопками, фиксируя все на видеомагнитофон и фотопленку. Да, будет что посмотреть нашим коллегам на борту судна, когда мы поднимемся на поверхность!

Вывожу манипулятор и пытаюсь отобрать образцы сульфидов, которыми был сложен холм. Но здесь полиметаллическая руда совсем свежая и горячая, а потому крошится в стальной клешне манипулятора, но все же часть ее попадает в бункер. Позже из разных мест на вершине этой гидротермальной постройки мы наберем полный бункер разноцветных образцов, которые после нашего всплытия заиграют на солнце, как драгоценные камни… А пока захватываю манипулятором сачок и пытаюсь загрести с поверхности дна как можно больше животных. Креветки поднимаются со дна и образуют вокруг аппарата густую живую массу. «Настоящий креветочный суп вокруг», – замечает Анатолий Благодарев. Позже мой друг биолог Лев Москалев скажет: «Поймали двадцать экземпляров креветок! Не много, но и не мало!» (Значит, для детального изучения в лабораторных условиях достаточно). Затем добавит: «Этих гидротермальных креветок называют «римикарис». Они совсем не такие, каких мы употребляем с пивом, к тому же пахнут сероводородом». Успокаиваться рано, мы подняли представителей только одного вида креветок, а их здесь, как минимум, три. В 1991 и 1994 гг. мы снова будем работать в этих водах и наберем сотни креветок; среди них окажутся и недостающие два вида и еще два принципиально новых для науки, но эти первые двадцать – очень важны.

В своей первой экспедиции на ТАГ мы еще не имели того арсенала научного оборудования, которым снабжены ГОА «Мир» в настоящее время. Отбор животных производился довольно примитивным способом – сачками. Позже будут изготовлены различные средства пробоотбора, в частности всасывающее устройство «slurp gun», которое позволяет в двухлитровые емкости втягивать сотни креветок или других животных.

Немного подвсплываем вверх, продвигаемся вперед и наталкиваемся на сплошную дымовую завесу. Это – вершина холма, на которой расположено несколько труб, из них под большим давлением вырывается черный дым. Беру в манипулятор длинную металлическую трубку с датчиком температуры и подношу к одному из жерл – на табло монитора высвечивается +338 °C. Здесь нужно быть аккуратным: если дымовая струя прямо из трубы попадет на пластиковый иллюминатор, он может расплавиться. Спустя несколько часов, уже на поверхности, мы обнаружим, что ограждение левого бокового двигателя аппарата, сделанное из твердого пластика, сильно обожжено и частично превратилось в настоящий уголь. Значит, где-то боком задели горячую струю дыма.

Смотрю на часы: два ночи. С поверхности мы ушли в 10 утра и до сих пор даже не вспомнили о бутербродах, которые всегда с большой заботой готовит судовой повар Николай Трущенков. Происходящее вокруг настолько захватило нас, что мы забыли обо всем земном. Периодически поступают запросы с «Келдыша»: «Мир-2», как дела?», на что следует краткий ответ Анатолия Благодарева: «Работаем». Осталось отобрать несколько проб воды и взвеси прямо из «курильщика» (так ученые назвали эти дымящиеся сооружения) и произвести измерения на разных расстояниях от него. После этого можно всплывать. Выполнив последние операции на дне, немного поднимаемся, подходим к одной из труб, размещаем над ее жерлом измерительные приборы и очень медленно начинаем всплытие, работая боковыми двигателями, развернутыми вертикально, на малых оборотах. На экране монитора видно, как быстро меняется температура по мере удаления от источника: вот она уже остановилась на отметке 1,4 °C, а вода стала совсем прозрачной. Однажды у нас с Лисицыным состоялся интересный разговор. Он касался инноваций в технике и в науке. Дело в том, что гидротермальное поле ТАГ было открыто американцами, и мы на дне видели некоторые следы пребывания их обитаемого аппарата «Алвин» Я тогда сказал Александру Петровичу, что мы построили лучшие в мире глубоководные аппараты, и первая научная экспедиция должна была бы состояться в неисследованном до сих пор районе, и ученые должны были предварительно исследовать этот район на предмет совершения открытия нового гидротермального поля. Это было бы классной демонстрацией союза высших устремлений научной и технической мысли. Но экспедиция уже заканчивалась, и наша полемика, естественно, ни к чему не привела. Но она дала пищу для новой песни, которую я так и назвал «По следам»:

На обратном пути из Атлантики мы зашли в Амстердам, куда по моему приглашению посмотреть новые аппараты прилетели мои друзья Фрэнк Басби из США и Жак Пикар из Швейцарии. Басби посмотрел наши видеозаписи с курильщиков, попросил 5-минутную запись, чтобы показать коллегам в Вашингтоне. Эта запись произвела фурор в Национальном Географическом Обществе США (НГО США), NOAA и т. д. По приезде в Москву я получил приглашение от моего друга Эмори Кристофа из НГО США. Колесо закрутилось, новые аппараты вызвали большой интерес в Америке. И это было очень важно. Начался 1988 год. Советский Союз еще существовал, но уже было ясно, что скоро в нашем государстве будут большие перемены, и непонятно, какие перспективы нас ждут в финансовом плане. Поэтому было очень важно установить контакты с научными организациями за рубежом и заинтересовать их новыми техническими средствами и возможностями проведения совместных работ с их помощью. В октябре 1988 г. я прилетел в Балтимор на конференцию «Ocean – 88» по приглашению НГО США.

Приехав туда в начале октября и ознакомившись с программой, я узнал, что мой доклад поставлен последним в заключительный, третий, день конференции – в 17 часов. Обычно к этому времени уже заканчивает работу сопровождающая конференцию выставка и большинство участников разъезжается. По-видимому, организаторы «Океан-88» полагали, что представление новых аппаратов из России не должно вызвать большого интереса, и поэтому выделили для моего доклада аудиторию, вмещающую около 50 человек. Однако послушать доклад пришло около 500 человек, и его пришлось перенести в большой актовый зал. Я увидел практически всех известных подводников и специалистов по подводной технике: здесь были и Эл Вайн, и Лоуренс Шумейкер, и Андреас Рекнитцер, и Фрэнк Басби, и Сильвия Эрл, и Анри Галерн, и Мартин Кляйн, и Эмори Кристоф, и многие другие. После доклада Эмори Кристоф познакомил меня с вице-президентом канадской фирмы «IMAX» Андрэ Пикаром, с которым состоялся разговор о возможном сотрудничестве и проведении глубоководных съемок «IMAX» с аппаратов «Мир». Андрэ Пикару понравилось, что наши аппараты имеют центральный иллюминатор большого размера (200 мм в диаметре) – это очень важно для широкоугольного объектива камеры «IMAX». Кроме того, применение одновременно двух аппаратов может дать бо́льшие возможности при киносъемках. На конференции в Балтиморе французы показывали видеофильм, сделанный по материалам работ глубоководного аппарата «Нотиль» на «Титанике» в 1987 году. Поэтому и обсуждение наших перспектив с Андрэ Пикаром сосредоточилось на «Титанике». Фильм об этом известном объекте, о величайшей морской катастрофе должен быть очень популярен, а следовательно, принесет большую прибыль его фирме, рассуждал Андрэ Пикар. Нам тоже была необходима мировая реклама, что позволило бы в дальнейшем найти организации, заинтересованные в использовании наших аппаратов. И «Титаник» был подходящим для этого объектом.

В 1989 году были проведены две международные экспедиции с аппаратами «Мир» в Атлантический океан, а также первая экспедиция на атомную подводную лодку «Комсомолец». Благодаря участию в них иностранцев и нашим публикациям «Миры» получали все большую известность, причем отзывы об аппаратах были самыми высокими. В 1989 году была написана песня «Профессионалы». Я давно задумал написать такую песню о профессионализме в широком смысле этого понятия. В первом варианте у меня было 18 куплетов, из которых в окончательный вариант вошло пять:

Весной 1990 года Андрэ Пикар пригласил меня в Торонто для продолжения переговоров о совместных работах. Там он познакомил меня с выдающимся режиссером Стивеном Лоу. Мы вместе посмотрели фильм «На пределе». Эта великолепная лента посвящена людям, которые работают на пределе человеческих возможностей: альпинистам, спортсменам, солистам балета. В итоге была достигнута договоренность о том, что Стивен Лоу прилетит, чтобы в нашей следующей экспедиции самому погрузиться в аппарате «Мир». Эта экспедиция планировалась практически как кругосветная: судно должно было выйти из Владивостока, пересечь Тихий и Атлантический океаны и прийти в Калининград. Предстояло осуществить несколько длительных остановок для проведения научных исследований, в том числе в заливе Монтерей, недалеко от Сан-Франциско, куда и планировал прилететь Стивен Лоу.

В Сан-Франциско на судно «Академик Мстислав Келдыш» прибыл бывший премьер-министр Канады Пьер Трюдо – специально для того, чтобы ознакомиться с аппаратом «Мир». Сделав погружение на 3000 метров в заливе Монтерей, Трюдо высоко оценил наши глубоководные технологии. На мой вопрос, каково его самое сильное впечатление от погружения, Трюдо ответил: – «Высокий уровень технологий аппарата «Мир».

Одновременно с Пьером Трюдо, но в другом аппарате («Мир-2») опускался Стивен Лоу; в задачи этого погружения входила доставка на дно автономной видеоустановки, которая в течение трех дней должна была фиксировать поведение двустворчатых моллюсков, после чего «Миру-2» предстояло найти ее и доставить на борт судна. Стивен Лоу увидел аппарат в действии и остался доволен. После погружения я его спросил о впечатлениях. Ответ был краток: «Let’s go!» – «Поехали!». Так было положено начало нашим работам в мировом кинематографе, которое имело довольно интересное продолжение.

В январе 1991 года большая группа из канадской фирмы «IMAX» во главе с Андрэ Пикаром прилетела в Москву, а с ними вместе и мои старые знакомые Эмори Кристоф и Эл Гиддингс, известный подводник, владеющий фирмой по производству подводных фильмов. На модели обитаемой сферы «Мира», находящейся в Институте океанологии, инженеры фирмы «IMAX» сделали проект конструкции для установки кинокамеры внутри сферы. Состоялись переговоры об организации экспедиции, ее финансировании и т. д.

Здесь я немного забежал вперед, но это необходимо для того, чтобы читатель понял, как важно было в то время установить контакты с зарубежными коллегами и создать перспективы для работы с аппаратами «Мир».

После проведения исследований на ТАГе состоялась экспедиция в Средиземное море, а затем НИС «Академик Мстислав Келдыш» снова отправилось в Финляндию с целью доставки ГОА «Мир» для проведения гарантийного ремонта. Во время этого ремонта устранили все дефекты, которые были зафиксированы во время глубоководных испытаний аппаратов, а также в течение первых экспедиций с ними. Насос откачки балласта был доработан и откачивал воду из балластных сфер при внешнем давлении 700 бар (7000 м глубины). Полностью была переделана система гидроакустической навигации с донными маяками, и в дальнейшем она работала безотказно. Нами было найдено решение по эхолоту: был переделан излучатель эхолота для яхты, который показывал дно с расстояния 1000 м. Кроме того, разворот антенны в горизонталь позволял использовать эхолот как локатор дальнего действия. Небольшая переделка блока управления давала возможность обнаруживать крупные предметы с расстояния 2000 м. На НИС «АМК» были переделаны платформы для постановки аппаратов «Мир» и ангары с гидравлическим приводом их положения (закрыто-открыто). Был сделан и еще ряд усовершенствований, подсказанных условиями эксплуатации аппаратов во время первых экспедиций.

После гарантийного ремонта вновь была запланирована экспедиция на ТАГ. НИС «АМК» вышло из Калининграда в начале апреля. 19 апреля, когда судно находилось на полпути к району работ, пришла шифровка из Москвы с подписью президента АН СССР Г.И. Марчука. 7 апреля 1989 г. в Норвежском море затонула подводная лодка «Комсомолец», и нам пришло распоряжение идти в район гибели лодки. По приходе в район гибели лодки мы опустили на воду венок из красных гвоздик, на траурном митинге были произнесены слова глубокого соболезнования. Несколько позже я написал песню «Памяти «Комсомольца»:

Я описал наши работы довольно подробно в книгах «Глубина» и «Океанологические исследования и подводно-технические работы в районе гибели атомной подводной лодки “Комсомолец”». Здесь отмечу, что результатом экспедиции 1989 г. была подробная видеосъемка разрушений на корпусе лодки, отобраны пробы осадков и воды, а также сделаны измерения гидрофизических и гидрохимических параметров, а также радиационного фона. После этой экспедиции мы еще в течение 6 лет ходили на «Комсомолец» и проводили исследования. Это было связано с тем, что лодка утонула в экономической зоне Норвегии и в зоне промышленного рыболовства этой страны. Норвежское правительство настаивало сначала на подъеме лодки, а затем, когда выяснилось, что это невозможно по причине полученных при аварии повреждений корпуса, выставило требования организации регулярного мониторинга в районе гибели лодки с целью наблюдения за радиационной обстановкой. Во всех наших экспедициях 1991–1995 гг. участвовала группа экологов Норвегии, отбиравших пробы воды и грунта и производивших измерения радиационного фона. Убедившись, что обстановка в районе гибели лодки спокойная, требование о проведении мониторинга было снято в 1995 году. Следует отметить, что в течение двух экспедиций 1994–1995 гг. была сделана частичная герметизация носового отсека лодки, в котором находились две торпеды с ядерными боеголовками. В 1998-м и 2007 гг. НИС «АМК» приходил в этот район и обеспечивал погружения ГОА «Мир», которые осуществляли контроль за сохранностью установленных защитных конструкций на лодке и проводили экспресс-мониторинг радиационной обстановки.

Но вернемся в 1989 год. После выполнения работ на «Комсомольце» судно вернулось в Калининград. В начале июля в Вашингтоне должен был начаться геологический конгресс, и НИС «АМК», взяв на борт большую группу геологов и реквизиты для выставки на конгрессе, вышел в Атлантику. Аппараты «Мир» и сотрудники моей Лаборатории были на борту. Планировались погружения в районе желоба Кингс Троф с глубиной около 5000 м. В Киле мы взяли на борт группу подводников Национального Географического Общества США во главе с моим другом Эмори Кристофом. С ним был Рольф Вайт и Джозеф МакГиннис из Канады. В Кингс Троф первое погружение двух аппаратов было совершено с иностранцами: в «Мир-1» – Эмори Кристоф, Джозеф МакГиннис и я, в «Мир-2» – Евгений Черняев, Дмитрий Васильев и Ральф Вайт. Погружение на 5000 м и встреча двух аппаратов на этой глубине вызвали восторг у иностранцев. Погрузились в Кингс Троф и несколько наших ученых, включая Л.П. Зоненшайна, Н.Л. Добрецова и др. Пребывание в Вашингтоне для команды «Миров» было занятным, так как довольно много американцев изъявили желание посмотреть новые аппараты. Здесь были и представители Белого дома, и NOAA, и Вудсхолла, и Национального Географического общества США, и, конечно, Пентагона и ВМФ США. Все выражали свое восхищение увиденным. Для меня было важно мнение конструктора «Алвина» Аллена Вайна, который просидев целый час внутри аппарата вместе со мной и двумя пилотами «Алвина», поднял большой палец вверх и сказал: «The best!» (наилучший).

Казалось бы, впереди большие перспективы, занятость нашего судна с двумя «Мирами» на борту обеспечена на многие годы. Ведь такого глубоководного исследовательского комплекса в мире больше нет. Однако Эмори Кристоф развеял мои надежды, сказав: «Анатолий, не обольщайся: проработаешь максимум два или три года, а потом судно встанет. Не такие большие потребности в глубоководных погружениях, да и дорого использование такого оборудования. Кладов, которые лежат на глубине, нет, а может, и есть, но их надо искать, а наука нищая, средств на дорогостоящие исследования нет». Конечно, Эмори был прав, тем более что в нашей стране намечались перемены и нас ожидали непонятные финансовые перспективы. Однако либо в силу стечения обстоятельств, либо в силу моей предприимчивости вместе с моими иностранными друзьями нам удалось продержаться около 20 лет практически без бюджетного финансирования, создав настоящую эпоху в глубоководных операциях в океане.

В Вашингтоне с Фрэнком Басби договорились о проведении конференции по подводным аппаратам в Суздале. Конференция была намечена на январь 1990 г. Фрэнк брал на себя оповещение всех иностранцев, которых посчитает нужным. Кроме того, участие иностранцев организовывали Эмори Кристоф и Рольф Вайт. Председателем я предложил быть В.С. Ястребову – в то время директору ИО РАН. Конференция получилась очень насыщенной и интересной. Было более 300 участников из Советского Союза, США, Англии, Франции, Японии, Канады, Италии и других стран. Конференцию сопровождала приборная выставка, на которой экспонировалась целая серия современных приборов для океанологических исследований, видео- и фотокамеры, навигационные системы и др. Эмори Кристоф был одним из пионеров трехмерной видеосъемки на больших глубинах. В Суздаль он привез громоздкий блок для воспроизведения видеозаписей и демонстрировал записи, полученные в районе Бермудских островов. В 1991 г. Эмори был первым, кто снял «Титаник» в трехмерном формате с аппаратов «Мир» во время съемок фильма «Titanica» с фирмой IMAX. Проведение конференции в Суздале было очень важно для популяризации наших подводных аппаратов, для установления международных контактов.

В феврале 1990 г. в Вудсхольском океанографическом институте состоялся симпозиум «Безопасность глубоководных погружений», в котором принимали участие пилоты всех глубоководных аппаратов мира: «Алвина» (США), «Шинкая 6,5» (Япония), «Наутила» (Франция), «Пайсиса V» (США, Гавайские о-ва), «Джонсон Си Линк» (США), «Мир-1» и «Мир-2» (Россия). Проведение этого Симпозиума положило начало регулярным встречам глубоководников мира, на которых происходил обмен опытом проведения глубоководных работ и обсуждались меры обеспечения безопасности погружений. После первого симпозиума в Вудсхоле состоялись встречи в Иокосуке (Япония, «JAMSTEC», 1992 г.), в Тулоне (Франция, IFREMER, 1994 г.), в Гонолулу (США, Гавайский Университет, 1996 г.), в Калининграде (Россия, ИО РАН, 2000 г.). Последний симпозиум в Калининграде организовывал я. Он проходил на борту НИС «Академик Мстислав Келдыш», стоявшего в порту. Эти симпозиумы имели большое значение для развития отношений между людьми, занимающимися глубоководными погружениями, для совершенствования их методики. Однако после 2000 г. эти встречи уже не проводились.

Между тем научные экспедиции на судах Института океанологии продолжались в порядке, установленном многие годы назад. Но 1990 г. был, пожалуй, последним, во время которого работы на судах Института проводились по старой схеме. Уже намечались перемены в государстве, которые неизбежно должны были привести к коренным изменениям в организации экспедиций и их финансировании.

А пока в первой половине 1990 г. состоялся рейс НИС «АМК» с «Мирами» на борту в западную часть Тихого океана с целью изучения гидротермальных полей Лау, Манус и других. Этим рейсом руководил академик А.П. Лисицын. Летом 1990 г. началась экспедиция с аппаратами «Пайсис» на озеро Байкал, а в июле НИС «АМК» должно было идти в длительную экспедицию в Тихий океан с выходом из Владивостока и с приходом в Калининград. Чтобы обеспечить все эти работы, нашей небольшой подводной команде пришлось разделиться на три коллектива и привлечь к выполнению программы группу обеспечения погружений аппарата «Аргус» из Южного отделения ИО РАН. Начальником экспедиции на озеро Байкал я назначил нового сотрудника Лаборатории Андрея Львова. В его группу входили опытные пилоты во главе с А.М. Подражанским. На Байкале проводилась международная экспедиция с участием большой группы американских ученых. Для обеспечения погружений «Пайсисов» производилось переоборудование судна «Балхаш». На заводе в Северобайкальске на него поставили кормовую П-раму и делали другие приспособления. В июне по пути во Владивосток, откуда должна была начаться экспедиция на НИС «АМК» в Тихий океан, я остановился на неделю на Байкале. Здесь я встретил много знакомых американцев: и Эмори Кристофа с его группой из Национального Географического общества США, и Андреаса Рекницера, который руководил погружением батискафа «Триест» в Марианскую впадину в 1960 г., и Кэтрин Крэйн – ученую-геолога из Ламонтской геологической обсерватории и других. Переоборудование судна «Балхаш» шло к концу, предстояла очень интересная экспедиция, которая принесла много новых научных результатов. С Байкала я вылетел во Владивосток, куда уже вернулось НИС «АМК» из экспедиции в западную часть Тихого океана.

Вскоре должен был начаться 22-й рейс этого судна, который согласно программе пересекал два океана (Тихий и Атлантический) и заканчивался в Калининграде. Начальником экспедиции должен был идти академик Михаил Евгеньевич Виноградов, но он заболел, и руководство рейсом доверили мне. Это было началом большого пути. Все последующие рейсы на НИС «АМК» вплоть до 2007 г. проходили под моим руководством. 22-й рейс в 1990 г. получился знаковым. Поэтому я и выделил его в отдельный параграф. Я оповестил своих друзей на Гавайских островах и в других районах США о маршруте судна и о возможности проведения совместных работ и погружений в аппаратах «Мир». В связи с этим первоначальная программа экспедиции претерпела некоторые изменения. Первоначально основной научной направленностью погружений «Миров» было изучение распределения планктона в толще воды путем визуального счета животных в реперном объеме, определяемом кубиком, сделанным из проволоки и размещаемым перед иллюминатором аппарата. Однако в связи с тем, что значительная часть работ проводилась в районах с гидротермальными полями на дне, погружения были поделены между направлениями исследований планктона, бентоса и геологии донных структур. В погружениях наблюдения по этим направлениям обеспечивали ученые Института Э.А. Шушкина, Л.И. Москалев и О.Г. Сорохтин. Первым районом работ в этой экспедиции был подводный вулкан Пийпа, который является одним из приоритетов в исследованиях «Миров». О том, что здесь возможны гидротермальные излияния на дне, впервые узнали ученые Института вулканологии и сейсмологии ДВО РАН на Камчатке, обнаружившие температурные аномалии путем зондирования с борта судна и поднявшие со дна гидротермально измененные образцы пород. Я здесь опишу лишь одно погружение ГОА «Мир-1», в котором участвовали биолог Лев Москалев, бортинженер – Дмитрий Васильев и я – командир экипажа – пилот.

…В 7 утра делаем последние предстартовые проверки готовности аппарата, загружаем обитаемую сферу всем необходимым: видеокассетами, теплыми вещами, термосами с чаем, коробочками с бутербродами, и уже в 9 утра садимся в аппарат. Закрываю люк, предварительно обработанный специальной смазкой. Начинается спуск аппарата с борта судна на воду: боцман Юрий Дудинский сосредоточен, управляя ручками крана и слушая по радиосвязи команды старшего помощника капитана Андрея Титова; матросы держат оттяжки, руками регулируя их натяжение таким образом, чтобы аппарат при выводе за борт не разворачивался, оставаясь в нужном положении относительно судна. «Мир» касается воды, затем уходят в воду иллюминаторы и на палубу аппарата с резиновой шлюпки прыгает водолаз, он отцепляет механический захват, отсоединяя грузовой трос. Небольшой катер буксирует «Мир» на расстояние 80-100 метров от судна, тот же водолаз отсоединяет буксировочный трос, и мы свободны – аппарат автономно плавает на поверхности. Делаю последние проверки, уточняю, действует ли подводная связь с катером и судном, после чего получаю разрешение на погружение. Открываю клапана, через которые вода поступает в пластиковые емкости-цистерны главного балласта, придавая аппарату запас плавучести, близкий к нейтральному. Затем открываю клапана, регулирующие поступление воды в систему тонкой балластировки, и слышу по подводной связи голос командира катера Льва Симагина: «Ушли с поверхности». Постепенно меркнет дневной свет, и мы погружаемся в полную темноту. Включаем забортные осветители и наблюдаем через иллюминаторы как бы уходящие вверх частицы планктона… Горят индикаторные лампочки на панелях, мерно щелкает излучатель эхолота, экран которого покажет приближение дна. Что нас ждет на дне? Ведь здесь еще «не ступала нога человека», и мы будем первыми, кто воочию увидит проявления гидротермальной активности в этом еще не изученном районе.

Аппарат опустился на дно, глубина 750 метров. «Сели на пологий склон, сложенный вулканическими породами. Наблюдается большая плотность поселений губок. Начинаем движение вверх по склону», – сообщаю на борт судна. «Сначала обследуем северную вершину, на которой вулканологи нашли аномалии, а если останется время – сбегаем на южную», – предлагает наш наблюдатель. Вулкан Пийпа имеет три вершины, и осмотреть две из них, находящиеся на расстоянии километра друг от друга, вполне позволяют возможности аппаратов «Мир». По ходу движения Лев Москалев называет виды встречающихся животных, визуально определяет примерную плотность их поселений. Наряду с губками попадаются ярко-алые альционарии, актинии, отдельные экземпляры рыб. Выходим на выположенный участок, покрытый белым налетом. Такое впечатление, будто недавно прошел снег, припорошивший землю тонким слоем. «Бактериальные маты, – комментирует Лев Иванович. – Это обширные поселения бактерий и явный признак того, что здесь через осадочные породы сочится метан».

Поднимаемся выше и на глубине 400 метров выходим к уступу высотой 3,5 метра, сплошь покрытому бактериальными матами, которые напоминают белое полотно разной плотности, а порою просто порванное на части. К белому фону здесь добавились желтые и оранжевые оттенки, а площадь дна, устланная этим своеобразным живым полотном, около ста квадратных метров. Проходим вдоль уступа и видим первый гидротермальный источник – зияющий проем в половину квадратного метра, из проема извергается поток уходящего вверх теплого флюида. Рваные куски бактериальных матов, словно куски материи длиной 20–50 см, свисают сверху и колышутся в его горячих струях… Мы все трое прильнули к иллюминаторам и не отрываясь наблюдаем это потрясающее зрелище. Мне оно напомнило костер с причудливыми формами пламени, на который можно смотреть часами, не замечая течения времени… Белые, ярко-желтые, оранжевые, серые обрывки бактериальных матов развеваются в бьющем из недр флюиде, раскачиваясь из стороны в сторону, вперед, вверх, стремясь оторваться и улететь вместе с потоком теплого вещества… Но время погружения не бесконечно, а впереди возможны и другие сюрпризы. Поэтому мы расстаемся с этим необычным подводным миром и движемся дальше, вверх по склону.

Нам сразу попадается широкая полоса поверхности, сплошь покрытая ковром из мелких красных актиний. «Это тоже не просто так!» – восклицает Лев, давая понять, что такая высокая плотность поселений – следствие воздействия гидротермальных излияний. На глубине 380 метров сплошной ковер актиний сменяется совершенно белой, будто гипсовой, коркой, на которой не видно ни одного живого существа. Совершенно ясно, что это – мертвая поверхность, а не бактериальные маты. Проходим еще несколько метров и видим белую трубу высотой 1,5 метра, из которой, словно из газовой горелки, бьет под большим напором белая струя. Ввожу в жерло температурный зонд, на экране монитора высвечивается цифра +110 °C (в черных курильщиках температура варьирует в пределах 320–400 °C). Позже на борту судна будет сделан анализ геологических образцов, отобранных нами около этого белого курильщика. Он покажет, что здесь преобладают химические соединения кальция и бария, которые и покрывают поверхность дна вокруг гидротермального источника. У подножия трубы обильно выделялись пузырьки газа. «Здесь должен быть метан, – говорит Лев Иванович, – а если есть метан, то, возможно, встретим и калиптоген – гигантских двустворчатых моллюсков, размеры отдельных видов достигают двадцати сантиметров. Впрочем, в таких северных широтах их пока никто не находил».

Наш наблюдатель был прав: лабораторный анализ отобранной пробы газа, показал, что основу газовой смеси составляет метан (80,6 %), а при обследовании второй, южной вершины вулкана Пийпа, которое проводилось в том же погружении, мы обнаружили и калиптоген. Их поселения располагались вдоль трещин, присыпанных слоем зеленовато-серого осадка, однако в этом месте никаких активных гидротермальных излияний визуально отмечено не было. Вероятно, здесь энергетической основой для хемосинтеза служат высачивания флюида, содержащего метан.

…Наше погружение подходит к концу. Лев Иванович, как обычно, сетует на недостаток времени. Конечно, хотелось бы провести более длительные и детальные исследования, но впереди нам предстояло посетить еще четыре района в различных частях Тихого океана. После вулкана Пийпа нас ждал подводный вулкан Лоихи в районе Гавайских островов. Здесь я хочу сделать небольшое отступление от моего повествования и рассказать о Наташе Туманцевой.

Напряженные подводные будни в океане иногда разбавляют праздники, которые обычно приходятся на дни рождения, национальные или морские (например, пересечение экватора) праздники. Конечно, это радует и способствует концентрации внимания и физических и моральных сил, когда это необходимо. И разумеется, совместное отмечание праздников способствует сплочению коллектива и вносит элементы романтизма в повседневные будни. В связи с этим я хочу вспомнить очень необычную ситуацию. Наше судно находилось посреди океана. Утром 5 сентября (это мой день рождения) я, как обычно, в 6 часов утра встал, надел спортивный костюм и пошел на зарядку. Выйдя из спальни в рабочий кабинет, я увидел на письменном столе букет свежайших алых роз. Конечно же, розы можно было сохранить в таком виде только в холодильной камере. И конечно же, это мог сделать только один человек на «Келдыше» – моя жена Наташа. Нежные чувства отодвинули на задний план даже утреннюю зарядку, которую я никогда не пропускаю. Я сразу сел за стол и в течение 5-10 минут написал стихи, которые у меня, как правило, сопровождаются автоматически приходящей мелодией. Лишь позже я понял, что стихи написаны мне от имени Наташи. Да иначе не могло и быть, ибо розы подарены мне в мой день рождения.

Наташа сыграла большую роль не только в моей личной жизни, но и в главном деле, которому я посвятил жизнь. Будучи микробиологом, встретив меня, она поняла, что здесь настоящее дело и, бросив свою научную профессию, взяла на себя нелегкое дело по финансовому учету расходов в наших экспедициях. Она была грамотным финансистом, и ее отчеты никогда не вызывали вопросов в бухгалтерии Института. Я ей очень благодарен за то, что она предупредила некоторые мои опрометчивые поступки, всегда просила не ввязываться в борьбу, которая зачастую переходит в интриги, которых ждут некоторые люди. А когда я тяжело заболел и в течение месяца находился в коме, она круглые сутки была около меня, и это сыграло главную роль в том, что я сейчас пишу эти строки. Я очень сожалею, но ее не стало 25 января 2014 года. Ее светлый образ со мной все эти четыре года. Это была большая, настоящая любовь! И конечно, каждый мой день рождения я вспоминаю тот букет алых роз посреди океана. Это незабываемо.

Я заранее согласовал наши работы на Гавайях с моим старым знакомым Алексом Малаховым. Он русский по происхождению, и его настоящее имя Олег Романович. Его родители уехали из России во времена революции и поселились в Новой Зеландии, где Олег и родился. По образованию он геолог, однако около 20 лет работал в Госдепартаменте США в Вашингтоне, где мы с ним и познакомились в 1971 г. В 80-е годы он уехал в Гонолулу, где возглавил кафедру морской геологии в Университете. Малахов и группа студентов с ним пришла на борт нашего судна, когда оно встало на рейде Гонолулу. В порт нас не пускали по политическим мотивам. Но уже после проведения наших работ на вулкане Лоихи НИС «АМК» благодаря усилиям моего старого знакомого Джона Кравена зашел в порт Хило на острове Гавайи. Были сделаны незабываемые погружения на вулкан Лоихи совместно с американскими учеными. Особенно запомнились погружения на вершину вулкана, которая находилась на глубине 300 м, с гидротермальным полем Пеле с теплыми водами и развалами базальтов, покрытых оранжевым налетом серы. Два погружения на глубину 5000 м к основанию вулкана. В одном из них участвовали Олег Малахов и Терри Керби – пилот «Пайсиса V», который находился в распоряжении Университета, и я – командир экипажа.

На плотном осадке мы увидели массу небольших сульфидных трубок высотой 15–30 см с желтым веществом наверху – вероятно, бактериальными матами. Поверхность вокруг этих трубок в радиусе 25–30 см покрыта черным налетом, словно обуглена. По-видимому, здесь происходили кратковременные гидротермальные излияния, сопровождавшиеся выходом черных дымов. К сожалению, активных гидротерм мы не нашли, возможно, из-за недостатка времени для более детальных исследований, зато удалось провести интересные геологические наблюдения.

Очень продуктивное погружение было с Олегом Георгиевичем Сорохтиным тоже к основанию вулкана на глубину 5000 м.

На поверхности осадка у подножия вулкана были обнаружены обширные поля лавовых излияний, имевших форму подушек, труб, плоских плит, называемых лавовыми озерами. Полное отсутствие осадка и наличие на поверхности свежего базальтового стекла говорит об их недавнем происхождении. Очевидно, лава изливается в этом активном районе не через вершину огромной подводной горы, а из-под ее основания. Мы наблюдали свежезатвердевшие базальты на площади в несколько квадратных километров. Возможно, эти мощные излияния привели к тому, что в недавние времена вулкан Лоихи опустился на 300 метров: его вершина находится теперь на глубине 600 метров, а основание погрузилось в верхние слои океанической коры. Пребывание на Гавайях было романтичным. Малахов организовал перелет большой группы наших ученых из Хило в Гонолулу, где в Университете и наши, и американские ученые, принимавшие участие в экспедиции на «Келдыше», выступили с докладами. А вечером в прекрасном аквариуме Гонолулу был устроен великолепный прием. Олегу Малахову я написал песню, которую исполнил и которая ему очень понравилась.

Я подарил Олегу текст песни и ее запись на кассете. Спустя 10 лет я прилетел в Гонолулу на конференцию и, войдя в кабинет Малахова в Университете, увидел у него над столом листок бумаги на стене с той песней. «Это здорово!» – сказал Олег. – «Хорошая память!»

С Гавайских островов мы с работами по изучению вертикального распределения планктона в толще воды пошли к берегам Северной Америки. Зашли в Сан-Франциско, куда прилетели Синди Ли Вандовер – известный биолог, специалист по гидротермальным полям, а также Пьер Трюдо – бывший премьер-министр Канады. Также нас встречали мои старые друзья Эмори Кристоф и Эл Гиддингс, с которыми мы обсуждали возможные планы будущих погружений. Я пригласил туда и Стивена Лоу из фирмы «IMAX» (Канада), с которым мы заранее договорились о погружении с целью исследования вопроса о возможности проведения глубоководных съемок с аппаратов «Мир» на «Титанике». После Сан-Франциско мы зашли в залив Монтерей, где совершили несколько погружений. В первый день я погружался с Пьером Трюдо и Джозефом МакГиннесом. Накануне вечером мы приняли сауну, затем ужинали у меня в каюте. За ужином я сказал Пьеру: «А Вы не хотите погрузиться в «Мире»? Он ответил: «Я для этого сюда и приехал. Ведь я имею некоторое отношение к вашим «Пайсисам». Я это знал. Ведь он был премьер-министром, когда была ликвидирована экспортная лицензия на «Пайсис IV» в 1971 году. Я работал в то время в Ванкувере на фирме «Хайко». И Пьер рассказал, что тогда американцы сильно давили на то, чтобы канадское правительство отозвало экспортную лицензию на «Пайсис IV» с той целью, чтобы СССР не получил этот аппарат. Пьер сказал: «Но я сопротивлялся до конца. В результате лично адмирал Рекавер прилетел в Оттаву, и после разговора с ним сопротивляться было уже невозможно…» Но вернемся к ужину. Пьер спросил: «А на какую глубину будем погружаться?» Я отвечаю: «Здесь максимальная глубина 3000 м, будем погружаться до дна». Пьер поперхнулся и поставил рюмку водки, которую начал было пригубливать, на стол. Вмешался МакГиннис: «Нет проблем, я погружался с Анатолием на 5000 м» (он имел в виду погружение в желобе Кинг в Атлантике в 1989 г.). На следующее утро было погружение. Оно прошло прекрасно. Мы погрузились на глубину 3000 м, походили по дну залива, взяли пару камней, пробу осадка с помощью специальной трубки. А затем был обед на дне. Наш повар Коля Трущенков постарался: вместо обычных бутербродов с колбасой и сыром он приготовил бутерброды с красной и даже с черной икрой, с красной рыбой и т. д. Обед получился весьма изысканным… А затем было всплытие. Задаю вопрос Пьеру: «Какое самое сильное впечатление от погружения?» Он осматривает кабину и отвечает: «Очень высокий уровень подводных технологий. Чувствуешь себя комфортно, практически нет шумов, достаточно места для троих членов экипажа, и, конечно, высокопрофессиональное пилотирование».

А в это время в аппарате «Мир-2» пилот Дмитрий Васильев погружался со Стивеном Лоу. Наш аппарат уже был на борту «Келдыша», когда всплыл на поверхность «Мир-2». Аппарат поднимают на борт, открывается люк, и появляется голова Стивена. Он увидел на палубе меня, поднял руку и сказал: «Let’s go!» («Поехали!»). Это значило: начинаем подготовку к съемкам на «Титанике». А «Мир-2» выполнял непростую миссию. На дне залива Монтерей учеными были обнаружены поселения двухстворчатых моллюсков калиптоген, и им было нужно поставить на дно видеокамеру на два дня с целью наблюдения за поведением этих животных. В погружении со Стивеном Дмитрий Васильев как раз ставил эту видеоустановку на дно на краю поля калиптоген. Операции поиска этого поля и постановки камеры были выполнены мастерски, и Стивен Лоу это оценил.

Вечером этого же дня Пьер Трюдо и Стивен Лоу на катере ушли в город Монтерей, откуда улетели по домам. А мы продолжили наши работы с учеными Монтерейского биологического института, которые прибыли на борт на том же катере, который забрал Стивена и Пьера. В следующих погружениях участвовали известные ученые-биологи Брюс Робисон, Чак Бакстер, геолог Гарри Грин и другие. Был проведен большой комплекс исследований, поднята на борт «Келдыша» видеоустановка. Во время погружения с Олегом Сорохтиным и Гарри Грином мы проводили геологические наблюдения. За полгода до наших работ недалеко от залива Монтерей в океане произошло землетрясение. Эпицентр располагался в 1000 км к северо-западу. Мы осмотрели оба борта залива в нижней части. Гарри Грин прыгал от восторга, когда увидел, что северный борт как будто стесан бульдозером: свежий грунт, никаких животных и поверхность, похожая на ту, которую можно наблюдать после схода лавины в горах. На дне мы обнаружили большие каменные блоки, россыпи камней помельче и т. д. В то же время южный борт залива выглядел совсем иначе. Здесь не чувствовалось влияния стихии, прошедшейся по северному борту, поверхность его была покрыта поселениями различных животных, осадок выглядел естественно. По материалам этих наблюдений были написаны научные статьи, опубликованные в американских журналах. После проведения работ мы провели три незабываемых дня в Монтерее, посетили Аквариум, который является одним из лучших в мире, познакомились с его директором Джулией Паккард, со многими известными учеными. В Монтерее состоялась пресс-конференция о научных исследованиях океана, и в центре обсуждения было использование аппаратов «Мир» в международных проектах. Было ясно, что два «Мира» на борту одного судна вызвали большой интерес в мире. Это имело большое значение в плане дальнейшего использования «Миров», обеспеченности их работой, что было особенно важно в плане грядущих событий в нашем государстве.

Следующим объектом проведения исследований было гидротермальное поле в бассейне Гуаймас в Калифорнийском заливе. Бассейн Гуаймас начали исследовать в 1977 году: с американского аппарата «Си Клифф» на дне были обнаружены створки гигантских моллюсков-калиптоген, однако следов гидротермальных излияний тогда не нашли. В 1980 году на борт американского судна «Мелвил» были подняты образцы сульфидов и несколько экземпляров вестиментифер. И лишь в 1982 году с американского обитаемого аппарата «Алвин» были проведены детальные исследования поля черных курильщиков и окружающей их гидротермальной фауны.

Российские океанологи впервые работали здесь в 1986 году с аппаратами «Пайсис». Максимально достижимая глубина их погружения – 2000 метров – обеспечивала проведение исследований на верхнем пределе их технических возможностей. Очень интересные наблюдения во время той, первой, экспедиции позволили оценить масштабы и специфику гидротермальной активности этого района, определить основные виды животных вокруг гидротермальных построек. Особенности бассейна Гуаймас заключаются прежде всего в том, что его дно покрыто толстым, до 500 м, осадочным слоем. Но гидротермальные флюиды здесь настолько мощные, что буквально прорывают эту толщу, по пути перерабатывая находящиеся в осадках органические вещества. В результате этого процесса на дне появляются обширные нефтяные пятна. Российские ученые обнаружили, что практически все поднятые со дна геологические образцы пахли нефтью.

В 1990 году для нас в глубинах Калифорнийского залива открывались новые возможности, ибо теперь мы работали на «Мирах» – шеститысячниках. Об одном из погружений, состоявшемся 12 октября 1990 года, следует рассказать особо.

Погружение аппарата «Мир-2» обеспечивал международный экипаж: Дмитрий Васильев – бортинженер, я – командир и – американка Синди Ли Ван Довер из Вудсхолского океанографического института. Синди не только биолог и известный исследователь гидротерм, она имела сертификат пилота обитаемого аппарата «Алвин» и поэтому могла профессионально оценить научные и технические возможности наших глубоководных аппаратов.

…В 9:30 утра уходим с поверхности; со скоростью 30 метров в минуту быстро проходим водную толщу. Наша американская коллега, прильнув к иллюминаторам, непрерывно ведет наблюдения и записывает на диктофон информацию о встречающихся видах животных, примерной плотности планктона и т. д. Постоянно измеряемые параметры окружающей среды записываются в память компьютера. В 10:40 «Мир-2», слегка взмутив рыхлый осадок, мягко садится на дно на глубине 2040 метров. Проведя первые наблюдения и определив свое местоположение по данным гидроакустической навигации, начинаем движение в сторону гидротермы. Синди просит остановиться, чтобы отобрать пробу придонной воды всасывающим устройством. «Необходимо определить, как далеко распространяется воздействие гидротермальных излияний на окружающую среду», – поясняет она. По навигационным показаниям мы в 300 метрах от источника, а значит, эту пробу можно считать фоновой. Такие же пробы мы будем отбирать на расстояниях 200, 100 и 50 метров, а затем – на самом гидротермальном холме и непосредственно в курильщике. Всасывающий пробоотборник позволяет взять шесть проб, которые помещаются в отдельные, изолированные друг от друга пластиковые стаканы.

Вот уже аппарат движется вверх по очень пологому склону; цвет осадка меняется: на сером фоне появляются желтые и оранжевые пятна, встречаются твердые породы. «Это сульфиды, – замечает американка, – мы у подножия гидротермального холма». Вдруг перед нами вырастает необычная колонна диаметром более метра. Останавливаю аппарат прямо перед этой цилиндрической структурой, которая прорезана горизонтальными плоскостями. Такое архитектурное сооружение напоминает высокую стопку тарелок разного диаметра, скрепленных между собой цементным раствором. Разворачиваю боковые двигатели вертикально, включаю малые обороты, и аппарат начинает медленное движение вверх в полуметре от колонны. Как она грациозна! Широкое, около двух метров, основание сужается до метра в пяти-шести метрах от дна, а затем колонна снова начинает увеличиваться в диаметре; на самом верху ее венчает «блюдо» размахом около двух метров, из которого медленно поднимается серовато-белый дым. На этом «блюде» мы видим поселение необычных животных. «Помпейские черви, – определяет Синди, – из класса полихет». Они названы так потому, что частицы серы, которую они восстанавливают из сероводорода, извергаемого с дымами, покрывают их тело, как панцирем. Сразу же перед глазами возникает полотно Брюллова «Гибель Помпеи». Эти трубчатые черви, появляются только там, где температура гидротермального флюида превосходит 50 °C – порог активизации термофильных бактерий, инициирующих хемосинтез в данных условиях.

Проходим несколько метров, крутизна склона резко увеличивается и достигает 30°. Аппарат медленно движется на расстоянии двух метров от донной поверхности. Подводный горный ландшафт нарушает удивительное зрелище: как будто плантация горных тюльпанов. Красные головки высовываются из белых трубок. Вывожу манипулятор, пытаюсь схватить красный плюмаж, но он мгновенно исчезает, втягивается внутрь трубки – естественная защитная реакция животного. «Вестиментиферы рифтии, – говорит Синди, – гигантские погонофоры, достигающие в длину двух метров. Красную окраску придает им наполняющая их кровь. Очень перспективные животные для фармакологии».

Cпустя пять лет, я буду делать доклад в американском Университете Рагет, в Нью-Джерси, и буду гостем известных ученых Фредерика Грассли и Ричарда Латца – сотрудников созданного при этом Университете Института для изучения геологии гидротерм и гидротермальной фауны не только в научном, но и в прикладном плане. Меня тогда поразила организация исследовательской работы: огромные залы, куда вход возможен только в специальной стерилизованной одежде, уставленные плазменными микроскопами, система громадных холодильников для хранения гидротермальных животных. На каждом холодильнике – длинный список с их названиями, с указаниями координат и глубины района, в котором они отобраны. Изучение гидротермальных полей поставлено профессионально, с пониманием перспективности этого направления исследований дна океанов.

…А мы пока отбираем вестиментифер манипулятором и укладываем их в бункер. Их диковинная «плантация» занимает площадь около 200 квадратных метров. Смотрю на монитор датчика глубины: мы взобрались по склону уже на высоту 35 метров относительно ровного илистого грунта, но вершины гидротермального холма пока не видно. Проходим еще несколько метров и почти сталкиваемся с горизонтально висящей плитой, из-под которой сплошной завесой поднимается вверх черный дым. Отрабатываю назад кормовым двигателем, принимаю воду в систему тонкой балластировки и сажаю аппарат на грунт. Перед иллюминаторами – сплошная муть, вызванная манипуляциями в связи с остановкой аппарата. Проходит 5–6 минут, муть уносится в сторону придонными течениями, и перед нами открывается та же нависшая плита, из-под которой валит черный дым, но теперь все можно рассмотреть в деталях и сделать измерения. Беру в манипулятор высокотемпературный зонд и засовываю под нависающую плиту. На мониторе системы высвечивается плюс 228 °C. Создается впечатление, что под плитой несколько труб извергают гидротермальный флюид: уж очень мощный поток черного дыма! Смещаемся влево и видим четыре горизонтально расположенных плиты, покрытых сверху бактериальными матами: их клочки, словно хлопья снега, отрываются от основной массы, вздымаются вверх и веером разносятся в стороны. Эта совершенно фантастическая картина по динамизму – захватывает нас и заставляет забыть о времени. И вдруг – еще одно абсолютно завораживающее явление: под плитами в лучах забортных светильников «Мира-2» «висит» озеро. Горячая вода, устремляющаяся вверх, встречает на своем пути большую горизонтальную плоскость, задерживается под ней, образуя вязкую массу, которая обтекает плиту и медленно рассасывается. Эта водная масса и создает впечатление глубоководного «висящего» озера. И ведь это в воде на глубине около 2000 метров! Даже наша американка забыла о своих научных задачах и с восторгом наблюдает за тем, что происходит за иллюминатором. «А вы с «Алвина» наблюдали что-нибудь подобное?» – спрашиваю я. – «No» – Значит, и для нее это – полное откровение. «Хочешь порулить?», – спрашиваю Синди, чтобы как-то вывести из состояния эйфории, но она настолько поглощена сказочным явлением, что не слышит моего вопроса. «Мир-2» неподвижно стоит на дне, опираясь на склон передними оконечностями лыж, а мы уже третий час как завороженные не отрываемся от иллюминаторов…

Завершением 22-го рейса было проведение исследований на 21° Восточно-Тихоокеанского поднятия (ВТП). Здесь в 1979 г. впервые были найдены вестиментиферы и черные курильщики. Одной из задач наших погружений было пробное проведение видеосъемок через центральный иллюминатор с помощью специальной кинокамеры, которую Рольф Вайт называл «мини-IMAX». Мы результаты этих съемок увидели в Смитсоновском музее несколько позже. Они были очень зрелищными и информативными. В наших погружениях также были проведены интересные ландшафтные исследования с геологическими и биологическими наблюдениями, были подняты образцы сульфидов, а также вестиментифер, калиптоген и других животных. В целом 22-й рейс НИС «АМК» сыграл большую роль в популяризации ГОА «Мир», а это было очень важно в свете грядущих событий в нашей стране. В американских портах НИС «АМК» посетило много ученых, представителей различных ведомств. Ряд ведущих ученых США погрузился в аппаратах «Мир», и мы слышали только восторженные отзывы. Совершенное техническое устройство, современное научное оборудование, а также удобство и комфорт внутри обитаемой сферы были основными факторами признания «Миров» лучшими в мире аппаратами.

22-й рейс был последней экспедицией НИС «АМК», которая была организована по традиционной схеме с бюджетным финансированием. Мы вернулись в СССР в конце 1990 года. И уже в январе 1991 г. в Москву прилетела большая группа моих старых и новых друзей из «IMAX» (Андрэ Пикар), Национального Географического общества США (Эмори Кристоф и Рольф Вайт), Голливуда (Эл Гиддингс), а также два инженера с «IMAX» с целью проработки конструктивных элементов для установки кинокамеры «IMAX» внутри обитаемой сферы одного из «Миров». Это был первый шаг в мероприятиях по организации первого научно-коммерческого рейса, целью которого было проведение глубоководных киносъемок на «Титанике» для фильма в формате «IMAX». Уже тогда я решил, что все экспедиции должны проводиться на научной основе, и старался следовать этому принципу. Во всех экспедициях 1991–2007 годов в составе экспедиции, наряду с подводниками «Миров» и большими группами иностранцев, находилась группа российских ученых в составе 12–15 человек. Эту группу неизменно возглавлял мой друг Юрий Александрович Богданов. В экспедициях также принимали участие крупные ученые академик РАН М.Е. Виноградов, доктора наук А.Ю. Леин, В.И. Пересыпкин, академик Н.С. Бортников и другие. Такой подход позволил провести большой объем научных исследований, опубликовать более двух десятков монографий и около 800 статей в зарубежных и российских научных журналах. Но вернемся в 1991 год.

Группа наших зарубежных друзей пробыла в Москве несколько дней, в течение которых были обсуждены все организационные и технические вопросы, намечены сроки подписания контракта и выхода НИС «АМК» в 23-й рейс. В апреле 1991 г. директор ИО РАН В.С. Ястребов и я полетели в Канаду подписывать контракт на экспедицию. Оставался нерешенным вопрос о движении валютных средств и оплате услуг в экспедиции. Ведь в то время Институт не имел валютного счета. Ястребов предложил пока использовать счет «IMAX», а в дальнейшем он намеревался организовать фирму во Франции и использовать счет этой фирмы для экспедиционных расчетов. Последняя идея мне не понравилась, так как она предполагала увод зарабатываемых нами средств в частное русло. А пока мы подписали контракт с «IMAX» в Торонто и договорились, что для расчетов в экспедиции будет использоваться счет «IMAX». Так и было записано в контракте. По возвращении в Москву я пошел на прием к начальнику планово-финансового управления АН СССР Александру Яковлевичу Гервицу. Выслушав меня, он сказал, что единственный путь – это использовать валютный счет Академинторга – единственной организации Академии наук, ведущей внешнеторговые дела. Встреча с руководством Академинторга показала, что сотрудничество с нами приведет к большим финансовым потерям для нас – порядка 40 %. Я снова пошел к А.Я. Гервицу, который, выслушав меня, сказал: «Делай, как хочешь». Пришлось остановиться на использовании счета «IMAX». В этом случае можно было быть уверенным, что наши деньги будут целы. К тому же наши экспедиционные траты были определены рамками советских экспедиций и иностранцам казались мизерными. В середине мая наше судно с двумя «Мирами» на борту вышло в рейс.

В Гамбурге на борт прибыли канадские специалисты, группа из Национального географического общества во главе с Эмори Кристофом и американский исследователь Питер Рона. На первом этапе экспедиции предполагалось установить кинокамеру внутри аппарата «Мир» и опробовать ее в районе гидротермального поля ТАГ. Попутно намечалось провести ряд научных погружений с участием Питера Рона и российских ученых.

Первые погружения с камерой «IMAX» проводились при обычном внешнем освещении, которое обеспечивалось галогенными светильниками. Основные же съемки на «Титанике» предполагалось делать с применением светильников нового поколения: ртутно-магниево-йодистое наполнение колбы делало их более мощными и обеспечивало световой спектр, близкий к дневному свету. Эти светильники предстояло установить на втором этапе экспедиции. На ТАГе наряду с комплексом научных исследований были проведены и первые пробы киносъемок на глубине 3600 метров при обычном освещении. Как показали результаты обработки пленки, съемки оказались довольно качественными, хотя чувствовался недостаток освещения. Позднее мы просмотрели эти пленки в Торонто: на большом экране фирмы «IMAX» и черные курильщики, и окружающий их животный мир выглядели впечатляюще, возникал эффект зрительского присутствия, словно ты сам сидишь в подводном аппарате и наблюдаешь эти завораживающие явления на дне океана…

Второй этап экспедиции проходил в районе Бермудских островов, куда приехали Стивен Лоу и Эл Гиддингс со своими съемочными группами, представители Национального Географического общества и канадские ученые из Бэдфордского океанографического института. Новое освещение на аппаратах «Мир» обеспечивала техническая группа во главе с Крисом Николсоном.

В районе Бермуд была выполнена серия мелководных погружений, где производилась подводная съемка аппаратов водолазами, в том числе и камерой «IMAX», которой оперировал Стивен Лоу. Эти кадры частично вошли в фильм. Кроме того, было сделано несколько погружений до глубины 4000 метров, во время которых были опробованы новые подводные светильники и сделаны первые съемки камерой «IMAX» с этим освещением. Отснятый материал отправили в Торонто для обработки, которая показала, что новое освещение обеспечивает высокое качество подводных съемок, соответствующее требованиям фирмы. Таким образом, технические вопросы относительно подводных киносъемок были решены, и в конце июня 1991 года судно «Академик Мстислав Келдыш» отправилось в район затонувшего «Титаника». На его борту находилось рекордное число иностранных участников – 28 представителей США и Канады

30 июня судно пришло в район расположения «Титаника». Сразу были поставлены донные гидроакустические маяки для обеспечения точной навигационной привязки аппаратов под водой, и 2 июля приступили к погружениям. Первыми под воду пошли: Анатолий Сагалевич, Эмори Кристоф и Эл Гиддингс в «Мир-1»; Евгений Черняев, Стивен Лоу и Уильям Рив в «Мире-2». Два российских пилота были первыми русскими, побывавшими на «Титанике».

В задачи этого погружения входил поиск носовой и кормовой частей «Титаника» в системе координат поставленных нами донных маяков. Аппараты сразу вышли на носовую часть. Как уже упоминалось, «Титаник» был найден с помощью буксируемого аппарата в экспедиции Роберта Балларда в сентябре 1985 года, а в течение следующего года им же проводились детальные исследования на «Алвине», в которых выяснилось, что лайнер лежит на дне в виде двух больших частей – кормовой и носовой, расположенных в 600 метрах друг от друга. Это говорило о том, что «Титаник» сломался при затоплении. Поверхность дна между носовой и кормовой частями и вокруг них была покрыта различными предметами, выпавшими из корпуса судна во время прохождения им водной толщи.

На «Титанике» еще до нашей экспедиции с аппаратами «Мир» в 1987 году работала французская организация «Ifremer». Целью этой экспедиции являлось проведение подъема со дна различных предметов с помощью обитаемого аппарата «Нотиль». Экспедиция с аппаратами «Мир» являлась третьей в истории экспедицией на «Титаник» с применением обитаемых аппаратов и первой экспедицией с российскими аппаратами. Эта экспедиция преследовала несколько целей: съемки фильма с канадской фирмой «IMAX», съемки фильма в трехмерном изображении с Национальным Географическим обществом США, съемки видеофильма Элом Гиддингсом, а также проведение научных исследований как с борта НИС «Академик Мстислав Келдыш», так и с аппаратов «Мир». На борту находилась сильная научная группа ИО РАН, возглавляемая профессором Ю.А. Богдановым (геология) и Л.И. Москалевым (биология), а также группа канадских ученых из Бэдфордского океанографического института, возглавляемая геологом Стивеном Бласко.

Во время экспедиции было семнадцать погружений аппаратов «Мир»: восемь парных и одинарное. Все задачи экспедиции были выполнены: произведены киносъемки, видеосъемки и фотографирование различных блоков корпуса «Титаника» в его носовой и кормовой частях. Особый интерес представляют нос судна, мостик с рулевой колонкой, где были положены мемориальные доски и цветы, пассажирские и офицерские каюты и другие фрагменты носовой части. В кормовой части наибольший интерес представляют пропеллер «Титаника» под подзором кормы и машинное отделение. Сама кормовая часть представляет собой нагромождения металла с нависающими частями борта, большими торчащими кусками металла и т. д. Пилотирование аппаратов в кормовой части далеко небезопасно. Поэтому на кормовой части для фильмов были отсняты только пропеллер и машинное отделение, большинство же съемок было сделано на носовой части. Часть времени, проведенного аппаратами на дне, была посвящена осмотру и съемке поля обломков, на котором были представлены отвалившиеся при разломе судна фрагменты корпуса судна и палубного оборудования, предметы с кухни, посуда, бутылки, обувь и т. д.

При проведении киносъемок аппаратурой «IMAX» было много технических сложностей, главной из которых было то, что съемки проводились через центральный иллюминатор, к которому был прислонен объектив огромной кинокамеры, занимавший всю центральную часть обитаемой сферы. Таким образом, пилот должен был управлять аппаратом, глядя в боковой иллюминатор. При этом должно было быть обеспечено высокое качество съемок, хорошее кадрирование подводных изображений. Киносъемки производились из аппарата «Мир-2». В описанной ситуации только высокий профессионализм пилотов этого аппарата, в первую очередь Евгения Черняева, позволил обеспечить высококачественную киносъемку в формате «IMAX» на широкую 70-миллиметровую пленку. Следует отметить, что это был первый фильм в формате «IMAX» на широкой 70-мм пленке с натуральными глубоководными съемками.

Результатом этой первой экспедиции НИС «Академик Мстислав Келдыш» на «Титаник» явился фильм, премьера которого состоялась в конце 1992 года в кинотеатре «IMAX» в г. Оттава. Эта картина с необычной для фильмов «IMAX» продолжительностью в 1,5 часа рассказывает об экспедиции нашего судна, о его экипаже, об экипажах аппаратов «Мир», о подводных погружениях, о научных исследованиях и, конечно же, о работах аппаратов на «Титанике» с фантастическими подводными съемками.

Работа с аппаратами «Мир» заняла около трех недель, в течение которых все дневные и ночные перерывы между погружениями были заняты научными исследованиями: отбором геологических и биологических проб, гидрофизическими измерениями и отбором проб воды с помощью зонда «Розетт». НИС «Академик Мстислав Келдыш» не простаивало ни одной минуты. Во время экспедиции был собран уникальный научный материал. Кроме того, в экспедиции было сделано два научных погружения на «Титаник»: биологическое в ГОА «Мир-1» с наблюдателем Л.И. Москалевым и геологическое с наблюдателями Ю.А. Богдановым и Стивом Бласко. Эти погружения дали очень важный научный материал, поскольку ученые своими глазами увидели, что происходит на дне вокруг «Титаника», характер и распределение осадков, определили виды животных, обитающих вокруг затонувшего судна и поселившихся на его конструкциях. Наблюдения с ГОА «Мир» и научные исследования с борта судна представляют собой цельный научный материал. Это были первые комплексные научные исследования в районе «Титаника». Они положили начало экспедициям нового типа, которые успешно сочетают в себе проведение специальных работ по глубоководным кино-, видео- и фотосъемкам, осмотру лежащих на дне объектов и других работ с ГОА «Мир», которые оплачиваются заказчиком по специальным соглашениям, с научными исследованиями, которые проводятся с борта НИС «Академик Мстислав Келдыш» во время экспедиций в рамках этих соглашений. Символично, что эта первая экспедиция на «Титаник» проводилась летом 1991 года – на грани смены государственной структуры в нашей стране, и внедрение таких экспедиций, сочетающих коммерческие и научные стороны, как показала практика, способствовало в дальнейшем сохранению уникальной глубоководной техники и научного потенциала Института океанологии им. П.П. Ширшова РАН в лице НИС «Академик Мстислав Келдыш» и ГОА «Мир». Это дало возможность продолжать проведение научных исследований океана при отсутствии бюджетного финансирования.

По окончании глубоководных съемок на «Титанике» я улетел из Галифакса в Москву. Нужно было готовить экспедицию на АПЛ «Комсомолец». Лодка затонула 7 апреля 1989 г., и тогда наше судно с «Мирами» на борту пришло в район аварии спустя месяц. 1990 г. ушел на анализ результатов, полученных в первой экспедиции, а начиная с 1991 г. мы ходили в этот район каждый год вплоть до 1995 г. и проводили радиационный и океанологический мониторинг. Работы в этом районе подробно описаны в книгах «Океанологические исследования в районе гибели АПЛ «Комсомолец» и «Глубина». Поэтому я здесь на них останавливаться не буду.

После экспедиции на «Комсомолец» режиссер «IMAX» Стивен Лоу пригласил небольшую группу наших сотрудников в Канаду для проведения съемок в студии. Стивен и его команда построили макет обитаемой сферы «Мира» со съемными панелями, т. е. любая четверть сферы могла быть снята для того, чтобы проводить киносъемки внутри с любого ракурса. Экипаж внутри аппарата «Мир» было невозможно снимать в процессе погружений, так как кинокамера «IMAX» была очень громоздкой, а формата HD (высокого разрешения видео) в то время еще не было. Поэтому Стивен Лоу придумал такую методику съемок в студии. Под водой было отснято много отличного материала, который в фильме нужно было разбавить сценами с людьми, т. е. с экипажами «Миров». Было сформировано два экипажа: Эмори Кристоф, Рольф Вайт и я; Лев Москалев, Стив Бласко и Евгений Черняев. Экипажи располагались внутри точно так же, как во время погружения. Участники вели диалог, подобный тому, который ведется в процессе погружения. Когда снималась передняя панель, экипаж прямо с экрана смотрел в зрительный зал, и сразу появлялись подводные съемки. Эффект настолько потрясающий, что зрители спрашивали, как удалось снять экипажи крупным планом под водой в формате «IMAX»? А вообще съемки производились в небольшом зале и скорее напоминали художественную самодеятельность, чем профессиональное кино. Такому впечатлению способствовал и стиль работы Стивена Лоу, который не выпячивал себя, не навязывал своего мнения, а давал возможность нам быть самими собой: не играть, а жить в студии так же, как мы это делали в повседневной жизни и в нашей работе. Несколькими годами позже я имел возможность сравнить эту обстановку с той, которая создавалась Джеймсом Кэмероном во время съемок знаменитого фильма «Титаник». Там была настоящая киноиндустрия с директором во главе… Но об этом позже.

В то время как мы занимались съемками и другими делами, – НИС «АМК» работало в экспедиции с американскими учеными на хребте Рейкьянес. Это была группа ученых из Ламонтской геологической обсерватории во главе с Кэтрин Крэйн – известной ученой, занимавшейся тепловыми процессами в земной коре.

Помимо съемок я занимался поисками потенциальных клиентов для работы с аппаратами «Мир». Здесь мне помогали мои друзья Эмори Кристоф, Рольф Вайт, Эл Гиддингс. Рольф познакомил меня с Хербертом Хамфрейсом президентом фирмы «MAREX», которая находилась в Мемфисе. В то время, когда «АМК» должен был зайти в Рейкьявик, я находился в Мемфисе. Во время переговоров меня вдруг позвали к телефону. Звонила Наталья Ивановна Туманцева, которая участвовала в экспедиции на «АМК» и знала мои координаты в Америке. Контракт с Кэтрин Крэйн подписывал директор В.С. Ястребов. Я этого контракта не видел. Но когда увидел позже, то узнал, что контракт был оформлен между Институтом океанологии и Ламонтской обсерваторией, а счет для перевода денег был указан Советско-Французского Акционерного Общества, куда К. Крэйн и перевела 40 000 долларов США. Когда судно «АМК» запросило заход в Рейкьявик, ему в заходе отказали, т. к. агенту не были переведены деньги, а береговая служба пригрозила судну арестом, если в течение суток не будет денег. Ястребов в это время отдыхал в Геленджике и для связи с судном был недоступен. К счастью, у нас остались деньги на счету «IMAX» от экспедиции на «Титаник», и в счете были забиты два распорядителя кредитами: Андрэ Пикар и я. Я сразу позвонил Пикару и договорился о переводе средств агенту в Рейкьявике. Затем запросил номер счета агента и по его получении отправил факс на «IMAX» о переводе 40 000 долларов США агенту. Таким образом ситуация была разрешена: судно зашло в порт, а затем пошло дальше.

Когда я вернулся в Москву, Ястребов был уже там. Он сразу вызвал меня и спросил, какое право я имел вмешиваться в его дела. Я ответил, что это дела Института. Он угрожающе сказал: «Ты за это ответишь». В экспедиции с «IMAX» мы закупали расходные материалы для аппаратов «Мир» и некоторое мелкое оборудование. Естественно, закупали то, что было необходимо. Через пару дней после встречи с Ястребовым позвонил его заместитель по общим вопросам В.А. Витухин и попросил зайти к нему. У него в кабинете собралась комиссия, включавшая представителей планового отдела, бухгалтерии, отдела флота. Витухин меня сразу спросил, на каком основании в экспедиции закупались запасные части и расходные материалы и какое право я имел это делать. Я ответил, что как начальник экспедиции я имею право делать закупки материалов, необходимых для проведения работ в рейсе. Тогда он говорит: «Вы немедленно представьте мне эти материалы и сертификаты на них». Я отвечаю: «Перечень материалов с расценками отдан в бухгалтерию. Часть материалов израсходована, а остальное находится на судне вместе с технической документацией на произведенные закупки. Давайте съездим в Калининград, если вы мне не верите». Витухин назвал меня нахалом и начал что-то говорить в назидательном тоне. Я встал и, сказав, что мне не в чем оправдываться, вышел из кабинета… На следующий день повесили приказ с подписью Ястребова об объявлении мне «строгача с занесением». Потом позвонил Витухин: «Ты зря так себя ведешь. Еще один такой выговор, и ты автоматически уволен из Института». Я положил трубку и, «поиграв сам с собой в шахматы», что я обычно делаю в сложных ситуациях, решил поехать в Президиум АН СССР. Академиком-секретарем нашего Отделения был академик Владимир Евсеевич Зуев, директор Томского Института лазерной техники СО АН СССР. В отделении работал мой друг Виктор Григорьевич Нейман. Я позвонил ему и попросил о помощи по поводу моей встречи с В.Е. Зуевым. Наша беседа с Владимиром Евсеевичем продолжалась около трех часов в присутствии В.Г. Неймана и Ю.С. Долотова. Зуев все понял, задал мне несколько вопросов и начал дискуссию о том, кто наиболее подходящий кандидат на пост директора вместо Ястребова… После этой встречи возникла симпатия между нами и чувство доверия друг к другу.

В это время были близки к завершению переговоры с мексиканской телекомпанией «ТЕЛЕВИСА» об организации поисковой экспедиции с «Мирами» в Мексиканском заливе. Через месяц нужно было подписывать контракт на довольно солидную сумму, и я бы не хотел посвящать в это В.С. Ястребова, так как снова будет фигурировать французский счет. В то же время, ввиду продолжающейся непонятной ситуации с валютным счетом в Институте, я договорился об открытии счета в Банке Америки (Bank of America) в Лос-Анджелесе. Обо всем этом я рассказал Зуеву. И, наконец, мне сообщили из США, что Ястребов находится во Франции, куда вылетел знакомый мне Джон Джослин с целью подписания контракта с Институтом океанологии на подъем артефактов с «Титаника». Зная сомнительную репутацию Джослина, я понимал, что подписания этого контракта допустить нельзя. Выслушав все это, Зуев сказал мне, что ему необходимо посоветоваться с Президентом Академии Наук Юрием Сергеевичем Осиповым. Поскольку ликвидация подписания контракта с Джослиным – вопрос срочный, он просил меня подготовить факс в адрес СФАО о том, что В.С. Ястребов не уполномочен подписывать какие-либо коммерческие контракты. Я сразу написал текст и, указав адрес СФАО, передал его Зуеву. На следующее утро состоялась встреча Зуева с Осиповым, и все вопросы были решены положительно. Ю.С. Осипов подписал поручение Зуеву о том, что он уполномочен подписывать контракты от имени Института океанологии. Открытие счета в Лос-Анджелесе было отдано на усмотрение В. Зуева. И, наконец, В. Зуев подписал и отправил факс в адрес СФАО. Казалось бы одержана, хотя и небольшая, но победа, но впереди было много неясного. Борьба за выживание только начиналась…

Затем мы с В. Зуевым полетели в Мексику, и он подписал контракт с фирмой «ТЕЛЕВИСА», владельцем которой был один из богатейших людей мира Аскарага. Как говорят мексиканцы, в Мексике все принадлежит Аскараге. Суть контракта заключалась в поиске галеона с большим количеством сокровищ, который утонул в Мексиканском заливе в середине XVII века…

Однажды во время пребывания в Мексике В. Зуев спросил меня, как я смотрю на то, чтобы сесть в кресло директора Института. Я ответил, что это не входит в мои жизненные планы, так как я посвятил свою жизнь большому делу, которому нужно отдаваться полностью, а должность директора также требует полной отдачи, и свою линию в жизни я менять не буду. В. Зуев сказал: «Жаль, я пока другой кандидатуры не вижу». Больше мы к этому разговору не возвращались. Однако решение этого вопроса нашлось само после нашего возвращения из Мексики. После продолжительной болезни умер Лев Павлович Зоненшайн. Как раз в день нашего возвращения из Мексики состоялись похороны. Вечером из дома Зоненшайна, где поминали Льва Павловича, мне позвонил Юра Богданов. «Толя! Мы нашли директора Института» «Кого?» – спрашиваю я. «Савостина», – отвечает он. Разумеется, я был удивлен, и моя реакция была мгновенной: «Да ты что?» «А что? Он бизнесмен, президент фирмы, у него есть деньги, он экономически поднимет Институт. Лисицыну эта идея понравилась», сказал Юра. Я знал Л. Савостина еще тогда, когда он был аспирантом у Г.Б. Удинцева и занимался изучением тепловых процессов в осадках. Правда, тогда знакомство было шапочным, но позже руководителем его докторской диссертации был Л. Зоненшайн, который мне однажды сказал: «Самая большая моя ошибка в жизни – это то, что я сделал доктором Савостина». Но до выборов директора еще было время, а пока стоял вопрос об освобождении Ястребова от поста директора. Переполнило чашу терпения письмо Кэтрин Крэйн о той ситуации, которая возникла во время захода «Келдыша» в Рейкьявик. Оно пришло в Президиум АН СССР. Я помню заседание Ученого совета Института, на котором академик Артем Саркисович Саркисян зачитал текст письма К. Крэйн. Ястребов от комментариев отказался, а на следующий день, когда заседание было продолжено, он отказался от поста директора…

Те времена конца 1992 года были насыщены событиями. В ноябре состоялась премьера фильма «IMAX» «Титаника» в Оттаве, в Музее цивилизации. Большая группа наших сотрудников вылетела в Оттаву: Л.И. Москалев, А.С. Сусляев, Е.С. Черняев, Н.И. Туманцева и я. Были приглашены и В.Е. Зуев с женой. Премьера состояла из трех сеансов: утренний, дневной и вечерний, причем на первом сеансе фильм демонстрировался на английском языке, а на двух остальных – на французском. Премьера прошла с большим успехом. Перед каждым сеансом вся наша группа выходила на сцену, нас представляли, а затем публика, сидящая в зале, задавала нам вопросы. Конечно, всех интересовали положение в нашей стране, которое вышло тогда из привычного русла, а также вопрос о том, собираемся ли мы возвращаться обратно в Москву? Естественно, что у нас самих таких вопросов не возникало, а поэтому ответить на них не представляло труда. Фильм смотрели с большим интересом, так как большинство канадцев впервые видели русских людей и мало знали об образе жизни в России. Поэтому во время наших выступлений перед сеансами зрители задавали довольно много вопросов на самые разные темы.

Сейчас я хочу возвратиться к началу съемок фильма «IMAX» «Титаника». Одновременно с этим фильмом известный кинорежиссер и подводник Эл Гиддингс снимал фильм о «Титанике» «Сокровища глубин» (Treasure of the deep) по заказу телекомпании CBS. Эл Гиддингс его решил показать к 80-летию гибели судна, т. е. в апреле 1992 года. И он это сделал.

В апреле 1992 года в Лос-Анджелесе состоялась премьера видеофильма Эла Гиддингса «Сокровища глубин», созданного на базе видеосъемок с аппаратов «Мир». На премьеру Э. Гиддингс пригласил известного режиссера Джеймса Кэмерона, с которым раньше работал в фильме «Abyss». После просмотра фильма Дж. Кэмерон попросил Э. Гиддингса познакомить его со мной. У Дж. Кэмерона родилась идея создания фильма о «Титанике». В июле 1992 года Джеймс Кэмерон с Элом Гиддингсом прилетели в Москву. Во время этого визита был организован вылет в Калининград, где Дж. Кэмерон остановился на НИС «Академик Мстислав Келдыш», ознакомился в деталях с аппаратами «Мир». Во время пребывания Дж. Кэмерона в России было много дискуссий о будущем фильме, о его сюжете. Джеймс рассуждал: «Глубоководные съемки вы сделаете, но нужен ведь сценарий, главная идея фильма. Но я пока ее не нашел. Не знаю, какая линия должна быть в фильме». Я ему ответил: «Джеймс, все устали от крови, насилия на экране. Нужен человечный фильм. Покажи взаимоотношения между людьми тех времен, когда «Титаник» пересекал Атлантику, покажи любовь». «А что такое любовь в твоем понимании?» – спрашивал Джеймс. «Любовь – это полет», – отвечаю я. Эти идеи были позже воплощены в фильме «Титаник».

Примерно через месяц после визита в Калининград Джеймс пригласил меня в Лос-Анджелес, где наши разговоры о будущем фильме продолжались. Однажды вечером он устроил прием у себя дома, пригласив человек 30 близких друзей, актеров и т. д. Там я познакомился с Джоном Бруно, который отвечал в фильмах Джеймса за спецэффекты. И он мне сказал, что Джеймс на «Титанике» будет делать боевик в духе «Терминатора 2». Джеймс это услышал и объявил: «Мы будем снимать love story (историю любви) в духе «Gone with the wind» (Унесенные ветром). «Моя идея победила», подумал я. Но эта идея ведь созрела на основе просмотра тех фильмов, которые создавались в Советском Союзе, которым были присущи гуманизм, человечность, теплота отношений и т. д. А мы кино смотрели с детства, и, конечно же, оно оставило большой след в наших душах. Поэтому Джеймс должен сказать спасибо не мне, а нашим мэтрам, которые создавали прекрасные фильмы в то далекое советское время. И эти фильмы во многом способствовали воспитанию отличного поколения людей, настоящих бойцов: и спортсменов, и ученых, и специалистов разных профилей и т. д. И конечно же, кино способствовало тем успехам и тем достижениям, которые сопровождали ту эпоху… А пока проводником этих идей выступал я, внедряя идею человечности как основу создания фильма «Титаник»…

Снова вернемся на премьеру «Титаники» в Оттаву. В Музее цивилизации была создана прекрасная обстановка. Во-первых, была организована выставка о «Титанике» с многочисленными сюжетами тех времен и костюмами, которые тогда носили. К тому же обслуживающий персонал был тоже одет в костюмы той эпохи, когда «Титаник» плыл через Атлантику. Все это создавало предваряющий эффект присутствия посетителей в тех событиях, которые предстояло увидеть на экране в фильме «Титаник». Это было тем более важно, что сама система «IMAX» была устроена так, что зрители, сидящие в зале, чувствовали себя участниками того, что происходило на экране.

Джеймс Кэмерон прилетел в Оттаву и присутствовал на премьере. Судя по его внешней реакции, фильм ему понравился, но мне он сказал, что Стивен Лоу сделал фильм, близкий к документальному, а в нашем будущем фильме будут известные актеры и признался мне, что обдумывает мою идею… На премьеру в Оттаву прилетали также мексиканцы во главе с Хорхе Альваресом, с которыми мы должны были работать в 1993 году в Мексиканском заливе. Они впервые увидели на большом экране наши подводные операции с ГОА «Мир» и пришли в полный восторг. Это было очень важно, так как мексиканский рейс должен был начаться во второй половине декабря, т. е. через полтора месяца.

Мексиканский рейс был очень важен для нас и с точки зрения занятости аппаратов «Мир» и НИС «АМК», и с финансовой точки зрения. Контракт был подписан с богатой фирмой «ТЕЛЕВИСА», производившей художественные фильмы и сериалы, некоторые из которых показывали и по нашему телевидению (например, «Богатые тоже плачут»). «Келдыш» нуждался в хорошем ремонте на класс, «Мирам» помимо приобретения расходных материалов и запасных частей необходимы были замена локатора ближнего действия, видеокамер, а также приобретение мощных светильников нового типа (HMI) и др. Все эти потребности мы удовлетворили в этой экспедиции в Мексиканский залив. Однако основная задача, которую поставили мексиканцы, решена не была. И это от нас совершенно не зависело. Нам была поставлена задача найти галеон XVII века «Нуэстра сеньора де ла Хункалес», которая везла огромное количество драгоценностей и, потерпев крушение, затонула. Мексиканцы утверждали, что на основании архивных материалов они точно знают координаты. Я привлек к работам группу аппарата «Звук» во главе с Н.А. Римским-Корсаковым, которая должны была с помощью буксируемого аппарата, оборудованного локатором бокового обзора и акустическим профилографом, осуществлять поиск объектов на дне, которые мы должны были идентифицировать визуально во время погружений «Миров». Было найдено много мелких предметов, не представлявших никакого интереса: куски железа, автомобильные покрышки и т. д. Но ничего напоминающего остатки галеона обнаружено не было. На борту «Келдыша» находилась группа ученых-археологов из мексиканских университетов, с которыми обсуждались планы поиска и отдельных погружений. На разных этапах работ с нами погружались студенты университетов, которые после каждого погружения устраивали настоящие праздники. Это и понятно, для них такая работа была необычной, и они чувствовали себя после погружений настоящими героями. Мы провели детальные исследования на 40 квадратных милях вокруг указанных мексиканцами координат, и мексиканцы в результате признались, что поиск ведется не в том районе. В целом экспедиция прошла в романтическом ключе. Было сделано много прекрасных видеосъемок, запечатлевших разнообразный и очень живописный животный мир Мексиканского залива. Однажды, слегка отчаявшись от безуспешного поиска, я написал песню «Мексиканский вальс», содержащую просьбу к заливу помочь нам в непростом деле поиска «сокровищ».

Во время работ в Мексиканском заливе к нам обратились немецкие ученые из Кильского университета и организации «Геомар» с просьбой о возможности проведения работ с ГОА «Мир» в Северной Атлантике. Главная цель этих работ состояла в том, чтобы найти пять притопленных буйковых станций и обрезать трос, связывающий гирлянду измерительных приборов, около якоря, поскольку акустические размыкатели не сработали. Сами по себе станции стоили очень дорого, а если учесть, что они простояли в океане полгода, на них был накоплен бесценный научный материал. Ученые обратились к нам через компанию RF – менеджера научного флота Германии, президентом которой был мой старый знакомый Арним Кайзер.

С Кайзером мы познакомились в начале 1990 года. У нас возникла проблема с международной сертификацией аппаратов «Мир», необходимой для работы по контрактам с зарубежными организациями. Дело в том, что «Миры» строились в Финляндии без наблюдения со стороны иностранных классификационных обществ из соображений возможности утечки информации, ибо тогда существовало противостояние двух систем, и американцы всячески препятствовали созданию глубоководных аппаратов для Советского Союза за рубежом. Но в начале 1990 года возникла необходимость получения международных сертификатов на «Миры». Вначале мы обратились в Советский регистр, но там после рассмотрения документации потребовали разборки только что построенных аппаратов, проведения прочностных испытаний сфер, а затем сборки снова. Такой подход отбрасывал нас с использованием «Миров» как минимум на год. Тогда один мой знакомый ученый из «Геомара» познакомил меня с Кайзером. Я рассказал ему о проблеме с сертификацией «Миров». Кайзер сказал, что это может сделать «Германский Ллойд» (GL). По достижении договоренности я поехал в Гамбург и отвез GL документацию на аппараты. Заведующим отделом подводных аппаратов в то время был Юрген Гедекен. Мы познакомились, и с того момента начался долгий путь нашего сотрудничества, который продолжается до сих пор…

А сейчас, в Мексиканском заливе, Кайзер прислал мне факс на проведение работ в Северной Атлантике. Связавшись с Институтом, я получил разрешение на продление экспедиции и работы с немцами. На обратном пути из Мексиканского залива мы должны были зайти в английский порт Фалмут, где для нас был построен катер-буксировщик для работы с «Мирами». Мы заказали его по пути в Мексиканский залив в декабре 1992 г. Дело в том, что судовой катер был довольно слабым и не выдерживал больших нагрузок при буксировке аппарата, особенно в штормовую погоду. В Фалмуте мы познакомились с Ником Ворли – президентом компании «Челленджер Марин», и я решил заказать ему катер. Это решение себя оправдало, и катер, который мы назвали «Кореш», служил нам верой и правдой в течение всего времени эксплуатации «Миров». А название катер получил в честь нашего друга Геннадия Хлевнова – одессита, человека большой души и тонкого юмора. При проведении работ с «Мирами» он виртуозно управлял легкой моторной лодкой «Зодиак», и иностранцы его так и звали «кэптэн Зодиак». К сожалению 8 февраля 2017 года Геннадия не стало…

В Фалмут прилетели немцы, с которыми мы должны были работать в Северной Атлантике. Они привезли с собой необходимое оборудование для поиска измерительных станций, т. к. помимо размыкателя около якоря был закреплен маяк-ответчик, позволяющий определять расстояние до станции при ее поиске с помощью аппарата «Мир». Операции по поиску всех пяти станций, обрезанию троса и подъема приборов на борт «Келдыша» заняли шесть дней. После этого мы сначала зашли в Киль, а затем вернулись в Калининград после полугодового отсутствия. В этом рейсе была достигнута договоренность с Кайзером об открытии счета для «Келдыша» на фирме RF в Германии. В Мексиканском заливе мы работали, используя счет, открытый в Лос-Анджелесе с помощью Рольфа Вайта. Конечно, все данные по счету были отданы в бухгалтерию Института, но все-таки это было полулегально, т. к. не соответствовало финансовому регулированию нашего государства. Кайзер, узнав проблему, предложил открыть счет в Германии и сказал, что RF будет вести финансовые дела «Келдыша» наравне с немецкими научными судами. Мне идея понравилась, и я решил открыть счет сразу по приходе в Киль. Для этого нужен был лишь мой паспорт, так же как и при открытии счета в Америке в 1992 году. По приходе в Киль Кайзер повез меня в Бремен, где находилась фирма RF. Открытие счета в банке заняло полчаса. Владельцем счета значился Институт океанологии им. П.П. Ширшова РАН. По приезде в Москву я встретился с директором Института Л.А. Савостиным и рассказал ему об открытии счета. Он в принципе одобрил идею: все-таки Германия ближе Америки, но просил пока не переводить деньги на новый счет, т. к. он работает над открытием валютного счета в Институте. Однако дальше события развивались совсем не так, как я предполагал. Я получил факс от Рольфа Вайта. Он пересылал мне факс Савостина в банк в Лос-Анджелесе, подписанный будто бы мною, о переводе всей суммы средств на счет фирмы «ЛАРГО», которая принадлежала Савостину. Рольф Вайт писал, что вроде бы это не моя подпись. Было явно видно, что подпись подделана. К тому же мы договорились с Рольфом, что все денежные операции должны подкрепляться моим телефонным звонком. Я позвонил Рольфу и подтвердил, что подпись подделана и никаких действий предпринимать не нужно. Я снова обратился к академику-секретарю Отделения В.Е. Зуеву. Владимир Евсеевич выслушал и, подумав, просил подождать, пока он обдумает ситуацию. Через месяц я улетел на конференцию в Сан-Диего и хотел в этой поездке решить вопрос о переводе средств с американского счета в Германию. Я снова встретился с Зуевым и получил его одобрение о переводе денег. В Лос-Анджелесе все было сделано быстро. В банке я получил две бумаги: одну – о переводе нескольких сот тысяч долларов в банк в Бремене и вторую – о закрытии счета в Лос-Анджелесе с большой печатью «Account is Closed». Читателю может показаться, что денежные операции осуществляются очень легко. На самом деле так оно и есть. Главное – чтобы было взаимное доверие. В банке Лос-Анджелеса большим доверием пользовался Рольф Вайт. Он представлял меня как владельца «Келдыша» и «Миров». Показанные фотографии впечатляли, а просмотр уже вышедших фильмов «Титаник» и «Сокровища глубин» приводил в восторг. К тому же в банк была отдана копия контракта с мексиканцами на большую сумму. Все это вызывало доверие банкиров. В Германии фирма RF проводила крупные финансовые операции по содержанию 9-ти научных судов и проведению научных экспедиций на них. И «Келдыш» очень удачно вписывался в обойму этих судов. Поэтому открытие счета не вызвало проблем.

В течение 1993-го и 1994 годов со счета в Лос-Анджелесе были сделаны существенные траты на другие суда Института. И.Е. Михальцев проводил экспедицию на НИС «Дмитрий Менделеев» по испытанию нового источника энергии для проведения подводных работ – газотурбинного генератора, использующего гидразин. Он попросил 150 тыс. долларов США для оплаты экспедиции. Конечно, отказать я не мог. Далее НИС «Академик Иоффе» было арестовано на Фолклендских островах. Просьбу о переводе 100 тыс. долларов США для освобождения судна мне изложил В.Е. Зуев, которого я безмерно уважал, и, конечно, просьбу удовлетворил. И, наконец, НИС «Академик Иоффе» оказалось у входа в порт Лас-Пальмас без топлива и без денег. Без топлива можно было потерять судно, а заход в порт без денег грозил арестом. Мне позвонил сначала Савостин, а затем капитан судна Николай Апехтин, который божился, что он непременно эти деньги вернет. Я, конечно, в это не верил, но 80 тыс. долларов США перевел агенту в Лас-Пальмасе. Разумеется, ни возврата денег, никаких благодарностей я не получил. Видимо, такое поведение принято в нашем обществе.

Спустя некоторое время главный бухгалтер Института и ее заместитель поехали в Бремен для проведения инспекции счета на фирме RF. Вернулись довольные: по-видимому, им все понравилось. После экспедиции в Мексиканский залив состоялась очередная экспедиция в район гибели АПЛ «Комсомолец». В этой экспедиции помимо мониторинга и проведения специальных измерений планировалось осуществить подъем спасательной капсулы АПЛ, затонувшей в 600 метрах от самой лодки. Это была уникальная операция, которую я подробно описал в книге «Глубина». Мы осуществили зацеп капсулы, лежащей на глубине 1700 м, с помощью двух «Миров» с судна ВМФ «КИЛ-164», не имеющего динамического позиционирования. К сожалению, капсула не была поднята, так как в 200 метрах от поверхности моря оборвался грузовой трос. Конечно, было жалко затраченных усилий, но мы получили очень ценный опыт, который мог пригодиться в дальнейшем.

После экспедиции на «Комсомолец» предстоял капитальный ремонт «Миров». Согласно требованиям «Германского Ллойда» так же, как и других международных регистров, каждые пять лет должна производиться полная разборка аппаратов, испытания прочных сфер в камерах высокого давления, замена изношенных частей и узлов, а затем сборка аппаратов. Поэтому осенью 1993 г. «Келдыш» вновь пошел в финский порт Мантилуото.

В период ремонта аппаратов мне предстояло заниматься организацией дальнейших экспедиций. Первые шаги в этом направлении уже были сделаны, и мне предстояли встречи в Англии и США, целью которых было завершение переговоров и подписание контрактов на экспедиции. В качестве наблюдающих за ремонтом аппаратов я назначил пилотов «Миров» Андрея Андреева, Анатолия Благодарева, Евгения Черняева, а также компьютерщика Михаила Михайлова. В то время на фирме «Раума Ошеаникс» еще оставался коллектив специалистов, которые строили аппараты «Мир». Руководил ремонтом Саули Руохонен, с которым мы в течение 2,5 лет «кроили» аппараты в Финляндии. Поэтому за качество ремонта можно было быть спокойным. Я время от времени приезжал в Финляндию, чтобы быть в курсе проведения ремонта.

Контракт на этот ремонт не включал проведения глубоководных испытаний аппаратов. Поэтому «Келдыш» из Мантилуото пошел сразу в Санкт-Петербург, где он взял на борт представителей ОКБ ОТ «Рубин», МинЧС, ВМФ, сотрудников ИО РАН и пошел снова в район гибели АПЛ «Комсомолец». В этой экспедиции предполагалось сделать частичную герметизацию носовой части лодки, чтобы по возможности минимизировать выход из корпуса радионуклидов в случае нарушения герметичности радиоактивных боеголовок двух торпед. Проект на герметизацию был разработан тремя организациями: МГТУ им. Н.Э. Баумана, ОКБ ОТ «Рубин» и ИО РАН. По пути в район «Комсомольца» моя команда делала «доводку» аппаратов. Дело в том, что мои сотрудники во главе с Черняевым, которых я послал в Финляндию наблюдать за ремонтом «Миров», а по существу, участвовать в нем и в какой-то степени руководить, не совсем правильно поняли свои обязанности и просто наблюдали за тем, что происходит. Ведь я строил аппараты вместе с финнами и активно участвовал в их создании. В таком ключе я инструктировал и наблюдающих за ремонтом. Во время своих коротких наездов в Финляндию я проводил рабочие обсуждения ситуации на тот период времени. Внешне как будто шло все нормально. К сожалению, в контракте не было записано проведение морских испытаний. Я решил, что они не нужны, учитывая наш 6-летний опыт работы с аппаратами. К тому же на проведение испытаний нужны были деньги, в которых мы были ограничены. Поэтому по окончании ремонта были проведены заводские испытания в бассейне, проверена работоспособность всех систем. Но по пути на «Комсомолец» при тщательной проверке систем аппарата выяснилось, что при сборке сделаны существенные ошибки. До прихода на «Комсомолец» оставалось 10 дней, и я поставил задачу Черняеву с командой привести гидравлику и электрику аппаратов в рабочее состояние. Ребята работали почти круглые сутки и привели все системы аппаратов в нормальное состояние. Гораздо позже Черняев будет утверждать, что он участвовал в создании аппаратов «Мир» и что если бы не он, то аппараты утонули бы при первом же погружении! И до сих пор утверждает, что с 1985-го по 1987 год работал в Финляндии и строил «Миры». Однако в то время на фирме «Раума Репола» в Тампере была обстановка строжайшей секретности, и я был единственным представителем нашей страны, который работал на финской фирме. Но пусть это будет на его совести. А я бы посоветовал ему для удовлетворения собственных амбиций построить что-нибудь новое, например, глубоководный аппарат для исследования желобов и впадин на дне океана, и погрузиться в самую глубокую точку планеты Земля…

Работы на АПЛ «Комсомолец» в 1994 году прошли нормально. Мы сделали частичную герметизацию носовой части, о чем я подробно написал в книге «Глубина». Кроме того, осмотрели всплывающую спасательную капсулу, которую так и не подняли в 1993 году по причине обрыва троса. Осмотр показал, что капсула лежит в двух милях от лодки и оборванный трос закручен вокруг нее так, что к ней близко подойти невозможно. Летом 1994 года была проведена лишь первая часть герметизации носовой части: на открытые люки торпедных аппаратов были поставлены титановые заглушки. Второй этап герметизации был проведен в 1995 г. На этом наши ежегодные походы в район гибели «Комсомольца» закончились. Мы заходили туда попутно в 1998 г., когда работали в Норвежском море на грязевом вулкане Хаакон Мосби, и в 2007 г. после исторического погружения на Северном полюсе. Целями этих экспедиций были осмотр установленных на лодку защитных устройств и проведение контрольных измерений радиационной обстановки.

Необходимо отметить, что герметизация носовой части АПЛ была очень важна, так как она положила конец претензиям норвежских экологов о возможной утечке радиации из лодки. И если в 1994 г. группа экологов из Осло сопровождала нас, отбирала пробы воды и грунта в районе нахождения «Комсомольца», то уже в 1995 г. норвежские ученые сами отказались участвовать в экспедиции. Это говорит о том, что полученные в предыдущих экспедициях данные их удовлетворили.

Летом 1994 года была запланирована научная экспедиция с «Мирами» на гидротермальные поля Атлантики (главным образом на Брокен Спур) совместно с английскими учеными из Кембриджа. Весной я летал в Англию, где встречался с руководителем работ с английской стороны – профессором Эльдерфильдом. Мы договорились в принципе, оговорили условия, сроки, районы работ. Официальные вопросы Эльдерфильд должен был решать с директором ИО РАН Л.А. Савостиным, который должен был возглавлять экспедицию с нашей стороны. Я в этот рейс не пошел, поскольку была запланирована серия переговоров в США о дальнейших планах на работы с «Мирами». Руководителем глубоководных операций я назначил Николая Шашкова. Он был несколько озадачен. Но мой принцип и в жизни, и в работе – полное доверие людям. Ведь доверие вселяет в людей, с которыми ты работаешь, силы и уверенность в успехе. Могу сказать на основании своего опыта, что доверие – это залог успеха. И думаю, что Коля Шашков испытал действенность этой концепции на себе так же, как и другие члены глубоководной команды «Миров». Научные исследования на поле Брокен Спур прошли успешно, был получен большой объем научных данных, которые позже были опубликованы в престижных научных зарубежных журналах.

Я во время этой экспедиции проводил переговоры в Англии по поводу проведения работ с ГОА «Мир» в Атлантике с двумя англичанами, которые нашли в архивных материалах данные о затонувших объектах, которые во время Второй мировой войны перевозили золото и серебро. Одним из таких объектов была японская подводная лодка I-52, которая будто бы везла две тонны золота в слитках из Сингапура в Брест (Франция) в качестве расплаты с Германией за какие-то услуги. Лодка была потоплена американскими самолетами с помощью торпед с самонаведением. По данным англичан, лодка утонула в районе 15° с.ш. на Срединно-Атлантическом хребте. Второй объект – большое судно, которое везло около 90 тонн серебра в слитках и было затоплено немецкой подводной лодкой примерно в 300 милях от берегов Центральной Африки. Во время переговоров мною было поставлено условие, что в наши обязанности будет входить лишь обнаружение затонувших объектов и по возможности нахождение на них или вокруг них драгоценных металлов. Подъем драгоценных металлов не входил в наши обязанности, но в случае их находки был возможен подъем лишь нескольких образцов. Осенью 1994 г. встал вопрос о снятии с директорского поста Л.А. Савостина. Были обнаружены факты финансовых нарушений и некоторых других. В.Е. Зуев снова задал мне вопрос, не хочу ли я быть директором. Я сказал, что я своих решений не меняю и моя должность заведующего Лабораторией вполне меня устраивает. Это дает мне возможность полностью отдаться делу, которому я посвятил жизнь. Владимир Евсеевич это понял. Некоторое время кресло директора было свободным. Поэтому подписание контракта с англичанами Владимир Евсеевич взял на себя так же, как когда-то с мексиканцами. Мы с ним съездили в Англию. Зуев подписал контракт, работы по которому должны были начаться в январе 1995 года.

Одновременно продолжались переговоры с Джеймсом Кэмероном по поводу съемок фильма о «Титанике». Летом 1994 года он пригласил меня с Наташей на пару недель в свой дом в Малибу просто отдохнуть. У него большая усадьба с бассейном, теннисным кортом, баскетбольным кольцом – все условия для отдыха. Мы купались, загорали, я побрасывал мяч в кольцо, вечерами смотрели фильмы, которых у Джеймса было много: практически все выдающееся, созданное в Голливуде. Иногда к нам присоединялся Джеймс, и тогда начинались беседы о «Титанике». Джеймс задавал много вопросов по поводу того, как я представляю себе общий сюжет, те или иные сцены. Временами уходил, возвращался снова. Я его спросил однажды: «Ты бегаешь гимнастику делать?» А он мне: «Я записываю наши диалоги». «А не проще ли ходить с диктофоном?» – спросил я. «Диктофон связывает мысли, а мне нужна свобода мышления», – ответил Джим. Конечно, он не зря делал свои записи, ибо значительную часть из того, что мы обсуждали, я позже увидел в фильме «Титаник».

А пока только разговоры, и никаких решений о начале работы над фильмом. В результате мое терпение лопнуло, и в октябре я послал Джеймсу тот самый «исторический» факс из Москвы: «Джеймс! Пока мы в силе, аппараты «Мир» в прекрасном состоянии, необходимо начинать съемки. В конце концов, человек должен хотя бы раз в жизни совершить что-то экстраординарное!» Я вспомнил мой разговор с Джоном Бруно, ассистентом Джеймса, который говорил, что Джеймс боится ответственности: ведь если не получится, он рискует огромными деньгами! «На земле и в студии все в наших руках, а под водой может быть всякое, тем более на такой глубине», – говорил Джон. Конечно, это понять можно, но без риска практически не бывает великих дел…

Прошла неделя с того момента, как я отправил факс. Вечером пришел домой, и раздался телефонный звонок. По продолжительности звонка это была междугородняя связь. Беру трубку и слышу голос Джеймса: «Толя! Поехали!» (по-русски). А дальше по-английски: «Я принял решение, начинаем работу. Примерно через пару месяцев я приглашу тебя в Лос-Анджелес».

В Институте уже был назначен новый директор Сергей Сергеевич Лаппо. Но подписывать контракт со мной поехал В.Е. Зуев, поскольку, как он сказал, он имел на это указание Президента РАН. Подписание контракта происходило примерно так же, как в 1991 году с «IMAX». С одной стороны стола Зуев и я, а с другой – Джим и еще четыре человека, включая финансиста, юриста, директора фирмы «Лайтсторм», владельцем которой был Джеймс. На вопрос: «А где ваш юрист?» – Зуев показал на меня. Все улыбнулись, но контракт подписали. Потом традиционное шампанское и возглас Джима: «Поехали!» – по-русски. Он его всегда произносил позже, когда начиналось погружение, очевидно, представляя себя Юрием Гагариным. Когда мы летели в Москву, Зуев сказал: «Да, добрались до Голливуда! А что же дальше?» Я ответил: «Мне Эмори Кристоф сказал, что в Америке деньги есть только в Голливуде и Пентагоне!» Зуев помолчал, а потом промолвил: «Жалко мне мою страну. Великие дела делаем для дяди Сэма!» Я ответил: «Так это же увидит весь мир!» «Так-то оно так, но все равно жалко». Мне, конечно, тоже было обидно до слез: столько вложено, построены лучшие в мире глубоководные обитаемые аппараты; мы заняли лидирующее положение в мире в области глубоководных исследований. Сейчас бы развернуть большую программу исследований океана с помощью «Миров». Но что поделаешь? У нас снова «революция», страна без денег. И если разобраться, то Голливуд – не худший вариант. Ведь мы будем работать на искусство кино с наиболее достойным всемирно известным режиссером. Я летел и думал: «Мой девиз «прославить Отечество» здесь будет работать, ибо весь мир увидит наше великое судно, наши аппараты, нашу команду». Сказал об этом Зуеву. А он: «Не убедишь ты меня. Мне ужасно жаль». Я полностью разделял его чувства. Конечно, создавали «Миры» не для съемок фильмов, и первые экспедиции, еще во времена Советского Союза, проводились в правильном направлении: было проведено несколько отличных экспедиций по изучению гидротермальных полей на дне океана, которые принесли очень важные научные результаты. Эта беседа с Зуевым и последующие размышления дали мне повод для новой песни.

Сейчас времена изменились, и, конечно, нужно думать о том, как спасти уникальную глубоководную технику и подводную команду, формировавшуюся в течение двух десятилетий и выросшую в высокопрофессиональный коллектив, равных которому, пожалуй, нет в мире. Первая экспедиция с «IMAX» в 1991 г. показала, что коммерческую часть экспедиций можно сочетать с научными исследованиями. Последующие работы в 1992 и 1993 гг. подтвердили эту концепцию. Поэтому мною было принято решение продолжать эту линию и в каждую экспедицию включать небольшую группу ученых Института, которая работала бы за счет контрактных средств, так же, как и подводная команда. Эта идея была поддержана директором Института С.С. Лаппо, однако вызвала недовольство Отдела флота, т. к. другие суда, работающие в чистой коммерции, приглашали ученых на другой основе: за счет грантов и других заработанных средств. Поэтому мне пришлось занять независимую от Отдела флота позицию, что естественно вызывало недовольство. Но это был единственный путь для выживания в данной ситуации.

Подписав контракт с Джеймсом, в начале января 1995-го, я отправился в экспедицию в Атлантику. Я планировал отработать первую часть экспедиции на затонувшей японской лодке, а затем улететь в Москву для организации экспедиции на «Комсомолец» летом, а в конце лета – начале осени – работы с Джеймсом Кэмероном. Программа работ была довольно насыщенной. С англичанами мы договорились о том, что перед тем как начать работы по поиску японской лодки, мы зайдем на гидротермальное поле Логачева (14°45’ с.ш. Срединно-Атлантического хребта), которое было в 1994 году открыто учеными НИИОкеангеология из Санкт-Петербурга. Это поле находилось в 250 милях от той точки, в которой, по данным англичан, затонула японская лодка. Выйдя в Атлантику, «Келдыш» взял курс на район нахождения поля Логачева. Мы уже были в нескольких милях от гидротермального поля, когда увидели на горизонте белый пароход. Это оказалось судно «Профессор Логачев», с которого было открыто это поле. Сразу установили связь и договорились, что мы приедем на «Логачев» обсудить программу работ. Их экспедицию возглавлял геолог Е. Краснов, специализировавшийся на исследованиях гидротермальных полей. Мы посмотрели имевшиеся у них результаты, поднятые со дна образцы, среди которых наряду с базальтами были и серпентиниты. Затем наметили план действий. Поскольку мы были ограничены временем и договоренностью с англичанами, мы могли сделать одно погружение двух аппаратов «Мир». Нашу научную группу возглавлял мой старый друг, прекрасный ученый Юрий Александрович Богданов. С Юрой мы прошли длинный путь еще с погружений в «Пайсисах». Конечно, он понимал важность наблюдений из обитаемых аппаратов и оставался с нами практически до конца своих дней. Среди наших геологов он самый опытный научный наблюдатель. В его активе более 700 подводных часов, главным образом, на гидротермальных полях. Мы заранее решили с Юрой пригласить на погружение одного из ученых с «Логачева». Приняв наше предложение и несказанно обрадовавшись ему, Краснов назвал Александра Ашадзе. Это был молодой парень, к сожалению, рано ушедший из жизни. Его имя увековечили тем, что одно из вновь открытых полей в районе 15° с.ш. САХ назвали его именем (поле Ашадзе). А пока готовимся к погружениям…

Ночью ставим на дно гидроакустические маяки для точной навигационной привязки «Миров» во время подводных работ, а на следующее утро, 23 февраля, начинаем погружения обоих аппаратов. Ход погружений обеспечивают два экипажа: наблюдатель – геолог Юрий Богданов, бортинженер Дмитрий Войтов и я – командир («Мир-1»); наблюдатель Александр Ашадзе (Севморгеология), борт-инженер Алексей Федотов и командир Евгений Черняев («Мир-2»). Первый аппарат спускают на воду в 9 утра, и уже в 11:20 мы садимся на грунт на глубине 3100 метров. И, как обычно, начинаем движение вверх по склону. Здесь практически отсутствуют базальты, так широко развитые на гидротермальном поле ТАГ. На поверхности обнажаются черные и серые породы, проступившие из глубинных горизонтов земной коры. Местами они присыпаны осадками. Фауна довольно бедна. Встречаются редкие макрурусы, актинии, губки – нет и в помине того буйства жизни, которое мы видели в районах с активными гидротермами. На глубине 3020 метров склон становится круче, и невдалеке мы замечаем струящийся черный дым, но не поднимающийся вверх, а стелющийся по дну. Аппарат подходит ближе, и мы видим из иллюминаторов нечто вроде небольшой воронки, из которой валит мощный поток черного дыма; прижимаясь к донной поверхности, он уносится течением, направленным поперек склона. Это совершенно необычное явление, которого мы ранее никогда не наблюдали. Как правило, горячий флюид, выходя из жерла трубы, поднимается вертикально, поскольку он легче холодной придонной воды. «Видимо, это очень тяжелый флюид, а потому, несмотря на высокую температуру, он не бьет вверх, как в классических гидротермах, а стремится лечь на дно, – определяет Юрий Богданов. Геологи из Питера подняли здесь ультраосновные породы, а это говорит о том, что флюид поднимается из глубинных слоев океанической коры и, возможно, из верхних слоев мантии». Юрий Александрович оказался прав: анализ пробы, взятой прямо из источника в специальный батометр, показал, что плотность флюида гораздо выше, чем плотность придонной воды.

Очевидно, мы наблюдаем новый, еще не описанный тип гидротермального источника. Он отличается от ранее известных не только тем, что формируется, вероятно, в верхней части мантии и мигрирует через всю толщу океанической коры к поверхности дна, но и своим положением в рифтовой долине – не в осевой части хребта, как большинство других гидротермальных полей, а на краевом уступе рифта.

«…Мир-1», стойте на месте, мы сзади вас, снимаем ваш аппарат на видео, сейчас зайдем с другой стороны и сядем напротив», – раздается по подводной связи возбужденный голос командира аппарата «Мир-2» Жени Черняева. Конечно, приятно услышать родной голос на дне океана и встретить собрата. Напомним: ведь мы – единственные в мире обладатели двух аппаратов на борту одного судна. Это дает неоценимые преимущества и в плане эффективности использования рабочего времени, и с точки зрения безопасности: при возникновении критической ситуации второй аппарат всегда может прийти на помощь – освободить от троса или сети, перекусить трос, намотанный на пропеллер, и т. п. Практически всегда «Миры» работают в паре, т. е. совершаются два погружения в течение одного дня.

…Выключаем внешнее освещение и видим, как свет от второго аппарата перемещается относительно нас. Затем «Мир-2» садится напротив, по другую сторону воронки, и теперь видна только его часть и светильники, которые мелькают сквозь струящиеся потоки черного дыма. Наблюдатели обмениваются мнениями по поводу того, что происходит на дне. Пожелав друг другу удачи, аппараты расходятся в разные стороны.

Поднимаясь вверх по склону, мы встретили еще два черных курильщика со стелющимся по дну дымом. Животный мир не так богат, как в других гидротермальных районах: мы наблюдаем лишь отдельные экземпляры креветок и раков мунидопсисов. Но неожиданно перед нами открывается необычное зрелище: весь склон усыпан крупными, до 10–12 см, створками раковин. «Это створки мидий, – определяет Богданов, – возможно, дальше увидим и живых». Ждать долго не пришлось. На глубине 2940 метров выходим на гидротермальную трубу высотой около трех метров, из которой устремляется вверх столб черного дыма. «Вот это уже классика», – заключает Богданов, давая понять, что мы наблюдаем классический источник с нормальным, более легким, чем видели ранее, флюидом. Поверхность трубы этого курильщика сплошь покрыта закрепившимися на ней мидиями; количество креветок здесь заметно увеличилось, но исчисляются они лишь десятками экземпляров. Вокруг гидротермального источника заметны незначительные по плотности поселения голубых актиний размером в 3–4 см.

Эпизодические посещения гидротермального поля на 2–3 дня не дают возможности провести научные исследования в полной мере, удается составить лишь общее представление. Конечно, последующий лабораторный анализ отобранных образцов пород и животных позволят пролить свет на природу поля, определить источник жизнедеятельности населяющих его организмов. Но следить за развитием гидротермального поля во времени можно только на базе специального мониторинга, который предполагает существование долговременных донных станций с измерительными приборами и ловушками для сбора взвешенного в воде осадочного материала, а также постановку рядом с курильщиком видео- или фотоустановки, фиксирующей состояние биологического сообщества на этом гидротермальном поле. А через год-два – снова посещение этого поля и опять отбор образцов и проб с последующим их описанием – и так от зарождения до затухания активности гидротермы… Но об этом можно только мечтать: ведь и кратковременные исследования, подобные сегодняшним, – большая редкость.

Погружения закончились. Покидая наше судно, Саша Ашадзе сказал: «Спасибо за царский подарок. Я о таком даже не мечтал!» Это погружение показало, как важны наблюдения ученого под водой. Результатом этого погружения было открытие глубинной гидротермальной циркуляции. Его в наших совместных книгах и статьях блестяще описал Ю.А. Богданов. Несколько позже описание этого явления в моей статье со схемой Юры Богданова опубликовал журнал «Deep Sea Research». Оно получило международное признание.

Что касается работ на японской лодке I-52, то мы ее не нашли. А это значит: не там искали. Англичане извлекли из архивов не те координаты. Через три года, в 1998 году, мы снова придем в этот район. Но тогда лодка уже будет найдена с помощью телеуправляемого аппарата. И тогда мы снова придем на поле Логачева и снова сделаем одно двойное погружение. Но об этом позже. А пока я лечу в Москву организовывать очередной поход на «Комсомолец» и первые работы с Голливудом.

А в это время наш «Келдыш» пошел на новую точку, где должно было находиться судно с серебром. У англичан были чертежи этого судна с обозначением мест, где было сложено серебро. Они даже изготовили специальные длинные манипуляторы, с помощью которых можно было бы достать серебряные слитки изнутри судна. Но все это было сделано напрасно, потому что и этому судну не суждено было быть найденным. А ведь англичане очень надеялись найти драгоценные металлы и на первом этапе экспедиции по пути в районы работ всерьез обсуждали, как они потратят вырученные от продажи золота и серебра деньги. На эту тему я написал песню, взяв за основу мелодию из мультсериал «Инспектор Каджет».

Я прилетел в Москву из Дакара, где я сошел с судна, в начале марта и сразу занялся организацией двух экспедиций: на «Комсомолец» и на «Титаник». На «Комсомольце» планировалось продолжение работ по герметизации носового отсека лодки, начатых в 1994 году. В этих работах принимали участие ОКБ ОТ «Рубин», МГТУ им. Н.Э. Баумана и ИО РАН. В мои обязанности входила координация работ, согласование размеров устройств, подлежащих установке на лодку, и т. д.

Основная задача второго этапа состояла в обеспечении как можно более плотной герметизации носовой части лодки, с тем чтобы локализовать находящиеся в ней ядерные боеголовки и предотвратить выход радионуклидов плутония в окружающую среду. Для ее решения был выполнен ряд инженерно-технических разработок. Специально изготовленные ферменные диафрагмы должны были отделить носовую часть лодки с наиболее крупными разрушениями от основной ее части, представляющей практически цельную конструкцию. Это давало возможность уменьшить объем локализуемой части. В изолированную с помощью диафрагм носовую часть предстояло поместить эластичные емкости, в которые должна была закачиваться вода с помощью автономных электрогидравлических станций. Заполнение носовой части такими емкостями необходимо было сделать как можно более плотным. Разрывы корпуса лодки предполагалось закрыть сверху раскладными армированными и раскатываемыми рулонными пластырями, а отдельные отверстия – специальными заглушками. Весь этот комплекс перечисленных конструктивных элементов должен был устанавливаться с помощью наших глубоководных аппаратов. Большую работу по изготовлению эластичных емкостей проделал коллектив ученых из МГТУ им. Н.Э. Баумана. Одну из диафрагм и закрывающие пластыри сделали в ЦКБ МТ «Рубин».

Аппараты «Мир» осуществляли доставку на дно крупногабаритных конструкций и установку их на АПЛ. Выполнение этих операций потребовало большого профессионального мастерства пилотов, проводивших сложные подводные работы на ограниченной площади.

В кормовой части локализованного отсека были установлены две ферменные диафрагмы по левому и правому бортам, которые практически полностью изолировали носовую часть от корпуса лодки. Кроме того, поставили дополнительную раскладную диафрагму, которая создала второй барьер перекрытия. Локализованный объем заполнили 19 эластичными емкостями по три кубических метра каждая и закачали в них воду. Заполнение внутреннего объема носовой части эластичными емкостями значительно уменьшило внутреннюю циркуляцию воды и вероятность выноса радионуклида плутония в окружающую среду.

Следующий этап герметизации заключался в монтаже на корпусе лодки армированных раскладываемых пластырей. Эта операция была одной из самых сложных, трудоемких и в то же время наиболее тонких. Армированные пластыри в сложенном виде крепились на ГОА «Мир-1» по бокам, а затем с помощью системы гидравлики сбрасывались на палубу лодки. После этого пластыри ориентировались манипуляторами так, чтобы закрыть разрушения по бортам. Специальные зажимы крепили пластыри к леерам АПЛ манипуляторами, а затем эти пластыри раскладывались аппаратом «Мир», который находился на плаву и медленно двигался назад, держа в манипуляторе капроновый фал, закрепленный за последнюю раскладную секцию. По окончании монтажа пластырей на их нижнюю кромку подвешивались специальные грузы, плотно прижимавшие их к корпусу АПЛ. В отдельных местах носовой части были раскатаны и закреплены рулонные пластыри, которые закрыли щели и отверстия, оставшиеся после монтажа диафрагм, армированных пластырей и эластичных емкостей. Полная локализация объема носовой части была завершена установкой трех небольших титановых заглушек на палубе АПЛ. Измерения течений внутри носового отсека показали: скорость потока снизилась на порядок, что подтвердило высокую степень герметизации. В мировой практике не было прецедента подобной операции на глубине 1700 метров.

Когда в июле 1998 года во время международной научной экспедиции в Норвежское море аппараты «Мир» совершили одно парное погружение на АПЛ «Комсомолец» с целью осмотра конструкций, установленных в 1994-м и 1995 годах, и повторных радиационных измерений, то выяснилось, что конструктивные элементы, закрывающие носовую часть, остаются на своих местах и плотно прилегают к корпусу лодки, а радиационная обстановка спокойная.

Последовательность подводно-технических работ на «Комсомольце» и их результаты позволяют сделать обоснованный вывод, что в течение шести экспедиций был разработан уникальный комплекс подводных технологий, который дает возможность решать широкий спектр задач на объектах подобного рода.

Все блестящие операции, о которых здесь рассказано, были бы невозможны без использования глубоководных обитаемых аппаратов «Мир-1» и «Мир-2», без высокого мастерства и профессионализма подводной команды.

По окончании работ в районе гибели АПЛ «Комсомолец» я вновь полетел в Лос-Анджелес, чтобы окончательно определить сроки работ с Дж. Кэмероном и обсудить техническую сторону операций. Это было очень важно, ибо уже практически были готовы те технические средства, которые должны были использоваться во время съемок. Джеймс придумал громоздкие башни со светильниками, которые «Миры» должны были ставить на палубу «Титаника». Светильники HMI-1200 должны были включаться дистанционно с аппаратов «Мир» по мере надобности. У меня и конструкция башен, и методика их использования вызывали сомнения. Джеймс прислушался к моему мнению и сказал, что решим вопрос после испытаний на небольших глубинах. Еще не был готов телеуправляемый модуль, который делал Скотт Милард с фирмы «Вестерн Спэйс энд Марин» в Санта-Барбаре. Фирма «Бентос» изготавливала кинокамеру «Панавижен» в виде вытянутой конструкции, которая должна была помещаться в прочный корпус-цилиндр с иллюминатором. Фирма «Дип Си Пауэр энд Лайт» модернизировала балластные трансформаторы для мощных светильников HMI-1200, которые, по мнению Джеймса были небезопасны. В общем, решение всех технических вопросов откладывалось практически до начала экспедиции.

Когда в середине августа НИС «Академик Мстислав Келдыш» пришло в Галифакс, где нас ждала команда Джеймса, практически все задачи по установке оборудования на «Миры» пришлось решать заново, ибо и электрическая коммутация, и механические параметры всех устройств не соответствовали оговоренным ранее. Но наша команда справилась со всеми задачами в течение 10 дней. Большой опыт нашего механика-«умельца» Анатолия Сергеевича Сусляева, изобретательность Е.С. Черняева и В.А. Нищеты, сделали свое дело. Джеймс позже напишет, что для этой команды нет нерешаемых задач. К примеру, маленький телеуправляемый аппарат управлялся через маслонаполненный кабель, который был намотан на большой барабан. Вся конструкция напоминала стиральную машину старых времен. Кабель не разматывался, вращение барабана постоянно останавливалось и т. д. Джим даже был готов отказаться от использования модуля. Но наш «Сергеич» (Сусляев), поколдовав с конструкцией пару дней, заставил ее работать практически безотказно.

В конце августа провели мелководные испытания. Погода была свежая, большие волны. Аппарат на глубине 100–150 метров носило из стороны в сторону. Конечно, в этих условиях управляться с большими световыми башнями было практически невозможно. К тому же светильники плохо управлялись на расстоянии. Джеймс спросил: «А как на глубине с течениями?» Я ответил, что на «Титанике» бывают течения до 1 узла, а иногда и больше. Тогда он принял решение башни при съемках не использовать. Остальные устройства работали нормально.

По пути на «Титаник» мы решили сделать погружение на 4000 м, чтобы испытать оборудование на большой глубине. Погружение началось утром 5 сентября 1995 года, как раз в день моего рождения. Уйдя под воду в 10 утра, мы появились на поверхности в 5 часов утра 6 сентября. Мы все опробовали, Джеймс был доволен погружением. А на «Келдыше» нас ждали накрытые столы в честь моего 57-летия. Я поблагодарил Джеймса за день рождения на дне океана, а он в ответ сказал: «Я тебе должен свой день рождения на дне, и мы это обязательно сделаем!» И спустя 15 лет он сдержал свое слово. 16 августа 2010 года мы погрузились на Байкале на глубину 1400 метров. Разумеется, чтобы отдать мне свой «глубинный долг» Джеймс прилетел из Лос-Анджелеса сначала в Москву, где мы с ним встретились в аэропорту, а затем уже вместе летели в Иркутск.

После глубоководных испытаний мы пришли в район нахождения «Титаника», поставили донные гидроакустические маяки и начали глубоководные съемки. Все погружения выполнялись двумя аппаратами одновременно, причем киносъемки велись аппаратом «Мир-1», в котором находились Джеймс, Андрей Андреев и я. «Мир-2» исполнял роль ассистента: обеспечивая дополнительное освещение при съемках по указанию Джеймса или работал в роли аппарата-актера, оживляя киносъемки своим присутствием в кадре в режиме движения или в статическом положении.

Каждое погружение двух аппаратов продолжалось от 15 до 22 часов с пребыванием на носовой части «Титаника» от 10 до 17 часов. Все киносъемки производились только на носовой части. В течение 19 дней было сделано 12 парных погружений аппаратов. Вначале Кэмерон намеревался отснять на дне восемь сюжетов для будущего фильма, однако в ходе экспедиции их было отснято более тридцати. В большинстве случаев аппараты работали в паре: либо «Мир-1» с установленной на нем кинокамерой снимал «Мир-2», выполнявший операции по вводу телеуправляемого модуля внутрь «Титаника» через центральный лестничный проем или носовой трюм, либо «Мир-1» снимал различные части «Титаника» при дополнительном освещении, создаваемом аппаратом «Мир-2». В ряде эпизодов «Мир-2» выполнял роль переднего плана на фоне той или иной части «Титаника». Джеймс погружался в «Мире-1», пилотируемом мною. Во втором аппарате, пилотируемом Е.С. Черняевым, погружались Эл Гиддингс, ассистент Кэмерона по фильму, и Джеф Ледда с телеуправляемым модулем. По ходу погружений возникало немало импровизаций.

Пилотам приходилось выполнять необычные, а порой и очень рискованные операции, особенно при взаимодействии аппаратов вблизи «Титаника». Причем большинство съемочных операций дублировалось по несколько раз, несмотря на то что в кинокамере пленки было всего на 20 минут съемки. Очень часто сложные операции при взаимодействии аппаратов Джеймс не снимал, а лишь смотрел, как это происходит, т. е. устраивал репетиции, как будто находится в киностудии Голливуда. Под водой каждая такая операция занимает много времени: аппараты движутся медленно, на малой скорости разворачиваются и выходят в исходную позицию. При этом много трудностей доставляют течения, иногда достигающие скорости до 1 узла. А если учесть, что в большинстве эпизодов аппаратам приходилось зависать и удерживаться в одной точке, то каждое повторение занимало порой несколько часов. И все это делалось при включенных мощных светильниках и постоянной работе движительного комплекса аппаратов, что требовало огромного расхода энергии аккумуляторных батарей. Такой режим подводных съемок был бы неприемлем ни для одного другого обитаемого аппарата мира, поскольку энергетический запас аккумуляторных батарей у них вдвое меньше, чем у аппаратов «Мир».

Вот один из эпизодов съемки.

…«Мир-2» расположился на краю центральной лестницы и выпускает телеуправляемый модуль, который на кабеле опускается вниз, внутрь «Титаника» и заходит в помещения на каждой из палуб. Внутри аппарата «Мир-2» ведется запись с видеокамеры, установленной на модуле. В это время аппарат «Мир-1» завис над лестничным проемом на расстоянии 5 метров над палубой и ведет киносъемки того, что делает «Мир-2» и выходящий с него модуль. Я постоянно работаю кормовым двигателем, поворачивая его то влево, то вправо, чтобы удержаться на месте, несмотря на довольно сильные течения, которые сразу унесут аппарат, если перестать работать двигателями. Операция длится уже более часа: аппарат висит в одной точке, Кэмерон периодически включает кинокамеру для съемок, контролируя картинку по монитору и вращая ручки поворотного устройства, на котором установлена кинокамера снаружи аппарата. Хотя температура внутри обитаемой сферы +12 °C и я работаю в одном хлопчатобумажном комбинезоне, пот течет градом. Но этого не чувствуешь: все усилия направлены на то, чтобы удержать аппарат в определенной точке. Здесь ведь нет съемочных вышек и штативов, которые используются в киностудиях. Здесь все в руках пилота, одно неверное движение которого может привести к тому, что аппарат снесет течением и запись будет испорчена. А затем все придется начинать сначала: выводить аппарат в ту же точку, стабилизировать его в толще воды и стараться там удержать…

Перед каждым погружением составлялся план эпизодов, которые нужно будет отснять, проводились репетиции на модели, установленной на одной из палуб судна «Академик Мстислав Келдыш». Но под водой очень часто начиналась импровизация, и намеченные планы менялись. Однако основные сюжеты обычно снимались, план выполнялся. После каждых 2–3 погружений, приходившее из Сент-Джонса небольшое судно забирало отснятую кинопленку и увозило ее на «Большую землю». После проявки дубликат пленки доставлялся в район работ самолетом, который сбрасывал небольшой контейнер, подбиравшийся затем нашей надувной лодкой. На судне устраивали просмотр отснятого материала. Таким образом, можно было оценить и качество самой съемки, и соответствие отснятых сюжетов сценарию фильма.

Все промежутки между погружениями были заняты научными исследованиями. На этот раз они проводились только с борта судна. Научную группу в составе 12 человек возглавлял академик М.Е. Виноградов. Под его руководством исследовалось вертикальное распределение планктона и его концентрация на отдельных горизонтах. Лов планктона сетями производился от поверхности до больших глубин; пробы воды отбирались 150-литровым батометром; гидрофизическое зондирование водной толщи осуществлялось батометрами зонда «Розетт». Геологические исследования возглавлял профессор Ю.А. Богданов. Геологи производили отбор проб осадков с помощью прямоточных трубок, коробчатых пробоотборников и дночерпателей. Измерения гидрофизических параметров и результаты анализа проб придонных вод, отобранных батометрами зонда «Розетт», позволили еще в экспедиции 1991 года установить, что в районе «Титаника» работает довольно сильное придонное течение и существует мощный нефелоидный слой. Эти исследования были продолжены в экспедиции 1995 года и дополнялись новыми материалами во всех последующих экспедициях на «Титаник».

Второй этап работы над фильмом «Титаник» с режиссером Джеймсом Кэмероном проходил в августе 1996 года в Галифаксе. Здесь велись киносъемки с нашего судна и аппаратов «Мир». Происходили они главным образом на палубе «Келдыша» и внутри аппарата. Судно уходило на 5–6 миль от берега, где снимались операции по спуску аппаратов на воду и подъему их на борт. На этом фоне разыгрывались отдельные сцены с актерами, часть из этих сцен вошла в фильм. В съемках участвовали актеры Билл Пакстон, Глория Стюарт, Сузи Эмес и другие. Кроме того, проводились съемки в ангаре, вблизи причала, у которого стоял «Академик Мстислав Келдыш». В ангаре была сооружена студия, в которой стоял макет обитаемой сферы аппарата «Мир» и были оборудованы макеты некоторых лабораторий судна. В обитаемой сфере имитировался процесс погружения телеуправляемого модуля для поиска сейфа внутри «Титаника». Я исполнял роль пилота, актеры Билл Пакстон и Луи Абернати играли роли подводных пиратов из группы охотников за крупным бриллиантом «Сердце океана». Часть этих кадров тоже вошла в фильм. Работы в Галифаксе заняли около трех недель и закончились в конце августа 1996 года; на самом «Титанике» в том году их не было.

Третий этап съемок фильма «Титаник» происходил в Мексике, на Тихоокеанском побережье. Там был построен огромный макет «Титаника» – в три четверти натурального размера, правда, это была лишь половина лайнера, имитирующая его правый борт. Эти съемки проводились уже без участия судна «Академик Мстислав Келдыш», без аппаратов «Мир» и сотрудников Института океанологии.

Фильм «Титаник» вышел на экраны в конце 1997 года и имел грандиозный успех. Состоялось несколько премьер: в Токио, Париже, Лос-Анджелесе. В феврале 1998 года Дж. Кэмерон с группой создателей фильма прилетел в Россию. Презентация фильма прошла в Калининграде, где на первом показе присутствовали члены экипажа НИС «Академик Мстислав Келдыш», подводники аппаратов «Мир», ученые Атлантического отделения Института океанологии. На презентации в Москве присутствовало руководство Российской Академии наук, Института океанологии, подводники ГОА «Мир», проживающие в Москве.

Необходимо отметить, что фильм «Титаник» в немалой степени способствовал популяризации подводных обитаемых аппаратов «Мир» и научно-исследовательского судна «Академик Мстислав Келдыш» среди населения различных стран мира. Российские аппараты приобрели еще большую известность, и это в значительной степени способствовало воплощению идеи об организации туристических погружений на «Титаник». Появились и первые желающие.

Работы по съемкам фильма «Титаник» в Галифаксе были последними в 1996 году. На обратном пути в Калининград мы зашли на гидротермальное поле Брокен Спур, где сделали интересные научные погружения и очень зрелищные видеосъемки. Далее был длинный перестой судна с «Мирами» в Калининграде. Я пытался как-то оживить бюджетное финансирование через Академию наук. Ведь «Миры» отработали уже 10 лет, но ни одного рубля из бюджета получено не было. Все наши нужды по приобретению запасных частей и расходных материалов для «Миров» и для судна, а также по дополнительной зарплате сотрудников мы удовлетворяли за счет заработанных средств. Но вот судно встало. Мои походы к руководству Академии, к вице-президенту Н.П. Лаверову заканчивались ничем. Ответ один: «Денег нет». Однажды Лаверов сказал: «Вы же зарабатываете деньги, вот и зарабатывайте дальше». «Мы не зарабатывали, мы выживали», отвечаю я. Реакция нулевая. В сердцах написал статью в журнал «Природа», где изложил все наши заслуги в области глубоководных научных исследований, при уникальных операциях на АПЛ «Комсомолец» и т. д. Ну и, конечно, изложил все наши проблемы с финансированием уникальной глубоководной техники, являющейся гордостью России. Прекрасный редактор журнала Г.В. Короткевич предложила название статьи «Нужны ли России достижения ее науки и техники?». После выхода статьи меня вызвал директор С.С. Лаппо и сказал, что Лаверов очень недоволен статьей. Видимо, правда нравится не всем! В общем, следующий, 1997 год мы снова простояли. Я получал весточки от Джеймса Кэмерона: «Подождите немного, я обдумываю сценарий, который мы с тобой обсуждали. Мне нужен еще год». Он имел в виду фильм «Призраки бездны», который мы снимали позже – летом 1999 года. Но пока шел уже 1998 год. А перспектив никаких! И снова его величество случай!

Это был март 1998 года. Я сижу в своей комнате на 5-м этаже, работаю. Стук в дверь, входит высокий симпатичный человек, здоровается по-английски, называя меня «Толя». За рубежом меня так зовут только друзья или близкие знакомые. Он представился: «Майк МакДоуэлл» и передает привет от Дона Волша. Затем рассказывает, что он участвовал в походе на Северный полюс на российском ледоколе «Советский Союз» в качестве туриста, и в том же круизе был Дон Волш. Они обсуждали разные дела, и Дон Волш высказал идею о погружении под лед в подводном аппарате на дно Северного полюса. Майк сказал, что это очень рискованно и практически невозможно. Дон ответил, что он знает человека, который может это сделать, и назвал мою фамилию. Передав мне этот разговор, Майк сказал, что решил заехать в Москву, чтобы познакомиться со мной, а потом спросил, что я думаю по поводу этой идеи. Я ответил, что нет ничего невозможного, но надо подумать. Так в мое сознание была заронена искра о том погружении, которое позже станет историческим. И так состоялось мое знакомство с Майком, которое позже вылилось в плодотворное сотрудничество в плане использования аппаратов «Мир», а затем переросло в настоящую мужскую дружбу. На лето 1998 года у нас была запланирована экспедиция в Норвежское море на грязевой вулкан Хаакон Мосби. Решению о проведении этой экспедиции предшествовала целая серия переговоров с норвежскими учеными из Университета в Бергене, с американцами из Военно-морской исследовательской лаборатории в Вашингтоне и учеными из ГЕОМАРА (Германия). Кроме того, в экспедиции планировалось участие ученых из ВНИИОкеангеология из Санкт-Петербурга. В июле 1998 г. все ученые собрались в Киле, куда зашел «Келдыш».

Грязевой вулкан Хаакон Мосби, который находится далеко за Полярным кругом, на 72° с.ш., был открыт в 1995 году во время норвежско-американской экспедиции и назван по имени судна-первооткрывателя. В следующем году его исследовали с борта судна «Профессор Логачев» с помощью буксируемого аппарата, оборудованного локатором бокового обзора и фотокамерой, а также пробоотборниками. В этой экспедиции было сделано много фотографий донной поверхности, которые зафиксировали практически сплошной белый покров на больших участках дна. В пробах осадков были обнаружены газогидраты. На этом основании иностранные ученые и наши коллеги из Севморгеологии предположили, что белый покров на дне представляет собой метановые газогидраты. Однако это могли быть и бактериальные маты.

На этот и многие другие вопросы должна была ответить наша экспедиция, в которой глубоководным аппаратам «Мир» предстояло впервые работать в этом районе. Прямые наблюдения через иллюминаторы ГОА, измерения и отбор проб с аппаратов должны были решить вопросы, которые оставались спорными. Предполагалось провести детальный комплекс исследований как с применением «Миров», так и с помощью буксируемого аппарата Севморгеологии и традиционных технических средств измерений и пробоотбора с борта судна.

Перед тем как прийти на Хаакон Мосби, мы посетили два более южных района, в которых, по предположению немецкого ученого Юргена Минерта, тоже должны быть выходы метана. Эти предположения были сделаны на основании данных как сейсмопрофилографа, позволяющего непрерывно, на ходу судна «зарисовывать» строение осадочной толщи, так и локатора бокового обзора. При этом были выявлены именно те структуры, которые обычно встречаются в областях развития метановых аномалий.

Я дважды погружался с Юргеном. Для него это были первые погружения в обитаемом аппарате. Он, конечно, был удивлен возможностями, которые предоставляют эти технические средства. В обоих районах мы прошли с ним около 8 миль под водой, имея точную навигационную привязку по донным маякам. Лишь в одном месте мы обнаружили небольшой холмик высотой 0,5 м с мертвой ракушей – маленькими створками диаметром 1,5–2 см. Мы отобрали образцы ракуши и грунта, покопали холмик манипулятором, но никаких признаков сочений и вообще чего-либо живого не нашли. Последующий лабораторный анализ тоже ничего не показал. Поиск гидротермальных проявлений, особенно практически невидимых – таких как метановые сипы, которые не имеют явно выраженных холмов и потоков черного дыма, довольно сложен. Они не могут быть обнаружены с помощью локаторов ГОА. Выход на них требует и большого опыта, и большого напряжения, и большого терпения. Это – трудная поисково-исследовательская работа. В этом случае работают только глаза человека. Мы проходили милю за милей по совершенно ровному осадку; вдоль и поперек исполосовали, разумеется, тот участок, на котором, по записям профилографа, должно что-то быть. Там оказалось небольшое пологое поднятие высотой около 1 метра и диаметром около 5–6 метров, но без каких бы то ни было внешних признаков жизни: все покрыто таким же слоем осадка, как и окружающее пространство. Вновь порыхлили осадок манипулятором, на всякий случай взяли пробу воды поршневым батометром и пошли дальше. Лабораторный анализ пробы воды не показал в ее составе никаких аномальных отклонений. Возможно, здесь и есть скопления метана, но они находятся глубоко под осадком.

В науке нет удач и неудач, т. е. отрицательный результат бывает не менее важен, чем положительный. Есть, правда, элементы везения. Но в наших тогдашних изысканиях везения не было. Мы точно можем сказать, что на той площади, которую мы обследовали, метановых сипов нет. И в этом состояла наша удача.

И вот мы пришли на главный объект – грязевой вулкан Хаакон Мосби. Обсуждаем программу работ и, конечно же, список подводных наблюдателей. Выстраивается большая очередь. Многие иностранцы хотят посмотреть на это чудо на дне Норвежского моря. Возможно, некоторые думают, что это настоящий вулкан, из которого бьет грязь, что это нечто экзотическое. Но что в действительности представляет собой это явление, понимают только ученые, работающие в этой области, – геологи, геохимики, биологи, микробиологи. У нас на борту сильная группа российских ученых – Юрий Богданов, Алла Леин, Николай Пименов и другие, которые могли бы украсить любую научную команду мира. Пока идут обсуждения, наша навигационная группа ставит на дно транспондеры, а подводная команда в поте лица готовит аппараты к предстоящим погружениям. В аппарате «Мир-1» в первое погружение идут наблюдатель Юрий Богданов, бортинженер Дмитрий Войтов и я – командир.

С Юрием Александровичем мы прошли совместный большой путь: начинали с Красного моря, когда работали еще с аппаратом «Пайсис XI», а затем вместе опускались на хребет Рейкьянес и рифт Таджура (тоже с «Пайсисами»), участвовали и во многих экспедициях с ГОА «Мир». Он, пожалуй, наиболее опытный подводный наблюдатель в России, а возможно, и в мире. За его плечами несколько сот подводных часов, что является очень большой цифрой для ученого. И конечно же, нас не может не связывать большая многолетняя дружба.

В толще воды определяем свое местонахождение относительно донных маяков. «Сядем на дно примерно в километре к западу от центра вулкана», – говорю я Богданову. Юрий достает карту, которая построена по данным, полученным судном «Профессор Логачев» в 1996 году. «Километр – это как раз то, что нам нужно», – отвечает он. Смотрю на карту. Диаметр вулкана – около 1 км. Значит, мы сможем проследить подход к вулкану, начиная с довольно отдаленных окраин. Сажаю аппарат на дно, глубина 1300 метров. После короткого сеанса связи с «Келдышем» начинаю движение на восток. Проходим несколько сот метров по совершенно ровному дну, покрытому осадком. На экране монитора вижу приближающееся возвышение – как будто вал высотой около 6–7 метров. Упираемся в склон с углом наклона около 30°, поднимаемся на него. Это действительно внешний вал, опоясывающий вулкан. На внутреннем склоне – поселения желтых трубочек диаметром 3–4 мм и высотой 4–5 см. Они очень похожи на стебельки скошенной соломы. «Погонофоры», – определяет Богданов. Берем в манипулятор сачок и загребаем осадок вместе с погонофорами. «Хорошая проба», – замечает Юрий. Спускаемся с вала и идем дальше к центру вулкана. На пути встречаются покрытые желтовато-коричневым осадком холмы высотой до 2–3 метров, на них также поселились погонофоры. На вершинах и склонах холмов наблюдаем конические, цилиндрические и похожие на кораллы образования высотой до 30 см. «Карбонатные постройки», – говорит Богданов. На ровной поверхности дна видны отдельные белые пятна. Что же это все-таки: газогидраты или бактериальные маты? Останавливаемся около одного из таких пятен. Опускаем манипулятор прямо в это пятно. Белое вещество – мягкое, как пух. «Бактериальные маты», – в один голос заявляем с Богдановым, не отобрав еще пробы и не сделав ее анализа. Авантюристы? Возможно. Но ничто не заменит опыт: бактериальные маты мы наблюдали на дне много раз и можем отличить их сразу.

Проходим еще около 100 метров и встречаем еще один вал высотой около 1 метра. Внешний его склон покрыт слоем желтовато-коричневых окисленных осадков, довольно густо заселенных погонофорами. На внутреннем склоне этого небольшого сооружения желтый цвет осадка сменяется черным. «Это – восстановленные осадки», – говорит Богданов. А за этим валом открывается совершенно новое зрелище. Поверхность дна похожа на землю, припорошенную подтаявшим снегом – переплетение белых и черных оттенков. Сразу отбираем пробу бактериальных матов. Для этого у нас есть специальный двухстворчатый пробоотборник, который плотно закрывается с помощью пружинного механизма при нажатии манипулятором на ручку. По свидетельству нашего микробиолога Аллы Леин – один из немногих типов пробоотборника, который способен донести бактерии до поверхности, т. е. до лаборатории.

Затем мы довольно детально обследовали кальдеру – центральную внутреннюю часть вулкана, ведя наблюдения и делая видеозаписи и фотографии. Постоянно идет запись данных с гидрофизических и гидрохимических датчиков в компьютер. Рябой белый покров в южной части кальдеры сменяется сплошным белым покрывалом толщиной 10–12 мм. Мы как будто в поле, укрытом белым снегом. Но ведь мы на глубине 1300 метров!

Снова идем на север. Белый покров сменяется сплошной черной массой. «Мы находимся в центре вулкана, его называют зоной котлов. Здесь максимальный тепловой поток, а эта черная масса – сильно восстановленные газонасыщенные отложения, остаточная концентрация метана в них достигает 300 мл/л», – говорит наш наблюдатель. Мы медленно проходим в полуметре над черной массой и через несколько минут их цвет опять постепенно скрывается под белизной бактериальных матов. В тот момент, находясь над центром вулкана, я и не предполагал, что через пару дней меня здесь ждет совершенно необычная ситуация…

Это было мое следующее погружение с Эмори Кристофом – моим старым другом из Национального географического общества. Эмори готовил материал для журнала, и его задачей была фотосъемка всех деталей вулкана Хаакон Мосби. Мы так же, как и в предыдущем погружении, брали пробы, делали видеозаписи, измерения. При отборе одной из проб я слегка утяжелил аппарат, так как течение сносило его, а взяв пробу бактериальных матов, пошел дальше. При этом аппарат сохранял небольшую отрицательную плавучесть – все равно вскоре мы должны были откачивать водяной балласт и всплывать. И вот мы снова в центре вулкана. Эмори попросил меня зависнуть над черной массой. Я остановил аппарат, и это сыграло с нами злую шутку: черная масса присосала аппарат. Я раскачиваю его вперед-назад-вверх – ничего не помогает. Я слышал о подобных случаях от зарубежных коллег, но со мной такое произошло впервые. Я уже частично откачал водяной балласт, но все еще не могу оторвать аппарат от грунта. Продолжаю сброс балласта и время от времени, останавливая откачку, пытаюсь оторвать аппарат от дна. Тщетно! Благо что энергии аккумуляторных батарей мы израсходовали всего на 70 %, и есть еще запас. Я снова начинаю двигать аппарат назад-влево – назад-вправо. И так несколько раз. В какой-то момент он пополз назад, и здесь я сразу на полную мощность «врубил» боковые движители, развернутые вертикально. Через несколько секунд борьбы с силой сцепления мы почувствовали резкий толчок, и аппарат пошел вверх, быстро набирая скорость, ибо приобрел уже большую положительную плавучесть. Эмори вздохнул и вытер пот со своей черной густой бороды…

Мы сделали уже три парных погружения ГОА «Мир» на вулкан Хаакон Мосби, собрали отличный материал для анализов. Наверное, мы облазили все уголки этого удивительного места на дне Норвежского моря. Однако небольшая группа российских и иностранных ученых, которая так и не нашла прямых доказательств выхода газогидрата на поверхности дна, оставалась неудовлетворенной.

В перерывах между погружениями было отобрано несколько поднятых колонок с осадками с помощью геологической трубки, в которых обнаружили обилие газогидратов на отметке, соответствующей глубине в несколько десятков сантиметров под поверхностью дна. Но первоначальное утверждение, что газогидраты, а не бактериальные маты покрывают поверхность дна, не давало покоя нашим оппонентам. И несмотря на свершившийся факт, они не хотели признавать свою ошибку. Более того, они были уверены, что в центре или в какой-либо другой точке кальдеры непременно должен быть явно выраженный метановый гейзер. Была даже сделана попытка найти его с помощью судового эхолота. Конечно, судовой эхолот не мог дать столь высокого разрешения, чтобы определить даже очень мощный выброс газа. Однако, вводя данные эхолота в компьютер, наши друзья получили записи, на которых проявлялось что-то похожее на гейзер. Следующее погружение было полностью отдано в их распоряжение. Многочасовой поиск на дне не дал желаемого результата, да и не мог дать. Несомненно, если бы такой выброс существовал, то его влияние чувствовалось бы и в толще воды, и на поверхности, где мы наблюдали бы выделение пузырьков газа…

Исследования грязевого вулкана Хаакон Мосби стали важной страницей в изучении гидротермальных полей на дне океана с помощью ГОА «Мир». В этом месте на дне Норвежского моря наши аппараты были первыми!

В 1998 г. было необходимо сделать регистровый ремонт «Келдыша». Средств для этих целей в Академии наук не было. Весной этого года произошло интересное событие: американский бизнесмен Пол Тидвелл с помощью российского судна «Южморгеология» нашел ту самую японскую лодку I-52, которую мы пытались искать в 1995 году. У Майка оказалось предложение от команды Тидвелла на проведение глубоководных работ на японской лодке. Глубина, на которой она лежала, равнялась 5470 м. Мы договорились о том, что, кроме оплаты всех расходов экспедиции, будет оплачен регистровый ремонт «Келдыша». Ремонт запланировали в Фалмуте (Англия), куда мы вместе с Майком слетали и обо всем договорились. Кроме того, Майк предложил провести первую экспедицию на «Титаник» с туристами. Он уже набрал достаточно желающих, которые были готовы платить деньги за погружения. Чтобы удовлетворить научные интересы наших ученых, были запланированы работы на гидротермальном поле Рэйнбоу, которое находилось на пути следования «Келдыша» из Сент-Джонса (Канада) в район нахождения японской лодки. Оплата этих работ планировалась за счет средств туристов. В результате получился насыщенный, интересный и полезный во всех планах год.

По окончании работ на Хаакон Мосби «Келдыш» пошел на ремонт в Фалмут. Туда прилетел представитель российского Регистра из Финляндии, который оформил соответствующие документы судна на класс. Это было очень важно, поскольку следующие пять лет судно должно было проходить лишь ежегодное освидетельствование Регистра. После месячного ремонта в доке «Келдыш» вышел из Фалмута и направился в Сент-Джонс, откуда обычно выходили наши экспедиции на «Титаник». Мы с Майком вылетели в Сент-Джонс самолетом, чтобы встретить туристов и организовать этот первый круиз на «Титаник» с пассажирами, что требовало некоторых согласований с местными властями.

Снова 5 сентября, мой день рождения. И это юбилей – 60 лет. Я сижу в комнатке нашего агента в Сент-Джонсе Джона Стивенсона и жду, когда «Келдыш» войдет в бухту и встанет к причалу. Конечно, на борту готовят вечер в честь моего юбилея. Но на входе в бухту неспокойно: разыгрался шторм, и судно не может войти в бухту. Джон предлагает отвезти меня в гостиницу. Он говорит, что до утра «Келдыш» в бухту не войдет. Ну что же, придется отметить день рождения завтра, а сегодняшний вечер провести в гостинице. Утром 6 сентября Джон заехал за мной, и мы поехали на причал. Это была величественная картина захода «Келдыша» в бухту Сент-Джонса в лучах восходящего солнца! Бухта небольшая среди невысоких холмов, и на фоне этого наше судно казалось огромным и было потрясающе красивым. «Келдыш» встал к причалу, начали прибывать туристы, с которыми нам предстояло погружаться. Среди них – владельцы бюро ритуальных услуг в Лос-Анджелесе, которые во время нашего погружения называли себя владельцами небольшого зоопарка, две женщины – чемпионки по скорости речевого изложения различных историй (одна из США, вторая из Японии), пенсионерка из Лондона в возрасте 78 лет и другие. С названными людьми мне предстояло погружаться, поэтому я запомнил их более точно, чем остальных. При этих первых туристических погружениях были языковые сложности. Дело в том, что у нас всего три пилота: Черняев, Нищета и я. Свободный английский лишь у меня. Черняев кое-как может объясняться. Нищета вообще не знает английского, и он отказался от погружений. Поэтому все пять погружений аппаратов «Мир-1» и «Мир-2» выполняли мы с Черняевым. На борту было 20 туристов. В нашем распоряжении было всего семь дней. Первый день ушел на постановку и калибровку донных маяков, а дальше пять дней подряд мы погружались на «Титаник». Под водой проводили по 14–15 часов, из которых 8–9 часов на дне, на самом «Титанике». После всплытия сразу начиналась зарядка аккумуляторов, которая продолжалась до утра. А утром – следующее погружение. Участники погружений были очень довольны. После каждого погружения шли живые обмены мнениями, люди выражали большой восторг. Конечно же, это эксклюзив, который дает большой заряд адреналина и запоминается на всю жизнь. Кто еще видел «Титаник» на глубине 3800 метров? Единицы! И среди них наши туристы. Обстановка была очень благожелательная. Никто не думал о том, что это опасно, люди доверяли нам, понимая, что такую работу могут выполнять только профессионалы. В последующие годы мы организовывали еще несколько походов на «Титаник» с туристами. Среди них были и интересные, заслуженные люди – такие как американский космонавт Оуэн Гэрриот, установивший рекорд продолжительности полета в космосе, Дон Волш – мой старый друг и некоторые другие. Разумеется, вырученные от погружений средства тратились на экспедиционные расходы, т. к. мы работали без бюджетного финансирования.

А сейчас, в сентябре 1998 г., после первого похода на «Титаник» с туристами мы берем на борт команду американцев и идем с ними в район нахождения японской лодки I-52, которую мы так и не нашли в 1995 г. Ее нашел американец Пол Тидвелл с помощью российского судна «Южморгеология», на котором работал телеуправляемый аппарат. Пол Тидвелл изучал архивные документы, привлек американских летчиков, которые топили лодку в июне 1944 года и путем сопоставления фактов и координат, имеющихся в архивах и предоставленных летчиками, вычислил местоположение лодки в районе 15° с.ш. Срединно-Атлантического хребта. Поиск с помощью телеуправляемого аппарата занял около двух месяцев, а затем примерно месяц производилось обследование корпуса лодки и поля обломков вокруг нее. А сейчас в Сент-Джонсе мы берем на борт часть команды Пола Тидвелла и выходим из порта. Сам Пол Тидвелл и остаток команды вместе с дополнительным оборудованием, подлежащим установке на «Миры», должны прилететь в Лас-Пальмас на Канарские острова. По пути мы решили сделать остановку и провести несколько погружений на гидротермальном поле Рэйнбоу в районе Азорских островов. Это поле было открыто в 1996 году французами с аппарата «Нотиль» и представляло несомненный интерес. На Рэйнбоу мы сделали три двойных погружения (всего шесть): четыре с научными целями и два с туристами. В одном из погружений участвовали Дон Волш и Альфред МакЛарен – в то время президент Клуба исследователей США. Об этом погружении я расскажу подробнее, т. к. во время него были проведены интересные ландшафтные исследования и был выполнен комплекс интересных визуальных наблюдений.

И снова Атлантика…Сейчас уже открыто восемь гидротермальных районов на Срединно-Атлантическом хребте. Все они схожи по гидротермальной фауне, представленной главным образом креветками. Однако происхождение и геологические особенности у них существенно различаются. Ранее уже было рассказано о гидротермальном поле Логачева; оно отличается от других исследованных в Атлантике полей своим глубинным флюидом, который поднимается к поверхности дна из нижних слоев океанической коры, граничащих с верхней мантией.

Гидротермальное поле Рэйнбоу, открытое в 1997 году с французского аппарата «Нотиль», по своему происхождению сходно с полем Логачева: здесь флюид тоже формируется на границе нижнего слоя океанической коры с верхней мантией; проходя при подъеме сквозь толщу океанической коры, он многократно вскипает на разных горизонтах. На поверхности дна, как и на поле Логачева, присутствуют ультраосновные породы, свидетельствующие о глубинном формировании флюида. Но если поле Логачева расположено на краевом уступе рифтовой долины (глубина более 3000 м), то поле Рэйнбоу – на склоне осевой постройки (глубина 2300 м). Оно занимает площадь протяженностью всего около 250 м с запада на восток и около 60 м с севера на юг, и в пределах этого небольшого поля найдено свыше 10 активных черных курильщиков, а также множество ранее действовавших реликтовых построек.

Аппараты «Мир» работали на поле Рэйнбоу дважды – в 1998-м и 1999 гг. Впервые мы посетили его по пути следования судна в район затонувшей японской лодки в средней Атлантике (о чем будет рассказано в одной из следующих глав). В той экспедиции мы шесть раз опускались на аппаратах «Мир» с российскими учеными. В следующем году на первом этапе тоже погружались российские ученые, а на втором этапе в четырех парных погружениях участвовали иностранные ученые – в рамках глубоководной образовательной программы. В одном из погружений со мной были Дон Уолш и Альфред Макларен.

С Доном нас связывает старая дружба. Впервые мы встретились в 1980 году на конференции в Вашингтоне. Наши контакты были направлены на организацию совместных научных экспедиций с использованием советских и американских обитаемых аппаратов, однако ни одной подобной экспедиции не состоялось ввиду консервативного настроения некоторых организаций Соединенных Штатов. И все же встречи на конференциях и обмен визитами были весьма полезны, поскольку позволяли оставаться в курсе тех событий, которые происходили в подводных делах США и других стран. В период, когда шла конференция по телеуправляемым аппаратам в Сан-Диего, состоялась церемония проводов последнего батискафа «Триест-2». Она проходила на военно-морской базе, куда были приглашены подводники, работавшие по проекту «Триест», в том числе и пионеры больших глубин – Андреас Рекницер, Дон Уолш, Лоуренс Шумейкер. Хотя Уолш пригласил и меня, поездка на базу не состоялась, поскольку руководство ВМФ США возражало против моего участия в церемонии. Позже я получил от Дона памятный буклет, выпущенный к дате прощания с последним из батискафов, а в 1994 году во время визита в Лос-Анджелес к Джеймсу Кэмерону – кинорежиссеру Голливуда, по инициативе Андреаса Рекницера – одного из руководителей проекта «Триест» было организовано и посещение военно-морской базы в Сан-Диего. Мы осмотрели американские подводные аппараты «Си Клифф», «Тетл», спасательные аппараты «DSRV», люки которых стыкуются с подводными лодками, телеуправляемый аппарат «CURV» и другие. На состоявшейся затем пресс-конференции мне задали вопрос: какое самое сильное впечатление от посещения? Я вспомнил ситуацию проводов батискафа «Триест-2» и ответил: «То, что меня сюда все же пустили и показали технику, о которой я читал еще в начале своего пути подводника».

В 1985 году я уехал в Финляндию строить аппараты «Мир» на фирме «Rauma Repola», и наши контакты с Доном оборвались, а возобновились они в середине 90-х годов, когда Дон уже вышел на пенсию. Он работал в государственных и президентских структурах, занимающихся проблемами океана. Защитив в начале 70-х годов диссертацию, посвященную исследованию океана с помощью спутников, он получил должность директора по изучению морей и берегов при Университете Южной Калифорнии, в котором и работал до выхода на пенсию…

А сейчас вернемся на гидротермальное поле Рэйнбоу. Мы сидим в аппарате «Мир-1», и я спрашиваю Дона: «Это, наверно, твое самое глубоководное погружение после Марианской впадины?» Дон утвердительно кивает. Третий член экипажа – Альфред Макларен, президент Клуба исследователей, основанного в США в 1904 году. Членами этого Клуба были многие великие люди нашей планеты, начиная с Руаля Амундсена и кончая известными подводниками и космонавтами. Макларен – бывший командир атомной подводной лодки, неоднократно ходил в подледные походы на Северный полюс. До погружения на поле Рэйнбоу он однажды опускался в одном из «Миров» на «Титаник».

Наши текущие задачи по ходу маршрута – видеосъемка и фотографирование геологических структур, черных курильщиков, представителей животного мира, отбор образцов. Аппарат садится на склон, покрытый осадком. Определяю местоположение по донным маякам: мы находимся недалеко от уступа, который ограничивает гидротермальную постройку с запада. Подходим к основанию уступа, отбираем образец породы и идем вверх по склону, имеющему уклон около 50°. Встречаем островки труб, по форме напоминающих длинные кактусы высотой до 50 см. Они группируются по 8-12 штук, образуя подобие клумб. Но никаких излияний не наблюдается. Очевидно, несколько лет тому назад здесь били черные дымы, но сейчас концы труб закрыты охристой коркой. Склон уступа переходит в вертикальную стенку, вдоль нее проходим вверх около 20 метров, встречая на пути небольшие горизонтальные площадки шириной 0,5–1 м, на которых стоят группы сульфидных реликтовых труб до 1 метра высотой. Вся постройка напоминает готический собор, а ее вершина похожа на оргáн с множеством труб длиной 2–2,5 метра. Несколько десятков лет назад здесь в черных дымах тоже бурлила жизнь, а сейчас вся эта постройка похожа на монументальное архитектурное сооружение, окрашенное в темно-коричневые цвета. Обламываю одну из труб для последующих анализов, которые прольют свет на ее происхождение. Спускаемся с этой красивой постройки, сложенной, как потом оказалось, полиметаллическими рудами, и движемся к центру поля. Встречаем несколько черных курильщиков с высотой труб 30–40 см и диаметром 10–15 см. Около них ютятся несколько креветок, совсем маленьких. Очевидно, что это еще совсем молодые черные курильщики. Температура в них, как показали измерения, достигает 315 °C; из них вытекает легкий горячий флюид, устремляющийся вертикально вверх.

Проходим настоящий лес реликтовых труб высотой 0,5–1 м, как будто растущих из осадка, и приближаемся к подножию очередного «небоскреба», цоколь которого напоминает сцементированные вместе колонны. Этот вертикальный фундамент высотой 5–6 метров сменяется более пологим склоном, сплошь покрытым мидиями, которые, как и вся постройка, окрашены в охристые цвета. Поднимаемся выше и видим струящиеся вверх и мерцающие воды, в которых буквально купаются креветки; местами они образуют креветочные рои. Поднимаемся еще выше и зависаем перед трубой диаметром около 3 м, из которой струя черного дыма бьет вверх примерно на метр, а затем расползается в горизонтальном направлении, словно облако, и оседает вниз. Это уже более тяжелый флюид, берущий начало в глубинных слоях земной коры.

Спускаемся ниже. Я останавливаю аппарат и упираю его лыжами в уступ, на котором дымят несколько небольших трубок. Ориентирую аппарат так, что трубки оказываются в метре от правого бокового иллюминатора. В центральном иллюминаторе – поток мерцающих теплых вод с плавающими в них креветками. Напротив левого иллюминатора – скопление роящихся креветок. Члены моего экипажа в растерянности: не знают, к какому иллюминатору прильнуть – такое потрясающее разнообразие во всех трех круглых окошках. Ученые, впервые наблюдавшие жизнь гидротерм, давали весьма образные определения этому замечательному явлению: и «райский сад», и «розовый рай», и «оазис в глубоководной пустыне»… Я спрашиваю Дона и Альфреда: «Как бы вы назвали все это?» – «Нет слов», – отвечает Уолш. – «Ну, тогда давайте пообедаем»…

Гасим внешнее освещение, оставляя лишь один небольшой светильник. Происходящее за бортом приобретает мягкую пастельную окраску, придавая бурлящим за иллюминаторами водам, черным дымам и роящимся креветкам всевозможные оттенки по-настоящему сказочного зрелища. На несколько минут мы замираем в немом восхищении. Ни один видеофильм не может передать того ощущения прекрасного, что чувствует исследователь, наблюдая все это вплотную через иллюминаторы подводного аппарата… Конечно, эмоциональная сторона восприятия очень важна с точки зрения настроения. Но не только: она порождает у человека стремление проникнуть к истокам увиденного явления, познать его суть, раскрыть природу его зарождения и дальнейшего развития…

Из моего рассказа следует, что и с нашими гостями мы не теряли времени и проводили научные наблюдения во время погружений. Далее мы зашли в Лас-Пальмас, где простояли около двух недель в ожидании оборудования для установки на «Миры». Наконец, оборудование пришло, и мы направились в район нахождения японской лодки. В Лас-Пальмасе вместе с Полом Тидвеллом на борт «Келдыша» пришли видео группа из Национального Географического общества США, американские пилоты, торпедировавшие лодку в 1944 году и представители фирм, которых нанял Тидвелл. По пути на лодку мы снова сделали остановку на гидротермальном поле Логачева и провели там одно двойное погружение аппаратов «Мир». Наши исследования подтвердили те выводы, которые были сделаны нами при первом посещении поля в 1995 году. Было отобрано более 20 геологических образцов, с помощью «слэп-гана» отобрали несколько сот креветок, взяли пробы горячего флюида в титановые батометры и т. д. В район основных работ мы прибыли в начале ноября.

Первое погружение двух аппаратов состоялось 5 ноября. Командир экипажа ГОА «Мир-1» – А.М. Сагалевич, командир ГОА «Мир-2» – Е.С. Черняев. Проделав длинный путь в толще воды аппараты, через три часа после ухода с поверхности, сели на дно на глубине 5400 метров. Мы уже знали наше местоположение по данным гидроакустических маяков, поставленных накануне. Хотя Тидвелл сообщил координаты лодки, допоиск объекта все равно был необходим, поскольку неизбежны погрешности в определениях, о которых я говорил выше. Обследую донную поверхность с помощью локаторов. В 350 метрах на локаторе дальнего действия вижу крупную цель. Движемся в ее направлении. Цель приближается. Впереди крутой уступ – выход коренной породы на поверхности дна. Взбираюсь на уступ, за которым начинается пологий подъем, засыпанный осадком. Согласно записи локатора бокового обзора, полученной Тидвеллом в 1995 году, лодка должна находиться под уступом, высота которого около 20 метров. Смотрю на экран локатора ближнего действия и вижу на нем конец протяженного корпуса лодки. Спускаемся с уступа и через 20 метров упираемся в кормовую часть лодки. В это время аппарат «Мир-2» сел на дно. Мы ему сообщаем координаты I-52. А уже через 15 минут я слышу голос Жени Черняева: «МИР-1, мы вас видим».

Так закончилась еще одна поисковая операция на дне Атлантического океана. Далее предстояло обследовать корпус лодки и довольно большую площадь вокруг, где должны были находиться части корпуса и предметы, выпавшие изнутри.

В первом же погружении мы увидели разрушения, которые оставили торпеды, выпущенные американскими летчиками. Сильно разрушена кормовая часть. Мы пытались найти винт, но так и не смогли его увидеть. Рубка совершенно цела, даже люки с обеих сторон остались задраенными. Однако проникнуть внутрь этого отсека невозможно даже с помощью маленького телеуправляемого модуля. Все пространство перед рубкой напоминает разрезанную дыню, ее как будто бы вспороли ножом: оба борта лежат на осадке, а между ними – исковерканные, беспорядочно разбросанные трубы, оборванные кабели. Передняя оконечность лодки длиной 15–18 метров отсутствует, ее как будто бы срезало. Позже части носового отсека мы нашли на грунте в 50 метрах от лодки. Сохранились пушки на кормовой части и на рубке. Корпус лодки лежит на левом борту под углом примерно 30°. На правом борту рубки мы прочитали надпись: I-52. Сомнений не было – это она.

В течение десяти дней сделали еще шесть парных погружений аппаратов, в деталях отсняли корпус лодки и отдельные его части для фильмов Национального географического общества и «IMAX». Обследовали поле обломков вокруг I-52. На борт судна были подняты бесформенные железные фрагменты лодки, слитки олова, небольшие пустые свинцовые коробки, в которых ранее что-то находилось-либо руда, либо опиум, но все было вымыто водой под высоким давлением. Подошвы, оставшиеся от обуви, подняли по просьбе Тидвелла, который позже отвез их в Японию, где они были захоронены в символической могиле моряков, погибших в лодке I-52. Никаких следов золотых слитков, которые якобы везла лодка для расплаты с немцами, обнаружено не было. Мы в деталях осмотрели лодку, большую территорию около 4 квадратных километров вокруг нее. И сделали вывод, что если где-то и есть золото, то только в помещении рубки, которая от основания до верха осталась герметичной. Когда мы покидали этот район, я вздохнул с облегчением. Ведь любые контакты с золотом и дорогими вещами вызывают вопросы и возбуждают нездоровый интерес. Да и аппараты «Мир» создавались для научных целей, а не для кладоискательства. Но что поделаешь? Отсутствие государственного финансирования вынуждало нас выполнять различные работы, чтобы не погибло великое дело, и чтобы «Миры» оставались в строю. Благодаря предприимчивости, а также помощи зарубежных друзей нам удалось продержаться на высоком уровне в наших глубоководных работах с ГОА «Мир» более 20 лет. Для нас не было нерешаемых задач при работе на больших глубинах. Благодаря широкому спектру глубоководных операций и высокому уровню их выполнения «Миры» заняли лидирующее положение в мировой иерархии подводных аппаратов. И несмотря на то, что уже шесть лет «Миры» простаивают, специалисты за рубежом продолжают о них говорить, как о лучших аппаратах в мире.

Возвращаясь к японской лодке I-52, по окончании работ Пол Тидвелл предложил мне взорвать отсек рубки, в котором могло находиться золото. Я наотрез отказался, ибо это, во-первых, было небезопасно, а во-вторых, вызвало бы отрицательную реакцию со стороны японцев, которые свято хранят память о погибших и затонувшей лодке.

В 1999 году мы снова работали на «Титанике» с Джеймсом Кэмероном. Еще в 1995 г. во время съемок фильма «Титаник» мы обсуждали с ним возможность продолжения съемок с помощью телеуправляемых модулей, которые отсняли бы «Титаник» изнутри. Эта дискуссия была продолжена во время приезда Джеймса в Россию на премьеру фильма в 1997 году. Здесь специалисты из нашего Института подбросили Джеймсу идею о создании телеуправляемых модулей с оптоволоконным проводом, намотанным на катушку, закрепленную на самом модуле. При этом провод разматывался по мере движения модуля, который мог уходить от аппарата «Мир» на большое расстояние. При этом по возвращении обратно к аппарату модуль входил в специальный «гараж», пилот закрывал дверцу гаража, и после этого обрезал оптоволоконный провод. Весь размотанный провод длиной 1,5–2 км оставался на дне по ходу движения модуля от аппарата «Мир» и обратно к нему. Разумеется, этот отрезок оптоволоконного провода являлся утерянным для владельца. Идея Джеймсу понравилась, а потеря кабеля после подсчетов возможных убытков не испугала. Два модуля были изготовлены специалистами из Массачусетского Технологического института (MIT), и в июне 1999 года мы приступили к съемкам фильма «Призраки бездны». Съемки на «Титанике» продолжались около месяца. Основные съемки производились с помощью видеокамер, установленных на модулях. Поэтому роль пилотов «Миров» при съемках была очень проста. Один аппарат вставал на верхнюю палубу около огромного проема, в котором раньше находилась центральная лестница, и запускал в проем телеуправляемый модуль. Второй аппарат вставал на палубу около второго носового трюма и запускал модуль внутрь «Титаника» через трюм. Как правило, в «Мире-1» погружались Джеймс, один из членов команды MIT и я в качестве пилота. В «Мир-2» – младший брат Джеймса Майк, принимавший участие в создании модулей, один из членов команды MIT и пилот Е.С. Черняев либо В.А. Нищета. Собственно, задача пилотов состояла в том, чтобы доставить аппараты в точки запуска модулей, забалластировать их до стабильного положения, а когда операторы ROV (модулей) закончат работу, доставить «Миры» на борт «Келдыша». Конечно, работа, которую выполняли Джеймс и команда MIT, была очень увлекательной. За месяц был отснят практически весь интерьер «Титаника». Было интересно наблюдать за процессом управления модулем и теми деталями интерьера, которые попадают в объектив видеокамеры. Здесь и когда-то роскошные, а теперь оголенные залы ресторанов и салонов, потрясающе красиво расписанные витражи из стекла в турецких банях, которые очень хорошо сохранились и выглядят как новые, и многое другое. Эти съемки вошли в фильм, в котором проводится целая серия аналогий и сравнений: «до аварии» и «после аварии». Конечно, отснятый материал давал возможность Джеймсу сделать интересный фильм с уникальными видеосъемками внутри «Титаника». Фильм демонстрировался сначала по каналу «Дискавери», а затем и по другим телевизионным каналам США и других стран. В России он был показан по каналу «НТВ плюс». Во время съемок был один необычный случай. Один из модулей остался внутри «Титаника». Причиной явилось то, что у него сели аккумуляторы. А поскольку, модуль имел положительную плавучесть, то потеряв управление, он оказался под потолком одного из помещений. Обычно во время работы модуль отжимается вниз с помощью движителей, но, когда движители перестают работать, начинает работать положительная плавучесть модуля. Итак, модуль под потолком. После анализа ситуации мы приходим к выводу, что единственное место, за которое можно зацепить модуль, это сеточка, которая защищает движитель. Для зацепа был изготовлен крючок из жесткой проволоки, который был прочно закреплен к модулю-спасателю. Этот модуль был введен внутрь «Титаника», вышел на аварийный модуль, а остальное зависело от искусства оператора. Эту работу выполнял сам Джеймс Кэмерон. Крючок был введен через ограждающую сеточку внутрь, а затем при движении «наружу» зацепился за проволочное ограждение. «Мир-1» в это время «висел» в толще воды около проема боковой входной двери в корпусе «Титаника». Конечно, это было неповторимое зрелище, когда из проема появился модуль-спасатель, а за ним «на поводке» второй модуль, казавшийся навеки оставшимся внутри «Титаника». Это была уникальная операция, ставшая настоящим украшением фильма. А позже Джеймс скажет: «Дело не в том, что мы не потеряли 800 тысяч долларов (стоимость модуля), а в том, что мы выполнили филигранную глубоководную операцию». Это было действительно необычно и красиво. Во время съемок фильма «Призраки бездны» была проведена еще одна необычная операция. Джеймс арендовал еще одно судно, «Aries» («Эриес»), с которого должен был спускаться большой телеуправляемый аппарат «Медуза» с десятью мощными светильниками HMI-1200 W. Во время одного из погружений, когда «Миры» уже работали на «Титанике», «Медуза» была спущена с борта и пришла к «Титанику». Она висела над нами и светила на палубу как солнце. Джеймс управлял ею, координируя ее положение по подводной связи. В то же время оператор на борту «Эриеса» тоже видел донную ситуацию, т. к. «Медуза» была оснащена двумя видеокамерами. Ситуация была столь необычна, что у меня было такое чувство, что мы работаем вовсе не на глубине 3800 метров в кромешной тьме, а на поверхности океана при ярком солнечном освещении.

В Сент-Джонсе расстаемся с командой Джеймс и берем на борт туристов. Совершаем один поход к «Титанику», где делаем 4 двойных погружения, доставляя удовольствие шестнадцати волонтерам, которые, правда, платят за это удовольствие деньги, столь необходимые нам на оплату экспедиционных расходов. Хочу отметить еще одну деталь. Наши гости настолько сливаются с процессом погружений и настолько привыкают к теплой обстановке на «Келдыше», что, когда наступает момент расставания, практически все покидают судно со слезами на глазах, а потом еще в течение довольно длительного времени пишут очень трогательные письма и спрашивают: «Ну, когда же еще?»

Мы снова на поле Рэйнбоу. Несколько погружений с нашими учеными – небольшой «кусочек науки» в этой экспедиции, который может дать интересные результаты. Что же изменилось за год? Не только во время каждого посещения гидротермального поля, но и во время каждого погружения открываешь что-то новое. Всего год прошел с момента нашего посещения поля Рэйнбоу, но при первом же погружении бросились в глаза существенные изменения. Во-первых, активность гидротермальных излияний на центральных постройках высотой 15–20 метров, значительно снизилась. Верхние части построек уже не извергали мощные дымовые потоки, а лишь слегка дымились. В то же время в восточной части поля образовались новые курильщики, довольно мощные, но выходящие из небольших по высоте сульфидных труб. По-видимому, гидротермальная активность на поле Рэйнбоу смещается в восточном направлении. Это предположение будет подтверждено при нашем следующем посещении этого поля в 2002 году, когда мы снимали фильм «Пришельцы глубин» (Alliens of the deep) с Джеймсом Кэмероном. Вот таким образом в наших коммерческих экспедициях нам удавалось проводить научные исследования в наиболее интересных районах Мирового океана, каковыми являются гидротермальные поля на дне.

По возвращении из экспедиции я решил съездить в Мурманск. Меня все время волновала идея, зароненная Майком МакДовеллом, о погружении на Северном полюсе. Нужно было с чего-то начинать. Я созвонился с начальником ледокольной службы Мурманского порта и, взяв с собой Черняева, полетел в Мурманск. Встреча в Мурманске была довольно прохладной. Несколько позже я понял почему. В то время мы с МакДовеллом обсуждали вопрос о походе на Северный полюс с туристами и о погружении с ними под лед. Конечно, это была сумасшедшая идея, но я это понял спустя восемь лет, когда мы совершили одно эксклюзивное погружение двумя аппаратами на дно в точке Географического Северного полюса. А пока мы обсуждали с начальником ледокольной службы возможности организации туристических погружений. Но поскольку ледоколы каждое лето ходили на Северный полюс с туристами и приносили приличную прибыль, мой приезд был истолкован, как некоторое посягательство на те дела, которыми занимается Ледокольная служба. Тем не менее мы посетили атомный ледокол «Советский Союз», оценив возможности размещения «Миров» на нем, а затем осмотрели дизельный ледокол «Иван Папанин». На атомном ледоколе размещать «Миры» было негде, да и спуско-подъемные операции выполнять неудобно. На ледоколе «Иван Папанин» было два просторных трюма и две грузовые стрелы, каждая по 50 тонн. Однако для того чтобы колоть двухметровой толщины лед, прокладывая путь к Северному полюсу, нужен был мощный атомный ледокол. Тогда в Мурманске и родилась идея об использовании двух судов: мощного ледокола и носителя аппаратов «Мир». Но до осуществления мечты оставалось еще долгих восемь лет…

Наступил 2000 год – последний в ХХ веке. Невольно вспомнил слова Жака Пикара в Амстердаме в 1988 году во время его знакомства с ГОА «Мир»: «Да, это аппараты ХХI века!» И вот его пророчество сбывается: мы на «Мирах» «въезжаем» в следующий век! Аппараты уже получили мировое признание, но впереди большие перспективы, и я все думаю: «Только бы не мешали». В целом обстановка благожелательная. Очень важной была поддержка со стороны директора Института Сергея Сергеевича Лаппо, который постоянно говорил: «Миры» – это единственное, что осталось, и это направление нужно поддерживать». А мне он как-то сказал: «Будь осторожен: вокруг тебя такая зависть!» Но я шел вперед и не обращал внимания на мелочи. Однако я понимал, что зависть – это страшная штука, и когда-нибудь при соответствующих условиях сработает…

В начале 2000 года фирма «RMS «Titanic» пригласила меня в Чикаго на открытие выставки по «Титанику». Выставка производила впечатление. В начале экспозиции была воспроизведена центральная лестница «Титаника», на которой время от времени появлялся капитан Эдвард Смит – загримированный под него актер, который общался с посетителями, рассказывал разные истории о «Титанике». Я тоже пообщался с ним, сказав, что много раз погружался на «Титаник» и видел его каюту и многое другое. Наше общение вылилось в некоторую игру. Я ожидал увидеть много артефактов на выставке. Ведь «RMS «Titanic» с помощью французского аппарата «Нотиль» подняло на поверхность более 2000 артефактов! Однако на выставке было представлено около дюжины оригинальных предметов с «Титаника» «А где же остальное?» – спросил я президента фирмы Арни Геллера. «Отдыхают», – ответил он. Да, ответ достойный. Здесь я познакомился с Майком Харрисом – вице-президентом «RMS «Titanic», который совместно с Жоржем Туллоком организовывал экспедиции на «Титаник» с аппаратом «Нотиль». В Чикаго я получил предложение от фирмы «RMS «Titanic» на работы с «Мирами» на затонувшем судне. Разумеется, речь шла о подъеме на поверхность предметов, которые находились на осадке вокруг «Титаника». Ранее при съемках фильмов мы обязывались ничего не брать со дна. Однако сейчас эти люди, а также и мой друг Рольф Вайт, убеждали меня, что все равно они поднимут многое с «Титаника» с помощью «Нотиля» или другого аппарата. А для нас это реальный заработок. Прилетев в Москву, я решил посоветоваться с директором. Сергей Сергеевич, выслушав мои сомнения, сказал: «Тебе решать. Главное, чтобы не было какого-то скандала. А в том, что все равно кто-то поднимет, они правы». С точки зрения подъема предметов с «Титаника» было все чисто, так как фирма «RMS «Titanic» имела официальное эксклюзивное право на подъем артефактов с «Титаника». А у нас на 2000 год были запланированы лишь работы на «Титанике» с туристами, а вырученных от этого средств явно мало для поддержания «на плаву» нашего дела в целом. Я послал свое согласие на контракт с «RMS «Titanic» Арни Геллеру. Экспедиция началась в начале июля 2000 года. Работы на «Титанике» продолжались около месяца. В общей сложности мы подняли около 700 предметов, среди которых были и телеграф из машины «Титаника», и иллюминаторы судна, и предметы сантехники, и кухонная утварь, и многое другое, лежащее на осадке. Об одной находке скажу особо. Был поднят набор пробных духо́в, который один из пассажиров «Титаника» вез в Нью-Йорк с целью организации производства таких духо́в в Америке. Разумеется, все поднятое со дна мы по скрупулезно составленному списку передали представителю фирмы «RMS «Titanic», а затем все предметы, упакованные в ящики, были перегружены на другое судно, которое специально пришло в район работ. В 2012 году я был приглашен в Морской музей в Таллинне для прочтения лекций. Там в то время проходила передвижная выставка по «Титанику», организованная фирмой «RMS «Titanic». На выставке продавались духи под названием «Титаник» в красивой розовой упаковке стоимостью 60 долларов США. На коробке я прочитал, что духи сделаны на основании образцов, поднятых с «Титаника», с сохранением ароматических и других свойств оригинальных пробников. Конечно, никакого упоминания о «Мирах» не было. «Ну что ж, наш труд не пропал даром, пусть он доставит хотя бы какое-то удовольствие людям»!

В порту Сент-Джонс представители «RMS «Titanic» сошли с борта «Келдыша». Нам предстояло совершить еще два похода на «Титаник» с туристами. Мы имели право взять на борт всего 16 пассажиров. Здесь я хочу рассказать о двух погружениях. В одном из них участвовал директор Музея «Титаник» в Сент-Джонсе Ларри Дэйли. Он был фанатом «Титаника», и погружение на него было его мечтой или чем-то бо́льшим. Он умоляюще смотрел в глаза, но не осмеливался попросить об осуществлении своей мечты, ибо он человек небогатый и заплатить за погружение не мог. Посоветовавшись с Майком, я решил взять Ларри в поход. Надо было видеть лицо Ларри, когда мы вышли к «Титанику». Обычно я выходил к носу «Титаника» и зависал около него. Из центрального иллюминатора открывалась панорама носовой палубы, вдали виднелись очертания надстройки. Я посадил Ларри к центральному иллюминатору, его взгляд трудно передать, он был отрешенным – таким, как будто он увидел что-то ошеломляющее. И вдруг из его глаз полились слезы. Так мы висели минут пять или десять. Я первым нарушил молчание и сказал: «Ларри, пошли дальше?» Он ответил: «Нет, давай наверх!» Его переполняли эмоции, он больше ни о чем не мог думать. С нами был третий член экипажа – девушка-журналист из Германии. Она безучастно сидела и даже не смотрела в иллюминатор. Я ее спросил: «Вы что здесь делаете? Мы на «Титанике». Посмотрите в иллюминатор». Никакой реакции. Я понял, что она в сетях страха. В дальнейшем она лишь время от времени бросала взгляд на иллюминатор, но ее заинтересованности не чувствовалось. Я прошел обычным курсом по «Титанику», показав все интересные места, но оба мои пассажира были как будто шокированы: один воплощением своей мечты, а вторая, очевидно, тем огромным количеством воды, которая отделяет нас от нашего прекрасного мира…

Второе погружение, о котором я хочу рассказать, было с участием молодой пары, которая решила совершить свадебный обряд на мостике «Титаника». Это была пара из Нью-Йорка – Дэвид Лейбовиц и Кимберли Миллер. Я должен был исполнить роль прийста (священника). Меня снабдили соответствующим текстом на английском языке, который я должен был зачитать при совершении обряда. Внутри аппарата были установлены видеокамеры. Весь процесс был записан. Я посадил аппарат на мостике «Титаника». Молодые сели рядом перед видеокамерой. Я зачитал текст, они поцеловались. Затем я вынул фляжку с яблочным соком, налил в два бокала. Они выпили. Их глаза горели. Я спросил: «Чья это идея?» «Моя», – сказала Кимберли. «А деньги?» «Мои», – сказал Дэвид. Конечно, за помолвку на «Титанике» 72 000 долларов – не дешевое удовольствие. Но чего не сделаешь ради любви? После погружения на «Келдыше» был устроен торжественный свадебный ужин, а по возвращении в порт Сент-Джонс мэр города совершил официальный обряд в Мэрии. Некоторое время после этой экспедиции мы обменивались мэйлами с молодыми людьми. Они называли меня «русский папа», а я их «мои американские дети».

Мы готовились ко второму походу на «Титаник». Это был конец августа. Мы уже знали, что в Баренцевом море 12 августа утонула подводная лодка «Курск». Откровенно говоря, я не думал, что нас попросят пойти в район гибели лодки. Глубина всего 108 метров. Я полагал, что с задачей осмотра сможет справиться Военно-Морской флот. «Келдыш» был готов к выходу на «Титаник», стоял у причала Сент-Джонса. У меня в каюте раздался звонок спутниковой связи. Снимаю трубку: говорит Игорь Дмитриевич Спасский, директор ОКБ ИТ «Рубин». «Ты где?» – спрашивает он. «Выхожу из Сент-Джонса на «Титаник». «Кончай заниматься ерундой, иди в Баренцево море. Я говорил с первым лицом (т. е. с В.В. Путиным) и сказал, что только твоя команда может сделать грамотный осмотр затонувшей лодки. Он одобрил мое предложение». Я говорю: «У меня полный пароход иностранцев, мне нужно две недели, чтобы выполнить задачу, а потом я смогу спокойно идти в Баренцево море». Спасский подумал и сказал: «Хорошо, две недели терпит». Это было разумное решение, так как срыв похода на «Титаник» грозил большой потерей денег и существенной неустойкой за невыполнение контракта. Мы пошли на «Титаник». Четыре погружения мы сделали в течение четырех суток. Затем пришли в Сент-Джонс, высадили туристов и пошли в район гибели «Курска». Здесь следует отметить, что никаких разговоров об оплате наших работ со Спасским не было. Мы пересекли Атлантику и 22 сентября пришли в район работ. Далее в течение 5 дней сделали 10 погружений ГОА «Мир» (5 двойных), во время которых выяснили основные детали, интересовавшие наших заказчиков. Конечно, после первого же погружения нам стало ясно, что произошло с «Курском», но эта информация не пошла дальше нашего понимания. После каждого погружения аппаратов прилетал вертолет, и представитель Штаба Северного флота забирал видеозаписи и отснятый фотоматериал. Уже после завершения наших работ я поднял вопрос об оплате, ибо мы работали на «Курске» за счет средств, заработанных на «Титанике». Вопрос решился только в конце года. Несмотря на то, что мы понесли существенные финансовые потери, мы получили удовлетворение, так как выполнили стоявшие перед нами задачи и свой долг перед Родиной. На основании данных, полученных с помощью «Миров», были приняты решения о ликвидации последствий аварии с лодкой «Курск», была сделана техническая проработка соответствующих мероприятий. На этом для нас закончился ХХ век.

В марте 2001 года состоялось специальное заседание Клуба исследователей в Нью-Йорке, посвященное итогам научных исследований океана в ХХ веке. Мне, в числе 12 исследователей из разных стран мира, вручили медаль Томаса Ловела – основателя Клуба исследователей – за весомый вклад в исследования океана в прошедшем столетии. Конечно, было приятно получить эту награду вместе с Сильвией Эрл, Доном Волшем, Андреасом Рекнитцером, Жаном-Мишелем Кусто, Дэвидом Даубле и другими исследователями глубин океана. На следующий день после торжественного вечера я делал доклад на заседании Клуба исследователей о наших работах с ГОА «Мир». После доклада задавали вопросы. Один из них касался наших планов. В своем ответе я затронул две темы, которые постоянно будоражили меня – это кругосветное плавание с «Мирами» и погружения под лед на Северном полюсе. При упоминании о Северном полюсе двое моих знакомых подводников переглянулись, и один из них покрутил палец у виска. «Достойная оценка!» – подумал я. Палец пальцем, но ведь мысль сверлит мозг и не дает покоя ни днем, ни ночью. А такая реакция заокеанских друзей только подогревает страсти. Спустя 6,5 лет, когда погружение на Северный полюс состоялось, я получил восторженное поздравление от тех парней, которые считали идею бредовой, а меня сумасшедшим. А тогда, в 2001 году, мы получили большое удовольствие, погуляв по Нью-Йорку вместе с моей женой Наташей, полюбовавшись праздничным убранством города в честь миллениума, насладившись мюзиклом «Призрак Оперы» и баскетбольным матчем Нью-Йорк Никс – Бостон Селтикс. Это было замечательно.

Лето 2001 года началось с нашей работы на линкоре «Бисмарк», затонувшем в мае 1941 года. Он был потоплен английским флотом в Северной Атлантике на расстоянии около 300 миль к югу от Ирландии. В июне 1989 года он был найден Робертом Баллардом с помощью буксируемой платформы АРГО, работавшей на испанском судне «Стар Геркулес». Экспедицией Балларда было проведено обследование «Бисмарка» через мониторы телеуправляемого аппарата, но ни один обитаемый аппарат не спускался к этому самому мощному линкору Второй мировой войны. Наш партнер Майк МакДовелл и Джеймс Кэмерон выкупили у Балларда координаты «Бисмарка», и в мае 2001 г. мы вышли из Калининграда, зашли в Киль, а затем направились в ирландский порт Кобх, где взяли на борт иностранцев и пошли в район нахождения «Бисмарка». Целью этой экспедиции было найти «Бисмарк», обследовать его, сделать видеозаписи, а затем сделать несколько погружений с туристами, а также с представителями Национального географического общества США (Эмори Кристоф) и «IMAX» (Стивен Лоу). Кроме того, на борту «Келдыша» находились две группы немецких телевизионщиков, а также два члена экипажа «Бисмарка» – Хейнрих Кунт и Хайнц Стиг, которые были спасены в 1941 году английскими военными кораблями. Для начала нужно было найти «Бисмарк» по координатам Балларда, которые могли отличаться от определений нашей навигации, т. к. каждая навигационная система имеет свою специфику, тем более что со времени работы Балларда прошло уже 12 лет. Мои опасения оправдались. Наш поиск занял около пяти часов, а расхождение наших определений с координатами Балларда составило 1500 метров. Это довольно большое расстояние, учитывая то, что рельеф дна в этом месте довольно сложный. Но наш экипаж «Мир-1» в составе Майк МакДовелл, Игорь Пономарев (бортинженер) и я (пилот) вышли на «Бисмарк» около 18.00 8 июня 2001 г. Мы покинули борт «Келдыша» около 10 часов утра и пришли на дно в 13.00.

И вот мы, поднявшись по крутому склону высокого холма, выходим на «Бисмарк». Это было величественное зрелище! Мы вышли на его левый борт практически посередине судна. Остался тот же самый цвет, ржавчины практически не видно.

Подходим к «Бисмарку», поднимаемся на палубу, видим как будто ножом срезанную корму: примерно 10–15 метров этой части корабля отвалилось при его затоплении. Сажаю аппарат на палубу и сообщаю на судно: «Келдыш! Я «Мир-1». Сидим на корме «Бисмарка». Глубина 4660 метров. На борту все нормально».

На «Келдыше» обстановка напряженная: в Лаборатории навигации и связи много людей; все понимают, как важно найти «Бисмарк» – ведь от этого зависит успех экспедиции. Полная тишина, лишь слышен шум из динамика подводного телефона. Поиск продолжается уже пять часов, но результата пока нет. Со дна идут краткие сообщения о техническом состоянии аппаратов и безуспешности поиска. Но не мог же огромный корабль мистически исчезнуть! На борту более тридцати иностранных ученых, специалистов-подводников, работников телевизионных компаний; большинство из них в лаборатории навигации и связи в ожидании сообщений со дна океана. Все переговоры между судном и аппаратами ведутся на русском языке. Сообщения снизу очень краткие: «Продолжаем поиск. Все нормально». Здесь не нужно знания языка, чтобы понять, что пока ничего сверхъестественного не произошло. И вдруг из динамика подводного телефона звучит мое сообщение: «Сидим на корме «Бисмарка». Следующие слова сообщения заглушили громкие крики ликования. Все встали, поздравляя друг друга, словно одержана большая победа. На самом деле так оно и есть, поскольку, обнаружив «Бисмарк» в первом погружении, мы получали возможность решить в следующих спусках все поставленные задачи. Время проведения работ в районе «Бисмарка» было довольно ограниченным, к тому же погодные условия в северной части Бискайского залива очень сложные – изобилуют сильные ветра и шторма, поэтому каждое погружение должно использоваться с максимальной эффективностью.

Сообщаю координаты, в которых находится «Бисмарк». Сразу же «Мир-2» начинает движение в направлении к нам. А я разворачиваю аппарат и двигаюсь в сторону носа. Сначала необходимо пройти над судном, на расстоянии 1,5–2 метров от всех выступающих частей надстройки, чтобы оценить, какие препятствия могут возникнуть при детальном обследовании и видеосъемках крупных планов: нет ли нависающих конструкций, под которые может залезть аппарат, двигаясь вблизи палубы, как обстоят дела с тросами или кабелями, в которых он может запутаться, подцепить на движители, лыжи или другие выступающие части. Осмотр с определенного расстояния – обычная методика начала работ на каждом объекте, она обеспечивает безопасность проведения дальнейших операций. Осматриваем кормовую часть. Примерно 12–15 метров кормы, как уже сказано, отсутствует, будто эту часть корабля срезали ножом. Очевидно, торпеда, сброшенная английским летчиком, не только повредила и заклинила рулевое устройство, но и разрушила кормовую часть, оставив большие трещины в корпусе. Об этом свидетельствует то, что при затоплении судна корма отделилась и ушла под воду. Поскольку корпус корабля был сделан из высокопрочной легированной стали, его разрушение могло произойти только под внешним воздействием.

Продолжаю движение. Под нами – огромное круглое отверстие диаметром 8 метров с зубцами внутри, которые были сцеплены с двуствольной орудийной башней. Башня держалась на зубцах за счет своего веса; во вращение ее приводил специальный механизм, находившийся внутри нее. По две таких башни размещались в носовой и кормовой частях судна. При перевороте корабля вверх дном все четыре башни вышли из зубчатых зацеплений, отделились от корпуса и ушли под воду. Проходим над первым огромным отверстием. В лучах мощных светильников видны через иллюминаторы аппарата уходящие вниз круглые армированные стены серого цвета, практически без следов коррозии. Впереди – круглая металлическая стена, представляющая собой фундамент второго орудия с двумя стволами, тоже 38-го калибра, как у первого орудия. Этот фундамент обрамляет надстройку корабля со стороны кормы. Поднимаю аппарат вверх примерно на 4 метра и вижу край еще одного большого отверстия с зубцами внутри. В передней части отверстия на краю лежит кусок сломанной мачты, свисающей вниз. Поднимаемся на кормовой артиллерийский пост. На крыльях кормового мостика – по одному зенитному орудию с двумя стволами калибра 65 мм каждое. Верхняя часть надстройки снесена снарядами английских кораблей. Спасательные шлюпки отсутствуют. По обоим бортам сохранились пушки калибров 15 см, 10,5 см и 3,7 см, у каждой по два ствола. Все пушки, расположенные по бортам корабля, остались целы.

Проходим над тем местом, где должна быть труба, – там зияют дыры. Очевидно, труба была снесена попаданием английского снаряда. Перед трубой располагалась катапульта, с которой взлетали самолеты. Сейчас осталась только часть ее. Башня, на которой находился главный артиллерийский пост управления, также разрушена, сохранилась лишь часть мостика со служебными помещениями. Во время первого беглого осмотра корабля мы насчитали по три двуствольных орудия с калибром 15 см и по четыре – с калибром 10,5 см с каждого борта. Из шести орудий с калибром 3,7 см осталось четыре; два из них были снесены снарядом вместе с башней, на которой располагался главный артиллерийский пост управления. Действительно, «Бисмарк» имел невероятную огневую для тех времен мощь.

Спускаемся с мостика и продвигаемся к круглым фундаментам больших пушек, располагавшихся в носовой части судна, и видим аналогичные кормовым огромные, диаметром 8 метров отверстия с зубцами по внутренней окружности. Проходим над обоими из них и выходим к двум якорным лебедкам, на которых раньше были якорные цепи. Лишь на правой лебедке остался кусок цепи. Ищем свастику, которая была нарисована на деревянной палубе в носовой части. С определенного ракурса проглядываются ее едва заметные контуры. Разумеется, за 60 лет, в течение которых корабль пролежал на дне, краска вымылась из дерева соленой водой, возможно, сделали свое дело и микроорганизмы. Удивляет, насколько хорошо сохранились деревянные доски на палубе корабля. И палуба совершенно целая, доска к доске. Вероятно, они были чем-то пропитаны.

Нос для такого корабля довольно узкий. С другой стороны, это естественно, ибо линкор должен был развивать большую скорость. Прохожу над носом, оставляю его позади, затем разворачиваю аппарат на 180° и оказываюсь прямо перед носом, с которого свисают ржавые сосульки. На носу корабля – обилие актиний, видны небольшие горгониевые кораллы, на отливе правого якорного клюза прикрепилась огромная белая звезда-бризингида. Несмотря на ржавые сосульки не создается впечатления, что корабль пролежал на дне 60 лет. В целом нос, как и корпус корабля не потерял своего мощного вида. Практически полностью сохранилась серая краска зеленоватого оттенка – влияние ржавчины и соленой воды. Палуба и все горизонтальные поверхности покрыты легким налетом осадка, который сразу поднимается вверх при малейшем движении двигателей. Корпус корабля с правого борта примерно на две трети плотно вошел в грунт. Левый борт практически чист от осадка. Справа по борту продолжается небольшой подъем донной поверхности, слева находится склон. Теперь ясно, что при соприкосновении «Бисмарка» с дном именно левый борт вызвал лавинообразный сброс осадка по склону. Этот оползень мы и увидели из иллюминаторов «Мира-1» как первый признак нахождения корабля на дне…

На моих часах – 20:30. Спуск аппарата начался в 09:30 утра. Почти три часа продолжалось погружение на 4700 метров. Более пяти часов занял поиск корабля на дне, и уже два с половиной часа мы осматриваем «Бисмарк». Но это – лишь первый беглый осмотр корабля с проведением видеосъемок и фотографирования. Далее предстоят более детальные съемки на камеры высокоразрешающего формата. Смотрю на индикатор, показывающий количество израсходованной электроэнергии, – 520 ампер-часов. Учитывая большую глубину, всплытие займет около трех часов. Энергии хватит, но запас ее небольшой, да и экипаж за 11 часов пребывания в аппарате устал. Сообщаю на борт нашего судна по подводной связи: «Закончили работы на «Бисмарке», готовы к всплытию». Получаю ответ: «Всплывайте». Начинаю откачку водяного балласта. Аппарат медленно отрывается от носовой палубы «Бисмарка». За надстройками корабля видим зарево, создаваемое светильниками второго аппарата: «Мир-2» вышел на «Бисмарк» с кормы и начал продвижение по уже пройденному нами маршруту.

В следующие четыре дня было сделано еще три парных погружения на «Бисмарк». Были обследованы детали надстроек, пушек, палубы, корпуса; отснято большое количество фотосюжетов, видеоматериалов в высокоразрешающем формате группой Национального географического общества и киноматериалов – режиссером Стивеном Лоу в формате «IMAX».

Взят еще один подводный рубеж. Роберт Баллард был первым, кто нашел «Бисмарк», но мы стали первыми, кто непосредственно через иллюминаторы глубоководных обитаемых аппаратов увидел лежащий на дне «Бисмарк». И были это – российские аппараты «Мир-1» и «Мир-2».

Конечно же, мы сюда вернемся. Ведь недаром Джеймс Кэмерон участвовал в процессе заимствования координат у Балларда. По видимому, он задумал сделать фильм о «Бисмарке». Но это будет позже. А пока нас снова ждал «Титаник», куда мы и направили свой путь, попрощавшись с «Бисмарком».

Во время этой экспедиции мы решали две задачи: фотосъемку носовой и кормовой частей «Титаника» с целью составления фотомозаики лежащего на дне судна и снова погружения с туристами. Фотомозаика делалась по заказу Национального Географического общества США. Для этого на «Миры» были установлены специальные фотокамеры и мощные импульсные осветители. Была составлена карта подводных маршрутов аппаратов таким образом, чтобы обеспечить перекрытие сюжетов получаемых фотоснимков. Это позволяло в дальнейшем получить непрерывную картину лежащих на дне объектов путем наложения фотосюжетов друг на друга. Эта работа требовала высокой концентрации внимания пилотов в плане обеспечения точности намеченных маршрутов. Американцы дали высокую оценку выполнению этих подводных операций. Путем сравнения полученной фотомозаики со сделанной ранее «Алвином», были предприняты попытки установить, как быстро происходит разрушение судна и сколько времени оно еще будет сохранять свою первоначальную форму. Наши наблюдения показывают, что довольно быстро разрушается надстройка: обрушиваются переборки, появляются большие дыры в палубах и т. д. Однако корпус судна хотя и ржавеет, но выглядит, как прежде, мощным и незыблемым. На основании проведенных исследований нашими партнерами позже был сделан вывод, что надстройка полностью рухнет лет через тридцать, а корпус будет стоять не менее сотни лет. Ну что ж, поживем-увидим. Во время проведения работ на «Титанике» нам поступило предложение от американского исследователя, президента фирмы «Liberty Bell-7», провести экспедицию с целью обследования неизвестного объекта в районе между Багамскими и Бермудскими островами. В Сент-Джонсе Курт Ньюпорт пришел на борт «Келдыша» и рассказал интересную историю о том, как был обнаружен объект, который он предлагает нам обследовать. В 1961 году состоялся полет в космос астронавта Гриссома. После полета космическая капсула приводнилась в районе Багамских островов. Космонавт успел выпрыгнуть и был спасен, а капсула затонула. В 1999 году Курт Ньюпорт организовал поиск капсулы с помощью глубоководного буксируемого аппарата с локатором бокового обзора. Капсула была найдена, а затем поднята с помощью телеуправляемого аппарата. Но во время поиска на дне на глубине 4700 метров был обнаружен объект, похожий на небольшое судно – возможно, испанский галеон. Курт Ньюпорт предложил хороший контракт. Я связался с директором Института и получил его добро на проведение этих работ. Контракт подписали по электронной почте. И мы из Сент-Джонса направились в район, указанный Куртом Ньюпортом.

Координаты объекта на дне были установлены в 1991 году по данным спутниковой навигации. Разумеется, это не те координаты, которые были определены на основании рассказов моряков, спасшихся во время кораблекрушения в XVI веке, тем не менее требовался дополнительный поиск объекта с помощью аппаратов «Мир». Мы пришли в район работ в начале июля, поставили на дно гидроакустические маяки и приступили к глубоководным операциям.

В первом погружении мы поняли, что поиск будет не из легких. Район исследований, несмотря на свое название – Блейк-Багамская абиссальная (т. е. глубоководная) равнина, имел очень сложный рельеф дна. Его поверхность рассекали высокие гряды осадочных пород, вытянутые в широтном направлении с запада на восток. Высота гряд составляла 10–15 м, расстояние между гребнями – 150–200 метров. Поиск небольшого судна длиной 20–25 метров в условиях такого рельефа, представлялся не столь простым даже при известных координатах его местонахождения. К тому же могли быть погрешности в определении, обусловленные некоторым расхождением показаний спутниковых систем двух судов, а также неточностями, связанными с постановкой и калибровкой донных маяков. Кроме того, при определении координат по данным локатора бокового обзора спутниковые данные местоположения судна пересчитывались с учетом длины кабеля, на котором буксировался локатор вблизи дна, и угла наклона кабеля к направлению движения судна при буксировке. Все эти факторы могли составить расхождение с координатами, имеющимися в нашем распоряжении, в несколько сот метров.

Судно на дне было найдено в первом же погружении. Его нашел экипаж «Мира-2» с командиром Евгением Черняевым. Объект был обнаружен на глубине 4700 метров с помощью локатора по небольшому металлическому предмету, который лежал на гребне гряды, само же судно длиной около 25 метров находилось во впадине на южном склоне гряды. Деревянная обшивка частично отсутствовала, но остались шпангоуты и часть палубы. Никаких сокровищ, драгоценностей или антиквариата на судне не оказалось. Во время трех парных погружений ГОА «Мир» на поверхность были подняты два секстанта, подзорная труба, песочные часы, тарелки и кружки, довольно много испанских и португальских серебряных монет, небольшая коробочка с золотыми монетами, хорошо сохранившаяся страница газеты и другие предметы быта того времени. На серебряных монетах стояли даты начала XIX века. Принадлежность судна и год его постройки неизвестны. На палубе судна – развалы кокосовых орехов, которые в те времена торговцы возили с островов в Европу. Несколько кокосов мы подняли для биологических и геохимических анализов. На судне «Академик Мстислав Келдыш» присутствовала группа американских археологов, которым были переданы все поднятые предметы для консервации и дальнейшей демонстрации в музейных экспозициях. По свидетельству археологов, это – первое деревянное судно, обнаруженное на такой большой глубине, и это – самое глубоководное деревянное судно, которое найдено и обследовано за всю мировую историю!

Вот таким интересным исследованием закончился 2001 год.

2002 год обещал быть интересным. Во-первых, все работы были связаны с Джеймсом Кэмероном. Во-вторых, наконец-то Джеймс созрел для съемок фильма о гидротермальных полях. История этого созревания довольно интересна. Когда мы познакомились в 1991 году, я показал Джеймсу небольшой видеоролик о гидротермах, смонтированный на базе видеосъемок, выполненных в наших погружениях в Тихом и Атлантическом океанах в 22-м рейсе «Келдыша». Но тогда он это посмотрел без особого энтузиазма, хотя я заметил: «Джеймс, вот что надо снимать!» Но все его мысли в то время были заняты «Титаником». Мы неоднократно возвращались в наших беседах к теме гидротермали, но Джеймс не загорался. В 1997 году Джеймс прилетел в Калининград и в Москву для премьерного показа фильма «Титаник». Его сопровождала небольшая группа людей, в которую входил вице-президент компании «ХХ век ФОКС» Пападопулос. В Калининграде часть группы во главе с Джеймсом остановилась на «Келдыше». Вечером после премьеры в Калининграде и ужина в ресторане, мы устроили фуршет на «Келдыше». Джеймс попросил, чтобы я поиграл на гитаре и попел. Песни очень понравились Пападополусу, хотя он русского языка не знал. Я предложил ему посмотреть интересные видеоклипы и поставил тот самый фильм о гидротермали. Пападопулос через несколько минут спросил Джеймса: «А ты это снимал»? «Нет», – ответил Джеймс, смутившись. «Это надо обязательно снять, чтобы люди увидели это на большом экране». Джеймс промолчал, но я понял, что слова Пападопулоса для него были указанием к действию. И в феврале 2002 года я лечу в Лос-Анджелес обсуждать с Джеймсом работы на гидротермальных полях. Мы наметили шесть полей в Атлантике и три поля в Тихом океане у западных берегов Соединенных Штатов.

В мае 2002 года выходим из Калининграда, заходим в Киль, где берем на борт команду Джеймса Кэмерона, и идем в район нахождения «Бисмарка». По заказу канала «Дискавери» Джеймс будет снимать фильм о «Бисмарке». Работы на линкоре заняли девять дней (с 29 мая по 7 июня 2002 г.), в течение которых было сделано 6 парных погружений со средней продолжительностью 14 часов каждое. Джеймс пытался использовать телеуправляемые модули, которые он применял для съемок внутри «Титаника», но «Бисмарк» – военный корабль. Его длина 251 метр, и у него очень узкий корпус. Внутри очень тесно и, конечно, нет никакой роскоши. Поэтому после первых попыток съемок с помощью модулей, Джеймс отказался от этой идеи. Правда, несколько сюжетов съемок внутри «Бисмарка» в фильм вошло. Интенсивность погружений была очень высокой, практически без перерывов: начало погружения утром в 9-10 часов, всплытие в 11–12 вечера. Затем послепогружное обслуживание аппаратов, постановка аккумуляторов на зарядку на ночь, а утром – все сначала по той же схеме. В течение всего цикла работ было всего два свободных дня для проведения профилактических работ с аппаратами. Большая нагрузка пришлась на пилотов. Дело в том, что, когда начались коммерческие погружения, изменилась методика комплектования подводных экипажей. Если ранее в экипаж входили пилот, бортинженер (практически второй пилот) и научный наблюдатель, то в 90-е годы уже все пилотское и техническое обеспечение при погружении ложилось на одного пилота, с которым в кабине находились два наблюдателя. Это были либо люди, обеспечивавшие кинои видеосъемки (например, Джеймс и его ассистент), либо ученые, либо пассажиры (туристы). У нас изменился и пилотский состав. В середине 90-х по разным причинам ушло несколько человек из нашей команды. Осталось всего три пилота: Черняев, Нищета и я, причем все уже в возрасте. Но большой опыт и старая закалка позволяли выдерживать большие нагрузки и проводить погружения на высшем уровне. Джеймс Кэмерон предпочитал погружаться со мной. Здесь играли роль не только знания и профессиональное умение, но и возможность свободного общения на английском, и общность интересов, которая связывала нас с момента первого знакомства. Порой, когда я указывал в расписании погружений другого пилота, Джеймс приходил ко мне и просил меня пойти в погружение с ним. Я не хочу унизить своих друзей-пилотов, но во время длительных погружений для некоторых людей очень важно иметь рядом близкого по духу и мировоззрению человека. Тем не менее большая нагрузка падала на всех трех пилотов и на всю нашу команду, готовившую аппараты и обслуживающих погружения.

Закончив работы на «Бисмарке», мы пошли работать на гидротермальных полях. Основной задачей были съемки материалов для фильма Джеймса Кэмерона. Мы договорились с Джеймсом, что во время этих работ будут учтены и наши интересы в плане проведения научных исследований. На борту, как обычно, находилась группа ученых Института во главе с Ю.А. Богдановым, моим близким другом и самым опытным подводным наблюдателем. В течение двух месяцев мы посетили шесть гидротермальных полей Атлантики: ТАГ, Снейк Пит, Лакки Страйк, Менез Гвен, Брокен Спур и Лост Сити, а также два поля в Тихом океане на Восточно-Тихоокеанском поднятии – на 9° с.ш. и на 21°с.ш. На каждом из полей мы работали от 4 до 7 дней. Было отснято очень много видеоматериала для фильма и были проведены интересные научные исследования. Практически все названные районы мы посещали ранее, и результаты их изучения были опубликованы в ряде монографий и множестве статей. Но на поле Лост Сити мы работали впервые. Это поле было открыто американскими учеными при проведении исследований с судна «Атлантис» в 2000 году в районе пересечения Срединно-Атлантического хребта с трансформным разломом Атлантис. Я предложил Джеймсу сделать первое погружение вместе с Юрием Богдановым, сказав, что это будет очень полезно для Кэмерона, т. к. Юра – опытный и знающий геолог и сможет объяснить те процессы и явления, которые мы будем наблюдать и которые Джеймс будет снимать. Джеймс согласился с моим предложением. Богданов разработал маршрут погружения таким образом, чтобы мы прошли основные структуры поля Лост Сити и детально осмотрели и отсняли его особенности. Мы погрузились на глубину 1100 метров к основанию фундамента, на котором находится поле Лост Сити. Сели к основанию крутого склона, сложенного, по свидетельству Богданова, неизмененными ультраосновными породами, причем при движении вверх практически вертикальные стенки сменяются менее крутыми участками, на которых видны многочисленные карбонатные прожилки. На глубине 1000 м склон начинает выполаживаться, на поверхности видны многочисленные обломки, слегка окатанные и сцементированные литифицированным осадком с коричневатым оттенком. Джеймс просит Юру комментировать по-английски. Иногда получается классная подводная команда по производству научно-популярного фильма. Позже Джеймс скажет мне спасибо за эту методику, которая ему очень понравилась. На глубине 900 м карбонатные отложения становятся преобладающими, переходя в карбонатные плиты, свидетельствующие о начале гидротермального поля. На небольшом плато, сложенном карбонатными плитами, возвышается около тридцати активных и реликтовых построек. Сначала мы встречаем небольшие белые тонкие шпили высотой около 5 метров и вдруг выходим к огромному белому круглому строению, уходящему вверх. Это один из огромных столбов высотой около 60 м и диаметром у основания около 10 м. По мере нашего движения вверх в стенках столбов наблюдаются ниши, карнизы, из которых струятся мерцающие воды. Останавливаемся у одного из таких источников. Аппарат висит в толще воды, я беру в манипулятор титановый батометр, помещаю его в струю выходящего из столба флюида, отбираю образец флюида, химический состав которого потом будут анализировать ученые. На одном из карнизов в струях извергающего флюида как будто колышется занавеска белого цвета. Юра замечает, что это бактериальные маты, которые образуют порой нитяные формы, а возможно, и формы тканей. «А эти огромные столбы сложены арагонитом и кальцитом, а также бруситом», – замечает Юрий Александрович. Джеймс просит подольше «повисеть», чтобы снять все в деталях, высказывает мысль о том, что здесь нужна макросъемка, что он это сделает, и мы вернемся сюда на следующий год и снимем это так, как он это видит… И действительно в 2003 г. мы снова пришли сюда, на телекамере стояла специальная оптика для макросъемки. А после погружений он показывал отснятый материал и говорил: «Как будто под микроскопом»… А пока мы поднимаемся вверх, осматривая поверхность этого огромного столба и зависая в местах гидротермальных сочений и колышущихся нитевидных бактериальных матов. Когда длительное время смотришь на это необычное явление, оно просто завораживает своим величием. И конечно, Джеймс как настоящий художник поддался этому необычному воздействию наблюдаемых нами явлений… И вот мы выходим на вершину столба. Здесь на площадке диаметром около 5 метров торчит несколько острых шпилей, а между ними в нескольких местах наблюдаются сочения термальных флюидов. Мы зависаем над этой потрясающе величественной картиной и видим на расстоянии нескольких десятков метров еще три или четыре подобных явления: семейства остроконечных шпилей разной высоты на верхних оконечностях соседних столбов. В лучах мощных прожекторов аппаратов «Мир» из иллюминаторов открывается сказочная картина, которую украшают серебристые семейства шпилей, напоминающих кремлевские башни. Джим просит повисеть подольше: его действительно заворожило это необычное зрелище, так же, как и меня, и Юрия Александровича. Поле Лост Сити стоит особняком среди всех гидротермальных полей Атлантики. Здесь нет высокотемпературных черных курильщиков, а лишь мерцающие воды средней температуры (около 100 °C), формирующиеся под воздействием микроорганизмов, обитающих в подповерхностной биосфере в резервуарах, наполняемых океанической водой, поступающей из придонного слоя океана. Выносимые мерцающими водами микроорганизмы и являются основой для образования поселений бактерий в виде нитей или полотен… Мы с сожалением покидаем это очень интересное и необычайно зрелищное гидротермальное поле.

Однако в следующем, 2003 году мы пришли на это поле снова и с теми же задачами. На этот раз Джеймс решил провести подводные съемки на поле Лост Сити с использованием четырех обитаемых аппаратов: двух «Миров», базирующихся на «Келдыше», и двух аппаратов «Дип Ровер» (рабочая глубина 1000 м), работающих с судна обеспечения «Aries». Это был очень интересный эксперимент. На площади примерно 1000 м² взаимодействовали четыре аппарата. Были сделаны необычные видеосъемки: на фоне описанных выше красот верхних оконечностей столбов поля Лост Сити висят в воде три аппарата. Джеймс погружался в одном из «Дип Роверов» и производил подводные съемки, давая указания по подводной связи пилотам «Миров» и второго «Дип Ровера» и корректируя их действия. В течение 2002–2003 гг. мы посетили 6 названных выше гидротермальных полей Атлантики и 3 поля Тихого океана (Гуаймас, 9°с.ш. и 21°с.ш. ВТП). На большинстве из них мы работали по два раза (оба года). В 2004 году Джеймс выпустил фильм об этих работах «Пришельцы глубин» (Aliens of the deep) с потрясающими глубоководными съемками, сделанными с помощью ГОА «Мир-1» и «Мир-2». Наши ученые получили большой объем уникальных научных данных, на базе которых было опубликовано несколько монографий. Практически все изучавшиеся нами гидротермальные поля описаны в научных публикациях (книгах, статьях). При описании наших погружений в этой книге я хочу обратить внимание читателя на эстетическую часть, эмоциональное восприятие того, что мы видим через иллюминаторы. В настоящее время существует мнение, что гораздо разумнее для глубоководных исследований применять роботы и телеуправляемые аппараты. Однако при изучении океанических глубин через экран монитора исчезает эмоциональная составляющая визуальных наблюдений, которая порой является главным фактором при совершении открытий. Я вспоминаю, как оживлялся обычно сдержанный и молчаливый Юра Богданов, когда мы выходили на активные гидротермальные постройки, и все его поведение в жестах, мимике, отдельных фразах выражало цепь его логического мышления. Он как будто хотел выпрыгнуть наружу, чтобы добраться до сути явления, которое мы наблюдали. И конечно, откровения визуальных наблюдений и последующие лабораторные анализы отобранных пород, гидротермальных флюидов, осадочного материала в сумме давали потрясающие результаты, которые позволяли до конца понять суть наблюдаемых нами явлений на больших глубинах океана. И конечно же, я не мог не выразить в стихах те ощущения, которые возникают во время проведения визуальных наблюдений этого прекрасного, удивительного мира гидротермалей. После завершения цикла съемок с Джеймсом на гидротермальных полях родилась песня, в которой аккумулировались мои ощущения от этих исследований.

Наряду с проведением экспедиций я продолжал работать над воплощением идеи погружения на Северном полюсе. Были закуплены электромоторы для изготовления дополнительных движителей для аппаратов «Мир», которые были необходимы на случай отказа основного движительного комплекса. На «Мирах» работают гидравлические двигатели. В случае отказа работы гидравлической системы № 1 аппараты остаются без возможности двигаться в горизонтальной плоскости. Вертикальное движение ГОА (всплытие) может быть обеспечено с помощью балластной системы, а горизонтальное, которое необходимо для выхода в полынью на поверхности, может быть обеспечено только движителями. Поэтому я решил оборудовать «Миры» электрическими движителями с питанием от аккумуляторных батарей напрямую с блоком управления числом оборотов электромоторов. Были приобретены также детали для изготовления направленных гидроакустических систем поиска, необходимых для обеспечения выходов аппаратов в полынью – к судну обеспечения. Мысль о Северном полюсе не давала мне покоя, однако решение этой проблемы зависело, во-первых, от возможности использования ледоколов в летнее время, а также от финансирования. Ледоколы, как я уже упоминал, были заняты в летнее время туристическими вояжами на Северный полюс. Финансирование наш партнер Майк МакДовелл рассчитывал получить от туристов, которые будут погружаться под лед Северного полюса, что было весьма сомнительным, т. к. требовалось не менее 2 млн долларов на оплату мощного атомного ледокола и второго судна ледокольного класса для обеспечения работы «Миров». Решение этих вопросов пришло несколько неожиданно. В начале 2005 года мне позвонил вице-спикер Думы Артур Николаевич Чилингаров. «Надо бы встретиться, поговорить», – сказал он. Я поехал в Думу. Разговор был коротким. «Я знаю про твои намерения о погружении на Северном полюсе. Но без меня у тебя ничего не получится. Давай работать вместе. Я обеспечу ледокол и финансирование, – сказал Чилингаров. Наметим работы на лето 2007 года. Это будет «Полярный Год». В качестве судна обеспечения «Миров» он предложил использовать «Академик Федоров», принадлежащий Арктическому и антарктическому научно-исследовательскому институту (ААНИИ). Он предложил слетать в Кейптаун, куда в ближайшее время должно прийти это судно из Антарктиды, чтобы оценить возможности его с точки зрения размещения «Миров» и проведения спуско-подъемных операций. По горячим следам, взяв с собой Черняева, я полетел в Кейптаун. На «Федорове» был просторный трюм для размещения «Миров» и две стрелы по 50 тонн грузоподъемностью каждая. Учитывая практически безветренные погодные условия на Северном полюсе в летнее время, судно вполне подходило для проведения работ. Мне было радостно, что моя мечта может стать реальностью. С такими чувствами я приехал в Думу к Артуру Николаевичу. Мы обсудили некоторые детали и договорились, что активную подготовку начнем с сентября 2006 года.

А в 2005 году мы снова пришли на «Титаник» для проведения работ с Джимом Кэмероном. На этот раз нам предстояло осуществить прямую TV передачу с «Титаника» через спутник на Землю. Во второй половине 2004-го – начале 2005 г. я летал в Лос-Анджелес для обсуждения технических вопросов организации прямой передачи. Для обеспечения передачи мы решили оборудовать «Мир-2», на который была установлена безынерционная катушка с намотанным на нее оптоволоконным кабелем диаметром 2,5 мм и длиной 8000 м. По мере движения ГОА вниз или по горизонтали кабель разматывался. На аппарате также было установлено три телеуправляемых модуля, которые входили внутрь «Титаника». Всего по оптоволоконному кабелю передавалось на «Келдыш» 8 видеосигналов с основной 3D-HD видеокамеры, установленной на ГОА «Мир-2», с камер телеуправляемых модулей и с телекамер, установленных внутри обитаемой сферы «Мир-2». Видеосигнал, передаваемый на спутник, формировался на борту «Келдыша». В аппарате «Мир-2» погружались Джеймс, его ассистент и я. Было проведено две репетиции, и 25 июля 2005 г. во время нашего погружения состоялась прямая передача в эфир. Весь мир смотрел эту передачу в течение 2,5 часов по каналу «Дискавери». Это была наша последняя работа с Джеймсом. Откровенно говоря, я получил удовольствие от работы с ним. Каждая экспедиция представляла инновационный проект, внедрялись новые технические средства и новые методики. Джеймс и сам получал от этого удовольствие. Практически мы работали с Джеймсом в течение 11 лет (с 1995-го по 2005 г.). Он совершил 51 погружение в ГОА «Мир» и получил хорошую практику глубоководных погружений. Этот опыт был определяющим при создании одноместного ГОА «Дип Си Челленджер», на котором Джеймс совершил погружение в Марианскую впадину на глубину. 10 908 м. Я присутствовал при проведении этого эксперимента. Своей подводной команде и экипажу судна «Сапфировая русалка» он представил меня как своего учителя, а во всех проводимых операциях чувствовалось влияние того, как это делалось на «Келдыше». Когда я прилетел на остров Гуам и пришел на следующее утро на собрание на борту судна, он сказал: «Мы здесь делаем все, как на «Келдыше». Это было приятно. В дальнейшем мы встречались с Джеймсом на конференциях, памятных датах (например, в 2010 г. на 50-летии погружения «Триеста» в Марианскую впадину). Он приглашал меня просто приехать к нему в Лос-Анджелес, съездить на ранчо в Санта-Барбару. В 2010 г. он прилетел на озеро Байкал, чтобы погрузиться в «Мире». Нас связывает настоящая дружба, начавшаяся с первой встречи в 1992 году. Как сказал мой друг Эл Гиддингс, «такой длинной дружбы не бывает». Он это сказал, когда прилетел в Лос-Анджелес летом 2009 г., когда состоялась презентация моей книги «The Deep» (Глубина), изданной в США. Празднование состоялось на заседании Клуба исследователей запада США. Я увидел там многих из своих друзей: и Эмори Кристофа, и Стивена Лоу, и самого Эла Гиддингса, и Джеймса Кэмерона, и даже Эла Трайса и Майка МакДональда, с которыми работал еще в 1971–1972 гг. в Ванкувере над созданием аппарата «Пайсис IV». На этой встрече присутствовали и некоторые туристы, погружавшиеся в «Мирах». Это была незабываемая встреча.

Я хочу вернуться в 2003 год и рассказать о сертификации аппаратов «Мир». Начиная с 1991 г., мы работали под надзором Международного Регистра «Германский Ллойд». Каждый год представители Регистра Харальд Паули и Карстен Хагена приезжали либо в Калининград, либо в один из портов, куда заходил «Келдыш», и проводили ежегодное техническое освидетельствование с выдачей сертификатов. Один раз в пять лет проводился не только осмотр и проверка работы систем аппарата на борту судна, но и погружение представителей Регистра в аппаратах «Мир». После этого выдавался сертификат на класс. По регламенту один раз в пять лет должна проводиться полная переборка аппаратов с испытанием прочных сфер в камерах высокого давления. Первая такая переборка состоялась в 1994 г. в Финляндии, когда еще существовала фирма «Раума Репола». Тогда удалось получить бюджетные средства на этот ремонт. Далее, учитывая хорошее техническое состояние аппаратов и щадящий режим их эксплуатации, «Германский Ллойд» разрешил осуществлять переборку аппаратов 1 раз в 10 лет. Нам предстоял ремонт в 2004 году. Непонятно, где можно было достать деньги на этот ремонт, т. к. Академия наук на «Миры» не выделяла ни копейки, несмотря на все мои просьбы и письма «наверх». Но нужно было найти и фирму, которая могла бы выполнить эту работу. Один из моих друзей в Калининграде, бывший штурман «Келдыша» Геннадий Жемайтис, познакомил меня с директором авиационно-космического предприятия «Факел», генеральным конструктором космической техники Вячеславом Михайловичем Мурашко. Мы обсудили с ним возможности переборки «Миров» на его предприятии с испытанием прочных сфер в ЦНИИ им. акад. А.Н. Крылова в Санкт-Петербурге. Он обещал проработать этот вопрос. Я ему назвал цифру 2 млн долларов – стоимость этих работ на фирме «Раума Репола» 10 лет назад. Вместе с главным технологом Виталием Панфиловым Мурашко проработал этот вопрос и дал согласие. Эта работа предполагала участие в ней команды ГОА «Мир». Дело было за небольшим: где достать деньги? Помог его величество случай. Я находился в Калининграде, когда туда приехал премьер-министр РФ Михаил Михайлович Касьянов. Он пришел на «Келдыш» посмотреть «Миры», о которых много слышал. Я показал аппараты, рассказал о наших работах на «Комсомольце», на «Титанике», о научных исследованиях и т. д. Касьянов меня спросил: «Какие есть проблемы?» Я изложил ситуацию с предстоящим ремонтом и с финансированием. Он сказал: «Пишите письмо и подъезжайте ко мне». Дал мне свою карточку с телефонами. Я на следующий день вылетел в Москву, рассказал о встрече с Касьяновым директору С.С. Лаппо. Затем написал письмо, которое подписал директор, и с ним поехал в Белый дом. Позвонил в приемную. Ко мне вышел помощник Касьянова, забрал письмо и сказал, что он в курсе дела, и добавил: «Постараемся ускорить». Через две недели в Академию пришло финансирование на 60 млн рублей, сопровождаемое резолюцией: «Целевым назначением на ремонт аппаратов «Мир». Куй железо, пока горячо! Я сразу позвонил Мурашко, договорившись с Лаппо о том, что на следующей неделе подпишем контракт на ремонт. Ремонтные ведомости и техническое задание были готовы. Через неделю приехал Вячеслав Михайлович, и мы подписали контракт на ремонт аппаратов. В ремонте участвовало 10 человек из моей Лаборатории. Весь ремонт, включая разборку аппарата, ремонт или замену дефектных деталей, закупку и замену аккумуляторов, приобретение некоторого оборудования, испытание прочных сфер в Санкт-Петербурге, сборку аппаратов, занял девять месяцев. Начав работы в январе, мы проводили морские испытания в Балтийском море в конце сентября. Все ключевые операции по ремонту проводились под надзором «Германского Ллойда», представитель которого после морских испытаний выдал сертификаты на класс. В своем заключении Харальд Паули написал: «Следующий ремонт на класс в 2014 году».

2006 год начался трагически для нашего Института. Ушел из жизни директор Сергей Сергеевич Лаппо. Это была большая потеря. Он был настоящим ученым-океанологом, добрым человеком, понимающим личные проблемы сотрудников и стремившимся сохранить научные достижения, сделанные ранее, и поддержать инновационные проекты. О нашем направлении он всегда говорил: «Это единственное, что осталось, это надо поддерживать». И когда были трудные моменты, не хватало денег на ремонт «Келдыша», мы вместе ходили к руководству Академии и, как правило, решали проблемы. Временно исполняющим обязанности директора был назначен Леопольд Исаевич Лобковский, лояльный, добрый человек, продолживший линию, проводившуюся Сергеем Сергеевичем.

Мы готовились к экспедиции на Северный полюс. В изготовлении дополнительного оборудования для «Миров» нам оказывали помощь наши друзья с «Факела». В процессе ремонта аппаратов с коллективом «Факела» сложились хорошие дружеские отношения. В сентябре 2006 г. А.Н. Чилингаров начал проводить совещания у себя в думском кабинете. Приезжали люди из Мурманска, Санкт-Петербурга. Обсуждались рабочие моменты предстоящей экспедиции. Моя команда готовила оснастку для оборудования э/с «Академик Федоров». Здесь и элементы для спуско-подъемных операций, и электрические щиты с разводкой проводов и необходимыми устройствами, обеспечивавшими безопасность, и зарядные устройства для аккумуляторов «Миров», компрессор, баллоны с кислородом и многое другое. Артур Николаевич рассказал мне, что основное финансирование будет обеспечивать Фредерик Паулсен – владелец фармацевтического концерна в Швейцарии, большой энтузиаст Арктики и Антарктики, побывавший на всех полюсах и жаждущий погрузиться на Северном полюсе. Подготовка шла своим чередом.

В ноябре 2006 г. Президиумом РАН был назначен новый директор – академик Роберт Искандерович Нигматулин, к океанологии не имевший никакого отношения. Вскоре состоялось мое знакомство с новым директором. Выслушав мой рассказ обо всем, что сделано моей Лабораторией и что мы планируем делать в ближайшее время, он спросил: «В чьем ведении находится «Келдыш»? «В моем», – ответил я. «У меня есть заместитель по флоту, и с сегодняшнего дня «Келдыш» поступает в его распоряжение», – сказал Нигматулин. «Но это значит, что нашему направлению конец», – сказал я. «Ну почему? Мы сдадим «Келдыш» в аренду, вы снимете «Миры», а когда аренда кончится, снова поставите аппараты на борт судна», – сказал новый директор. Мои доводы о том, что мы имеем единственный в мире научный глубоководный комплекс с двумя обитаемыми шеститысячниками, что это гордость России и т. д., не были приняты во внимание. Я позвонил вице-президенту РАН Николаю Павловичу Лаверову и попросил принять меня. Он меня спросил: «А какой вопрос?» Я изложил свое мнение о решении директора разъединить «Келдыш» и «Миры», т. е. уничтожить уникальный глубоководный комплекс. Лаверов выдержал паузу и сказал: «У вас теперь директор – академик, и решайте вопросы с ним. А если он так решил, значит, он так считает нужным». Разговор был окончен. Больше обращаться было не к кому, ибо президент РАН Ю.С. Осипов такие вопросы не решал. Я очень благодарен судьбе, что рядом со мной была моя жена Наташа – умнейший, чуткий человек, знающий и понимающий обстановку в Академии и в Институте. Она мне сказала: «Надо подождать, уйти в тень, подумать, наметить план действий». Я и сам это понимал, но ведь на повестке дня Северный полюс, и до начала экспедиции осталось несколько месяцев. Сейчас главное – решить этот вопрос.

В марте 2007 года А. Чилингаров, его помощник К. Зайцев и я полетели в Нью-Йорк на ежегодное заседание Клуба исследователей США. Там я познакомился с Фредериком Паулсеном, туда также прилетел Майк МакДоуэлл. На этой встрече мы обсудили вопросы по организации экспедиции. Договорившись, что основной финансирующей организацией будет Полярный фонд, председателем которого был Чилингаров. Паулсен переводит средства в Полярный фонд, который заключает контракты со всеми участниками предстоящих работ. По приезде в Москву я и помощник Артура Николаевича Юрий Сычев подготовили контракт между Полярным фондом и Институтом океанологии, причем впервые оплаты «Келдыша» и «Миров» были разделены. Собственно, роль «Келдыша» сводилась к тому, чтобы выйти из Калининграда на рейд Балтийска и передать там «Миры» на борт э/с «Академик Федоров», а после проведения работ на Северном полюсе забрать аппараты с «Федорова». Я согласовал текст контракта с главным бухгалтером и юристом и передал его директору, полагая, что после всех визирований он подпишет этот контракт. Однако приближался срок начала экспедиции, но контракт не был подписан, и у нас не было средств даже на выезд в Калининград. Я позвонил Чилингарову и попросил его приехать в Институт, предварительно договорившись с Нигматулиным о встрече, которая была назначена на субботу. Чилингаров приехал со своим помощником Константином Зайцевым. Сели за стол, я положил два экземпляра контракта. Чилингаров сказал о том, как важна эта экспедиция как с научной точки зрения, так и с политической. Директор начал высказывать сомнения по поводу безопасности, большого риска для жизни людей, возможно и неоправданного. Между тем Чилингаров подписал контракт, после чего повисла пауза. Чилингаров нарушил тишину: «Вчера меня вызывал Владимир Владимирович и спрашивал, когда начнется экспедиция на Северный полюс?» «Какой Владимир Владимирович?» – спрашивает Нигматулин. «Путин», – говорит Артур Николаевич. Директор мгновенно берет ручку и подписывает контракт. «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!» – сказал я. Раздались легкие неуверенные смешки. Ну что ж теперь можно сказать, что экспедиция стала реальностью, теперь все зависит от нас. Конечно, остался неприятный осадок, было ясно, что новому руководству наше большое дело не нужно. «Ну, что ж, поживем – увидим, время покажет», – подумал я… Все силы были брошены на подготовку экспедиции на Северный полюс. В начале июля все дополнительное оборудование было погружено на «Келдыш», еще в Калининграде «Миры» были дооборудованы необходимыми средствами гидроакустического поиска и электрическими движителями.

13 июля 2007 г. «Академик Мстислав Келдыш» и «Академик Федоров» встретились на рейде порта Балтийск. «Мир-1» и «Мир-2» спустили на воду с борта судна «Академик Мстислав Келдыш», отбуксировали к «Академику Федорову» и подняли на его борт с помощью 50-тонного крана. Вместе с аппаратами на борт «Академика Федорова» передали контейнер с сопутствующим оборудованием. «Миры» уютно разместились в трюме, где были установлены и агрегаты для обеспечения работоспособности аппаратов.

После принятия на борт аппаратов и их подводной команды «Академик Федоров» совершил переход в Мурманск, во время которого производилось дооборудование трюма, лаборатории навигации и связи, продолжалась подготовка «Миров» к подледным погружениям. 22 июля 2007 г. «Академик Федоров» пришел в Мурманск. Там готовился к походу на Северный полюс атомный ледокол «Россия», который должен был прокладывать нам путь во льдах. Он вышел из Мурманска вечером 24 июля, «Академик Федоров» – на 12 ч позже. Встреча двух судов состоялась вблизи кромки льда, и далее они шли друг за другом до Северного полюса, а затем – обратно.

По пути на Северный полюс необходимо было сделать пробное погружение «Миров» с целью испытания вновь установленной на них аппаратуры и отработки выхода аппаратов в полынью из-подо льда. Севернее Земли Франца-Иосифа, на 83° с.ш., нашли довольно большую полынью в сплошном ледовом покрове толщиной около 0,5 м. Размеры полыньи – 150×80 м. «Академик Федоров» вошел в полынью, одним бортом прижался ко льду, освободив большую часть водного пространства для погружения глубоководных аппаратов.

Погружение началось в 10 ч утра 29 июля. Глубина в этом месте – 1300 м. В составе экипажа «Мира-1» – Анатолий Сагалевич (командир) и Игорь Пономарев (бортинженер), «Мира-2» – Евгений Черняев (командир) и Сергей Клепиков (бортинженер). Аппараты быстро ушли под воду с интервалом в 30 мин. Погружение до дна заняло около часа. Дно покрыто жидким пелитовым илом. Малейшее движение поднимает осадок вверх, создает облака мути. За иллюминаторами – видимость нулевая. Откачав водяной балласт и немного облегчив аппарат, выходим из клубов мути, садимся на дно и отбираем образцы осадка с помощью специальных геологических трубок. Затем берем пробы воды в 30-литровый батометр, на протяжении нескольких десятков метров прописываем довольно однообразную поверхность дна на видеомагнитофон. По пути встречаем двух скатов длиной около 30 см, несколько миниатюрных креветок. Распространены офиуры размером 5–6 см, плотность их поселения достигает 2–3 экз./м². Встречаются галатурии, бесстебельчатые лилии, актинии. Все животные небольших размеров, что, по-видимому, связано с дефицитом кислорода, поступление которого с поверхности лимитируется сплошным ледяным покровом. Несмотря на это, и здесь теплится жизнь. Конечно, не такая, что бушует на дне океана в горячих гидротермах, но весьма насыщенная и довольно разнообразная, судя по нашим очень коротким наблюдениям, продолжавшимся всего около 40 мин.

Итак, мы первые исследователи, которые увидели дно в этой точке планеты под сплошным ледяным покровом. Однако не нужно забывать о главной цели экспедиции. И при этом помнить, что лед на поверхности дрейфует, а с ним дрейфует и наша полынья. Надо успеть вовремя выйти на поверхность, не дав полынье уйти далеко от нас. Единственный ориентир, связывающий наш аппарат с поверхностью, – гидроакустический маяк, спущенный с борта «Академика Федорова» на глубину 100 м. Посылая кодовый запрос с «Миров», мы по ответу маяка измеряем расстояние до судна, но определить направление, по которому нам нужно двигаться, весьма проблематично, так как гирокомпасы и магнитные компасы в высоких широтах Арктики не работают. Единственный способ установить правильность выбранного направления – по сокращению расстояния до маяка. Монитор системы навигации, на котором отображается расстояние до маяка, показывает, что мы находимся в 1500 м от нашего судна. Откачиваем водяной балласт и всплываем до глубины 500 м. Эмпирически, опробуя разные направления, выбираем то, по которому уменьшается расстояние до маяка. Поднимаемся до глубины 100 м и продолжаем методические поиски, стараясь сократить дистанцию до минимальной. Всплываем еще выше: глубина 10 м… 5 м. Мы уже практически подо льдом. До маяка – 120 м. Учитывая, что он висит на глубине 100 м, мы где-то очень близко от полыньи. Теперь нам может указать правильный путь видеокамера на корме аппарата, которая смотрит вверх. Игорь, не отрывая глаз от экрана монитора, комментирует ситуацию на поверхности: «Сплошной лед, немного светлее, но воды как будто не видно». Мы находимся в небольшой положительной плавучести, и я обеспечиваю основное движение аппарата, постоянно управляя главным движителем, а на боковых отжимаюсь ото льда вниз, отслеживая расстояние от него по эхолоту, направленному вверх.

Поиск чистой воды занимает уже около 40 мин. Мы движемся галсами, непрерывно определяя расстояние от маяка, и не позволяя этому расстоянию превысить 200 м. Наконец картинка на мониторе начала светлеть, и вот я слышу голос Игоря: «Над нами вода!» Перестаю отжиматься вниз и чувствую, что аппарат на поверхности. Сразу слышим тревожный, но очень решительный голос руководителя погружения Виктора Нищеты: «Продувайся!» Я немедля начинаю продувать цистерны главного балласта – пластиковые емкости объемом 1,5 м³. Аппарат обнажает свою оранжевую палубу – мы всплыли и оказались в полынье, у самой кромки льда. Остальное – дело техники: движение ГОА под захват мощного крана, зацеп водолазом, прыгнувшим на палубу «Мира-1» с надувной лодки «Зодиак», и подъем на борт «Академика Федорова». Второй аппарат проделал путь, аналогичный нашему, и всплыл на поверхность спустя час после нас.

Первая глубоководная операция обитаемых аппаратов подо льдом прошла успешно. Но главное дело, ради которого мы пришли сюда, – погружение в точке географического Северного полюса, – еще впереди.

30 июля вошли в район тяжелых льдов толщиной 1–2 м. Судно временами останавливается, не в силах преодолеть ледовый заслон, хотя путь уже проторен ледоколом. «Россия» время от времени возвращается, обкалывает лед и снова идет дальше. На палубе нашего судна находится вертолет, который периодически ведет ледовую разведку.

В нашем уютном трюме, ставшем как будто родным домом, постоянно кипит жизнь. Тщательно перебираются отдельные блоки и узлы, в правильности работы которых есть хотя бы тень сомнения. В нашем деле вообще нет мелочей, здесь все должно работать абсолютно надежно. Все члены подводной команды понимают, сколь высока степень риска и чего может стоить любая неисправность. Бывают такие ситуации в жизни, когда мобилизуется весь накопленный опыт, весь багаж знаний ради одного момента, к которому долго стремишься и который уже близок к воплощению в жизнь.

Осталось два дня до прихода в точку Северного полюса. 31 июля с ледокола «Россия» прилетает большая компания посмотреть аппараты «Мир». Среди них и участники погружений: Артур Чилингаров, Владимир Груздев и гражданин Швейцарии Фредерик Паулсен. Четвертый участник – гражданин Австралии Майк Макдауэлл – живет на нашем судне.

Провожу ознакомительную экскурсию на «Мире-1» для Груздева и Паулсена. Первый осматривает обитаемую сферу с интересом, задает вопросы. Второй смотрит с некоторой опаской, расспрашивает о квалификации пилота, задает вопросы о надежности аппаратов (он идет во втором, международном экипаже). Я его успокаиваю: мы – профессионалы и знаем, что делаем. Глаза теплеют, тревога как будто исчезает. Тревога и некоторые сомнения есть и у меня, но я не имею права этого не только говорить, но и показывать. И эти сомнения, и тревоги будут жить во мне до окончания подводной операции. Так устроен профессионал: когда операция началась, забываешь о сомнениях, все внимание сосредоточено на выполнении задачи, но тревога продолжает жить где-то в подсознании.

1 августа 2007 г. До Северного полюса 50 миль. «Россия» колет лед, выворачивая огромные голубые глыбы. Мы на судне видим лишь результаты адской работы ледокола. Наш «Федоров» наступает на глыбы и расталкивает их в стороны. Порой встречаются небольшие разводья, напоминающие маленькие пруды в степи. Они затянуты тонким слоем льда. Температура воздуха близка к нулю, температура воды на поверхности –3,5 °C.

Собираемся с Чилингаровым и подводной командой для планирования действий на полигоне. Погружение намечаем на 8 ч утра 2 августа. Однако до этого необходимо найти полынью либо сделать ее с помощью ледокола. В это водное пространство предстоит войти судну обеспечения и закрепиться на ледовых якорях левым бортом, освободив правый для операций с аппаратом «Мир» и другими приборами. До начала погружений сотрудники навигационной группы должны полететь на вертолете для расстановки гидроакустических маяков в отверстия, пробуренные во льду специальным электрическим буром. Четвертый маяк будет спущен с борта «Академика Федорова» – все это необходимо для обеспечения точной ориентации «Миров» подо льдом.

2 августа 2007 г. В 4 ч утра находим полынью размером примерно 100×50 м. В нее входит наше судно обеспечения, притирается левым бортом к кромке льда, врезаясь в лед носом. Для спуско-подъемных операций с «Мирами» остается узкая полоска неправильной формы шириной 20–25 м. Навигаторы вылетают для расстановки гидроакустических маяков. Подводная команда собирается в трюме для подготовки глубоководных аппаратов к погружению. В 9 ч 20 мин экипаж «Мира-1» (командир Сагалевич, наблюдатели Чилингаров и Груздев) садится в аппарат. Тот спускается на воду и по команде руководителя погружения Виктора Нищеты уходит в глубину в небольшом водном пространстве, обрамленном неровным «ледяным берегом».

Погружаемся. Обстановка внутри обитаемой сферы нормальная. Мы с Артуром слегка подначиваем друг друга, что создает непринужденную обстановку. Артур Николаевич озадаченно прислушивается и спрашивает: «Слышишь, какой-то гул?» Я отвечаю: «Это медведи ходят по льду». «Ты все шутишь, а шум действительно есть!» Я опять: «Слышишь? Топ! Топ!» «А пошел ты», – говорит Артур. Этот диалог дал мне пищу для новой песни «Полярный вальс», которую я написал несколько позже.

Владимир смотрит в иллюминатор. Я включил небольшой светильник, чтобы ему было видно обитателей глубин. За иллюминатором – очень мелкий планктон. Иногда встречаются желетелые небольших размеров. На глубине 800 м Владимир увидел кальмара, затем креветку, другую, третью. Все они очень маленьких размеров по сравнению с теми, которых мы обычно видим в океане. На глубине 2000 м включаю эхолот, его максимальный диапазон 1000 м. Монитор на глубине 3000 м отображает четкую отражающую границу, но она не такая плотная, как у обычной донной поверхности. Артур говорит: «Дно». «Нет, – возражаю я, – это, видимо, скачок плотности, поскольку отражение размазано». Навигационный дисплей дает четкую картинку с тремя маяками, судя по которым аппарат слегка сносит на северо-запад. На глубине 2500 м аппарат уже в 500 м от исходной точки погружения. По мере приближения к отметке 3000 м отражение на эхолоте становится все бледнее, а после ее прохождения вдруг перестают приниматься ответы от гидроакустических маяков. Мы остаемся без навигационных данных, и дальше идем с надеждой, что нас снесет не так сильно. В 11 ч 59 мин проходим глубину 4000 м, до дна остается 260. Включаем забортные светильники. И вот он, желанный миг: мы видим дно!

Впервые в истории человек увидел дно Северного Ледовитого океана в точке географического Северного полюса! Увы, ничего выдающегося: лишь желтовато-бурый осадок, ровный, без углублений и холмиков. Унылый ландшафт украшают колонии небольших белых актиний, плотность их поселений 1–2 экз./м². Втроем садимся перед телекамерой, и я сообщаю наверх: «12 часов 11 минут. Аппарат «Мир-1» сел на дно океана в точке географического Северного полюса на глубине 4261 м. Благодарю всех участников этого исторического события». Передаю сообщение наверх, поздравляю и благодарю всех участников этого радостного события!

«Мир-2» придет на дно 50 минутами позже. Его датчик глубины покажет величину 4302 м. Перед экспедицией оба измерительных комплекса аппаратов «Мир» были откалиброваны, нами были получены соответствующие сертификаты. Однако практически в одной и той же точке на ровном рельефе данные отличаются на 40 м! Каким измерениям верить? Мы приняли глубину 4300 м. В пользу этого решения сработали наши погружения в Норвежском море на подводную лодку «Комсомолец». Мы неоднократно опускались туда и точно знаем глубину, на которой находится лодка, – 1700 м. Первые погружения 16 августа 2007 г. отметили разницу в показаниях датчиков: «Мир-1» – 1660 м, «Мир-2» – 1700 м. Датчик глубины на «Мире-2» был откалиброван более точно, и, значит, наше решение о принятии глубины 4300 м было правильным.

«Мир-1», хотя и мягко сел на дно, поднял довольно сильную муть, коснувшись осадка. Выйдя из мути на движителях и остановив аппарат, я взял в манипулятор небольшой цилиндр из нержавеющей стали и аккуратно поставил его на дно. Цилиндр наполовину ушел в мягкий осадок. В цилиндре – обращение к грядущим поколениям людей, которые, возможно, когда-нибудь опустятся на дно Северного полюса, увидят этот цилиндр и прочтут содержащееся в нем послание.

В этой же точке я отобрал пробы осадка, затем, взяв в манипулятор сачок, аккуратно соскреб верхний слой, захватив по пути маленькую белую актинию с торчащими, словно иголки, щупальцами. Отбирая осадок сачком, снова поднял муть. Артур торопит: «Быстрее ставь флаг и быстрее наверх, а то полынья уплывет». Но ведь нельзя же ставить флаг в мути. Необходимо выйти из нее, ведь историческое событие нужно и сфотографировать, и записать на видео. Маневрируя аппаратом, выходим в чистую воду, останавливаемся. Беру флаг в манипулятор, обрываю хомуты, которыми он прикреплен к бункеру аппарата, выдвигаю манипулятор вперед. Сейчас флаг виден отлично. Мы его снимаем на видео, фотографируем.

Конструкция флага, красивая и изящная, состоит из трех частей: массивной подставки в виде полусферы и шпиля, которые выполнены из титана, и самого флага, изготовленного из акрилового стекла. Акрил держит давление и не меняет своей структуры, титан не корродирует в морской воде – ведь флаг должен стоять вечно.

Погружение под хрустальный купол льда можно сравнить с полетом на Луну или с первым выходом человека в открытый космос. Я назвал эту операцию выходом в закрытый гидрокосмос. Когда над головой открытая вода, знаешь, что в критической ситуации есть несколько способов всплытия на поверхность океана. Когда аппарат на поверхности, его непременно найдут: судно оборудовано специальной радиопоисковой системой, а аппарат – радиомаяками. В нашем случае аварийные ситуации должны быть исключены: простое всплытие ничего не даст, ибо аппарат окажется под ледяной крышей. Здесь необходимо точно выйти в пространство открытой воды размером около 1000 м². Вот и думаешь: вряд ли в ближайшее время кто-нибудь повторит наш подвиг…

Я бережно ставлю флаг на дно и отпускаю кисть манипулятора. Основание наполовину уходит в мягкий осадок, а шпиль с флагом гордо возвышается над дном. Мы испытываем гордость за свою страну. Мы горды тем, что сумели сделать это великое дело. Артур Чилингаров произносит торжественные слова перед камерой.

…Мы находимся на дне уже полтора часа, не зная, на какое расстояние отдрейфовала наша полынья. Программа погружения выполнена, и, конечно же, нас одолевает неимоверное желание побыстрее найти полынью и вернуться к людям. Сбрасываю маневровые грузы, чтобы облегчить аппарат и пойти наверх. Обычно для всплытия мы просто откачиваем воду из балластных сфер. Но теперь для погружений было решено использовать в качестве балласта антифриз, смешанный с водой, чтобы предотвратить замерзание очень узких каналов в клапанах, через которые откачивается водяной балласт. Кроме того, при погружении под лед мы решили использовать дополнительные железные грузы, чтобы сэкономить энергию аккумуляторов, которая нам необходима при поисках полыньи. Аппарат закачался, но остался на грунте. Откачиваю водяной балласт. В 13 ч 42 мин «Мир-1» оторвался от грунта и пошел наверх. Продолжаю откачку, ускоряюсь.

«Мир-2» пока работает на дне, выполняя научную программу. В 14 ч 35 мин проходим глубину 3000 м, где находится слой скачка плотности, – появляются дальности до маяков: сначала до первого, затем до второго и, наконец, до третьего. Компьютер сразу вычислил наше местоположение: аппарат находится примерно в 1300 м от «Академика Федорова». В 14 ч 45 мин по гидроакустической связи приходит сообщение, что экипаж Международной космической станции наблюдает из космоса за операцией на Северном полюсе, восхищается мужеством участников погружения. Командир станции Федор Юрчихин передает персональный привет командиру «Мира-1» А.М. Сагалевичу. Потрясающе! Практически прямая связь космоса и гидрокосмоса под ледяным покровом. В свою очередь передаю привет и пожелание удачи командиру и экипажу МКС.

Определяем свое местоположение по трем маякам. На глубине 1500 м решаем двигаться в сторону «Академика Федорова». Согласно нашей координатной сетке на компьютере, нам нужно двигаться на юго-восток курсом 120°. Однако, основываясь на опыте пробных погружений, мы знаем, что на полюсе к показаниям нашего гирокомпаса нужно делать поправку около 130–150°. Исходя из этого начинаю движение курсом 300° и вижу, что расстояние до маяков сокращается. Значит, мы на правильном пути. Вот уже мы приближаемся ко второму маяку. Всплываю до 1000 м, затем продолжаю движение тем же курсом. Теперь уже расстояние до второго маяка увеличивается, а до первого сокращается. Остро необходим четвертый маяк, который нужно опустить с борта судна «Академик Федоров». Прошу это сделать по подводной связи. Приходит сообщение, что маяк опущен на глубину 100 м, но на запросы с «Мира-1» он не отвечает. Всплываю до 340 м. Получаю первую дистанцию до четвертого маяка – 290 м. Учитывая, что маяк висит на глубине 100 м, мы довольно близко от «Академика Федорова». Прошу опустить кабель со светильниками с борта судна. Конечно, в океане такой мощный свет видно далеко – метров с 60–80 при хорошей прозрачности воды, но это в темноте, а сейчас на 100 м глубины светло почти как на поверхности. Именно на эту глубину должны быть опущены светильники. «Мир-1» уже на глубине 60 м. От четвертого маяка ответа нет. Связь очень неразборчива, ухудшается с каждой минутой. По-видимому, сильно мешают шумы судна, тем более что как раз в районе спуска с борта судна гидрофонов связи постоянно работает боковое подруливающее устройство, струей отгоняющее льды от судна. Всплываю до 10 м глубины. Пытаюсь понять картинку, отображающуюся на дисплее локатора. Похоже на сплошной лед с небольшими разрывами, а впереди как будто бы «Академик Федоров». Смотрю постоянно на монитор кормовой видеокамеры, которая обращена вверх. Иду на глубине 5–6 м. Володя Груздев помогает советами, глядя на монитор кормовой камеры. «Света стало больше – говорит он – вроде над нами чистая вода». Я тихонько толкаюсь вверх боковыми движителями, развернутыми вертикально. Слегка коснулись льда, но до конца не всплыли. Нас увидели с «Федорова». Следует серия непонятных, порой противоречащих друг другу команд. Я уже понял, где находится аппарат по отношению к судну. Заглубляюсь и прохожу вперед курсом 290°. Кормовая камера показывает, что мы под винтами «Федорова». Они ясно видны на мониторе. Разворачиваюсь через левый борт и иду в сторону полыньи. Аппарат выносит на поверхность. Нас видят с судна. Опять команды, которые противоречат одна другой. В результате аппарат неожиданно бросает вправо и снова загоняет под лед. Я не понял, что произошло. Как выяснилось позже, мы попали в сильную струю подруливающего устройства.

В результате длительных «рысканий» подо льдом в поисках чистой воды над головой мы всплыли в полынье в 18 ч 05 мин. Прошло 55 мин с момента нашего первого появления на поверхности в небольшом водном пространстве за кормой «Федорова». Продуваю цистерны главного балласта сжатым воздухом, аппарат выходит на высокую ватерлинию. Теперь мы почти уже дома! Виктор Нищета командует, куда вести аппарат для того, чтобы он оказался под гаком крана. Следует зацеп, аппарат поднимают и ставят на крышку трюма. Открываю люк и вижу голубое небо. Это самый прекрасный момент – голубое небо в люке символизирует возвращение к людям, к друзьям, к близким…

Осталось дождаться второго аппарата. Он уже на подходе к поверхности, связи с ним нет. Евгений Черняев тоже «побродил» вокруг «Федорова» около 50 мин. И наконец всплыл в полынье, рядом с бортом судна.

Нет ничего лучше этого момента! Ради этого стоит жить, ради этого стоит погружаться вновь. Но, пожалуй, из всего обилия погружений, в которых я участвовал, это было самым сложным и самым драматичным – никогда еще не было небольшой «форточки» над головой вместо необъятной поверхности океана.

К сегодняшнему дню около 500 жителей нашей планеты летало в космос. Всего 13 человек побывало на Луне. Только два человека покорили максимальную глубину океана в Марианской впадине – около 11 000 м. Но до сих пор никто не видел настоящего Северного полюса: дна океана под сплошным покровом льда. Никто не рискнул спуститься на дно северной вершины Земли на глубину 4300 м под ледяной купол толщиной 2–2,5 м. А мы рискнули и победили!

Да, это была победа. Победа человеческого разума, воли, смелости, дерзаний, стремлений постичь неизвестное, не покорявшееся никому прежде. Это был прыжок в неизведанное…

Несколько позже я написал песню, посвященную этому историческому погружению.

Вот мы и покорили одну из самых труднодоступных вершин в глубинах океана. Мы побывали там, где никто не был, да и не помышлял об этом ввиду сложнейших условий и большого риска для жизни. Были ли сомнения у меня? Конечно, были. Но в то же время была и уверенность в том, что все получится. «Потому что всегда мы должны возвращаться», как пел Высоцкий. Погружения были продуманы до мелочей. Уже в комбинезоне я покидал каюту на «Федорове». Меня провожала Наташа – моя жена. «Ты знаешь, что это стопроцентный риск?», – спросила она. Я поднял вверх два пальца и сказал: «Двухсотпроцентный!» И с этими словами я ушел на погружение. Ну а когда я закрыл люк, то все мысли о риске и сомнения ушли на второй план. Все было сконцентрировано на выполнении задачи. Как известно, удача улыбается смелым! Вот она улыбнулась и нам! Были ли в реализации наших идей элементы героизма? Наверное, были, но они должны были воплотиться в реальные свершения. И этим мог заняться только один человек из нашей команды – Артур Николаевич Чилингаров. Он сразу после погружения разослал телеграммы в разные инстанции, позвонил Владимиру Владимировичу Путину – президенту Российской Федерации. А на следующее утро мы получили поздравительную телеграмму от Путина и от других руководителей нашего государства. Не было никакой реакции лишь со стороны руководства Российской Академии наук. Ни президент РАН Ю.С. Осипов, ни вице-президент Н.П. Лаверов, курировавший научный флот России и наш Институт, не прислали ни слова. Я этому нисколько не удивился, т. к. аналогичная реакция имела место и в 2002 году, когда в адрес Академии пришло уведомление из США о награждении меня высшей международной наградой за подводные исследования – «Подводный Оскар» (NOGI) и об избрании Действительным членом Академии Подводных искусств и наук США наряду с другими выдающимися учеными специалистами-подводниками мира. А на мой взгляд, было необходимо поставить наш доклад о погружении на Северный полюс на Президиуме РАН. Но… «Жираф большой – ему видней», – как пел Высоцкий.

А пока мы на вертолете прилетели с ледокола «Россия» на остров Шпицберген, и оттуда наш подводный экипаж – Чилингаров, Груздев и я – вылетел в Москву. В аэропорту Внуково-3 нас встречали очень торжественно: много членов Госдумы, играл духовой оркестр, нас приветствовали пионеры в красных галстуках и т. д. Это было очень приятно. Нас заранее предупредили, что сразу из аэропорта мы поедем в летнюю резиденцию Путина. Мой младший сын привез в аэропорт цивильный костюм. Поехали мы с Артуром Николаевичем вдвоем. Переодевались в машине. Аудиенция с президентом продолжалась тридцать минут. Владимир Владимирович задавал вопросы, мы отвечали. Он высоко оценил наше достижение. «Запад зашевелился, – сказал он – это очень хорошо». «А какая самая трудная задача была решена?» – спросил Путин. Я ответил: «Доставить на поверхность двух членов Думы!» Путин оценил юмор, улыбнулся и спросил: «И как же это удалось? Как вы ориентировались?» Я ответил: «С помощью транспондеров, опущенных под лед через отверстия в нем». «Я понимаю, что такое транспондеры,» – ответил президент. В целом общение было очень благожелательным, президент проявил живой интерес к процессу погружения, одобрил идею с постановкой флага России на дно Северного полюса…

После погружений на Северном полюсе нам предстояло провести еще одну экспедицию на «Келдыше» – последнюю с «Мирами» на нашем родном судне. Группа гидронавтов из Военно-Морского флота изъявила желание ознакомиться с работой аппаратов «Мир». Они оплатили работу «Келдыша» и два погружения ГОА «Мир». Объектом обследования выбрали АПЛ «Комсомолец», лежащую на дне Норвежского моря на глубине 1700 метров. После приема у Путина и выступления по нескольким телевизионным каналам с интервью о работах на Северном полюсе я вылетел в Мурманск, откуда был запланирован выход на «Комсомолец». С военными моряками-подвод-никами мы сделали два погружения. В каждом аппарате было по два моряка и пилот. Проведение операций и простота управления аппаратом вызвали удивление у моряков. Они измерили время от зацепа аппарата на палубе, его выноса за борт, буксировки от борта и до ухода под воду. Все эти операции заняли около трех минут. «У нас все это продолжается около часа, а то и больше», – констатировали ребята. При погружении мы быстро вышли к лодке. Моряки попросили показать отдельные части «Комсомольца», осмотрели в деталях пропеллеры, установленные нами ранее защитные устройства системы герметизации носовой части и т. д. Наша методика работы, подходы к объектам практически вплотную также вызвали удивление. Отойдя от лодки на участок ровного дна, я посадил сначала одного члена экипажа, а затем второго, за ручки управления. «Летает, как бабочка», – констатировал один из моряков. И конечно, их удивило, что все управление движением (всеми тремя движителями) сосредоточено в одном джойстике, управляемом одной рукой. Наши друзья получили большое удовольствие от работы с «Мирами» и, конечно, донесли свои эмоции до своего руководства…

Пора подумать о том, что делать дальше. Несмотря на то, что «Келдыш» пока ни в какую аренду не отдан, меня торопят со снятием «Миров» с борта судна. На Северный полюс в качестве «болельщика» ходил Михаил Викторович Слипенчук – президент компании «Метрополь». Он мне предлагал работать на озере Байкал еще в 2005 году, но в то время мы были заняты работами в океане, были и перспективы на ближайшие годы. Но смена руководства Института перечеркнула все наши перспективы, т. к. мы лишились судна обеспечения для аппаратов «Мир». Я подумал о том, что сейчас поработать на Байкале, возможно, и неплохой вариант. Во всяком случае, такое решение позволит сохранить «подводную» команду, поддержит хорошее состояние «Миров». Кроме того, аппараты будут работать в России, и это будет способствовать концентрации внимания и народа, и некоторых ведомств на наших достижениях. Решение созрело…

А пока закончился 2007 год. В январе 2008 года я с Наташей поехал в подмосковный пансионат покататься на лыжах. 9 января я на лыжне в хороший морозный день. Звонит мобильник. Включаю и слышу голос Чилингарова: «Поздравляю тебя с Героем», – радостно говорит Артур Николаевич. Я отвечаю с некоторым недоверием: «Ты все шутишь». Он в ответ: «Какие шутки? Я целый день сижу на телефоне. Уже целую бутылку виски выпил! Давай, снимай лыжи и приезжай!» Конечно, радости не было предела. Я сразу позвонил маме. Ей было 94 года, она уже не вставала с постели. Я ее поздравил, она заплакала: «Слава Богу! Дождалась!» «Да, мамочка! Это достижение всей нашей семьи. Жаль, что об этом не узнают папа, брат Валерий. Но эта звезда принадлежит тебе!» Мама рыдала в трубку. Вспомнились сороковые годы прошлого века, война. Мы жили в Купавне под Москвой: мы с братом Валей были маленькими детьми, с нами – мама, бабушка (мамина мама) и мамина сестра Анна. Конечно, все легло на плечи мамы. Вспомнились и бомбежки немецких самолетов, и расстрел очереди в продуктовую палатку «мессершмиттом» на бреющем полете. И попадание бомбы в склад боеприпасов, находившийся в трех километрах от нашего дома. Помню, как я был один в избе, как затряслись стены, начали вылетать стекла от взрывной волны. А позже мама нашла меня под кроватью, скрюченного и не произносящего ни слова. Эта контузия меня преследовала долгие годы. Мне стоило больших усилий уже в зрелом возрасте наладить нормальную речь, преодолев ужасное заикание. А потом конец войны, возвращение отца, первые послевоенные годы, очень трудные, голодные. Жизнь начала налаживаться, семья зажила нормальной жизнью. Папа работал начальником строительно-монтажного управления в Балашихе. Мы с братом учились в школе, играли в баскетбол и в волейбол. Мама хлопотала по дому, заботилась о нас, об отце. В 1955 году умер папа в возрасте 42 лет. И снова основная тяжесть легла на маму… Она пошла работать. Валерий довольно быстро достиг высот в науке, стал доктором наук, профессором МВТУ им. Н.Э. Баумана, получил сначала Премию Ленинского Комсомола, а затем Государственную премию. Я набирал обороты довольно медленно, но прямо и целеустремленно шел к своей цели. В 1995 году – новый удар. Валерия не стало. Я помню, как мама сказала: «Не дай Бог хоронить своих детей!» Сколько же ей пришлось хлебнуть! И вот теперь звезда Героя Российской Федерации. «Конечно, мамочка, это твоя награда. Без тебя, без твоей заботы, твоей самоотверженности и любви не было бы ничего!»

А 21 февраля в Кремле нам вручали награды. Звезды Героев получили Чилингаров, Черняев и я. Орден «За заслуги перед Отечеством III степени получил Груздев и Орденами Дружбы были награждены два иностранных члена экипажа ГОА «Мир» – Фредерик Паулсен и Майк МакДоуэл. Награды вручал президент РФ В.В. Путин. После церемонии вручения наград мы встретились в ресторане «Националь», где Фредерик Паулсен устроил торжественный ужин, на котором присутствовало около 50 человек. Во время аперитива мы сидели за небольшим столиком с министром Гидрометеослужбы Александром Ивановичем Бедрицким, Чилингаровым, Груздевым, директором ИО РАН Нигматулиным. Делились впечатлениями об экспедиции, о награждении. Роберт Искандерович время от времени бросал взгляд на мои награды, среди которых были и Звезда Героя, и Орден Ленина, и Орден Мужества, и другие. Вдруг неожиданно Нигматулин стукнул кулаком по столу и изрек: «Как я не пошел в эту экспедицию? Как я не пошел в эту экспедицию?» Бедрицкий недоуменно посмотрел на него, но все промолчали. Конечно, решение пойти в экспедицию было за ним: он же ведь директор Института – одного из организаторов этого проекта! По-видимому, были причины для принятия другого решения. Но делать нечего: «Поезд ушел». Однако в последующие после экспедиции месяцы Нигматулин постарался выступать на многих телевизионных передачах, форумах, не привлекая непосредственных участников этого рискованного проекта. А позже, через 10 лет, когда он выдвинул себя на пост президента РАН, я с удивлением услышал, что одним из его приоритетов являются исследования Арктики…

Но пока я обдумывал детали организации экспедиции на озеро Байкал. Конечно, начинать нужно было с базового обеспечения погружений. Мы уже дважды работали на Байкале: в 1977-м и в 1990–1991 гг. с аппаратами «Пайсис VII» и «Пайсис XI». В первый раз мы работали с речной баржи, на которую был поставлен автокран грузоподъемностью 16 тонн. Аппараты буксировались в точку погружения небольшим суденышком. Это, конечно, ограничивало наши возможности в плане районов исследований, и поэтому все работы были сосредоточены в южной части Байкала с привязкой к базам в Листвянке и Больших Котах. В 90-е годы для работы с «Пайсисами» было переоборудовано небольшое судно «Балхаш», на корму которого была установлена П-рама. Такое решение дало возможность провести исследования по всей площади Байкала, включая районы острова Ольхон, бухты Фролиха, устья реки Селенги и, конечно, центр и юг Байкала. Но в 2008 году решено было снова использовать баржу с автокраном, которая перемещалась по озеру с помощью буксира «Академик Коптюг». Была проделана большая работа по балластировке и оборудованию баржи для проведения подводных операций с «Мирами», на нее был поставлен автокран грузоподъемностью 100 тонн. Первоначально намерения обеих сторон – и ИО РАН, и «Метрополя» – состояли в проведении исследований Байкала в течение лета 2008 года. Причем «Метрополь» намеревался помимо научных погружений проводить и погружения с VIP-персонами: членами Госдумы, правительства Росси, с иностранными гостями с целью привлечения внимания и к аппаратам «Мир», и к «Метрополю».

После работ 2008 года мне стало ясно, что в ближайшее время нам выхода в океан не видать. «Келдыш» практически весь год простоял. Нигматулин при встрече со мной иногда бросал фразу: «Келдыш» нас разоряет». Я в душе надеялся, что мне предложат возобновить глубоководные исследования океана, но, видимо, новое руководство решило похоронить это перспективное направление изучения океана навсегда. Учитывая такую ситуацию, я договорился с М.В. Слипенчуком о продолжении работ в 2009 году. К сожалению, осенью 2008 года я заболел и довольно надолго. Я перенес операцию на сердце, три полостных операции, но летом 2009 года, хотя в и не очень хорошем состоянии, снова приехал на Байкал. Я попросил руководить экспедицией в 2009 г. Николая Андреевича Римского-Корсакова. Моя команда знала свое дело, ее профессиональный уровень не вызывал сомнений, но возглавлять экспедицию должен был ученый соответствующего уровня. Я же принял участие в нескольких погружениях в качестве командира аппарата, в том числе и с премьер-министром России В.В. Путиным, министром финансов А.Л. Кудриным, президентом Республики Монголия и другими важными людьми.

Прежде чем перейти к анализу научных данных, полученных во время исследований Байкала, я расскажу о двух погружениях, одно из которых состоялось 1 августа 2009 года, а второе – 16 августа 2010 года.

После очередного посещения Байкала я находился в Москве, проходил очередное медицинское обследование. В двадцатых числах июля мне позвонили из администрации президента и спросили, буду ли я завтра на обсуждении визита Путина на озеро Байкал, добавив, что мое присутствие очень важно, так как я должен пилотировать аппарат «Мир» при погружении премьер-министра России В.В. Путина. Я ответил, что в первый раз об этом слышу. Позже я узнал, что на эту встречу ходили Нигматулин и начальник службы безопасности РАН Коваленко. Через два дня мне позвонил директор и сказал, что завтра мы вылетаем на Байкал спецрейсом из Внуково-3. В условленное время я был в аэропорту. В самолете помимо Нигматулина, Коваленко и меня, летела группа обеспечения и организации визита Путина на Байкал. Сам премьер-министр должен был лететь позже. В полете ко мне подсел заместитель начальника охраны Геннадий Геннадьевич и сказал, что завтра мы (с ним и с женщиной – начальником канцелярии) должны будем погрузиться в том месте, где мы будем погружаться с Путиным. «Нет проблем», – сказал я. Я понял, что они решили посмотреть, насколько это безопасно. Мы прилетели в Иркутск, затем приехали в Листвянку. Осмотрели баржу и аппараты, после чего баржа пошла к острову Ольхон, где было намечено погружение. Мы же должны были покинуть Листвянку следующим утром на быстроходном катере. Пока же орггруппа прорабатывала детали приема премьер-министра. В частности, возник вопрос, как организовать обед на барже после погружения. Я сказал, что у нас на барже прекрасный повар, мы взяли его с «Келдыша», что это Николай Трущенков – бывший личный повар министра рыбной промышленности Ишкова. «Не годится», – сказал Геннадий Геннадьевич, – «Мы возьмем еду из ресторана». Меня интересовало, кто, кроме меня, пойдет в экипаж с Путиным? На третье место претендовал Нигматулин. Однако Геннадий Геннадьевич сказал, что, когда первые лица государства летают в самолете, там присутствуют как минимум три высококвалифицированных пилота. «Поэтому третьим должен быть пилот, равноценный по квалификации с вами на случай, если вдруг вам станет плохо». Я назвал фамилию Виктора Нищеты. Конечно, я не предполагал, что один из журналистов свяжет погружение Путина с фамилией Виктора. Однако через пару дней после погружения Путина в одной из газет появилась статья с заголовком «Путин приехал на Байкал, чтобы погрузиться под воду с Нищетой». Причем с таким подтекстом, что, мол, мало ему Нищеты на Земле…

И вот мы погружаемся с Геннадием Геннадьевичем и девушкой Натальей – начальником канцелярии. Я чувствую некоторую стесненность, а может быть, и боязнь в поведении членов экипажа. Выполняя все необходимые операции по погружению, я начинаю рассказывать анекдоты и забавные истории. Обстановка становится весьма непринужденной, и мои спутники на какое-то время забывают и о страхе, и о том, где мы находимся. Мы садимся на дно на глубине 1400 метров. Они с недоверием смотрят на глубиномер. Поднявшись вверх по склону и взяв пару камней манипулятором, я предлагаю всплывать. Мои спутники с удовольствием соглашаются. Всплытие заняло около часа. Я открываю люк, и новые гидронавты выходят на палубу баржи довольные и даже счастливые. Ну что ж, теперь остается ждать Путина.

Путин прилетел вместе с Сергеем Шойгу, с которым я был знаком по работе на АПЛ «Комсомолец». В то время он был министром МЧС, которое финансировало и курировало эти работы. 1 августа утром мы на барже ждали прибытия премьер-министра. Он должен был прибыть на быстроходном катере из Листвянки. Баржа с аппаратами стояла в точке погружения в районе Ольхона. Он прибыл на катере вместе с Шойгу и губернатором Иркутской области. Краткое представление результатов исследований Байкала с помощью «Миров» сделал Нигматулин. Затем я рассказал об аппаратах, их устройстве. Путина сопровождали представители прессы и телевидения. Потом было погружение. В ГОА «Мир-1» – Путин, Нищета и я, в ГОА «Мир-2» – Слипенчук, губернатор Иркутской области и пилот Черняев. Мы быстро прошли толщу воды и сели на ровное дно, покрытое мягким осадком, на глубине 1400 метров. «Какое чистое дно, никакого мусора», – заметил Путин. Мы дождались второго аппарата, который сел напротив нас. Я попросил Путина к центральному иллюминатору. Он прильнул к стеклу, со второго «Мира» его сфотографировали. Потом этот снимок Путина, смотрящего в иллюминатор «Мира-1», был напечатан во многих газетах и журналах, включая зарубежные. Затем мы пошли к западному склону озера, который напоминал по своей структуре тектонический разлом в океане. Подошли к склону, я взял образец коренной породы манипулятором и положил в бункер. Путин спросил: «А можно я попробую?» «Нет проблем», – сказал я. Я вывесил аппарат около крутого склона, вывел манипулятор, раскрыл кисть и подвел ее к лежащему на склоне камню и сказал: «Нажимайте вот на эту кнопку». Владимир Владимирович нажал. Камень оказался зажатым в кисти. «Молодец!» – воскликнул я и услышал легкий смешок Виктора сзади нас. Такую операцию мы проделали еще три раза. Путин был очень доволен тем, что поучаствовал в процессе исследований, отборе образцов.

В процессе погружения я рассказал Путину о том, как создавались аппараты «Мир», что они строились в Финляндии с нашим участием и по нашим идеям с Игорем Евгеньевичем Михальцевым. Затем рассказал о различных глубоководных операциях, которые мы проводили с помощью «Миров», включая работы на АПЛ «Комсомолец» и «Курск», киносъемки на «Титанике», «Бисмарке» и других затонувших объектах, научные исследования на гидротермальных полях. Времени было достаточно, т. к. наша подводная аудиенция длилась 4,5 часа. Конечно, сказал о том, что большинство работ с ГОА «Мир» проведено без бюджетного финансирования, также как и эта экспедиция на Байкал, которую финансирует «Метрополь». Акцентировал внимание Путина на том, что наше судно «Келдыш» с двумя аппаратами «Мир» не имеет аналогов в мире и является гордостью России и что руководство страны должно поддержать этот комплекс финансами. Он мне ответил: «У нас есть очень интересный проект на Дальнем Востоке, мы задействуем вас в нем, так что готовьтесь». «Будем рады», – ответил я. Перед всплытием я поставил на плейер диск своих песен. Зазвучал «Подводный вальс». Путин спросил: «Кто это поет?» Я ответил: «Я пою свои песни». Затем я сказал: «Владимир Владимирович! У меня есть одна просьба». Он вопросительно посмотрел на меня. Я сказал: «Вы нам с Черняевым вручили Звезды Героев, но ведь у меня есть команда, которая участвовала в процессе погружений на Северном полюсе. Документы на награждения поданы, прошло уже два года, но никакого ответа нет». «Хорошо, я приму меры», – сказал Путин. А дальше – открытие люка и наше любимое голубое небо.

Эти слова из «Подводного вальса» я вспомнил и на этот раз. После обеда, организованного на барже с присутствием Путина и Шойгу, мы расставались. Я вынул свою визитную карточку и положил ее в карман пиджака Путина. «Анатолий Михайлович! Я вас найду», – сказал премьер-министр с некоторым недоумением. Но, к сожалению, и моя просьба, и обещания, данные во время погружения, так и остались достоянием царства Нептуна…

После завершения работ на Байкале в 2009 году я по-прежнему не видел перспектив продолжения работ в океане. И мы снова договорились со Слипенчуком о продолжении работ в 2010 году. В 2009 году в центральной части озера были найдены холмы, сложенные твердыми, льдоподобными газогидратами. Эта находка была первой для пресной воды. Было необходимо провести детальные исследования, установить термобарические границы перехода газогидратов из твердого состояния в газообразное и обратно, определить примерные масштабы депозитов газогидратов на дне и т. д. Я вспомнил о том, что Джеймс Кэмерон должен мне погружение в свой день рождения за то погружение в 1995 году в мой день рождения по пути на «Титаник». Возможно, что Байкал – это последний шанс отдать этот долг. Непонятно, что будет с «Мирами» дальше. Я послал Джеймсу напоминание, и он ответил, что уже запланировал быть на Байкале 16 августа, в свой день рождения.

Мы встретились с Джеймсом в аэропорту Шереметьево 14 августа 2010 года и вместе полетели в Иркутск. Утром 15 августа мы уже ехали в Листвянку. В тот же день осмотрели баржу, знакомые Джеймсу аппараты «Мир», в которых он сделал 50 погружений в океане. В тот же день по моему приглашению прилетела Сильвия Эрл – известная ученый-биолог и исследователь глубин с подводным налетом более чем 6000 часов в акваланге и в подводных аппаратах. Она была советником по науке у президента США Буша-младшего. Также прилетел Майк МакДоуэлл, с которым мы договорились о встрече на Байкале для обсуждения возможных планов работы с «Мирами» в ближайшем будущем.

День рождения Джеймса 16 августа мы отметили на глубине 1400 метров в ГОА «Мир-1» в компании с Сильвией Эрл. Программа погружения была примерно та же, что и с Путиным: сели на дно на глубине 1400 метров. По пути отобрали несколько образцов, а затем всплыли. И Джеймсу, и Сильвии очень понравилось погружение: и невероятная прозрачность воды, и эндемический животный мир, и, конечно, комфортная и теплая обстановка в аппарате «Мир». После погружения вечером в честь Джеймса и других гостей был устроен торжественный прием. Выступали казаки, которые заставили Джима выполнить некоторые традиционные казацкие обряды, одели его в казачью одежду. Было все очень тепло и гостеприимно.

Мы с Майком обсудили возможные варианты продолжения работ с «Мирами». Он мне сказал: «Необходимо продержаться на плаву до 2012 года, так как в этом году будет 100 лет гибели «Титаника», и есть много желающих погрузиться именно в ознаменование этой даты. А дальше – Паулсен готов оплатить переход с «Титаника» в Антарктиду с работами на гидротермальных полях Атлантики по пути. Вся эта программа – «Титаник», гидротермы, Антарктида – рассчитана примерно на год, а может, и больше». «2010 год считай прошел, – сказал я ему. – Я закидывал удочку Паулсену по поводу проведения работ на Женевском озере в 2011 году. Он обещал подумать». Майк обещал также поговорить с Паулсеном. Джеймс улетел и через неделю на Байкал прибыла научная делегация из Швейцарии во главе с Ульрихом Лемминым. В нее входило шесть молодых ученых из Технического университета Лозанны. Мы сделали несколько погружений со швейцарскими молодыми учеными, и это стало началом нашего сотрудничества, которое было продолжено летом 2011 года на Женевском озере.

Основным направлением наших работ на Байкале стал поиск областей разгрузки углеводородов на дне, мест сочения метана и возможных гидротермальных излияний, вокруг которых часто образуются бактериальные маты и поселяются специфические животные, существующие за счет метанотрофии и хемосинтеза. Во время экспедиций 2008–2010 годов было совершено 178 погружений на «Мирах», главным образом в средней и южной частях озера. В 2010 году несколько погружений сделали и в северной части Байкала – в бухте Фролиха. В 2008 году в первой экспедиции мы работали на 14 полигонах, погружались 53 раза и провели под водой более 300 часов, 192 из которых – на грунте. Один из важнейших результатов того периода – локализация зон глубинных нефте- и газосодержащих флюидов на дне озера и определение интенсивности их разгрузки.

В 2005 году в этом районе, примерно в 10 километрах от берега, ученые Лимнологического института зафиксировали большие пятна нефтяных пленок, распространяющиеся на поверхности в радиусе до 1 километра. Во время работ на «Мирах» мы также нашли локальные места разгрузки нефтесодержащих флюидов, отобрали пробы для определения фоновых концентраций углеводородов, пробы планктона, ихтиопланктона и донных животных. В фоновой области, непосредственно прилегающей к району высачивания нефти и газа, а также в самой зоне нефтепроявлений отмечено большое количество «морского снега» (скопления планктона) во всей толще воды, от глубины 100–150 м до самого дна. В диапазоне глубин 863–877 метров донные осадки представлены современными светло-коричневыми илами и глинистыми бело-голубыми и оливково-серыми ледниковыми отложениями, обнажившимися в результате схода со склона оползня. Рельеф дна неровный, холмистый, с перепадами высот до 100 метров. Здесь мы увидели отдельные холмы высотой до 1 метра и диаметром до 3 метров, покрытые темно-коричневыми и черными корками, а также стенку высотой около 1 метра и длиной до 5 метра, образованную более мелкими холмами с тонкими коническими постройками, похожими на потухшие «курильщики». Они были плотно заселены амфиподами, планариями и моллюсками. На глубине 869 м обнаружили темно-коричневую трубку высотой 1,5 метра и диаметром 2 метра (напоминающую гидротермальную) из битума, асфальтенов и парафинов. Из ее верхней части каждые 24–28 секунд высачивались капли (диаметром 0,5–1 сантиметра) коричневой нефти, которые быстро поднимались к поверхности. Из этой же постройки с периодичностью 20–30 секунд выделялись пузырьки газа. Нефть сочилась также из небольших битумных построек на глубине 899 и 906 метров. Во время погружений экипажи «Миров» измеряли температуру в местах сочения нефти и маркировали постройки для последующих наблюдений. Иногда, если нарушалась целостность поверхности осадка манипулятором или касались илистого слоя лыжи аппаратов, происходили выбросы нефти и газа. Разгрузка газо- и нефтесодержащих флюидов наблюдалась и из многочисленных воронок диаметром 5-40 сантиметров.

В районах высачивания нефти и газа из иллюминаторов аппаратов проводились визуальные наблюдения за обитателями подводного мира. Исследовались вертикальное распределение планктона и ихтиопланктона, поведение и ориентация в пространстве массовых эндемичных видов рачков Macrohectopus branickii и Epishura baicalensis, а также рыбки голомянки рода Comephorus. Все они входят в состав единой пищевой цепи в сообществах склоновых и центральных областей Байкала. Оказалось, что в верхних слоях воды (0-350 м) нет крупных пелагических (живущих в верхних слоях вод) животных. Лишь на глубине около 400 метров появляются единичные экземпляры довольно большого (25–35 мм) рачка Mbranickii, ориентированного головой вниз, и с увеличением глубины его численность возрастает. На расстоянии около 100 метров от дна наблюдалась разноразмерная популяция рачков, при этом более мелкие особи были также ориентированы головой вниз. В придонном слое (несколько метров от дна) голомянки ныряли в ил, взмучивая его хвостовым плавником и оставляя на поверхности осадка специфические следы, а иногда прятались в норки. Одновременно на дне в поле нашего зрения присутствовало пять-шесть особей разной величины. Подобное распределение и поведение голомянок в придонном слое на довольно большой площади отмечалось впервые. Биологи пришли к выводу, что эти рыбы не принадлежат к чисто пелагическим обитателям Байкала. При визуальных наблюдениях с аппаратов определяли и видовой, и размерный состав массовых эндемичных видов в придонной области и на поверхности осадков, а также поведенческие реакции различных ракообразных, коттоидных рыб (бычков-подкаменщиков) и ресничных червей (турбеллярий). Мелкие разноногие рачки (амфиподы) зарывались в ил и находились в нем достаточно длительное время. Некоторые особи были белого цвета, что характерно для представителей абиссальной фауны. Крупные же амфиподы различались по окраске и поведению: некоторые рачки сидели на небольших холмиках, другие активно передвигались по поверхности дна.

Важнейшим фундаментальным открытием, сделанным во время работ в 2009 году, стало обнаружение в этом районе большого поля холмов, состоящих из твердых ледоподобных газогидратов, слегка припорошенных осадками. Грязевой вулкан нашли ученые из Лимнологического института в 2002 году. Однако в течение семи лет никто и не подозревал о существовании там монолитных газогидратов. Это открытие выходит далеко за рамки исследования собственно Байкала. Газовые гидраты – кристаллические соединения метана с водой – емкий резервуар энергетического сырья. В одном кубометре гидрата содержится до 162 м³ газа. По современным оценкам, ресурсы метана в природных газовых гидратах Мирового океана могут превышать ресурсы всех горючих полезных ископаемых на суше. В 2010 году мы продолжили работу вблизи грязевого вулкана Санкт-Петербург. Был обозначен газогидратный район размером 100×100 метров, на территории которого располагались три больших и множество мелких газогидратных холмов. Кроме того, под небольшим слоем осадка там практически везде залегают монолитные газогидраты, в том числе и на относительно ровном дне у подножия холмов. Наблюдались и струйные высачивания метана из осадка. Именно они формировали на экране эхолота специфический газовый факел. При многочисленных погружениях «Миров» были отобраны пробы грунта, воды и бентосных животных. Во многих местах разгрузки глубинных флюидов встречались пленочные бактериальные маты, покрывающие газогидраты. Здесь же были обнаружены желеподобные органические образования, представляющие собой небольшие комочки размером 1–3 сантиметра. Изотопный анализ, сделанный в ЛИНе, показал, что и бактериальные маты, и желеподобные комочки существуют здесь за счет метанотрофии. Геотермическими исследованиями установлено лишь небольшое превышение геотермического градиента над фоном, что нетипично для активного грязевого вулканизма. Это очень важная информация, которая позволяет сделать вывод о преимущественной роли фазового состояния метана, формирующего газогидраты. На полигоне получены данные о высоком потоке метана непосредственно из осадка в воду и незначительном потоке кислорода в осадок.

В экспедициях 2008–2009 годов под руководством А. Н. Рожкова (Физический институт РАН) разрабатывалась методика поиска газогидратов по аномалиям метана в воде с помощью датчика, установленного на ГОА «Мир». Так был обнаружен первый газогидратный холм. При погружениях провели ряд экспериментов по формированию и разложению газогидратов из пойманных ловушкой пузырей метана по методике, разработанной А. В. Егоровым (ИО РАН). Впервые наблюдалось формирование твердой газогидратной пены из пойманных пузырей и ее разрушительное действие при подъеме аппарата – несколько ловушек разрушились на глубине 700 метров (существенно ниже положения фазовой границы устойчивости газогидратов). Мы также обнаружили, что газогидратно-ледяные пробки образуются выше положения фазовой границы. Эти результаты очень важны для разработки будущих технологий доставки и транспортировки метана с больших глубин.

Здесь мы тоже встретились с газогидратами. Это поле, расположенное на глубине 420 метров, – самое мелководное газогидратное поле в мире. Оно характеризуется исключительно мощным потоком метана из осадков, достигающим поверхности воды. Нам удалось проследить за газовыми пузырями до самого дна, где была обнаружена геологическая структура в виде каньона с вертикальными стенками, связанная, по-видимому, с интенсивным выбросом газа из осадка. Борта этого каньона образованы рыхлыми отложениями. Среди них отмечен полупрозрачный горизонтальный пропласток мощностью до 20 сантиметров и длиной до 5–6 метров, похожий на газогидрат. Здесь отобраны пробы газа, выходящего со дна, осадки и образцы бентосных организмов. Изотопный состав последних показал, что они, так же как и на поле Санкт-Петербург, существуют за счет метанотрофии.

В этом районе, расположенном вблизи мощного осадочного образования – Селенгинской авандельты, – в 2009–2010 годах проводились интересные исследования разгрузки газа. Посольская банка представляет собой потенциально нефтегазоносный район, что подтверждается ранее выявленными аномалиями в содержании углеводородных газов и в воде, и в осадках. Все аномалии при этом имели общую черту – высокий уровень этана по отношению к метану. Здесь в наших экспедициях впервые на Байкале были обнаружены необычные цветные бактериальные маты. Судя по анализам, проведенным биологами ЛИНа, сообщества бактерий из этих образцов существовали как за счет метанотрофии, так и за счет хемосинтеза. Под слоем осадка мы нашли газогидрат. Его небольшие фрагменты, отломанные манипулятором, мелькали перед иллюминатором, устремляясь вверх и обгоняя аппарат при всплытии.

Работая в этом районе, мы получили неожиданные результаты. Первые же погружения ГОА «Мир» не подтвердили сделанных ранее прогнозов о наличии там разгрузок газа и нефти. Местное подводное поднятие рассматривалось как грязевой вулкан. А так как здесь не удавалось поднять осадки геологическими трубками, которые ударялись о твердое дно и приходили пустыми, предполагалось, что на дне находятся такие же массивные газогидраты, как и на грязевом вулкане Санкт-Петербург. Визуальные наблюдения из «Миров» показали, что на дне отсутствуют мелкомасштабные морфологические признаки выноса глубинных флюидов, типичных для грязевых вулканов. Желтоватый цвет верхнего слоя осадка свидетельствовал о его окисленности. Под тонким слоем залегали древние породы. Содержание газа в воде и осадках и геотермический градиент оказались близкими к фоновому. Таким образом, осмотр, проведенные инструментальные измерения и анализ отобранных образцов позволили однозначно утверждать, что данное поднятие не грязевулканическое образование, а небольшая подводная банка. Подобные структуры весьма характерны для восточного борта Байкала.

Довольно обширные покровы бактериальных матов мы встретили и в северной части озера. На одном из маршрутов «Миров», на глубине около 400 метров, нам удалось выйти на большое гидротермальное поле, которое тянулось вверх по склону более чем на 2 километра. Здесь впервые были проведены масштабные геотермические исследования. Внутри поля при измерениях получены высокие значения геотермического градиента – в среднем для данного полигона они достигали 2–4 °C/м, что приблизительно в 100 раз выше средних величин для Байкала. Мы установили связь термической активности с плотностью поселений бентосных организмов. Обширные белые пятна бактериальных матов маркировали максимальный тепловой поток. По изотопному анализу установлено, что бактерии существуют здесь и за счет хемосинтеза, и за счет метанотрофии. Характерная черта этого гидротермального поля – многочисленные и разнообразные скопления губок и полосы амфипод. В области максимальных значений теплового потока на границе вода – осадок зафиксирован и высокий поток метана из осадка в воду. Анализ многочисленных проб придонной воды, взятых с помощью специально изготовленных пробоотборников, показал высокое содержание метана в придонном слое.

Наши исследования районов разгрузок нефти и газа, наличие твердых газогидратов и гидротермальных проявлений, характеризующихся эндемизмом фауны, подтверждают, что Байкал представляет собой водоем, близкий к океанической экосистеме. Об этом свидетельствует и геологическая структура озера, для которой характерны основные признаки океанических рифтовых зон. Байкальская котловина образовалась в результате изгибовых деформаций земной коры, сопровождающихся разломами. Перемещения по ним отдельных блоков имело основное рельефообразующее значение. По западному борту Байкальской котловины мы наблюдали ступенчатые террасы, а в районе Ольхонских Ворот – развитие разрывных нарушений сбросового типа, которые наиболее четко прослеживаются в подводной глубоководной части острова. Горизонтальные поверхности террас чередуются с обрывистыми стенками высотой до 160 метров, образуя мощные ступени. На глубине около 1400 метров дно выполаживается. В этой глубоководной части Байкальского рифта накапливается толща тонких илистых осадков. Коренные горные породы сверху покрыты пленкой трансформированных (гипергенных) образований, а в скальных обнажениях они хрупкие, выветрелые. Местами сохранились кварцевые жилы и прожилки причудливых форм. На участке дна Среднего Байкала локально распространены глинистые образования с пористой текстурой. Они формируют на склонах «потоки» корок мощностью 3-40 сантиметров. Мы исследовали зону контакта Западного борта Байкальского рифта с днищем средней котловины на глубинах 1450–1580 м. Здесь дно имеет довольно ровный рельеф и покрыто мощным слоем тонкодисперсных илистых осадков. Наши работы уточнили строение рифтообразующего (Обручевского) разлома на западном склоне центральной части Байкальской впадины. Комплексный анализ отобранных образцов позволит получить новые данные о возрасте последних подвижек в земной коре и даст возможность достоверно оценить соотношение между их горизонтальной и вертикальной составляющими.

В районе о. Ольхон, Обручевского, Северобайкальского и других крупных северо-восточных разломов раскрытие рифта происходило при доминирующем влиянии сбросовых перемещений. На западном борту наблюдается довольно крутой склон, сложенный коренными породами с большим количеством слабоокатанного валунного и галечного материала. Гребни склона покрыты железистыми корками. На обследованных участках в диапазоне глубин 1313–1017 метров крутизна склона изменяется от 40 до 15–20°. Дно микроканьонов покрыто пелитовым илом с небольшим количеством свалившегося с бортов обломочного материала. На малых глубинах (около 570 м) коренные породы пронизаны порами размером до 3 сантиметров. Террасы склона населены глубоководными эндемичными беспозвоночными, принадлежащими к разным группам (нескольким видам амфипод и губок), а также голомянками и коттоидными рыбами. С помощью манипулятора «Миров» собрано много животных, ранее отсутствовавших в коллекциях, полученных при глубоководных тралениях. В этом районе впервые проводились визуальные глубоководные биологические наблюдения таксономического разнообразия и вертикального распределения эндемичных видов животных, определялись диапазоны их обитания. На двух полуразрезах Среднего Байкала в интервале глубин от 36–40 до 1450–1580 метров наши биологи изучали распределение представителей древнейшей байкальской фауны – голубых губок. Были определены места их скоплений, взято несколько видов для проведения морфологического и молекулярно-биологического анализов. Впервые своими глазами можно было проследить за распределением абиссальных видов байкальских коттоидных рыб в присклоновой и склоновой зонах, а также донных глубоководных видов амфипод в придонном слое. Собрана обширная коллекция глубоководных планарий.

Закончилась трехлетняя экспедиция на озеро Байкал. Конечно, сделано много, получен большой объем научных данных. Но, к сожалению, аппараты «Мир» не выполняют своей главной задачи по изучению океана. Да и Институт уже не оправдывает своего названия, ибо уже давно не проводится тех масштабных исследований океана, которые проводились ранее. На использование «Келдыша» как судна обеспечения «Миров» надежды практически нет. Под предлогом сдачи судна во фрахт этот вопрос даже не рассматривается, хотя судно практически все время простаивает в Калининграде и в лучшем случае на месяц-полтора выходит в экспедицию в северные моря. Учитывая наши невеселые перспективы, я написал песню «Подводные цыгане»:

Аппараты «Мир-1» и «Мир-2» были доставлены в Калининград в сентябре 2010 года и снова заняли место в ангаре. Хорошо, что при создании аппаратов в Финляндии мы с Игорем Евгеньевичем Михальцевым подумали о приобретении ангара, который стал им родным домом в Калининграде. У них был и настоящий морской дом, специально оборудованный для них в Финляндии – НИС «Академик Мстислав Келдыш», но к сожалению, их лишили этого прекрасного морского базового обеспечения, позволявшего проводить работы в любом конце Мирового океана. А ведь судно было оборудовано специальным спуско-подъемным устройством и всеми необходимыми техническими средствами для обеспечения работы «Миров». Представители специальных ведомств США и других стран специально приезжали в порты, куда заходил «Келдыш», чтобы посмотреть на наш «чудо-пароход», как его назвал американский адмирал Джон Кравен. Ведь ни у одной организации в мире не было такого судна с двумя обитаемыми шеститысячниками на борту. Как мне сказал однажды Рольф Вайт, Пентагон стучит зубами и облизывает губы, когда речь заходит о «Келдыше». Но что делать? У нас не все понимают значимость того, что мы имеем. А чаще всего это люди, которые сами ничего не создавали, не испытали мук творчества, удовлетворения воплощением своих идей в жизнь и радости побед. И здесь я снова вспоминаю творчество Высоцкого: «Жираф большой – ему видней!» Лучше не скажешь. Полагаю, что теперь Пентагон потирает руки! Конечно, «Миры» создавались для проведения глубоководных исследований океана, но без судна обеспечения о проведении таких работ не может быть и речи.

И вот я лечу в Лозанну с целью осмотра плавсредств, которые могут быть использованы для обеспечения погружений на Женевском озере. Там имеются только малотоннажные плавсредства. Баржи, на которую можно было бы поставить два «Мира», кран и кабинки для организации лабораторий, мастерских, размещения людей, там нет. Из всего, что есть на озере, я выбрал две самоходные баржи, на одну из которых можно было поставить подъемный кран, один «Мир» и несколько кабинок, а на вторую – второй аппарат «Мир». Причем спуско-подъемные операции со вторым аппаратом должны были производиться с помощью крана на первой барже, а вторая баржа подходила под кран для проведения спуска или подъема второго аппарата. Как показала практика проведения работ, такая методика являлась вполне приемлемой и, возможно, единственно правильной, учитывая то, что другого выбора не было. Здесь важным было то, что озеро небольшое, и после проведения погружений мы могли возвращаться на базовое место и ночевать в гостинице. После этого визита я еще три раза прилетал в Лозанну с целью чтения лекций в Техническом Университете и обсуждения программы работ. В апреле 2011 года мы подписали контракт между Техническим Университетом и ИО РАН. В это время плавсредства были уже готовы, и мы начали готовить аппараты «Мир» и сопутствующее оборудование к отправке в Лозанну. Аппараты перевозили на автотрейлерах. Сначала их разместили на берегу в охраняемой зоне, а затем поставили на плавсредства. Не сразу решился вопрос о размещении людей. Сначала нас хотели поселить в студенческое общежитие, но оно оказалось в ужасном запущенном состоянии, т. к. учебный год окончился и после отъезда студентов по домам общежитие не убиралось. Фредерик Паулсен выделил дополнительные средства, и мы поселились в прекрасном 4-звездочном отеле недалеко от того места, где базировались аппараты «Мир». Основной целью исследований являлось изучение экологии озера на предмет присутствия в воде тяжелых металлов, радионуклидов и других веществ, нарушающих экологическую чистоту озера. В исследованиях принимали участие американские ученые из Вудсхольского океанографического института, а также французские и немецкие ученые. Впервые на аппарат «Мир-1» был установлен масс-спектрометр, производивший измерения «in situ». Также аппараты были оборудованы большим количеством пробоотборников для отбора осадочного материала, батометрами, приборами для измерения физических свойств воды и ее химического состава. Работы проводились в западной части озера.

Открытие экспедиции было торжественным. Было сделано два «элитных» погружения аппаратов. Я погружался в «Мире-1» с Доном Волшем и Бертраном Пикаром (старшим сыном Жака Пикара). Это было символично, ибо в 1960 году Дон Волш погружался в Марианскую впадину с Жаком Пикаром. Во втором аппарате погружались Фредерик Паулсен, Артур Чилингаров и Евгений Черняев. Объектом исследований было судно, затонувшее около 100 лет назад на максимальной глубине озера – 300 метров. На Женевском озере в течение двух месяцев (июль, август 2011 г.) было сделано 96 погружений, как с научными целями, так и в целях популяризации аппаратов «Мир» с некоторыми влиятельными персонами. Но последнее не принесло результатов, так как заинтересованности в проведении работ никто не проявил. Правда, среди погружавшихся был финансист олигарха Романа Абрамовича, с которым мы встречались в 2008 году. Финансиста звали Саша Бородин, очень улыбчивый, приветливый человек. Мы договорились, что он приедет в Москву к нам в Институт. Осенью он мне позвонил и приехал в Институт океанологии. Я передал ему проект кругосветного плавания на «Келдыше» с «Мирами» вместе с картой Мирового океана, на которой было обозначено 80 районов, в которых предполагалось проводить работы с аппаратами. Основу этого проекта составляет проведение исследований на гидротермальных полях и в других районах, представляющих научный интерес, а также на ряде затонувших судов, подводных лодок и т. д. Я подарил Бородину свои книги о глубоководных работах, подписанные и ему, и Абрамовичу. Но и на сей раз обещания остались только словами. Спустя пару месяцев я послал и-мейл Бородину, но ответа так и не получил. Вспомнил мексиканский телесериал «Богатые тоже плачут» и подумал: «Такова, видимо, их участь».

По результатам исследования озера было написано около 20 статей, опубликованных в зарубежных журналах, издана книга на французском языке. А для меня было очень важно то, что мы дотянули с нашими подводными работами до 2012 года. Я все-таки надеялся, что 100-летний юбилей гибели «Титаника» должен сыграть свою роль. Но у честных людей всегда присутствуют элементы наивности, и открытое отношение к жизни и к людям не позволяет им избавиться от этого. Да, наверно, и не надо. Я прожил жизнь на полном доверии. Меня обманывали, говорили одно, а делали другое, а я, поставив в уме некоторым людям минус, продолжал строить свои отношения на полном доверии. А ведь иначе нельзя, большие дела можно делать только так.

Мы встретились с Майком МакДоуэллом в Гамбурге, обсудили детали контракта на лето 2012 года. Как обычно, он прислал мне позже текст контракта с очень хорошими финансовыми условиями: 6,5 миллионов долларов за 4 месяца. Я отдал контракт главному бухгалтеру и юристу Института на проработку. Через месяц мне вернули контракт с некоторыми коррективами и замечаниями, которые мы быстро согласовали с Майком по мейлу. После этого контракт с визами главного бухгалтера, юриста, заместителя директора по технике Н.А. Римского-Корсакова и моей был отдан директору Нигматулину. Это была середина января 2012 года. По разработанному нами плану «Келдыш» должен был выйти из Калининграда в середине мая. Помимо оплаты контракта Майк заказал два комплекта новых аккумуляторов для «Миров», которые оплатил Ф.Паулсен, который рассчитывал, что после «Титаника» будут проведены работы в Антарктиде. Аккумуляторы доставались нам бесплатно, как авансовый бонус от Паулсена. Более выгодного и крупного контракта у нас никогда не было. Нигматулин взял контракт и уехал отдыхать в Кисловодск. Через две недели Майк переслал мне и-мейл директора ему из Кисловодска: «Я отдыхаю, но все время думаю о контракте и склоняюсь к положительному решению». Наивные нотки моей души перезванивались с тревожными… Нигматулин вернулся из отпуска. Я пришел к нему. Он говорит: «У нас есть альтернативное предложение. Соков думает». Я спрашиваю: «А вы что думаете?» «Другое предложение – более выгодное, но я о вашем предложении думаю более позитивно». Я говорю: «Но нужно решать сейчас, ведь до выхода судна около двух месяцев. Мы не успеем решить все организационные вопросы». «В ближайшее время решим», – ответил директор. Через две недели мне позвонил Майк и сказал: «Толя! Все кончено. Мы ходили с Нигматулиным на ланч. Он сказал мне, что у него есть другое предложение с гораздо бо́льшей оплатой. Он назвал цифры и спросил меня, смогу ли я обеспечить аналогичную оплату в течение хотя бы одного года. Я сказал: «Нет!!!» Все, что я смог сказать Майку: «Это блеф!» Майк ответил: «Я это понял». Когда директор вернулся из США, я позвонил ему и попросил меня принять. Разговор был коротким: «Я был в Нью-Йорке, встречался с Майком. Мы сходили пообедать и договорились, что экспедиции не будет». Я понял, что дальнейшие разговоры бесполезны. «Лаверову звонить тоже бесполезно, ибо там этот вопрос наверняка согласован. Ну, что ж, опять тупик?» – спросил я сам себя. И за меня снова ответил Высоцкий: «Еще не вечер!» «Но ведь уже не утро», – подумал я – «Утро было тогда, когда мы гуляли с Мониным в окрестностях Лондона!» Да, это практически было в начале пути. Начало настоящего творческого процесса, в результате которого было создано новое направление научных исследований океана с применением глубоководных обитаемых аппаратов, которое прославило на весь мир и Институт, и Академию наук и нашу Великую Россию! И конечно же, прав был тогда Андрей Сергеевич в отношении романтики нашей профессии. Именно романтический взгляд на все, что было сделано, давал нам силы даже тогда, когда они были на исходе, и тогда, когда преграды, стоящие перед нами, казались непреодолимыми.

Сложен и труден путь созидания. И это доступно и понятно лишь творцам, созидателям. И весьма прост процесс уничтожения, но это могут делать лишь те, кому недоступен процесс настоящего творчества. Но настоящие дела не вычеркнуть из истории. Они останутся в наших книгах, статьях, научных открытиях…

Снова розовеет небо, занимается зарница, скоро из-за горизонта появится верхняя часть огромного сияющего диска. Взойдет солнце и озарит все вокруг. Начнется новый день, с которым появятся надежды, придут новые идеи и, конечно, новые свершения.