Во время Первой мировой войны семь государств мира признавались ведущими морскими державами – Великобритания и Германия, занимавшие лидирующие позиции, и шедшие за ними США, Япония, Франция, Италия и Россия. Хотя традиционно Австро-Венгрия не относилась к ведущим морским державам, но накануне Первой мировой войны быстрое строительство ее флота вывело Дунайскую монархию на неплохие позиции, а ее флот приблизился по корабельному составу к итальянскому или русскому. Поэтому важно сравнить положение во флотах ведущих морских держав, прежде чем перейти к подробному анализу ситуации в России.

Комплектование флотов рядовым составом является важнейшим элементом поддержания боеспособности морских сил наряду с комплектованием офицерского корпуса и корабельного состава.

Для того чтобы облегчить ориентирование в довольно сложной системе воинских званий флотов эпохи Первой мировой войны (см. Приложение 1).

В Великобритании до Первой мировой войны не существовало всеобщей воинской обязанности, флот комплектовался исключительно по вольному найму. Большинство матросов вербовалось на 5 лет. Обычно это были люди, уже имевшие морскую специальность. Например, кочегаров и машинистов на военном флоте вообще не готовили, поскольку хватало получивших необходимые умения на торговых судах. Некоторых специалистов, как, например, машинистов и коков, вербовали на срок не менее 12 лет (это называлось «продолжительная служба»). Распространен был прием 12–14-летних подростков в юнги. Из числа юнг старались готовить в первую очередь комендоров – командиров расчетов и одновременно наводчиков морской артиллерии. Предполагалось, что это технически сложная специальность, от которой значительно зависела боеспособность корабля, а стать комендором на торговом флоте было невозможно. Численность юнг на кораблях британского флота была самой большой в мире, доходя до 10 % численности экипажа. Основой обучения всех специалистов была практика на кораблях, количество различных школ специалистов было очень невелико, а срок обучения в них весьма коротким. Великобритания, владевшая крупнейшим в мире торговым флотом, могла черпать кадры для военного флота с торговых судов. Нижним чинам, прослужившим 22–23 года, полагалась пенсия.

Запас флота был представлен Королевским морским резервом, членство в котором было добровольным. За пребывание в резерве выплачивалось небольшое жалованье, а по достижении 60-летнего возраста полагалась пенсия. Вступить в него могли профессиональные матросы и кочегары торгового флота, преимущество имели ранее служившие в военном флоте. Этот резерв был невелик и накануне Первой мировой войны насчитывал около 30 тыс. матросов и юнг, тогда как в регулярном флоте служило около 130 тыс. нижних чинов. В 1903 г. был создан Королевский морской добровольческий резерв, в который можно было вступить добровольно, даже не имея морской специальности, но членство в котором не оплачивалось. Постепенно эта организация значительно увеличилась и после Второй мировой войны поглотила Королевский морской резерв.

В США матросов вербовали всего на 3 года, преимущественно из моряков торгового флота. Значительной проблемой военно-морского флота США была большая текучка рядового состава, которую современники-специалисты считали главной ахиллесовой пятой североамериканского флота. Текучка порождалась большими возможностями трудоустройства на судах торгового флота и на берегу. Организованного запаса рядовых матросов в США фактически не имелось.

Во Франции продолжала существовать морская запись, введенная еще в XVII в. К началу XX в. все состоящие в ней были обязаны, по достижении 20-летнего возраста, отслужить 7 лет, а затем могли быть призваны в любое время до 55-летнего возраста. Фактически срочная служба продолжалась 3–3 1/2 года. В морскую запись включались добровольно лица, жившие на морском побережье или «кормившиеся морем», – т. е. рыбаки и матросы. Стремление попасть в морскую запись было сильным, поскольку записавшиеся освобождались от службы в сухопутной армии, они имели монополию на рыбную ловлю и службу на торговых судах, им полагалась пенсия за службу на военных или торговых судах, их сироты воспитывались за государственный счет. Кроме того, не все молодые люди, состоявшие в морской записи, действительно призывались на службу, тогда как в сухопутную армию призывались поголовно все достигшие призывного возраста – Франция славилась практически полным отсутствием льгот и отсрочек при отбывании воинской повинности. Общая численность морской записи достигала накануне Первой мировой войны 150 тыс. человек, что с избытком покрывало все возможные потребности французского флота[4]. В случае недостатка призывников из морской записи, флот мог пополняться молодыми людьми, призванными на действительную службу в армию, но к этой мере в начале XX в. прибегать не приходилось.

В кочегары и механики брали по морской записи лиц, уже имевших соответствующую специальность, а артиллеристы, специалисты по торпедному вооружению, рулевые и сигнальщики готовились в школах специалистов. В эти школы могли поступить мальчики 13–15 лет, сыновья лиц, состоявших в морской записи. Преимущество имели дети унтер-офицеров военного флота. Обучение длилось 4–5 лет. Оно было бесплатным, но родители были обязаны возместить расходы на обучение сына, если он отказывался от службы на флоте по окончании школы. Окончившие школу становились унтер-офицерами и через несколько лет могли получить звание мэтра – промежуточное между офицерским и матросским. Особенностью организации корабельной жизни французского флота являлось большое число кают-компаний – не только офицеров и мэтров, но также существовала отдельная кают-компания унтер-офицеров. Такое положение было связано с желанием сделать морскую службу более привлекательной, а корабельную организацию – более демократичной, ведь политическая атмосфера во Франции в начале XX в. заметно левела.

В Японии на флот призывали только тех, кто уже служил на торговых судах или занимался морским рыболовством. Срок службы был установлен 7-летний, но фактически уже накануне русско-японской войны матросы служили 4 года, а затем на 3 года увольнялись в отпуск, из которого могли быть в любой момент вызваны. По окончании 7-летнего срока японские матросы переводились в резерв на 5 лет, после чего считались свободными от воинской повинности[5].

В Германии конца XIX в. флот развивался под сильным влиянием армейских порядков, поэтому здесь значительная часть рядовых матросов состояла из призывников, служивших 3 года. На флот стремились призывать молодых людей, уже служивших на торговых судах, но их не хватало, и значительную часть молодых матросов кайзеровского флота составляли люди, никогда не ступавшие на палубу корабля. Призывники могли становиться специалистами, но не могли получить звание унтер-офицера. Это звание было зарезервировано за сверхсрочнослужащими или выпускниками школы юнг. Сверхсрочнослужащим унтер-офицерам в германском флоте, как и в армии, гарантировалось после увольнения в отставку трудоустройство на государственной службе с солидным окладом – не менее 1,5 тыс. марок (ок. 690 руб.) в год. Эта сумма соответствовала доходу квалифицированного рабочего. По отзывам современников, это многих привлекало на сверхсрочную службу, несмотря на ее тяготы и не слишком высокое жалованье. Выпускники школы юнг были обязаны прослужить не менее 7 лет после выпуска, таким образом, немецкий флот получал на 7 лет не новобранца, как в России, а готового специалиста.

Все флоты мира начала XX в. имели в своем составе особую категорию старших специалистов, занимавших промежуточное положение между офицерами и матросами. Эти специалисты получали солидное жалованье и право на достойную пенсию, носили форму офицерского образца, размещались в каютах, а не в кубриках, имели собственную кают-компанию. Система льгот для этих лиц в каждой стране отличалась национальным своеобразием. Обычно их соблазняли значительным жалованьем, возможностью производства в офицеры, либо хорошим местом на берегу, либо комбинацией этих стимулов.

В Великобритании они именовались старшими унтер-офицерами (chief petty officer) и уоррэнт-офицерами (warrant officer). Их производили из наиболее отличившихся по службе унтер-офицеров. Особых курсов или школ для подготовки данной категории военнослужащих флота в начале XX в. не было. Общий высокий уровень образования и технической подготовки в Великобритании позволял отпустить «на самотек» дело подготовки уоррэнт-офицеров. В 1912 г. было установлено, что уоррэнт-офицеры имеют право на сдачу офицерских экзаменов и производство в полноправные офицеры флота.

В США существовал практически такой же порядок. Однако проблемой американского флота было нежелание матросов оставаться на длительную службу. Поэтому в США практиковалось производство в маты (mate) и уоррэнт-офицеры всего через 6 лет службы. При этом уоррэнт-офицеры могли быть произведены в мичманы (ensign) или лейтенанты указом президента через 5–10 лет службы, но делалось это только в случае нехватки офицеров, получивших специальное образование.

Во Франции лица, занимавшие промежуточное положение между офицерами и матросами, назывались мэтрами. Они выходили либо из старослужащих матросов, либо из учеников школ специалистов, о которых говорилось выше. Закон гарантировал мэтрам через 10 лет службы либо производство в офицеры флота, либо вакансию на морском заводе с хорошим окладом. Важным стимулом для французских мэтров служила реальная возможность быть произведенным в офицеры, поскольку именно производство из мэтров было основным путем пополнения инженер-механиков французского флота. В начале XX в. мэтры были допущены и к производству в строевые офицеры.

В германском флоте промежуточная категория именовалась «палубными офицерами» (Deckoffizier). Они производились из числа сверхсрочнослужащих унтер-офицеров после окончания специальной школы. Производство палубных офицеров в строевые офицеры не предусматривалось. Они могли производиться лишь в офицеры-механики, положение которых в немецком флоте было неполноправным.

В русском флоте существовал самый длительный в мире срок службы по призыву – 7 лет (для грамотных – 6 лет) до 1907 г., а затем – 5 лет. В запасе русский матрос состоял 3 или 4 года до 1907 г., а затем – 5 лет. По окончании этого срока нижних чинов переводили в морское ополчение еще на 5 лет.

Напомним, что призыв в вооруженные силы происходил фактически по достижении возраста 22 лет – годом призыва считался год, следующий за тем, в котором призываемому исполнялся 21 год. Призыв происходил в октябре – ноябре, с тем чтобы новобранец попал в свою воинскую часть не позднее 1 декабря, а срок службы отсчитывался с 1 января следующего года. Поэтому выражение «матрос срока службы 1910 г.» надо понимать как указание на то, что этот человек был призван в октябре – ноябре 1909 г., а его срок службы начал отсчитываться с 1 января 1910 г. При этом подавляющее большинство матросов этого срока службы родились в 1887 г. Это были самые старшие нижние чины из находившихся на действительной службе к началу Первой мировой войны.

По мобилизации в 1914 г. призывались матросы сроков службы 1905–1909 гг., т. е. 1882–1886 гг. рождения. Во время Первой мировой войны происходили и досрочные призывы. В течение лета – осени 1916 г. были призваны новобранцы 1916, 1917 и 1918 гг. Таким образом, самые младшие из них родились в 1896 г.[6]. В 1917 г. намечалось провести призыв новобранцев 1919 г., родившихся в 1897 г.

В запас флота зачислялись также шкипера коммерческих судов, штурманы, лоцманы и вообще лица, служившие на заграничных торговых судах, судах Добровольного флота, РОПИТе и в других крупных пароходных компаниях. Численность моряков торгового флота была ничтожной, а средств в казне недостаточно, поэтому нечего было и думать о пополнении флота вербовкой.

Относительно социального состава русских матросов эпохи Первой мировой войны существует большая литература. Нет нужды говорить о том, что сословная принадлежность, указываемая в документах того времени, не может быть надежным основанием для социальной идентификации, поскольку крестьянин по паспорту мог быть рабочим по профессии. Следует отметить, что большинство матросов дореволюционного русского флота все же было выходцами из деревни.

Например, в 1913 г. во флот было зачислено 13 186 человек. Из них 1627 человек были моряками торгового флота («судоходцы», как они названы в источнике) (12,3 %). 1518 человек имели технические специальности – машинисты, кочегары, масленщики, электротехники, телеграфисты (11,5 %). Рабочими специальностями металлического производства (слесаря, котельщики, медники, кузнецы, токари, литейщики) обладали 2343 человека (17,8 %). Рабочими других специальностей (столяры, плотники, конопатчики, маляры) были 920 человек (7 %), рыбаками 516 человек (3,9 %), торговцами 278 человек (2,1 %), писарями – 295 человек (2,2 %). Самую большую профессиональную группу составляли хлебопашцы – 3693 человека (28 %). Остальные 2404 человека (18,2 %) были охарактеризованы как носители «прочих занятий». Таким образом, с точки зрения британского, американского или французского флота менее 30 % русских новобранцев соответствовали требованиям службы во флоте (моряки, рыбаки и рабочие технических специальностей)[7]. Отметим, что из числа моряков и рыбаков значительная часть работала на парусных судах и была совершенно незнакома даже с простейшими механизмами, поэтому их ценность на кораблях была ненамного больше тех, кто никогда не видел моря. Таким образом, перед русским флотом стояла сложнейшая задача подготовки квалифицированных специалистов из неподготовленного контингента призывников.

Правда, уровень грамотности среди призывников был очень высоким для России того времени, составив для новобранцев, призванных осенью 1913 г., 76 %, еще 15 % считались малограмотными и только 9 % были вовсе неграмотными[8]. Образование грамотных матросов ограничивалось начальной школой. Об этом позволяют судить следующие цифры: в 1913 г. из 13 186 новобранцев, зачисленных во флот, права на 2-летнюю службу имели 38 человек, а на 3-летнюю – 322 человека[9], т. е. в совокупности менее 3 % призванных. Право на 2-летнюю службу имели лица, окончившие учебные заведения 1-го разряда, а на 3-летнюю – 2-го. К 1-му разряду относились не только полные курсы высших и средних учебных заведений, но и 5–6-е классы гимназий, реальных училищ и соответствующих им учебных заведений. К этому же разряду относились мореходные училища. Ко 2-му разряду относились 2- и 3-классные городские училища, высшие начальные училища и тому подобные учебные заведения.

Однако и длительный срок службы едва-едва позволял подготовить матроса-специалиста из человека, незнакомого до службы с морем. На подготовку матроса-специалиста уходило обычно не менее 2 лет, а для сложных специальностей и для унтер-офицеров – и больше – до 4 лет. Необходимость готовить специалистов абсолютно по всем отраслям морского дела с нуля привела к тому, что в русском флоте существовало огромное количество школ для матросов. Один из преподавателей Учебно-минного отряда писал: «Для того чтобы толково и ясно изложить человеку, пришедшему от сохи, столь сложную вещь, как хотя бы электричество, мало самому знать все это, но надо приспособиться к образу мышления слушателей и создать довольно своеобразные способы изложения, не уклоняясь в то же время от истины. Вот эта-то работа не столь проста и легка, а главное, требует времени»[10]. С другой стороны, «среди новобранцев были и такие, которые уже получили до службы начальное образование. Из них выбирались кандидаты на унтер-офицеров, которых особо учили по их специальности в течение двух лет. Эти матросы получали довольно серьезное образование, которое в некоторых отношениях даже было немногим ниже общесреднего. Таким образом, из них получались уже полуинтеллигенты»[11].

С 1874 г., с момента введения в России всесословной воинской повинности и сокращения сроков действительной службы, остро стоял вопрос о привлечении моряков на сверхсрочную службу. Несколько раз пришлось расширять льготы для сверхсрочнослужащих и повышать их жалованье. Эти меры имели сравнительно скромный успех, прежде всего потому, что сверхсрочникам не могли предложить достаточного обеспечения после отставки. Идея предоставлять им привлекательные должности на гражданской службе, по примеру Германии, провалилась, поскольку ни одно министерство не согласилось принимать отставных сверхсрочников автоматически, требуя от них прохождения конкурса. В то же время за 19 лет сверхсрочной службы полагалась пенсия всего в 96 руб. в год или единовременная выплата в 1000 руб. Такая пенсия (8 руб. в месяц) едва-едва позволила бы пропитаться одному человеку, не говоря уже о семье отставника, об их одежде или жилище. Резкая граница между нижними чинами и офицерами, характерная для русского флота, ряд унизительных для достоинства нижнего чина дисциплинарных требований еще больше снижали привлекательность сверхсрочной службы.

Накануне, а особенно после русско-японской войны, льготы (прежде всего жалованье) сверхсрочнослужащим были еще увеличены, что позволило в определенной степени снизить остроту проблемы. Поэтому были основаны школы юнг в Кронштадте и Николаеве для пополнения флота уже подготовленными специалистами. В течение 1910–1914 гг. из Кронштадтской школы было выпущено 1084 юнги, из которых 856 были зачислены в учебные отряды для подготовки на унтер-офицеров, а остальные продолжали службу рядовыми специалистами. Учитывая, что численность рядового состава флота накануне Первой мировой войны превышала 40 тыс. человек, юнг в нем было менее 3 %. В 1910–1915 гг. среди поступивших в Кронштадтскую школу 11,7 % составляли дети из привилегированных сословий, 17,7 % – дети мещан, а 70,6 % – дети крестьян[12].

В 1895 г. в русском флоте была введена категория кондукторов – промежуточная между офицерами и матросами. Они получили право на форму, сходную с офицерской, особую кают-компанию, право на размещение в каютах. В русском флоте (как и в армии) к нижним чинам было положено обращаться на «ты». Кондукторы получили право на обращение на «вы», что отделяло их от нижних чинов. Тем не менее ряд ограничений для них оставался в силе – например, в столичных театрах они не могли сидеть ближе 7-го ряда партера или ниже 2-го яруса лож. Им также запрещалось посещать театральный буфет или сидеть в зале во время антрактов. Кондукторы не могли курить в присутствии офицеров[13]. Жалованье и пенсия кондукторов были выше, чем у сверхсрочнослужащих. За 10 лет службы кондукторов награждали медалью и статусом личного почетного гражданина. Кондукторы, прослужившие в этом звании 10 лет, при отставке производились в подпоручики по адмиралтейству, а прослужившие 20 лет – в поручики по адмиралтейству. За выслугу лет кондукторы получали медали. Несмотря на столь обширные льготы, корпус кондукторов пополнялся не очень быстро. Еще спустя 10 лет после введения этого звания не удалось заполнить все вакансии по ряду дефицитных специальностей, например машинных и минных кондукторов. После русско-японской войны был сделан еще один шаг к улучшению положения кондукторов – они получили право на производство в офицеры по Адмиралтейству после сдачи экзамена. Ранее матросы могли производиться лишь в гражданские чины, поэтому во время русско-японской войны на боевых кораблях в должности, скажем, артиллерийского содержателя можно было встретить коллежского регистратора. То был не канцелярист, а бывший кондуктор, удостоенный повышения в чине.

Нижние чины получали денежные выплаты, обмундирование и продовольствие. Денежные выплаты делились на жалованье (выплачивалось как на берегу, так и в плавании), морское довольствие (только в плавании) и добавочное содержание (выплачивалось только при действительном исполнении тех или иных обязанностей). Жалованье на Каспийском море и на Тихом океане было увеличено в 1,5 раза. Морское довольствие в заграничном плавании, а также при внутреннем плавании на Дальнем Востоке было увеличено в 1,5 раза. На подводных лодках выплачивалось усиленное жалованье (например, рядовой специалист получал как унтер-офицер 2-й статьи своей специальности). В общем, основное жалованье колебалось от 9 руб. в год (матрос 2-й статьи) до 72 руб. в год (боцман).

Морское довольствие зависело от звания и специальности и составляло от 60 коп. в месяц (матрос 2-й статьи во внутреннем плавании) до 21 руб. (боцман в заграничном плавании) (см. приложение 2).

Добавочное жалованье могло выплачиваться за специальные знания (например, минера или электрика) или за действительное исполнение обязанностей (например, первого комендора у орудия). Сумма выплат могла различаться в зависимости от того, на берегу или на корабле служил в данное время нижний чин. Добавочное жалованье было сравнительно небольшим и колебалось от 1 руб. 80 коп. в год (строевой инструктор, водолаз) до 27 руб. (баталер, подшкипер, минно-артиллерийский содержатель). Лишь некоторые специальности расценивались значительно дороже – баталер 1-й статьи или старший писарь получали на корабле по 63 руб. в год добавочного жалованья, машинные или кочегарные унтер-офицеры 1-й статьи – по 60 руб., а машинные унтер-офицеры самостоятельного управления даже по 180 руб. в год. Это объяснялось тем, что машинисты самостоятельного управления заведовали механизмами мелких судов, на которых не полагалось офицера-инженер-механика. Машинисты самостоятельного управления имели право занимать должности механиков на судах торгового флота после окончания срока военной службы (см. приложение 3).

Кроме того, матросы могли получать дополнительные выплаты, например, водолазы – по 1 руб. за каждый час подводных работ, за преподавание в школах матросов-специалистов (по 8–10 руб. в месяц), по 25–50 коп. в сутки при назначении конвоирами грузов при их перевозке, по 15–30 коп. в сутки в случае вызова «для восстановления порядка» – т. е. для усмирения волнений. Кроме того, тем, кто отказывался от ежедневной чарки водки (полагавшейся во время плавания), выплачивались «деньги за непитое вино» – 2 руб. 40 коп. в месяц – немалая для матроса сумма. С началом Первой мировой войны и с введением в России сухого закона выдача чарки была отменена и всем матросам стали выплачивать деньги.

Из выплат рядовым матросам производился вычет в 1 % на медикаменты, а унтер-офицеров – 2 % на медикаменты и госпиталь. Выдавалось жалованье раз в два месяца за прошедший срок.

В общем, береговое жалованье моряков соответствовало жалованью нижних чинов сухопутной армии. Однако добавочное жалованье и морское довольствие делали доходы моряков (особенно в плавании, тем более заграничном) значительно выше доходов солдат и унтер-офицеров армии. Моряк срочной службы достаточно высокой квалификации (скажем, рулевой унтер-офицер, исполняющий обязанности рулевого старшины) получал на берегу 28 руб. 80 коп. – 40 руб. 80 коп. в год (в зависимости от моря службы), во внутреннем плавании – дополнительно по 5 руб. 10 коп., а в заграничном – по 6 руб. 75 коп. в месяц (с учетом льготного курса выплат в иностранной валюте – свыше 10 руб.). Учитывая, что на Балтике корабли находились в плавании около 5 месяцев в году, годовой доход рулевого унтер-офицера срочной службы составлял не менее 54 руб., а при участии в заграничном плавании мог доходить до 80 руб. То были неплохие карманные деньги, учитывая, что обмундирование и питание моряки получали бесплатно.

Для матросов и унтер-офицеров болезненным наказанием было смещение на оклад матроса 2-й статьи. Это наказание можно было налагать на нижних чинов в дисциплинарном порядке на неограниченный срок. Весь срок наказания моряк должен был получать 75 коп. в месяц, как матрос 2-й статьи, не имеющий специальности. Серьезность данного взыскания понимали и авторы Дисциплинарного устава – право налагать его имели только командиры кораблей 1 и 2 ранга и вышестоящие начальники[14]. Заметим, что вице-адмирал Непенин, став командующим Балтийским флотом в ноябре 1916 г., особо широко пользовался этим правом, чем вызвал значительное озлобление среди нижних чинов.

Матросы получали питание и обмундирование натурой. Количество и качество предметов обмундирования моряков было выше, чем в сухопутной армии (см. приложение 4).

Питание матросов на берегу соответствовало армейскому, а в плавании было более разнообразным и обильным, чем в армии. О стоимости вещей и продуктов, которые выдавались натурой, в сравнении с армейской пехотой, дает представление следующая таблица[15]:

Стоимость обмундирования и (сухопутного) продовольствия на одного нижнего чина в год

На берегу крупа и мука отпускались от казны натурой, а вместо прочих продуктов выдавались приварочные деньги. Их сумма изменялась в зависимости от местности, из расчета 2,5 коп. в день на человека плюс стоимость 3/4 фунта (307 г) мяса второго сорта по ценам местного рынка (накануне Первой мировой войны в провинции – 8–9 коп.). Кроме того, полагалось чайное довольствие, которое, по меркам сегодняшнего дня, было не слишком большим. Чая полагалось примерно по 2 г в день, сахара – по 25 г в день на человека.

Следует отметить, что значительное улучшение питания солдат и матросов произошло в декабре 1905 г. под влиянием событий Первой российской революции. До этого мясная порция составляла 1/2 фунта в день, на приварок отпускали 1 3/4 коп. в день, не выдавались чай и сахар[16].

В плавании морякам полагалась морская провизия. При этом завтрак состоял из чая и хлеба (или сухарей) с маслом. На обед варили свежие или кислые щи со свежим мясом или солониной и овсяной крупой. На них отпускалось по 170 г капусты или другой зелени и по 307 г мяса. По средам и пятницам допускалась замена мяса горохом (по 307 г на человека). На ужин полагалась крутая или жидкая каша из гречки со сливочным маслом и чай. В день на человека отпускалось по 1127 г хлеба или 780 г сухарей. Допускалась замена капусты свеклой, ржаного хлеба – пшеничным, гороха – фасолью или макаронами, гречки – пшенкой, ячкой, кукурузой или рисом, чая – какао или шоколадом. Раз в неделю, в среду или пятницу, допускалась замена мяса рыбой.

Во время Первой мировой войны питание матросов осталось на прежнем уровне. К концу 1916 г. лишь несколько ухудшилось положение с мясом, из-за чего стали строже соблюдать постные дни – теперь два раза в неделю (по средам и пятницам) мясо заменялось рыбой.

Обмундирование матросов было легко узнаваемо. Его неповторимый стиль окончательно сложился к началу 80-х гг. XIX в. и с тех пор изменялся лишь в деталях. Новобранец, приходивший в береговые части флота к 1 декабря, получал сильно поношенное обмундирование, оставшееся от уволившихся в запас старослужащих. Особой нормы выдачи этого обмундирования не существовало. Не позднее 1 марта следующего года он должен был получить первый комплект новой формы. Новобранцам выдавали больше вещей, чем старослужащим, чтобы у них сразу же образовался запас обмундирования для перемены. Затем новый комплект формы выдавали ежегодно, не позднее 1 марта. Количество предметов обмундирования, полагавшихся матросу, было значительно больше, чем полагалось солдату сухопутной армии – средняя стоимость обмундирования матроса превышала стоимость обмундирования пехотинца в 1,5 раза, а обмундирование матроса Гвардейского экипажа было в 2,1 раза дороже, чем в пехоте. В декабре 1905 г. власти улучшили снабжение нижних чинов – теперь матросам стали выдавать постельное белье и одеяла. Ранее одеяло и койку выдавали только на кораблях, а в казармах нижние чины армии и флота спали на войлочных подстилках (покупаемых за свой счет), укрываясь шинелью. В то время постельное белье заводили лишь в некоторых частях за счет сэкономленных средств. Матросы стали получать даже носовые платки![17]

Сверхсрочнослужащие получали денежное довольствие как матросы срочной службы и добавочное жалованье, которое сильно зависело от продолжительности сверхсрочной службы и квалификации моряка. В 1–2-й год сверхсрочной службы оно составляло 236–264 руб. в год, возрастая к 6-му году до 356–444 руб. Ежегодно сверхсрочнослужащим выплачивалось по 40 руб. в год вместо добавочного обмундирования. Прослужившим 10 лет выдавалось пособие в 250 руб., а еще через 5 лет – еще одно такое же пособие. При увольнении прослуживших сверхсрочно 10 лет им выдавалось по 1000 руб., прослужившим 15 лет – 1250 руб. или пенсия в 96 руб. в год, прослужившим 20 лет – 1000 руб. и пенсия в 96 руб. в год[18]. Сверхсрочнослужащие получали обмундирование и питались как нижние чины срочной службы. Им полагалась и ежедневная «чарка» в плавании, которую можно было получить деньгами.

Семьям сверхсрочнослужащих полагалась квартира или квартирные деньги в половинном размере по сравнению с семьями обер-офицеров. Это значило, что этих денег должно было хватить на съем жилой площади около 16–17 м² и одной кухни на четыре семьи. Учитывая, что квартиры-студии в те времена еще не изобрели, фактически речь шла о проживании в коммунальной квартире. Семьи получали также «кормовые деньги»: на жену и нетрудоспособных детей старше 7 лет – в полном размере, а до 7 лет – в половинном. «Кормовые деньги» представляли собой небольшую сумму из расчета стоимости по месту проживания 27 кг муки, 4 кг крупы, 1 кг соли и 1/2 литра постного масла в месяц. Семья сверхсрочника имела право на бесплатный проезд к месту службы при переводах главы семьи.

Таким образом, в месяц сверхсрочнослужащий мог получать 25–40 руб. на берегу и 30–50 руб. в плавании. Отдельные категории сверхсрочнослужащих особо сложных специальностей могли получать до 60–70 руб. за месяц заграничного плавания. Таким образом, доходы сверхсрочнослужащих находились на уровне зарплаты рабочего средней или высокой квалификации, не считая того, что моряки и их семьи получали также бесплатное обмундирование, питание, жилье и медицинское обслуживание, чего не было у рабочих.

Кондукторы получали добавочное жалованье в 360 руб. в год, а на Каспии и Тихом океане – 480 руб. Через 5 лет кондукторской службы жалованье увеличивалось на 120 руб., через 10 лет – на 240 руб., а через 15 лет – на 360 руб. Кроме того, всем кондукторам полагалось добавочное содержание – 180 руб. в год и морское довольствие – от 30 до 54 руб. в месяц, в зависимости от специальности и от того, внутренним было плавание или заграничным. Кондукторы могли получить пособие на воспитание детей до 60 руб. в год. При производстве в кондукторы выдавалось 100 руб., а затем по 50 руб. ежегодно на обмундирование. Таким образом, во время Первой мировой войны кондукторы получали в месяц на берегу примерно 60–95 руб., а в плавании – 100–150 руб. в месяц. Служившим на подводных лодках и преподавателям в школах матросов-специалистов выплачивалось еще по 15 руб. в месяц. В общем, максимально возможные денежные доходы кондукторов находились на уровне доходов строевого офицера в чине лейтенанта (см. Приложение 5).

За 25 лет службы выплачивалась пенсия в 315 руб. Кроме того, кондукторам полагалось множество выплат, например, подъемные при отправлении в плавание (62 руб. 50 коп. – во внутреннее плавание или 125 руб. – в заграничное), суточные при командировках из расчета 45 коп. в день внутри Российской империи и 1/2 фунта стерлингов (ок. 4 руб. 70 коп.) за границей, караульные деньги – по 30 коп. за сутки караула или дежурства, по 50 коп. в сутки в случае вызова «для восстановления порядка» – то есть для усмирения волнений, и другие. Кондукторы имели право на получение пособия на воспитание детей по 30 руб. в год на каждого ребенка 10–13 лет и по 60 руб. – на каждого ребенка 14–17 лет. Кондукторам полагалась квартира натурой или квартирные деньги на наем жилого помещения как обер-офицерам. Это предполагало предоставление 33–34 м² жилой площади, а также одной кухни на 2 семьи.

Материальное положение кондукторов надо признать завидным для выходцев из трудовой среды, их доходы превышали доход квалифицированного рабочего в 1,5–2 раза (а в плавании – в 2–3 раза), не считая того, что кондуктор обеспечивался жильем, бесплатным медицинским обслуживанием и пенсией, о чем рабочий мог только мечтать.

В отличие от нижних чинов, кондукторы не имели права на получение обмундирования и продовольствия натурой. Они должны были питаться и приобретать обмундирование за счет жалованья, как и офицеры.

Во время Первой мировой войны русский флот значительно вырос. Если накануне войны на флоте служило 53,4 тыс. нижних чинов, после мобилизации он увеличился до 95 тыс., а к 1917 г. возрос до 137,2 тыс. человек[19] и примерно 20 тыс. ратников морского ополчения. В том числе к 1917 г. на Балтийском флоте служило 83,9 тыс. человек, на Черноморском – 41,9 тыс., в Сибирской флотилии – 6 тыс., в Амурской – 1 тыс., в Каспийской – 1,2 тыс. и во флотилии Северного Ледовитого океана (создана в 1916 г.) – 3,2 тыс. человек. Таким образом, на Балтике числилось свыше 60 % личного состава флота. К 1 января 1917 г. в русском флоте числилось всего 3604 сверхсрочнослужащих унтер-офицера и 2211 кондукторов. Сверхсрочнослужащих и кондукторов в русском флоте насчитывалось всего около 4 % личного состава, почти в два раза меньше, чем офицеров.

Материальное положение нижних чинов русского флота в дореволюционное время было сравнительно благополучным. В исторической литературе встречаются утверждения о скудной оплате матросов русского флота[20]. Действительно, по сравнению с матросами флотов Великобритании и США русские моряки получали немного. Но следует помнить, что русский флот комплектовался по призыву именно потому, что государство не имело средств для оплаты добровольно навербованных матросов. Кроме того, следует иметь в виду существенную разницу в уровне оплаты труда в Великобритании, а тем более в США, и в России начала XX в. Обмундирование и питание на флоте также было значительно лучше, чем в сухопутной армии. Поэтому нарекания на качество питания, которые встречаются в мемуарах рядовых моряков, надо понимать правильно – речь идет не о плохой пище вообще, а о том, что отдельные случаи, когда матросам пытались навязать некачественную пищу, воспринимались особенно остро и болезненно.

Во время войны появился и ряд дополнительных выплат, например, служившие в летно-подъемном составе нижние чины стали получать в месяц по 75 руб. в случае, если они проводили в воздухе не менее 6 часов.

При нахождении за границей жалованье выдавалось по особому повышенному курсу, считая за 1 рубль 4 французских франка, или 38,22 британских пенса, или 75 центов США, или в другой валюте, но применительно к этому соотношению. Обменный же курс золотого рубля был ниже, 1 рубль равнялся 2,66 французского франка, или 25,37 британских пенсов, или 51,4 цента США. Таким образом, курс при выдаче жалованья был примерно в 1,5 раза выше обменного, что было выгодно для русских военнослужащих. Такая ситуация возникла после денежной реформы Витте, когда металлическое содержание рубля было понижено в 1,5 раза[21]. Этой же льготой пользовались офицеры и матросы частей, находящихся в Финляндии. Во время Первой мировой войны одной из причин для недовольства стала запутанная система выдачи жалованья по заграничному положению в Финляндии. Если корабль, на котором служил матрос, базировался на Гельсинфорсе, то ему выплачивали жалованье финскими марками, и он пользовался выгодой от разницы в курсе. Инфляция гораздо сильнее поразила рубль, чем финскую марку, поэтому по мере падения курса рубля получать жалованье марками стало еще выгоднее. Если же корабль базировался на Ревель, то жалованье выплачивалось рублями. Естественно, что такая ситуация вызывала недовольство и жалобы.

Подводя некоторые итоги, заметим, что к концу 1916 г. материальное положение матросов, особенно из частей, находящихся в Финляндии, было сравнительно неплохим. Если ефрейтор армии получал по усиленному окладу военного времени жалких 90 коп. в месяц, то матрос 1-й статьи даже на берегу мог рассчитывать на 2 руб. в месяц, а в плавании – еще на 1 руб. 20 коп. ежемесячно. В Финляндии эти суммы нужно было умножить еще на 1,5. В целом денежные доходы матросов срочной службы и мобилизованных превышали выплаты солдатам сухопутной армии в 4–7 раз, не считая лучшего питания и обмундирования.

С началом Первой мировой войны в области оплаты моряков русского флота сложилось положение, чреватое конфликтом. На флот были мобилизованы состоявшие в запасе матросы, которые стали получать жалованье как состоявшие на срочной службе. В то же время на флоте продолжали службу сверхсрочнослужащие и кондукторы, которые были ровесниками и сослуживцами призванных по мобилизации, но получали значительно большие выплаты. В начале войны был введен усиленный оклад основного жалованья для всех, служивших на действовавших флотах. Этот оклад был равен тому, что в мирное время получали служившие на Каспии и на Дальнем Востоке. Точно так же и морское довольствие стало начисляться по повышенной норме, как в заграничном плавании. В наибольшей степени от прибавки выиграли вышеоплачиваемые категории.

Символом изменения положения матросов после революции стала отмена погон, которые в Кронштадте были сняты уже в первые дни после победы Февраля.

Следует отметить, что рядовой состав флотов всех крупных морских держав, кроме России, не имел наплечных знаков различия. Обычно знаки различия крепились на рукаве, представляя собой то или иное изображение в средней части рукава. Зачастую это был якорь или скрещенные якоря, иногда дополненные звездочками, коронами, шевронами, венками, символами специальностей и проч. Иногда знаком различия выступали полоски на обшлаге рубахи (во флоте США для трех категорий рядовых матросов) или даже звездочки, напечатанные на ткани по углам синего матросского воротника (у матросов и унтер-офицеров австро-венгерского флота).

Хотя матросы 2-й статьи в русском флоте и носили погоны, они были почти незаметны, поскольку изготовлялись из той же ткани, что и сам предмет обмундирования, и не имели окантовки. Погоны можно было заметить только у тех нижних чинов, которым полагались поперечные нашивки из желтой или белой тесьмы (лычки), обозначавшие звания матроса 1-й статьи или унтер-офицера. При рабочей форме (парусиновая роба) русские матросы 2-й и 1-й статьи вообще не носили погон. Унтер-офицеры в этом случае носили вместо погон узкие поперечные суконные нашивки, на которые нашивались «лычки» из тесьмы, обозначавшие воинское звание. Эти нашивки крепились на плечах шнурками, чтобы их можно было легко снять для стирки робы. На рабочей форме также не носили круглую нарукавную нашивку, обозначавшую специальность и степень квалификации – «штат». Такое положение сложилось в связи с тем, что рабочую форму носили на кораблях, а там, тем более на своем боевом посту, все моряки и так знали друг друга и не нуждались в знаках различия.

Видимо, в сознании матросов сформировалось представление о том, что знаки различия вообще и погоны в частности – принадлежность «начальства» (хотя бы и небольшого), а носят их в торжественных случаях. В рабочей же обстановке знаки различия не имеют большого значения. Возможно, по этим причинам у русских матросов возникло стойкое представление о том, что погоны – вредный и ненужный символ абсолютистского режима.

Вскоре после Февральской революции, 15 марта 1917 г., была создана Комиссия для выработки положений, касающихся военно-морского быта под председательством депутата Государственной думы кадета Н. В. Савича. В IV Думе он занимал пост заместителя председателя комиссии государственной обороны (с 1912 г. она называлась комиссией по военным и морским делам) и считался специалистом в области флота. Комиссия начала работу только 13 апреля. После отставки А. И. Гучкова с поста морского министра председателем комиссии назначили В. И. Лебедева, ставленника Керенского, «эмигранта, революционного политического деятеля, участника японской войны и лейтенанта французской службы»[22]. К концу мая комиссии удалось решить вопрос о судьбе кондукторов и сверхсрочнослужащих, о повышении жалованья матросам и обсудить проблему замены погон другими знаками различия. Кроме того, комиссия разработала положение о судовых комитетах[23].

6 мая были введены новые судебные органы – временные военно-морские суды, которые образовывались в основных военно-морских базах. Они включали в свой состав присяжных, суды были выборными – судьи и присяжные заседатели избирались флотскими советами. Новые суды должны были применять «ко всем виновным наказания, установленные для офицеров в мирное время»[24]. Таким образом, матросы уравнивались с офицерами, поскольку ранее за многие преступления матросы несли более тяжелое наказание, чем офицеры. Кроме того, ответственность в целом смягчалась, поскольку следовало накладывать наказания по нормам мирного времени, которые были мягче.

То обстоятельство, что сверхсрочнослужащие и кондукторы были ровесниками многих матросов, призванных из запаса, но получали гораздо больше своих товарищей, вызывало острое недовольство мобилизованных, которое ярко проявилось в мае 1917 г., когда под давлением матросской массы категории сверхсрочнослужащих и кондукторов были упразднены. В результате бывшие сверхсрочники стали получать денежное довольствие как матросы срочной службы или призванные по мобилизации.

23 мая 1917 г. Центробалт принял постановление о том, что «воинские чины специалисты» (то есть матросы и унтер-офицеры, закончившие специальные школы), прослужившие не менее трех лет, могут быть произведены в прапорщики или подпоручики по адмиралтейству в соответствии с уровнем их общего образования[25]. Данное постановление было принято в связи с упразднением категории кондукторов[26] и было направлено на защиту их прав. Бывшие кондукторы получили право на производство в подпоручики по адмиралтейству или в прапорщики флота или механической части (в зависимости от сданных экзаменов). Санитарные кондукторы (фельдшеры) производились без экзаменов в первый классный чин (т. е. в медицинские чиновники). Прочие переименовывались в старшие специалисты, уравниваясь с квалифицированными унтер-офицерами срочной службы.

Инфляция внесла свою лепту в ухудшение положения моряков. По официальным данным, к 1 мая 1917 г. рубль обесценился до 27 коп. в довоенных ценах.

С 1 мая 1917 г. было введено новое жалованье для матросов. Оно по-прежнему делилось на основное (береговое) жалованье, добавочное содержание за исполнение специальных обязанностей и морское довольствие. Последнее было одинаковым для всех «ввиду того, что в плавании все одинаково подвержены трудностям и опасностям морской жизни», и равнялось 15 руб. в месяц. Основное жалованье колебалось от 5 руб. в месяц для молодого матроса или юнги до 12 руб. у боцмана. Добавочное содержание – от 3 руб. в месяц у таких специалистов, как барабанщики или санитары, до 23 руб. у боцмана или старшин некоторых специальностей. В сумме денежное содержание в плавании могло изменяться от 20 руб. в месяц (юнга) до 50 руб. (боцман), что соответствовало 240–600 руб. в год. В пересчете на довоенные рубли денежное содержание матросов теперь составляло от 64 руб. 80 коп. до 162 руб. в год (см. Приложение 6).

Командам судов, находящихся на паровом отоплении (то есть в зимнее время в резерве, но в вооруженном состоянии), полагалось морское довольствие в половинном размере, а командам подводных лодок во время плавания – в двойном размере. За исполнение обязанностей механика на судах 3 и 4 рангов один из старших машинных специалистов получал дополнительно 20 руб. Команды судов и береговых постов на Северном Ледовитом океане и Белом море получали дополнительно сверх всех выплат по 25 руб. Кроме того, предусматривался ряд дополнительных выплат за исполнение обязанностей инструктора, водолаза, за работу в типографиях, за исполнение обязанностей рассыльных и др.

Отменялись выплаты за непитое вино, за окончание специальных курсов, добавочное морское довольствие за заграничное плавание.

В результате инфляции и повышения выплат в 1917 г. происходит выравнивание окладов. Если до 1 мая 1917 г. соотношение оклада матроса 2-й статьи и высокооплачиваемого специалиста – унтер-офицера в плавании доходило до 1:33 (9 и 300 руб. в год соответственно), то с этого времени соотношение составило 1:2,5 (240 и 600 руб. в год соответственно).

Если учесть обесценивание денег, то окажется, что оклад высокооплачиваемых категорий после майского повышения составлял всего около 162 руб. в довоенных ценах, тогда как оклад матроса 2-й статьи значительно увеличился, превысив 72 руб. в довоенных ценах. В результате оклады низкооплачиваемых категорий матросов, в сопоставимых ценах, выросли более чем в 3 раза, а относительно «съеденных» инфляцией старых окладов они выросли более чем в 10 раз. В то же время оклады высокооплачиваемых категорий сократились (в сопоставимых ценах) примерно в 2 раза, хотя относительно «съеденных» инфляцией старых окладов они выросли в 2 раза.

Видимо, этим повышением жалованья наиболее квалифицированная часть матросов осталась недовольна. Вот что об этом писал капитан 2 ранга Г. К. Граф: «Так, с соответствующими угрозами Временному правительству было предъявлено требование об увеличении жалования. Этот вопрос стал оживленно обсуждаться во всех советах, на кораблях и в береговых командах. Никогда, кажется, прения не были так бесконечны и жарки, как при обсуждении этого вопроса. Никакие доказательства, что государство не в состоянии платить такие огромные оклады, не принимались в расчет. Даже самые умеренные матросы, когда заходила речь о деньгах, прямо теряли голову, и ничто их не могло убедить. Матросы высказывали удивление, и им очень не нравилось, что офицеры считают для себя недопустимым тоже требовать увеличения жалования. По их понятию, это было в порядке вещей и так естественно, что поведение офицеров им казалось подозрительным: вот, мол, ничего не хотят принимать от революции»[27].

Поведение матросов может быть объяснено близостью к ним рабочей среды и борьбой рабочих за улучшение своего материального положения во время войны. Кроме того, инфляция существенно сократила и без того сравнительно скромное жалованье матросов. В совокупности эти две причины побуждали матросов остро ставить вопрос о повышении им жалованья.

Начавшаяся в декабре 1917 г. демобилизация флота требовала определенных расходов, демобилизованным в 1917–1918 гг. выдавали по 1,5 месячных оклада[28]. Однако аппетиты демобилизуемых простирались дальше. 30 декабря 1917 г. матросы срока службы 1908–1910 гг. потребовали уволить их не позднее 15 февраля 1918 г., снабдить оружием (винтовки и револьверы) и обмундированием по сроку 1918 г. (то есть на год вперед). Центробалт, «будучи не в силах удержать желающих уйти со службы (подч. в документе. – К. Н.)»[29] матросов срока службы 1908–1910 гг., постановил приступить к демобилизации срока службы 1908 г. с 1 февраля 1918 г., а 1910 г. – с 1 марта 1918 г. «ЦК БФ видит единственную надежду спасти боеспособность флота в переводе на вольный найм»[30]. Действительно, еще 7 декабря 1917 г. было введено положение о добровольном укомплектовании флота, в котором одновременно говорилось и о возможности призыва, вероятно, в военное время[31]. Говорить об укомплектовании флота добровольцами можно было, только пересмотрев оклады в сторону серьезного их увеличения.

В результате Февральской и Октябрьской революций матросы добились не только полного уравнения в правах с офицерами, но их положение стало даже в чем-то более привилегированным, чем у бывших господ. В какой-то степени тенденция к уравнительности даже перешла разумные пределы, палка оказалась перегнута в другую сторону. Заглядывая вперед, скажем, что только после окончания Гражданской войны и практически полной смены матросского состава Красного флота флотский быт вошел в нормальную колею.

Роль и значение офицерских кадров в вооруженных силах несомненны. Также бесспорно, что комплектование вооруженных сил офицерами – сложная социальная проблема, а способы комплектования офицерского корпуса являются проявлениями социальной структуры общества. Мировой опыт строительства государственного аппарата и вооруженных сил выработал целый ряд способов оградить их от проникновения «нежелательных» для правящей верхушки элементов. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что эти «фильтры», или «цензы», являются сами по себе важным признаком господствующего в стране социального строя.

Мы полагаем, что начинать изучение подобной проблемы следует с тщательного рассмотрения особенностей комплектования офицерского корпуса, что дает ключ к некоторым его особенностям.

Офицерский корпус флотов всех ведущих морских держав строился на единых принципах. Флотское офицерство обязательно разделялось на несколько больших групп, которые в России получили название «корпусов». Важнейшей из них были строевые офицеры, которые были специалистами по штурманской, артиллерийской или минно-торпедной специальности. Из их числа выходили старшие офицеры, командиры кораблей и командующие соединениями флота. Это была наиболее престижная группа офицеров. Другая группа – инженер-механики – отвечали за работу корабельных машин. Они, как правило, не могли стать командирами кораблей или тем более поднять собственный адмиральский флаг. Кроме того, в разных странах существовали различным образом организованные группы офицеров берегового состава, морской пехоты, офицеров, предназначенных для службы на вспомогательных кораблях. Офицеры запаса (если они не прошли подготовку полноценного строевого офицера или инженер-механика) составляли особую неполноправную группу.

Например, офицерский корпус русского флота имел весьма сложную структуру и состоял из строевых офицеров, офицеров инженер-механиков, кораблестроителей, гидрографов, штурманов, морских артиллеристов, офицеров по адмиралтейству, офицеров судебного ведомства. Кроме того, офицеры могли быть кадровыми или запаса. Степень престижности этих категорий была неодинаковой. Высшим престижем пользовались кадровые строевые офицеры. Лишь они могли командовать кораблями и соединениями кораблей, быть старшими офицерами, командирами строевых рот на корабле. Они выполняли обязанности вахтенных начальников, штурманов, управляли артиллерией и торпедным вооружением кораблей. Менее престижной была группа кадровых инженеров-механиков (которые имели право лишь на управление корабельными машинами и трюмным хозяйством), кораблестроителей и гидрографов. Еще ниже стояли офицеры по адмиралтейству, несшие, как правило, службу на берегу. Самую низшую ступень занимали офицеры запаса, несмотря на то, что они могли выполнять обязанности строевых офицеров или инженер-механиков. Положение офицеров морской авиации не успело определиться, поскольку эта категория появилась лишь во время Первой мировой войны. Статус офицеров разных групп подчеркивался внешне. Например, на крупных кораблях, где кают-компании были большими, инженер-механики, врачи, священники и офицеры запаса обедали за отдельным от кадровых строевых офицеров столом.

В России система сословных цензов обрела свою классическую законченность при Николае I. В пореформенное время они начали постепенно отменяться, однако вплоть до Первой российской революции сохранялись в значительной мере нетронутыми. Лишь после 1905 г. начался процесс постепенной трансформации этих цензов, ускоренный Первой мировой войной, однако быстрое разрушение этой системы началось лишь после Февральской революции, а окончательно она исчезла после Октября 1917 г.

С представлениями о престижности той или иной категории офицерского состава была теснейшим образом связана система его комплектования. Вокруг различных категорий офицерского состава были возведены барьеры разной высоты для тех, кто хотел присоединиться к этим корпорациям.

Почти во всех европейских флотах господствовало представление о том, что строевой офицер флота должен быть выходцем из привилегированных слоев. Производство матроса в офицеры этой категории было практически невозможно. Автор русского журнала «Морской сборник» писал в начале XX в.: «Всякому известно, что искусство властвовать над другими людьми, искусство командовать, дается несравненно легче тому, кто смолоду к тому привык, а потому дети из руководящих слоев общества, располагающих двумя великими источниками общественной силы: образованием и материальными средствами, вообще говоря, более способны командовать, чем люди, вышедшие из слоев общества более подчиненных… Молодой «барин» или «gentleman» лучше умеет требовать подчинения, а простой человек, во всех странах мира, ему легче подчиняется, чем вышедшему из своей же среды, будь он хоть семи пядей во лбу»[32]. Почти нигде человек «из народа» не мог стать строевым офицером флота. Барьеры, воздвигнутые вокруг военно-морских учебных заведений, отличались национальным своеобразием, но неизменно были высокими.

Офицеры инженер-механики воспринимались как принадлежащие ко второму сорту, поэтому требования к их происхождению были, как правило, ниже. Наконец, офицеры вспомогательных служб и запаса могли быть выходцами из сравнительно широких кругов населения и даже производиться из нижних чинов.

Порядки, царившие в британском флоте, сильнейшем в тогдашнем мире, воспринимались как образцовые. Существовавшая накануне Первой мировой войны система подготовки строевых офицеров Королевского флота была введена в 1903 г. и получила название «системы Селдона» по фамилии тогдашнего Первого лорда адмиралтейства (морского министра). Ее вдохновителем был известный реформатор британского флота адмирал Д. Фишер. Реформа Селдона изменила лишь некоторые второстепенные элементы подготовки строевых офицеров, сохранив в принципе тот порядок, который сложился еще в начале XIX в.

Согласно «системе Селдона», чтобы стать строевым флотским офицером «владычицы морей», нужно было поступить в Королевский морской колледж. К поступлению допускались 12–13-летние подростки по рекомендации одного из высших должностных лиц британского флота. Первый морской лорд имел право рекомендовать неограниченное число кандидатов, прочие лорды адмиралтейства и статс-секретарь по делам колоний могли предложить по нескольку кандидатов каждый. На пять кандидатских мест в каждом наборе имели право сироты офицеров армии и флота, умерших на службе. Наконец, каждый вновь произведенный в чин капитан 1 ранга и контр-адмирал имели право назначить по одному кандидату. Кандидаты сдавали экзамены, по результатам которых принимали примерно каждого третьего, для «провалившихся» допускалась еще одна попытка. «Из этих правил приема видно, что нельзя поступить на флот, не имея связей с личным составом флота или с влиятельными политическими деятелями. Это обеспечивает общественную однородность корпуса флотских офицеров»[33], – писал русский современник. Курс обучения в Морском колледже составлял 4 года, причем обучение было платным. Кроме того, требовались деньги на учебники, обмундирование, карманные расходы. Жалованья кадеты не получали.

По окончании колледжа молодой человек производился в мичманы (в английском флоте этот чин был промежуточным между офицерами и матросами и соответствовал русскому гардемарину). Мичман проходил практику на одном из кораблей флота в течение 3 лет. В это время он получал небольшое по британским меркам жалованье в 1 3/4 шиллинга в день (около 32 фунтов, или 302 руб. в год), но его родные должны были вносить определенную сумму на питание в кают-компании и другие обязательные расходы. После окончания практики мичман сдавал практические и теоретические экзамены, и его производили в младшие лейтенанты. Затем он посещал краткие курсы по различным отраслям военно-морского дела общей продолжительностью 9 месяцев. После этого следовало еще одно годичное практическое плавание[34], а далее молодой человек должен был выбрать дальнейший служебный путь – строевого офицера, инженер-механика или морского пехотинца. В соответствии с этим он оканчивал специальные курсы и проходил морскую практику, а через год производился в лейтенанты. Главной «изюминкой» реформы Селдона было совместное образование строевых офицеров, инженер-механиков и морских пехотинцев в течение первых 7 лет подготовки. Привилегии и жалованье строевых офицеров, инженер-механиков и морских пехотинцев были уравнены. Офицер, выбравший инженерную специальность, сохранял право быть назначенным впоследствии командиром корабля. При новой системе наиболее успешные молодые офицеры выбирали, как правило, строевую карьеру, учившиеся хуже шли в инженер-механики, а те, кто «плелся в хвосте», – в морские пехотинцы.

Таким образом, общее время подготовки лейтенанта флота составляло около 10 лет, а семье офицера его образование обходилось в 600–700 фунтов (примерно 5,7–6,6 тыс. руб.). Чтобы судить о величине этой суммы, достаточно сказать, что она равнялась средней зарплате английского рабочего за 8–9 лет[35] или годовому жалованью генерала русской армии.

Характерно, что при таких жестких условиях всегда находилось достаточное число желающих стать офицерами, а их крупнейший флот в мире требовал множество. Несомненно, что необходимость высокой платы за обучение и знакомства с «сильными мира сего» составляла барьер, надежно ограждающий британское морское офицерство от проникновения в него «простых людей».

Новая соперница Великобритании на море – Германия – создала свою оригинальную систему подготовки офицеров армии и флота. Заметим, что система подготовки офицеров флота в этой стране была скопирована с армейской в связи с тем, что в 70–90-х гг. XIX в. флот Германской империи развивался под сильным влиянием сухопутной армии.

Для того чтобы стать строевым офицером кайзеровского флота, следовало получить среднее образование (принимались и те, кто не закончил последнего класса гимназий, но им предстоял дополнительный экзамен) и в возрасте 18–19 лет поступить в морские кадеты (See-Kadett). При этом особая комиссия имела право отказать кандидату как слишком великовозрастному. Характерно, что предельный возраст не был установлен и отдавался на усмотрение членов комиссии. При поступлении на службу конкурс был достаточно высоким – 2–3 человека на место[36]. Формально морские кадеты считались разновидностью одногодичных вольноопределяющихся – категории, из которой в германских армии и флоте выходили офицеры запаса.

Кадетов отправляли в учебное плавание на парусном судне в южные моря. Во время плавания с ними проводились учебные занятия. По окончании плавания и сдаче экзамена их производили в чин морского прапорщика (Fähnrich zur See), т. е. кандидата в офицеры. После этого все желающие могли уволиться в запас. Не выдержавшим экзамена предоставлялось право на еще одно годичное плавание и новую попытку.

Желавшие стать кадровыми офицерами должны были пройти еще 1 1/2 года теоретических занятий, а затем – годичную практику на боевых кораблях. Все это время молодой человек был обязан оплачивать свое обмундирование, учебные пособия и мелкие расходы, что выливалось примерно в 4300 марок (ок. 2 тыс. руб. – зарплата среднего немецкого рабочего за 3 года[37]). После окончания практики молодой человек подвергался баллотировке – офицеры флота должны были тайным голосованием определить, достоин ли он вступления в их корпорацию. При положительном решении его представляли императору для производства в лейтенанты флота, а при отрицательном – отправляли в новое годичное плавание и снова подвергали баллотировке. Если ему не удавалось заслужить симпатии офицеров и во второй раз – его увольняли в запас в чине прапорщика. Прапорщик мог быть не допущен к производству в офицеры из-за плохой аттестации начальства. Таким образом, в Германии на подготовку строевого офицера затрачивали около 4 лет[38]. Плата за обучение в Морском училище закрывала путь в строевые офицеры для выходцев из трудовых слоев, а баллотировка препятствовала вхождению в офицерский корпус «сомнительных» выходцев из буржуазии. Дворянство ревниво сохраняло почти исключительную монополию на чин строевого офицера флота в Германии.

В Австро-Венгрии главным рассадником флотского офицерства была Морская академия в Фиуме. В нее принимались подростки 14–16 лет, окончившие низшую реальную школу (т. е. получившие неполное среднее образование). На казенное содержание принимались только дети офицеров флота и армии (преимущество имели сироты), а прочие, независимо от происхождения, должны были платить за обучение[39]. В академию набирали ежегодно около 100 человек. Срок обучения был 4-летний, затем следовала годичная морская практика, потом годичный «курс морских кадет» и, наконец, офицерский экзамен и производство в морские прапорщики (Seefähnrich) – в Австро-Венгрии это был первый офицерский чин. Таким образом, на подготовку морского офицера затрачивалось 6 лет. Родственникам молодого человека это стоило не менее 6400 крон (ок. 2,5 тыс. руб.).

Существовал другой путь стать морским офицером Дунайской монархии. Для этого следовало получить полное среднее образование (окончить высшую реальную школу) и в возрасте около 17 лет поступить в школу морских аспирантов с годичным сроком обучения. После ее окончания молодые люди проходили полугодовую морскую практику и поступали на годичный «курс морских кадет», как и выпускники Морской академии. После этого они сдавали офицерский экзамен и производились в морские прапорщики. Ежегодный набор морских аспирантов не превышал 10 человек.

В Австро-Венгрии главным барьером, ограждавшим флотское офицерство от проникновения в него «нежелательных элементов», была высокая плата за обучение в Морской академии.

Порядок комплектования офицерского корпуса флота в Италии был близок к порядкам в Австро-Венгрии. В Морскую академию, находившуюся в Ливорно, принимались юноши с полным средним образованием в возрасте до 20 лет, курс обучения был 3-летний. Дети офицеров имели преимущество при равных экзаменационных баллах. Плата за обучение за весь курс составляла 2400 лир (900 руб.), кроме того, требовались средства на учебники, обмундирование и карманные расходы. Значительная часть (около 40 %) обучающихся освобождалась от половины платы за учебу[40]. Следует отметить, что плата за обучение на морского офицера в Италии была самой низкой в Европе, поэтому доступность этого пути была несколько больше, чем в других странах. Тем не менее надо помнить, что 2400 лир – средняя зарплата итальянского рабочего за 2 года.

Франция отличалась наиболее демократичным политическим строем из европейских «великих держав», что сказывалось и на порядке комплектования флотского офицерства. Основным источником его пополнения считалась Морская школа в Бресте, куда принимали молодых людей с полным средним образованием в возрасте 15–18 лет. Эта школа располагалась на старом корабле «Борда́», поэтому неофициально ее так и называли. В начале XX в. плата за два года обучения была свыше 3000 франков (1124 руб.) в год, к началу Первой мировой войны ее понизили до 2315 франков (868 руб.), считая собственно плату за обучение, взнос за обмундирование и взнос на мелкие расходы[41]. После прохождения практики молодые люди производились в аспиранты 1-го класса, а через 2 года службы – в мичманы (enseigne)[42]. Таким образом, подготовка офицера во Франции занимала около 5 лет и стоила семье офицера гораздо меньше, чем в Англии, однако и эта сумма была неподъемной не только для рабочего или крестьянина, но и для небогатого интеллигента – провинциального учителя или врача. Она равнялась доходу среднего французского рабочего за 1 год 9 месяцев[43].

Перед Первой мировой войной порядки во французской армии и флоте стали более строгими, что отразилось и на морском училище. С 1912 г. учащихся за недисциплинированность не просто отчисляли, а переводили в матросы, и они должны были дослужить 3-летний срок обязательной службы. Заметим, что такое наказание существовало только во Франции, тогда как в других ведущих морских державах не осмелились смешивать выходцев из привилегированных кругов с простонародьем даже в порядке наказания.

В конце XIX в. Морская школа выпускала подавляющее большинство офицеров – около 100 человек в год. Кроме того, еще 4 офицера производились из выпускников Политехнической школы (полувоенное учреждение высшего образования) и незначительное число – из гражданских капитанов дальнего плавания[44].

В конце 90-х гг. XIX в., под влиянием полевения общей политической обстановки во Франции, к производству в строевые офицеры были допущены нижние чины флота, достигшие звания мэтра. Для подготовки офицеров из числа мэтров были образованы специальные годичные курсы в Бресте, которые ежегодно выпускали около 25 офицеров. Постепенно набор в Морскую школу на борту «Борда» сокращался, а производство в строевые офицеры из мэтров увеличивалось. Офицерские курсы для мэтров получили прозвище «Морской Сен-Максан», поскольку в сухопутной армии существовало училище в Сен-Максане для подготовки сверхсрочнослужащих унтер-офицеров к производству в офицеры. Тем не менее количество строевых офицеров, произведенных из мэтров, росло очень медленно. К 1905 г. их было не более 5 % офицерского корпуса флота, но к началу Первой мировой войны эта цифра выросла почти до 20 %.

Таким образом, Франция была единственной великой морской державой, которая допускала регулярное производство в строевые офицеры флота нижних чинов. Несомненно, это свидетельствовало о значительном демократизме французских политических порядков. В то же время путь к офицерскому званию для рабочего был значительно дольше и труднее, чем для молодого человека, семья которого имела возможность заплатить за обучение на борту «Борда».

В США в Морское училище в Аннаполисе принимали по экзамену молодых людей 15–17 лет. Президент США и специальная комиссия из членов конгресса отбирали тех, кого следовало зачислить в училище из числа выдержавших экзамен. Таким образом, молодой человек, которого сочли недостойным, не мог поступить в училище, даже блестяще сдав экзамены. Русский современник отмечал, что «в училище попадают молодые люди из различнейших слоев общества»[45], что было совершенно невозможно, скажем, в России или Германии. Срок обучения составлял 3 года (с 1913 г., до этого 3 1/2 года). Обучение было бесплатным, требовались лишь сравнительно небольшие деньги на приобретение учебников и карманные расходы. Теоретические занятия проводились зимой, летом совершались практические плавания. По окончании обучения молодые люди производились в мичманы (промежуточное звание между офицерами и нижними чинами) и на год отправлялись на боевые корабли. После этого следовал экзамен и производство в чин мичмана-офицера (ensign). Еще через год плавания и после сдачи нового экзамена следовало производство в младшие лейтенанты.

В США существовала, пожалуй, самая демократичная на тот момент система пополнения корпуса строевых офицеров. Она почти не требовала денежных затрат со стороны семьи обучающегося. В то же время фильтр против «недостойных» существовал в виде комиссии из президента и конгрессменов[46].

В Японии в Морское училище принимали юношей 16–20 лет по экзамену без учета сословной принадлежности. Обучение было бесплатным, кадеты полностью обеспечивались всем необходимым и получали жалованье. Это приводило к очень высокому конкурсу – 7–10 человек на место. Курс училища был 3-летний. После выпускного экзамена кадетов производили в гардемарины и отправляли в учебное плавание на учебных кораблях на 8 месяцев. Во время плавания обучение продолжалось. Затем следовал экзамен и распределение по боевым кораблям. Через год после этого, при хорошей аттестации начальства, молодого человека производили в офицеры[47]. Вопрос о том, насколько всесословность приема в Морское училище была реальной, остается открытым, поскольку вообще история вооруженных сил Японии XX в. изучена явно недостаточно. Тем не менее следует подчеркнуть, что лишь в Японии и России готовящийся стать офицером молодой человек полностью обеспечивался всем необходимым для жизни и учебы, и на его семью не возлагалось бремени расходов. Вообще порядки в японском флоте отличались от европейских суровостью. В частности, морские офицеры повышались по службе только по выбору начальства (старшинство в чине не давало никаких преимуществ), офицеры не имели права на добровольную отставку (до достижения предельного возраста), жалованье было самым скромным в мире. Быть может, такой порядок прохождения службы был одной из причин больших успехов японского флота в начале XX в.

Переходя к рассказу о подготовке строевых офицеров флота в России, отметим, что их готовило единственное в стране учебное заведение – Морской кадетский корпус (МКК[48]). Классический пример ценза, основанного на профессионально-сословной принадлежности, дает система приема в МКК, существовавшая до 1907 г. Абитуриенты делились на два разряда. К 1-му относились сыновья строевых флотских офицеров (за исключением сыновей обер-офицеров, вышедших в отставку не по причине боевого ранения или увечья). К этому же разряду относились те, чьи отцы начинали службу строевыми флотскими офицерами, но затем перешли в другие корпуса морского ведомства. Ко 2-му разряду относились сыновья всех потомственных дворян. При этом подразумевалось, что все флотские офицеры, родители абитуриентов 1-го разряда, – потомственные дворяне. Абитуриенты должны были сдавать экзамены в объеме программы трех младших классов реального училища. После этого пятеро лучших по экзаменационным баллам зачислялись в корпус немедленно (при наборе около 80–90 человек[49]). Затем в корпус зачислялись поступавшие по 1-му разряду в порядке убывания баллов. Если после их зачисления оставались места, то они доставались поступавшим по 2-му разряду, в порядке убывания баллов[50]. Таким образом, наибольшее значение имел профессиональный ценз – принадлежность отца к категории флотских офицеров, а сословный ценз являлся дополнительным. Сыну потомственного дворянина, не являвшегося строевым офицером, гарантировалось поступление в корпус только при условии блестящей сдачи вступительных экзаменов (в первой пятерке), в противном случае места ему могло не хватить. Правда, оставалась возможность поступления «своекоштным», т. е. с платой за обучение. Для этого было достаточно просто выдержать экзамен. Таким образом, сословно-профессиональный ценз для поступления в корпус не отменялся, но ценз знаний мог быть обойден. Заметим также, что сыновья офицеров, служивших на флоте, но не имевших чести быть строевыми офицерами, например, инженер-механиков или офицеров по адмиралтейству, могли поступать в корпус только в том случае, если их отцы были потомственными дворянами, а не выходцами из других сословий.

Несколько человек ежегодно могли поступить в Морской корпус «своекоштными» с уплатой 350 руб. в год (1050 руб. за первые 3 года, обучение в старших классах было только бесплатным). Существовало также несколько стипендий для обучения в корпусе – четыре костромского дворянства, три Александровского комитета о раненых, по одной великого княжества Финляндского и тульского дворянства. Для поступления стипендиатом было достаточно иметь направление от учредителей стипендии и удовлетворительно сдать экзамены. При этом подразумевалось соответствие сословным требованиям[51].

После русско-японской войны был пересмотрен целый ряд вопросов организации флота, в том числе были несколько изменены правила приема в МКК. Теперь в корпус принимали сыновей всех офицеров морского и военного ведомств, сыновей лиц с высшим образованием, потомственных дворян, священников (имевших сан не ниже иерея) и гражданских чиновников не ниже 8-го класса. Единственным строгим ограничением было обязательное христианское вероисповедание родителей абитуриентов (а следовательно, и самих абитуриентов). Исключения допускались только для мусульман, но лишь с персонального разрешения императора. Все абитуриенты поступали теперь исключительно в порядке экзаменационных баллов, преимущество имели лишь сироты офицеров морского ведомства, погибших в боях и умерших от ран[52]. Новые правила приема, несомненно, расширили круг лиц, принимаемых в МКК, но ограничения оставались. Сохранился и принцип, на котором был построен ценз, – происхождение абитуриента из определенной сословно-профессиональной группы. В период 1907–1917 гг. формулировка «имеющие право на поступление в МКК» стала своеобразным паролем, который неоднократно повторялся в документах при описании ограничений для поступления на офицерскую службу в морском ведомстве.

К 1917 г. подавляющее большинство строевых офицеров флота в свое время прошли жесткий сословный отбор по схеме, существовавшей до 1907 г., и лишь с 1913 г. на флот стали приходить мичманы, принятые в корпус на более либеральных основаниях (учитывая 6-летний срок обучения).

Важным способом спайки строевых офицеров в особую профессиональную группу был набор в МКК 13–14-летних мальчиков в так называемые «общие классы». В этих классах они должны были учиться три года по программе, близкой к кадетским корпусам. Затем кадетов переводили в «специальные классы», где они учились еще три года, но уже как в военном училище. Отсчет срока действительной службы начинался только с момента поступления в специальные классы. Непосредственное поступление в «специальные классы» со стороны было возможно в порядке редкого исключения, и то для питомцев кадетских корпусов. Таким образом, будущие строевые офицеры флота пребывали в одном и том же закрытом учебном заведении 6 лет, тогда как для обучения в пехотном или кавалерийском училище отводилось 2 года. Аналогичный порядок обучения существовал в то время лишь в нескольких наиболее привилегированных учебных заведениях – Пажеском корпусе, Александровском лицее и Училище правоведения, которые совмещали функции учреждений среднего и высшего образования.

По окончании «специальных» классов МКК молодой человек получал звание корабельного гардемарина по морской части, выполнял учебное плавание, сдавал практический экзамен и производился в мичманы, вступая в блестящую корпорацию кадровых строевых офицеров флота.

С 1911 г. в руководстве флота обсуждалась идея отказа от шестилетней подготовки строевых офицеров в МКК. Предполагалось перейти на трехлетний срок подготовки морских офицеров с набором молодых людей «со стороны», а не из младших классов корпуса, как уже практиковалось в военных училищах сухопутной армии. Кроме того, во всех морских державах, кроме Великобритании, уже отказались от набора в военно-морские учебные заведения подростков и перешли к приему юношей со средним или неполным средним образованием. Была осознана мысль о том, что в 17–19 лет молодой человек может выбрать свой жизненный путь гораздо сознательнее, чем в 12–14 лет. Зрелый выбор профессии военного моряка обеспечивал меньший отсев и более сознательное отношение к учебе.

Следует отметить, что накануне Первой мировой войны были сформулированы принципы организации военно-морского образования, которые были воплощены в жизнь уже в Советском Союзе в 30-х гг. Идея заключалась во введении в военно-морском училище сравнительно узкой специализации курсантов, что позволяло подготовить к моменту выпуска офицера-специалиста. Предлагалась специализация по артиллерии, торпедному, штурманскому, механическому делу, по подводному плаванию, кораблестроению и электротехнике[53]. В предреволюционные годы ввести такой порядок не успели.

Прототипом этой новой для России системы и стали ОГК. При этом старшие классы МКК должны были получить название Морского училища. Младшие же классы МКК предполагалось выделить в особое учебное заведение, во всем подобное сухопутным кадетским корпусам, разместив его в Севастополе, где началось строительство специального здания. В 1916 г. эта реформа было состоялась, однако после Февральской революции виды морского командования на систему подготовки морских офицеров вновь изменились.

В сентябре 1913 г., с особого разрешения императора, во флот были приняты 64 юнкера со средним образованием (ранее принимались только с высшим), которых отправили в учебное заграничное плавание на крейсере «Олег»[54]. В июле 1914 г. специально для них были созданы Отдельные гардемаринские классы (ОГК), в которых они должны были пройти весь теоретический курс «специальных» классов МКК и сдавать экзамены на мичмана[55]. Требования к этим юнкерам были те же, что и для поступления в МКК, таким образом, принцип ограждения офицерского корпуса флота от «нежелательных» элементов не пострадал. Эти юнкера прошли курс обучения за 28 месяцев, тогда как на подготовку офицера в МКК уходило около 70 месяцев. Впоследствии наборы учащихся в ОГК продолжались на регулярной основе[56].

Строевым офицером флота можно было стать и не обучаясь в МКК или ОГК. Для этого можно было поступить вольноопределяющимся во флот. Вольноопределяющиеся во флоте официально именовались «юнкерами флота», они должны были соответствовать общим требованиям поступления на государственную службу (иметь не менее 17 лет от роду, не состоять под судом или следствием, не быть лишенными прав состояния или права поступать на государственную службу и не быть признанными виновными в краже или мошенничестве). В отличие от вольноопределяющихся сухопутной армии, во флот принимались лишь имевшие законченное высшее образование. В виде временной меры в 1909 г. (в связи с нехваткой офицеров флота) было разрешено принимать также и лиц с полным средним образованием, но только «имеющих право на поступление в МКК». Ограничен был и возраст поступающих вольноопределяющимися – с высшим образованием – не более 25 лет, со средним – не более 22 лет[57].

Юнкера флота должны были прослужить в этом статусе два года и сдать экзамены за курс МКК. После этого они производились в корабельные гардемарины, а после практического экзамена в мичманы. К юнкерам флота предъявлялось дополнительное требование по сравнению с питомцами МКК – они должны были проявить «знание одного из европейских или же одного из восточных языков, по их выбору и желанию»[58].

Не следует думать, что юнкера подвергались всем тяготам матросской службы – те из них, кто желал «служить на собственном иждивении», могли даже жить «на вольных квартирах». Состоявшие на казенном содержании получали жалованье, как боцманы (высшее унтер-офицерское звание на флоте), жили в отдельной комнате в казарме и питались отдельно от нижних чинов. Юнкера имели право посещать лекции в МКК в зимнее время[59]. Для облегчения их подготовки в 1913 г. были открыты временные гардемаринские классы в Севастополе и рота юнкеров флота в Кронштадте.

Таким образом, обойти требования сословно-профессионального ценза можно было, только получив высшее образование. Однако само по себе его получение требовало средств для оплаты обучения, для приобретения студенческой формы и для жизни во время учебы. Плата за обучение составляла в начале XX в. 300–500 руб. в год. Кроме того, студенту в Санкт-Петербурге было необходимо не менее 480 руб. в год на удовлетворение минимальных материальных потребностей. Одна из слушательниц Бестужевских курсов писала: «Я имею 50 руб. [в месяц] – благополучие, а и то приходится туго, и обед вегетарианский, и чай без всякой закуски»[60]. В провинциальном Дерпте можно было обойтись и 250–350 руб. в год. Требовалось также обмундирование и приобретение учебных пособий. Не будет преувеличением оценить стоимость 4-летнего высшего образования в столице для семьи студента минимум в 5 тыс. руб. В провинции эта сумма могла понижаться до 3 тыс. руб.

Следует иметь в виду, что студенты, добившиеся получения казенных стипендий, были обязаны отслужить по 1–1,5 года за каждый год пользования стипендией. В случае же отказа сделать это они обязывались возвратить полученную ими сумму стипендии. Анализ законодательства показывает, что поступление на военную службу офицером не избавляло от необходимости вернуть сумму стипендии, поскольку стипендиат покидал ведомство, рассчитывавшее на его службу[61]. Таким образом, единственной возможностью получить высшее образование без затраты существенных средств было получение стипендии частного благотворителя, а надеяться на это могли лишь немногие[62].

Получению высшего образования предшествовало также весьма затратное завершение полного среднего образования в гимназии или реальном училище.

Юнкера флота, как правило, были выходцами из весьма обеспеченных семей, которым была доступна роскошь высшего образования «за свой счет». Следовательно, под видом образовательного ценза в данном случае выступал имущественный. Возможность попасть в строевые офицеры флота «с черного хода» службы юнкером фактически имели дети предпринимателей или высокооплачиваемой интеллигенции, не имевших дворянского статуса. Кроме того, этот путь был открыт для представителей нехристианских религий (разумеется, кроме иудеев, относительно военной службы которых существовали особые правила, не допускавшие их производства в офицеры ни при каких обстоятельствах). В любом случае доля мичманов, ежегодно производимых из юнкеров флота, в 1911–1916 гг. колебалась около 15 %, тогда как почти все остальные были выпускниками МКК.

В июле 1913 г. были установлены правила перевода офицеров военного ведомства в строевой состав флота[63]. Это допускалось для офицеров в чине не выше поручика, окончивших полный курс военных училищ, прошедших 6-месячное плавание, сдавших теоретический экзамен при Морском корпусе и практический экзамен на флотах. В этом случае они переименовывались в мичманы. Количество таких офицеров исчислялось единицами.

Следует заметить, что весь флот рассматривался как имеющий привилегии наравне с гвардией, поэтому офицеры Гвардейского экипажа не имели никаких формальных преимуществ перед другими строевыми офицерами флота. Точно так же на флоте отсутствовал корпус офицеров Генерального штаба, и те, кто закончил Николаевскую морскую академию, не имели служебных преимуществ перед прочими строевыми офицерами. А. В. Напалков в своей диссертации анализирует сословную принадлежность строевых офицеров флота и приходит к выводу о том, что «среди офицеров флота действительно преобладали выходцы из потомственного или служилого дворянства. В целом находит подтверждение [мнение] об офицерах флота как выходцах из элитных слоев общества»[64].

Состав строевых офицеров русского флота времен Первой мировой войны хорошо характеризует тот факт, что среди них было немало представителей титулованного дворянства – 55 баронов, 12 графов, 25 князей (в том числе два великих князя и один князь императорской крови). В числе адмиралов русского флота значились также английский король Георг V и шведский король Густав V. Среди инженер-механиков или офицеров по адмиралтейству лиц, имевших дворянские титулы, почти не было.

Если в отношении подготовки строевых офицеров флота в большинстве флотов мира накануне Первой мировой войны царила ясность, то вопрос об офицерах инженер-механиках был сложным и запутанным. Русский современник назвал его «модным и жгучим»[65]. Как служебное положение механиков, так и способы пополнения их рядов значительно различались от страны к стране и подвергались постоянным изменениям. В целом все флоты можно разделить на две группы с точки зрения положения офицеров-механиков. В Великобритании, США, Японии и России предполагалось, что им необходимо солидное теоретическое образование. Поэтому в этих странах обычно подготовка инженер-механиков была объединена в одном учебном заведении с подготовкой инженеров-кораблестроителей, а офицер инженер-механик был настоящим инженером. В Германии, Австро-Венгрии, Франции и Италии считали возможным ограничиться обучением офицеров-механиков практическим навыкам по управлению корабельными механизмами. Такой подход к обучению механиков позволял комплектовать их ряды старослужащими унтер-офицерами, что было особенно развито во Франции и Италии.

Инженер-механики британского флота до 1903 г. составляли отдельный корпус, имевший особые звания. «В отношении общественного и иерархического положения и быстроты производства инженеры поставлены были до сих пор несравненно хуже флотских офицеров»[66]. Чтобы стать инженер-механиком до 1903 г., следовало поступить в Морской инженерный колледж (в возрасте 14–17 лет). Рекомендация при этом не требовалась. Курс обучения был пятилетний, затем следовала годичная практика и производство в чин помощника инженера (соответствовал младшему лейтенанту флота). Стоимость этого образования составляла не менее 200 фунтов (ок. 2 тыс. руб.), не считая обмундирования и мелких расходов.

В 1903 г. система подготовки инженер-механиков британского флота была коренным образом изменена. Теперь все желающие стать строевыми офицерами, инженер-механиками или офицерами морской пехоты должны были поступить в Морской колледж в 12–13-летнем возрасте. Также были уравнены и цензы. Если до реформы будущему морскому инженеру не требовалась рекомендация, то теперь она стала обязательной для всех. Одновременно инженер-механики были переименованы в военно-морские чины с пометкой «Е» (engineer). Их полностью уравняли со строевыми офицерами по уровню жалованья и условиям карьерного роста. Разрешалось даже назначать инженеров старшими офицерами и командирами кораблей. Желающие из числа инженеров могли получать дополнительное образование и становиться инженерами-судостроителями, но те, кто избрал эту специализацию, уже не могли возвратиться для службы на корабли.

США первыми в мире вступили на путь объединения образования для строевых офицеров и инженер-механиков. Еще в 1899 г. в этой стране были предприняты соответствующие изменения в систему набора в Военно-морскую академию. Система последующего выбора специализации напоминала английскую.

В Японии параллельно с военно-морским училищем существовало военно-морское училище для подготовки инженер-механиков флота. Первоначально они считались гражданскими чиновниками, что подчеркивалось их формой. Их карьерный рост был ограничен чином, соответствовавшим капитан-лейтенанту. В 1899 г. были введены старшие чины для инженер-механиков (вплоть до вице-адмиральского). В 1906 г. статус инженер-механиков был повышен: они были приравнены к строевым офицерам.

Инженер-механики во Франции производились из мэтров машинной специальности. В этой стране мэтры допускались к самостоятельному управлению машинами на миноносцах, канонерках и транспортах. Для производства в офицеры им требовалось лишь сдать экзамены и набрать стаж управления машинами. К 30 годам при надлежащих усилиях матрос-контрактник мог дослужиться до первого офицерского чина по корпусу инженер-механиков. Во Франции инженер-механики носили особые чины – например, капитану корвета (капитану 3 ранга) флота соответствовал главный механик (mecanicien en chef). До 1903 г. штатные должности не позволяли инженер-механикам серьезно расти по службе. Старшим механиком броненосца был офицер в чине старшего механика 1-го класса, что соответствовало флотскому лейтенанту. После 1903 г. чин старшего механика броненосца был повышен до механика-инспектора 2-го класса, что соответствовало капитану 2 ранга и было вполне справедливо.

Оригинальной чертой французского флота было то, что офицеры инженер-механики оплачивались лучше, чем строевые офицеры. Это объяснялось тем, что до 1903 г. привлечь в инженер-механики можно было, только повышая жалованье, поскольку служебный рост этой категории офицеров был ограничен для большинства чином старшего механика 1-го класса (соответствовал строевому лейтенанту). После улучшения служебного положения инженер-механиков их жалованье осталось по-прежнему высоким.

В 1910 г. была основана школа для подготовки инженер-механиков в Тулоне, из которой предполагалось выпускать до 80 % офицеров этой специальности, оставив для непосредственного производства из мэтров лишь 20 % вакансий. В новую школу с годичным курсом предполагалось набирать все тех же мэтров машинной специальности.

В Италии офицеры-механики производились из унтер-офицеров, прослуживших 8–12 лет и сдавших экзамен.

В германском флоте офицеры-механики производились из палубных офицеров (промежуточная категория между офицерами и матросами) механической специальности. Их служебное положение было значительно ниже строевых офицеров, они практически не могли подняться выше чина, соответствовавшего капитану армии. Аналогичное положение было в Австро-Венгрии.

Система, при которой корабельные механики не получали глубокого теоретического образования, не позволяла рекрутировать инженеров-судостроителей из их числа. Поэтому во Франции, Италии, Германии и Австро-Венгрии судостроители и строители корабельных машин (эта специальность в этих странах, как правило, отделялась от судостроительной) готовились в гражданских высших учебных заведениях, а затем уже поступали на службу в морское ведомство.

Система подготовки инженер-механиков в России стояла ближе к английской и американской, а с японской практически совпадала. Отечественные инженер-механики и судостроители проходили обучение в Морском инженерном училище императора Николая I (МИУ). Правила приема в него неоднократно менялись. До 1895 г. прием был всесословным, затем появились значительные ограничения – в училище принимались потомственные и личные дворяне, потомственные почетные граждане, а также дети любых офицеров и чиновников морского ведомства. После русско-японской войны сословно-профессиональные ограничения для поступающих были сняты. В любом случае для поступления следовало выдержать экзамены по курсу 6 классов реального училища[67]. Таким образом, круг лиц, имевших право на поступление в МИУ, был неизмеримо шире, чем в МКК, требовалось лишь выдержать экзамены. В 1906–1912 гг. из МИУ выпускалось около 30 инженер-механиков и кораблестроителей в год[68].

Вольноопределяющиеся, желавшие стать кадровыми инженер-механиками, принимались на тех же основаниях, что и те, кто стремился стать строевым офицером.

Положение инженер-механиков на флоте часто менялось. В 1885–1905 гг. они носили особые звания (например, младший инженер-механик соответствовал мичману, флагманский инженер-механик – генерал-майору). В 1905–1913 гг. инженер-механики носили сухопутные чины. Наконец, в 1913 г. они получили военно-морские чины с приставкой «инженер-механик», например, инженер-механик-мичман. Одновременно были расширены возможности для их продвижения по службе. Например, ранее должность старшего инженер-механика корабля 1 ранга соответствовала званию подполковника (капитана 2 ранга), теперь эта должность стала соответствовать чину инженер-механика капитана 1 ранга. Для инженер-механиков, правда, не существовало адмиральских званий, они производились в генералы. В 1913 г. офицеры инженер-механики были наконец-то полностью уравнены со строевыми офицерами и в служебных правах, однако инженер-механики не могли быть назначены старшими офицерами или командирами кораблей, тем более командовать соединениями кораблей.

По данным современного исследователя: «Процент выходцев из дворянства, среди инженеров-механиков, постоянно снижался от капитанов 1 ранга до мичманов. Соответственно, возросла численность офицеров, происходящих из демократических слоев общества (крестьян, мещан, чиновничества), которые среди мичманов составляли почти 60 %, в то время как численность дворян (потомственных и личных) снизилась до 14,4 %. Вторым важным отличием являлось присутствие выходцев из низших сословий уже в штаб-офицерских чинах (в т. ч. среди капитанов 1 ранга)»[69].

Во всех флотах мира существовали особые категории офицеров или чиновников, на которые возлагались второстепенные обязанности – ведение делопроизводства, финансовые функции, гидрографические работы, обучение новобранцев на берегу, заведывание портовыми судами и складами, строительство береговых сооружений, организация работ в мастерских и на заводах морского ведомства, оркестровая служба, охрана портов и военно-морских тюрем и т. д. Их организация была самой разнообразной, численность и значение небольшими.

Как многочисленные и сравнительно важные можно отметить разве что корпуса морской пехоты в Великобритании и США. Морская пехота в этих странах предназначалась для решения широкого круга задач, ее подразделения находились на всех крупных кораблях флота. Офицеры морской пехоты привлекались также для береговой службы. Во время Первой мировой войны в Великобритании была сформирована дивизия морской пехоты (63-я Королевская морская дивизия), которая провела всю войну на сухопутном фронте. Ее потери составили половину боевых потерь британского флота за войну. В Германии морская пехота была создана исключительно для колониальной службы, она была немногочисленной. В других «морских державах» морской пехоты в период Первой мировой войны не существовало или ее численность была символической.

В России морской пехоты официально не существовало с 1813 г., но во время Первой мировой войны был сформирован ряд частей, укомплектованных моряками, предназначенных для использования на сухопутном фронте. Среди них наиболее экзотическим формированием был Конно-пулеметный отряд Балтийского флота при Кавказской туземной конной дивизии. Более многочисленным был гарнизон Морской крепости императора Петра Великого (Ревель), Отдельная Черноморская морская дивизия, формирование которой проходило в конце 1916–1917 г., ряд отдельных батальонов на Кавказском фронте (в гарнизоне Батума), береговые артиллерийские формирования на Балтийском и Черном морях. Появление всех этих формирований не привело к каким-либо изменениям в структуре флотского офицерского корпуса – особой категории офицеров для них не было создано. В морское ведомство было зачислено несколько сот сухопутных офицеров для пополнения гарнизона Ревеля. Эти офицеры не смешивались с флотскими и составляли особую категорию, но ее роль в морском ведомстве была чисто вспомогательной.

В русском флоте в начале XX в. существовал ряд «корпусов»: морской артиллерии, гидрографов, флотских штурманов, морской строительной части, по адмиралтейству, морское судебное ведомство. В корпуса флотских штурманов и морской артиллерии с начала 80-х гг. XIX в. практически никого не зачисляли, так что в апреле 1916 г. на службе числилось всего 37 морских артиллеристов и 4 флотских штурмана. Корпус гидрографов (120 человек в 1916 г.) пополнялся строевыми морскими офицерами, получившими специальное дополнительное образование. Малочисленные корпуса морской строительной части и морского судебного ведомства комплектовались офицерами, окончившими «посторонние» учебные заведения (Александровскую юридическую академию, Николаевское инженерное училище либо одноименную академию, Институт гражданских инженеров и т. п.). В 1916 г. числилось 27 морских строителей-офицеров (кроме того, было еще 45 чиновников морской строительной части) и 37 юристов.

Корпус офицеров по адмиралтейству был наиболее пестрым по своему составу и самым многочисленным (после строевых офицеров). В апреле 1916 г. на действительной службе состояло 1268 офицеров этого корпуса. Среди них было довольно много произведенных из нижних чинов, встречались офицеры запаса, оставшиеся на службе после русско-японской войны, были офицеры, окончившие сухопутные военные училища и принятые в морское ведомство для обучения новобранцев и организации береговой службы, и т. д.

Кондукторы могли производиться в подпоручики по адмиралтейству за боевое отличие, за отличие по службе или по экзамену. При этом они «перескакивали» через чин прапорщика, поскольку, если бы их производили в прапорщики, они потеряли бы возможность продолжать службу в мирное время. Известны случаи посмертного производства кондукторов в чин подпоручика по адмиралтейству в качестве награды за подвиги. Например, в октябре 1916 г. старший боцман М. С. Мельников и минный кондуктор П. Д. Сульдин были произведены в подпоручики как «погибшие при исполнении весьма важной в военном отношении операции… за боевой подвиг»[70]. Такое посмертное производство было важно для увеличения пенсии семье погибшего. Кроме того, в этом случае сыновья покойного получали право поступления в Морской корпус как дети погибшего в бою офицера.

Достаточно часто производились в офицеры кондукторы «за труды, понесенные по обстоятельствам военного времени» или «за отлично-ревностную службу и особые труды, понесенные по обстоятельствам военного времени».

По данным Напалкова: «Полученные данные демонстрируют четкое различие социального происхождения между штаб- и обер-офицерами по Адмиралтейству. Среди первых (полковников, подполковников, капитанов) преобладают потомственные и личные дворяне, дети чиновников, обер-офицеров. Среди вторых (штабс-капитанов, поручиков, подпоручиков, прапорщиков) [преобладают] выходцы из низших сословий, в первую очередь крестьян и мещан. Причем удельный вес офицеров выходцев из крестьян постоянно возрастает и уже среди подпоручиков выходцы из данной социальной группы составляют абсолютное большинство»[71].

Проблема подготовки офицеров запаса до конца XIX в. очень мало волновала руководство всех флотов. Предполагалось, что отставных морских офицеров будет вполне достаточно для того, чтобы укомплектовать немногочисленные корабли, которыми флот будет пополнен во время войны. Тем не менее кое-какие меры для этого все же предпринимались. Характерно, что главная морская держава – Великобритания – имела лучше всего организованный, хотя и немногочисленный, запас.

В Великобритании существовал Королевский морской резерв, в котором добровольно состояли моряки торгового флота. Для повышения престижа этой организации в 1865 г. был введен специальный кормовой флаг для торговых судов, которыми командовали офицеры резерва (синее полотнище с британским государственным флагом в крыже, обычные торговые суда несли красное полотнище с таким же крыжем). Во время состояния в резерве они получали определенное жалованье, время от времени проходили учебные сборы, а по достижении 60 лет получали небольшую пенсию. Офицеры резерва могли носить чины мичмана (кандидат в офицеры), младшего лейтенанта или лейтенанта. Офицеры ежегодно призывались на сборы. В 1910 г. было создано тральное подразделение Королевского морского резерва, куда было разрешено принимать капитанов рыболовных траулеров. Для них был введен чин шкипера, соответствовавший уоррэнт-офицеру регулярного флота.

Численность резерва была не слишком велика – накануне Первой мировой войны в нем состояло всего 1,5 тыс. офицеров, тогда как регулярный флот насчитывал накануне Первой мировой войны свыше 5 тыс. офицеров. Большим недостатком резерва было то, что лишь около 10 % офицеров резерва проходило годичный курс обучения на военных кораблях, а остальные вообще не служили в военном флоте. Незадолго до Первой мировой войны в Королевский морской резерв было разрешено принимать жителей не только метрополии, но и Канады, Австралии, Новой Зеландии и Южной Африки[72]. До 1914 г. около 100 офицеров резерва были переведены в регулярный флот, где получили прозвище «голодная сотня», что лишний раз свидетельствует о той дистанции, которая разделяла «настоящих» морских офицеров и выходцев из торгового флота.

Во время Первой мировой войны потребовалось огромное количество тральщиков и вспомогательных судов, которые укомплектовывались моряками, ранее состоявшими в морском резерве или вновь зачисленными в него. По новым правилам, офицеры резерва могли достигать чина коммодора (промежуточный между капитаном 1 ранга и контр-адмиралом). Аналогичные права и свои знаки различия получили офицеры Королевского морского добровольческого резерва.

Кроме того, в Великобритании офицеры регулярного флота, оставшиеся за штатом, переводились на половинное жалованье, образуя таким образом резерв флота. Самая богатая страна мира могла позволить себе выплачивать значительные суммы тем, кто состоял в Королевском морском резерве и на половинном жалованье. На эти цели уходило около 3 % морского бюджета, или 13,5 % от средств, выделявшихся на жалованье, обмундирование и продовольствие личного состава флота мирного времени. В абсолютных цифрах эта статья составила (в 1913 г.) солидную сумму: 1382,5 тыс. фунтов стерлингов (свыше 13 млн руб.)[73] – стоимость постройки большого крейсера.

В Германии офицеры запаса флота выходили из числа одногодичных вольноопределяющихся, которые поступали на флот после окончания среднего или высшего образования для отбывания воинской повинности. Во время своей службы они проходили через несколько школ для подготовки матросов-специалистов и получали основные знания по военно-морскому делу. По окончании службы они сдавали экзамен на чин морского прапорщика и уходили в запас. В военное время их могли производить в чины настоящих офицеров флота – лейтенанта и выше[74]. В любом случае для производства в лейтенанты офицерам запаса требовалось пройти через голосование офицеров, как и кадровым офицерам.

В США организованного запаса флота на федеральном уровне не имелось вовсе, а в прибрежных штатах существовала морская милиция. Общая численность ее составляла лишь несколько тысяч человек, в каждом штате их служба регулировалась особыми правилами, которые не были согласованы между собой.

Во Франции офицеры запаса пополнялись ушедшими со службы кадровыми офицерами, мэтрами, сдавшими установленный экзамен, и капитанами дальнего плавания, которые имели соответствующее мореходное образование. Офицеры запаса могли производиться в чины до лейтенанта включительно. Раз в два года они призывались на месячные учебные сборы. В Италии существовала аналогичная система.

Относительно организации офицерского запаса флота в Японии нами не было найдено конкретных сведений.

В России вопрос об офицерах запаса флота стоял острее, чем где-либо, в силу небольшого числа профессиональных судоводителей и механиков торгового флота. До конца XIX в. офицерами запаса были лишь кадровые офицеры, уволившиеся со службы. В 1896 г. были введены чины прапорщика запаса флота по морской и механической частям. Право на эти чины имели лица, окончившие училища малого или дальнего плавания или училища судовых механиков. Ученики этих училищ могли происходить из всех сословий[75], но обычно это были мещане или крестьяне. Во время обучения ученики проходили длительную практику простыми матросами на торговых судах, что очень роняло их в глазах «элиты». При призыве на действительную службу они зачислялись только во флот – имевшие квалификацию штурмана дальнего плавания, шкипера (т. е. капитана) каботажного плавания, судового механика – на 2 года, имевшие квалификацию штурмана каботажного плавания – на 3 года[76]. После увольнения со службы эти лица могли добровольно записываться для сдачи экзамена на прапорщика запаса. Они проходили 6-недельный учебный сбор на судах и допускались к экзамену. Успешно сдавшие его получали чин прапорщика и в военное время могли быть назначены на корабли флота младшими строевыми офицерами или младшими механиками. Лиц, имевших права на сдачу экзаменов на чин прапорщика запаса, было немного – несколько десятков в год.

Прапорщики запаса могли сдавать дополнительный экзамен, который давал право производства в подпоручики по адмиралтейству[77]. Сдавшие такой экзамен приравнивались к кадровым офицерам армии и могли поступать на службу в мирное время, занимая низшие корабельные должности (обычно на вспомогательных судах – буксирах, ледоколах и проч.). Подпоручики запаса получали право на сдачу полного офицерского экзамена за курс МКК или МИУ. Успешно прошедшие и это испытание производились в поручики по адмиралтейству. Однако по правилам они не могли быть переименованы в мичманы, хотя чин поручика и соответствовал чину мичмана[78]. Следует отметить, что переводы офицеров по адмиралтейству в строевые офицеры флота практиковались, но только в отношении тех, кто изначально был строевым офицером, а позднее, по тем или иным причинам, перешел в офицеры по адмиралтейству.

Известны единичные случаи, когда офицер запаса добивался зачисления в строевые офицеры флота. Например, Н. Н. Ковалев (1880–1953), который в 1903 г. стал прапорщиком запаса по морской части, был призван на русско-японскую войну и остался в кадровом составе флота, сдав экзамен на подпоручика. В 1911 г. его произвели в штабс-капитаны по адмиралтейству, а в октябре 1912 г. он был переведен во флот лейтенантом. Кстати, Н. Н. Ковалев был отцом С. Н. Ковалева (1919–2011), знаменитого генерального конструктора атомных подводных лодок, дважды Героя Социалистического Труда. Другой пример – Д. С. Карабурджи (1881–1957), также прапорщик по морской части, участник русско-японской войны, дослужившийся до штабс-капитана по адмиралтейству, переведенный в ноябре 1913 г. в строевые офицеры лейтенантом. Его перевод в строевые офицеры объясняется тем, что он стал квалифицированным офицером-подводником и в Первую мировую войну командовал подводными лодками «Макрель», АГ-15 и «Форель». Эти два офицера со столь похожей биографией сделали диаметрально противоположный выбор во время Гражданской войны. Н. Н. Ковалев служил в РККФ, затем жил и скончался в Ленинграде, а Д. С. Карабурджи воевал в рядах белой Северо-Западной армии и умер в эмиграции в Бразилии.

Это показывает, что корпус строевых офицеров флота, и даже корпус инженер-механиков были закрытыми привилегированными корпорациями, доступ в которые открывался не только суммой знаний и навыков, но и происхождением. Разрешить переименование поручиков запаса флота в мичманы означало бы признать, что крестьянин или мещанин, плававший матросом на торговом пароходе, служивший нижним чином на военном флоте, не имевший соответствующего воспитания, может войти в эту корпорацию. Это противоречило представлениям о флотском офицерстве. Официально непроходимый барьер между «настоящими» офицерами и прапорщиками запаса объяснялся тем, что «у нас крупных коммерческих судов почти что нет, а на мелких плавают лица, по своим познаниям и развитию далеко не подходящие к офицерскому званию»[79]. Положим, это было в определенной степени верно по отношению к прапорщикам, но откровенной несправедливостью был барьер между поручиками по адмиралтейству и мичманами, обладавшими одинаковыми познаниями и отличавшимися только происхождением.

Такой подход был характерен для всех европейских флотов того времени. Знаменитый создатель немецкого броненосного флота гросс-адмирал А. Тирпиц писал в своих мемуарах о прусском флоте 1860-х гг.: «Приток малообразованных морских волков из торгового флота, среди которых было немало оригинальных личностей, названных нами «вспомогательными баронами» (после 1870 года они были удалены из флота судами чести), вызывал много шуток в наших кают-компаниях. Наши матросы нередко отказывались признавать их авторитет, между тем как офицер, окончивший военно-морское училище, всегда оставался для них барином, хотя поддерживал с ними более товарищеские отношения. Принцип Вашингтона – назначать офицерами только джентльменов – оправдал себя и в нашем флоте. Одно лишь мужество в бою с врагами не может восполнить недостаток воспитания»[80]. В шутке Тирпица обыгрывается термин «вспомогательные крейсера» – суда торгового флота, вооруженные и переоборудованные во время войны в боевые корабли. Заметим, что себя «настоящие» морские офицеры считали «настоящими баронами». Английский полковник Хэнс, специалист по дисциплинарной практике, накануне Первой мировой войны писал в духе, вполне сходном с воззрениями Тирпица: «Писание учит нас, что не все равны и на небеси, а я склонен думать, что есть разница в положении господ и подчиненных и в аду»[81]. В полном соответствии с этими принципами на русском флоте матрос мог быть произведен за подвиг в офицеры, но не в строевые или инженер-механики, а по адмиралтейству.

Разница в положении разных категорий офицеров осознавалась матросами, но, как водится, обрастала слухами и мифами. Один из матросов вспоминал: «На «Азии» (учебном судне. – К. Н.) служил в чине поручика с березовыми (серебряными. – К. Н.) погонами и с красным просветом Ребров… по специальности минный офицер-торпедист. Офицеры дворянского сословия носили золотые погоны с черным просветом и получали зарплату в несколько раз больше простого смертного, поручика, выходца из простого народа. […] Для получения дворянского звания необходимо прослужить в царском военно-морском флоте 25 лет безупречной службы в чине офицера, тогда только присваивают дворянское сословие с ношением золотых погонов…»[82]. В этом отрывке смешаны реалии эпохи Николая I с реалиями эпохи Николая II. В начале XX в. даже 25 лет офицерской службы не давали права на производство в строевые офицеры, как было показано выше. Тем более стаж службы не являлся основанием для получения потомственного дворянства – в начале XX в. в него возводились лишь достигшие чина генерал-майора или награжденные орденом Св. Владимира или Св. Георгия. С другой стороны, разница в жалованье офицеров по адмиралтейству и строевых офицеров была не столь велика и отличалась «на одну ступень» – строевой офицер получал основное жалованье, как офицер по адмиралтейству, старше его на один чин. Морское довольствие, квартирные и прочие выплаты были одинаковыми для всех категорий офицеров и зависели только от занимаемой должности. При этом мемуарист точно фиксирует факт службы Г. В. Реброва (1864 – после 1918), который был призван на флот матросом в 1886 г., в 1911 г., после длительной сверхсрочной службы стал минно-машинным кондуктором, а в октябре 1915 г. был произведен в подпоручики по адмиралтейству и через несколько дней – в поручики. Минно-машинная специальность заключалась в обслуживании двигателей торпед, поэтому мемуарист прав, называя Реброва «офицер-торпедист». После революции Г. В. Ребров состоял на службе в РККФ[83].

За боевое отличие прапорщики могли быть произведены в чин подпоручика без экзаменов. Получение чина подпоручика по адмиралтейству (как по экзамену, так и за отличие) давало право продолжать военную службу после окончания войны и проведения демобилизации. Прапорщики же флота обязательно увольнялись в запас. Награждение орденом Св. Георгия 4-й степени давало право остаться на службе в мирное время без сдачи экзаменов. Это было логично, поскольку награжденный этим орденом имел право (один раз за службу) на автоматическое производство в следующий чин, после года службы в предыдущем чине. Награждение любым другим орденом «с мечами» (т. е. за боевые заслуги) давало право остаться на службе на 1 год после демобилизации с флота для подготовки к экзаменам на подпоручика.

Отметим немаловажную особенность делопроизводства начала XX в. в отношении офицеров запаса. В справочных изданиях указывается как дата производства офицеров этой категории в чин не фактическая дата производства, а дата старшинства в чине. А. Т. Дармороз (1874–1916) в чине прапорщика по механической части участвовал в русско-японской войне (на крейсере «Изумруд»), после войны был уволен в запас. С началом Первой мировой войны он вновь призван, при этом в официальном списке офицеров флота в качестве даты его старшинства в чине прапорщика указано 20 января 1913 г. Это означает, что к моменту повторного призыва (в августе 1914 г.) А. Т. Дармороз прослужил прапорщиком около 1,5 лет во время русско-японской войны. Эти 1,5 года вычли из даты его призыва в 1914 г., в результате чего и получилась дата 20 января 1913 г. Такая операция была необходима для вычисления относительного старшинства офицеров, ведь с лета 1905 г. по лето 1914 г. Дармороз не служил в военном флоте и этот период не мог учитываться для определения его старшинства в чине. Еще более важной эта операция была для кадровых офицеров, которые на какое-то время выходили в запас или в отставку, а их товарищи по выпуску из Морского корпуса или Морского инженерного училища продолжали службу. Было бы несправедливо по отношению к ним приравнивать годы, проведенные в запасе или отставке, к годам действительной службы.

Во время русско-японской войны на флоте впервые появилась новая категория командного состава – зауряд-прапорщики. Этот чин был введен в июле 1904 г., ранее существовала аналогичная категория волонтеров флота, установленная приказом наместника на Дальнем Востоке Алексеева в феврале 1904 г. Чин зауряд-прапорщика был временным, только до окончания текущей войны. В 1909 г. было установлено, что все штурманы, шкипера и механики, плававшие в этих должностях на торговых судах под русским флагом, освобождались от военной службы в мирное время[84]. Это было сделано для привлечения специалистов в русский торговый флот, однако оно резко сократило пополнение категории прапорщиков запаса, которая и без того была невелика. Из-за этого в России появилось сравнительно много судоводителей и механиков торгового флота, не имевших военной подготовки. Для того чтобы использовать этот контингент на офицерских должностях, в феврале 1915 г. был издан приказ, восстанавливавший категорию зауряд-прапорщиков по морской или механической части[85].

В связи с тем, что чин зауряд-прапорщика был временным, его носители не могли быть награждены офицерскими орденами, а только солдатскими Георгиевскими крестами и медалями. После окончания войны они подлежали обязательной демобилизации. Зауряд-прапорщики имели право сдать экзамен на чин прапорщика флота. Зауряд-прапорщиков за боевое отличие производили сразу в чин подпоручика по адмиралтейству, что давало возможность остаться на службе в мирное время.

Первая мировая война потребовала увеличения численности офицерского корпуса флота. Поэтому возникает ряд учебных заведений военного времени.

До лета 1915 г. при 2-м Балтийском флотском экипаже в Кронштадте существовали рота юнкеров флота (для имеющих высшее образование) и рота вольноопределяющихся (для имеющих среднее образование), для облегчения подготовки к экзаменам на офицерский чин. При этом юнкера производились в мичманы, а вольноопределяющиеся – в прапорщики. Летом 1915 г. рота юнкеров была переименована в гардемаринскую роту (прозвище – «серые гардемарины»). С декабря 1916 г. рота была преобразована в Курсы гардемарин флота (КГФ), с морским, механическим, гидрографическим и кораблестроительным отделениями. 17 декабря 1916 г. на Курсы были зачислены 106 человек для подготовки по морской части, через два дня – еще 20 человек по механической и 19 – по кораблестроительной части. Позднее было набрано еще 30 человек на гидрографическое отделение. Курсы располагались в Петрограде на Лоцманской ул., д. 3. Первый выпуск «серых гардемарин» состоялся в мае 1917 г. На 27 ноября (ст. ст.) 1917 г. их начальником был генерал-майор П. Н. Вагнер, на курсах числилось в морском отделе – 219 гардемарин, в механическом – 85, в гидрографическом – 27[86]. Надо полагать, что на кораблестроительном отделении уже никого не осталось. В конце года Высшая морская коллегия приняла решение: «Гидрографическому отделению продолжать свои занятия до 1 июня. Гардемаринам флота по морской части в количестве не более 30 и гардемаринам по механической части в количестве не менее 15 человек, желающих сдать оставшиеся экзамены, дать возможность закончить в срок до 28 апреля». 28 марта 1918 г. было объявлено о закрытии Курсов, при сохранении гидрографического отделения, переименованного в Класс гидрографов военного флота (существовал до июля 1918 г.), а также механического и кораблестроительного отделений, переименованных в Краткосрочные курсы военного кораблестроения (существовали до 1 августа 1918 г.). По другим данным, последний выпуск КГФ состоялся в апреле 1918 г.[87].

21 марта 1916 г. Николай II утвердил положение «О школе прапорщиков флота»[88]. Школа предназначалась для подготовки прапорщиков флота по морской и механической частям. Срок обучения – 4 месяца (столько же, сколько и в школах прапорщиков сухопутного ведомства). В школе предполагалось два отдела – морской и механический, всего на 200 обучающихся. В школу принимались без экзаменов лица, «имевшие свидетельства об окончании полного курса мореходных училищ или училищ судовых механиков». Это могли быть: вольноопределяющиеся, охотники флота, нижние чины флота, ратники морского ополчения и молодые люди со стороны «христианского исповедания, имеющие не менее 17 лет от роду, удовлетворяющие требованиям офицерской службы»[89]. Особых выпускных экзаменов не полагалось, но должна была производиться общая оценка знаний комиссией из всех преподавателей школы. Обучающиеся, нарушившие дисциплину или продемонстрировавшие неспособность в обучении, могли быть исключены из школы и возвращены в свои части, с запретом на производство в офицеры в течение одного года. Успешно сдавшие экзамены предварительно производились в унтер-офицеры, а затем, высочайшим приказом по флоту и морскому ведомству, – в прапорщики. Окончившие школу по первому разряду (т. е. отличники) получали право на производство в подпоручики по адмиралтейству без экзаменов, властью командующих флотами (в порядке ст. 25 книги X Свода морских постановлений издания 1914 г., т. е. «в военное время, за военные подвиги и другие отличия»), после шести месяцев службы прапорщиком[90]. Таким образом, данная школа просто облегчала получение чина прапорщика флота тем лицам, которые в принципе имели на это право еще по положению 1896 г.

21 ноября 1916 г. был подписан приказ об организации при механическом отделе этой школы Временных курсов для подготовки офицеров-специалистов по двигателям внутреннего сгорания. Сами курсы размещались в Лесном в зданиях Петроградского политехнического института Петра Великого, а обучаться на них должны были студенты петроградских технических ВУЗов[91]. Вероятно, предполагалось, что основным местом службы этих офицеров будет морская авиация, поскольку в тот же день было предписано организовать при машинной школе Балтийского флота временные классы для подготовки нижних чинов флота для службы по авиации, мотористов и моторных унтер-офицеров[92].

11 июля 1916 г. было введено положение «О школе прапорщиков по адмиралтейству» с 4-месячным курсом[93] «для удовлетворения возникшей потребности в скорейшем укомплектовании офицерами новых формирований, предложено было, среди других мер, назначение в распоряжение Командующих флотами офицеров, получивших специальное морское образование, но несущих береговую службу. Для замены же этих офицеров на берегу была учреждена в отчетном году школа прапорщиков по адмиралтейству; целью этой школы была поставлена подготовка в кратчайший срок молодых людей с законченным средним образованием к несению на берегу офицерских обязанностей, не требующих специально-морских знаний»[94].

Фактически это была обычная школа прапорщиков пехоты, но при морском ведомстве, для лиц с полным средним образованием (которым не могло похвастаться большинство поступавших в сухопутные пехотные школы прапорщиков) и только христианского вероисповедания[95]. В школу набрали 150 человек, разместив ее в Ораниенбауме, на базе морской учебно-стрелковой команды. Порядок обучения и производства в чин был таким же, как и в Школе прапорщиков флота. В апреле – мае 1917 г. школа была переведена в Петергоф (разместилась на даче Галла, начальником был подполковник Н. Ю. Татаринов на 27 ноября (ст. ст.) 1917 г.[96]) и переименована в Школу мичманов военного времени берегового состава. Тогда же состоялся первый выпуск мичманов военного времени берегового состава, в сентябре выпущены мичманы военного времени по механической части и берегового состава, а в конце того же месяца выпущена третья группа мичманов военного времени уже без обозначения специальности[97]. В конце ноября 1917 г. школа находилась в процессе ликвидации, в ней числилось 105 гардемарин, уволенных в отпуск до 31 декабря[98]. Школу окончательно расформировали 18 февраля 1918 г.

Формирование авиационных подразделений флота потребовало подготовки соответствующих кадров. Вплоть до осени 1917 г. офицеры морской авиации не составляли отдельной категории. Они оставались строевыми офицерами, инженер-механиками, прапорщиками, зауряд-прапорщиками или даже сохраняли статус офицеров сухопутной армии, временно прикомандированных к морскому ведомству. Все они должны были получить квалификацию морского летчика. Эта квалификация стояла в одном ряду, скажем, с квалификацией офицера подводного плавания, штурманского или артиллерийского офицера. При этом, например, летчик-прапорщик мог сдавать экзамены на подпоручика по адмиралтейству, а офицер сухопутной армии с полным военным образованием мирного времени мог сдавать экзамен на мичмана – то есть действовали обычные правила перевода офицеров из одной категории в другую.

Подготовка морских летчиков первоначально велась в сухопутных авиационных школах. Недостатки этого пути пополнения кадров заставили открыть 10 августа 1915 г. Офицерскую школу морской авиации на Гутуевском острове в Петрограде (в начале 1917 г. школа была переименована в Ораниенбаумскую). В связи с тем, что зимой летать на гидросамолетах в Петрограде было невозможно, с осени 1916 г. до весны 1917 г. занятия проходили в Баку, а школа именовалась Бакинским отделением школы морской авиации (БОШМА). В январе 1917 г. морские авиационные школы были выведены из подчинения сухопутного и подчинены морскому ведомству, а Бакинское отделение стало самостоятельной Бакинской школой морской авиации. Одномоментно в этих школах обучалось небольшое количество курсантов – по 20–25 офицеров и 15–20 нижних чинов. Летом 1917 г. создается Школа воздушного боя в Красном Селе (ее штат был утвержден 17 июня[99]), предназначенная для переподготовки летчиков широкого профиля в истребителей.

В конце лета 1917 г. вводятся четкие правила производства в офицеры-морские летчики, после обучения в течение 6–9 месяцев с производством в чин мичмана[100]. 18 августа 1917 г. был издан приказ о наборе 100 молодых людей в охотники флота, «удовлетворяющих по образованию и состоянию здоровья для службы морскими летчиками». Их предполагалось содержать при 2-м Балтийском флотском экипаже до начала занятий на «теоретических курсах морской авиации»[101]. 8 сентября 1917 г. был издан приказ о переименовании всех офицеров морской авиации в военно-морские чины[102] и создании особой категории офицеров – морских летчиков.

Первая мировая война изменила долю офицеров запаса не только в сухопутной армии, но и на флоте. В конце 1917 г. на флоте числилось 1407 прапорщиков и 1036 мичманов военного времени (чин, введенный в апреле 1917 г.), а также 311 зауряд-прапорщиков[103], что составляло 33 % офицерского корпуса. Следует учитывать, что фактически процент офицеров запаса и военного времени был еще выше, поскольку некоторые из них к этому времени уже достигли чина подпоручика или поручика по адмиралтейству.

Во время Первой мировой войны офицерский корпус русского флота начал довольно активно пополняться представителями интеллигенции. На флот принимались в качестве вольноопределяющихся лишь лица с высшим образованием, а флотское строевое офицерство принадлежало к сливкам общества. Поэтому у молодого человека из «хорошей семьи» был большой соблазн присоединиться к этому избранному кругу. Важным было и то, что условия службы морских офицеров не шли ни в какое сравнение с прозябанием в окопах офицеров сухопутной армии. Наконец, те, кто не стремился на фронт, учитывали, что на подготовку к чину морского офицера уходило 2–3 года. Это давало надежду «пересидеть» войну, да еще и в хорошей компании. Например, Ф. Ф. Ильин (Раскольников) в своих воспоминаниях именно последнее обстоятельство называет определяющим для выбора им поступления в Отдельные Гардемаринские классы осенью 1914 г. Гардемарином ОГК набора 1914 г., кроме известного революционного деятеля Ф. Ф. Ильина (Раскольникова) (1892–1939), был и Адмирал флота Советского Союза И. С. Исаков (1894–1967).

Весной 1916 г. произошла отмена отсрочек от призыва для студентов ВУЗов. Поэтому они устремились в школы прапорщиков флота разного рода. Говоря о представителях интеллигенции, влившихся во время войны в ряды флотского офицерства, можно назвать целый ряд лиц, впоследствии снискавших известность на разных поприщах.

Среди тех, кто поступил на флот юнкером и сдал экзамены за курс Морского корпуса, был будущий знаменитый советский архитектор В. Г. Гельфрейх (1885–1967), окончивший в 1914 г. Академию художеств и произведенный в июне 1916 г. в чин мичмана. Поступление в Школу прапорщиков флота или сдача экзамена на чин прапорщика были доступны гражданским судоводителям и механикам гражданских судов. Этим путем пошел известный советский детский писатель Б. С. Житков (1882–1938), ставший прапорщиком по авиационной части.

Поступление в Школу прапорщиков по адмиралтейству было доступно и при отсутствии мореходного образования. У нас сложилось впечатление, что эта школа стала настоящим ковчегом петербургской интеллигенции. В числе ее выпускников (1-й выпуск, октябрь 1916 г.): первый по баллам в выпуске В. П. Евладов (1883–1974) – ученый в области полярного земледелия, прославившийся как исследователь Ямала, А. В. Ефимов (1896–1971) – выдающийся советский историк-американист, Р. А. Иогансон (1878 – после 1919) – сотрудник Публичной библиотеки, У. И. Токумбетов (1888 – после 1935) – видный деятель татарского национального движения и другие.

Среди офицеров запаса были люди, имевшие боевой опыт русско-японской войны. В частности, Б. П. Нельсон-Гирст участвовал в качестве волонтера флота в обороне Порт-Артура, сражался на сухопутном фронте обороны крепости и был награжден солдатскими Георгиевскими крестами 4-й и 3-й степени. В начале Первой мировой войны он стал зауряд-прапорщиком, а в ноябре 1916 г. за боевое отличие был произведен сразу в чин подпоручика по адмиралтейству.

Подводя итоги, заметим, что в России накануне и во время Первой мировой войны существовала организация офицерского корпуса флота, уходившая корнями в феодальную эпоху. Офицерский корпус характеризовался замкнутостью, был разделен на несколько категорий, которые окружали барьеры разной высоты. Подобная система существовала в Великобритании и Германии. Во Франции, Италии и США офицерский корпус флота был сравнительно более демократичным.

Материальное положение офицеров флота в дореволюционное время было стабильным и обеспеченным. Денежные доходы флотских офицеров были заметно выше, чем в армии.

Денежные выплаты состояли из жалованья (по чину), столовых (по должности), квартирных (в зависимости от чина и местности, где проходила служба) и «морского довольствия» (по должности). Жалованье выдавалось за прошедший месяц, а столовые – на месяц вперед. Кроме того, предусматривались разного рода суточные, пассажирские, подъемные и другие выплаты.

Жалованье и столовые облагались вычетом в размере 1 % «на госпиталь» и 1,5 % на медикаменты, а 6 % доходов вычитали в пенсионный «эмеритальный» капитал, так что общая сумма вычетов составляла 8,5 %. Мы во всех случаях указываем сумму, причитавшуюся к выдаче на руки офицеру, после произведенных вычетов. При любом увеличении жалованья разница между прежним и новым жалованьем за первые три месяца также вычиталась. При пожаловании орденов полагалось выплатить определенную сумму в капитул орденов, она шла на пенсии вдовам и сиротам кавалеров. Правда, сборы при награждении много лет не увеличивались, поэтому к началу XX в. они были сравнительно невелики, от 15 руб. за орден Св. Станислава 3-й степени до 500 руб. за орден Андрея Первозванного. При награждении орденом Св. Георгия любой степени, Георгиевским оружием, орденом Св. Владимира 4-й степени за выслугу лет сбор не взимался. Если офицер находился под арестом, у него вычиталась половина жалованья, столовые не выплачивались вовсе.

Жалованье выплачивалось по 1-му разряду – офицерам Балтийского и Черноморского флотов. По 2-му разряду (увеличенное) – офицерам Каспийской флотилии, а также занимавшим ряд должностей на Черном и Балтийском морях. Например, слушателям Учебного отряда подводного плавания, Водолазной школы, Николаевской морской академии, преподавателям Машинной школы Балтийского флота, артиллерийским и минным приемщикам на заводах и некоторым другим. По 3-му разряду (самое большое) жалованье полагалось служившим в Сибирской флотилии и на Тихом океане. Жалованье зависело от чина. Следует учитывать, что существовало две разновидности жалованья – для получающих морское довольствие (то есть служащих на кораблях) и для не получающих его. Жалованье для получающих морское довольствие было ниже, причем наибольшей была разница для младших чинов, а для адмиралов обе разновидности жалованья выравнивались. Расчет был на то, что жалованье для получающих морское довольствие плюс морское довольствие за кампанию (на Балтике – около 5–6 месяцев) были в сумме больше, чем жалованье для не получающих морское довольствие, причем чем выше был чин, тем больше была разница в пользу получающих морское довольствие. Мичман, получающий морское довольствие, имел право на 504 руб. в год жалованья (на Балтике), а не получающий морского довольствия – на 920 руб. в год.

Размер жалованья для не получающих морское довольствие примерно соответствовал жалованью офицеров сухопутной армии[104]. В общем, жалованье могло колебаться от 504 руб. в год (мичман, получающий морское довольствие по 1-му разряду) до 2628 руб. в год (вице-адмирал, получающий морское довольствие по 1-му разряду) или до 5004 руб. в год (вице-адмирал, не получающий морского довольствия по 3-му разряду).

Штаб-офицеры по адмиралтейству (полковники и подполковники) получали такое же жалованье, как равные им чины флота (капитаны 1 и 2 ранга), а обер-офицеры – меньшее жалованье, чем равные им чины строевого состава. Мичман (получающий морское довольствие) на Балтике получал в год 504 руб., а равный ему по Табели о рангах поручик по адмиралтейству (получающий морское довольствие) – 468 руб.

Прапорщикам запаса, призванным во время войны, еще в феврале 1904 г. было определено жалованье в 800 руб. в год (на Балтике или Черном море, для не получающих морское довольствие) или в 394 руб. (для получающих морское довольствие)[105]. Эти суммы подлежали увеличению в 1,5 раза в соответствии с общей нормой, введенной в начале Первой мировой войны (см. Приложение 7).

В случае если офицер оказывался за штатом или под следствием, ему производилось жалованье из особого оклада (см. Приложение 8), выплата столовых и других видов довольствия прекращалась.

Столовые деньги, по идее, предназначались для организации питания офицера, но фактически они представляли собой оклад по должности. Было установлено, что никто не может получать столовые по двум должностям одновременно – в этом случае выплачивались столовые большего размера. Существовала норма, согласно которой столовые капитана 1 ранга или полковника не могли быть меньше 546 руб. в год, столовые капитана 2 ранга, подполковников и капитанов (корпусов морского ведомства) не могли быть меньше 366 руб. в год, а прочих обер-офицеров – 183 руб. в год. Эта минимальная норма действовала только в отношении тех офицеров морского ведомства, которым полагалось морское довольствие, то есть которые исполняли обязанности на судах флота[106]. Столовые выплачивались в диапазоне от минимальной нормы, о которой говорилось выше, до 3900 руб. в год (старший флагман, обычно в чине вице-адмирала). С началом Первой мировой войны была введена 50 %-ная надбавка к столовым деньгам, которая выплачивалась во всех действующих флотах. Командующие флотами получали столовые по особому высочайшему повелению, при этом конкретные выплаты могли сильно различаться и зависели от степени благорасположения императора (см. Приложение 9).

Офицеры во время плавания получали морское довольствие, которое имело две разновидности – для внутреннего и заграничного плавания. Морское довольствие выплачивалось с момента поднятия на корабле вымпела. Это означало, что с данного момента корабль находился «в кампании» и офицер должен был нести службу на нем, а не на берегу. Морское довольствие по заграничному положению выплачивалось с момента выхода из последнего русского порта до момента возвращения в первый русский порт или от момента отделения от отряда судов, находящихся во внутреннем плавании. В любом случае морское довольствие выплачивалось все время нахождения корабля вне территориальных вод России. Все плавания судов Сибирской флотилии считались заграничными (в смысле морского довольствия) – это было компенсацией за службу на далекой, неустроенной окраине. В редких случаях морское довольствие выдавалось и на берегу, например, сменным командам плавучих маяков, когда они отдыхали. Это было компенсацией особо тяжелых условий службы[107]. Морское довольствие (по внутреннему положению) могло колебаться от 60 руб. в месяц (вахтенный офицер, обычно в чине мичмана) до 798 руб. в месяц (старший флагман, обычно в чине вице-адмирала). Предполагалось, что за счет морского довольствия офицеры будут вносить взнос в кают-компанию за питание в ней. Такой взнос накануне Первой мировой войны был не менее 30 руб. в месяц. Командиры кораблей и флагманы должны были питаться самостоятельно. Считалось, что их столовых должно хватить и для приема приглашенных к столу офицеров. Следует отметить, что организация закупки продуктов и напитков для кают-компанейского, командирского или флагманского стола была делом самих офицеров, а стандарты питания были очень высокими, соответствовавшими лучшим ресторанам.

С началом Первой мировой войны морское довольствие для офицеров, занимавших невысокие должности, было существенно повышено. Если до войны вахтенному офицеру полагалось в месяц 60 руб. морского довольствия, то теперь ему стали выплачивать по 102 руб. Вахтенные начальники вместо 87 руб. стали получать по 113 руб., а специалисты (штурманы, артиллеристы) 2-го разряда – вместо 99 руб. по 118 руб. 80 коп. Морское довольствие для занимавших более высокие должности осталось без изменений.

Кроме того, был изменен способ определения типа морского довольствия. Теперь внутренним плаванием считалось плавание в морях, прилегающих к берегам России (кроме Тихого океана), а заграничным – в других морях. Основная масса русских моряков во время войны получала морское довольствие, как во внутреннем плавании. Экипажам кораблей, находившихся вдали от родных берегов, продолжали выплачивать морское довольствие по заграничному положению (см. Приложение 10).

Все военные и гражданские чины, находившиеся на военных кораблях в качестве пассажиров, получали пассажирские деньги, предназначенные для компенсации их питания в кают-компании или за столом командира корабля или флагмана (в зависимости от служебного положения пассажира). Члены семей офицеров и чиновников также имели право на пассажирские деньги. В заграничном плавании пассажирские деньги выплачивались в двукратном размере. Мичман получал во внутреннем плавании 30 руб. и 60 руб. в заграничном, а адмирал – 150 руб. во внутреннем и 300 руб. в заграничном.

Характерна была такая норма: «Пассажиры из русских или иностранных подданных, не имеющие чина, но, по своему образованию или общественному положению, принадлежащие к офицерскому обществу, получают пассажирские деньги, – как обер-офицеры, и пользуются столом от кают-компании, которая и получает за них пассажирские деньги»[108]. В то же время пассажиры, которые не «принадлежали к офицерскому обществу», довольствовались как матросы (см. Приложение 11).

Офицеры могли получить значительную сумму в награду за успешное окончание военных академий, морской учебной стрелковой команды, офицерской стрелковой школы и в виде компенсации потери собственности при кораблекрушении.

За долговременное командование кораблями, за управление корабельными машинами, за постройку военных судов и за службу в отдаленных местностях полагались особые доплаты, которые назначались после 5 лет службы или командования и затем каждое пятилетие увеличивались. Такие выплаты сохранялись за офицером и после выхода на пенсию.

При перемещении офицеров и чиновников в дореволюционной России действовало своеобразное правило – деньги на проезд им выдавались не в размере действительной цены билетов на поезд или на пароход, а в соответствии с архаической системой, которая уходила корнями во времена почтовых трактов и кибиток. Это называлось «прогонные деньги», или, в просторечии, «прогоны». При этом прогонные деньги рассчитывались применительно к количеству лошадей, которые офицер теоретически должен был использовать. Учитывалось даже, что с 15 марта по 15 мая и с 15 сентября по 1 декабря, из-за распутицы, лошадей нужно больше[109], поэтому следует выплатить больше прогонных денег (это правило действовало в отношении обер-офицеров, поскольку старшие чины получали и так достаточно лошадей). Само собой понятно, что при следовании по железной дороге фактор распутицы никак не влиял на расходы пассажира. Зато эта система позволяла получить большие «прогонные деньги», чем некоторые чиновники беззастенчиво пользовались. Количество лошадей зависело от чина. Мичманам полагались 2 лошади (в распутицу – 3), а полным генералам и адмиралам – 15. При этом на каждую лошадь на каждую версту пути выплачивалось (в зависимости от губернии) обычно 3–4 коп., в некоторых случаях эта сумма колебалась от 1,5 до 7,5 коп. Только в случае организованной перевозки группы военнослужащих их расходы оплачивались в размере действительной цены билетов.

За время нахождения в пути выплачивалось походное суточное довольствие: адмиралам и генералам – по 2 руб. 50 коп., штаб-офицерам – по 1 руб. 50 коп., а обер-офицерам – по 75 коп. в день. Эти выплаты расчитывались в соответствии с так называемым «поверстным сроком». Считалось, что за сутки следует преодолевать на почтовых лошадях – по 50 или 75 верст, столько же на пароходах, а по железным дорогам – 200 или 300 верст в сутки. Если путь был меньше 1200 верст, то действовала меньшая норма, а если больше 1200 верст – большая[110]. Например, путь из Петрограда в Москву по железной дороге (604 версты[111]) оценивался по «поверстному сроку» в трое суток, тогда как фактически он занимал менее 12 часов.

Таким образом, мичман, путешествующий поездом из Санкт-Петербурга в Москву, получал суточные за 3 дня и прогонные деньги на 2 (3) лошади в размере 36 руб. 24 коп. (54 руб. 36 коп. в распутицу), а также 2 руб. 25 коп. походного суточного довольствия (за трое суток). Между тем билет 2-го класса стоил 9 руб. 60 коп. Если же в Москву отправлялся генерал, он получал на 15 лошадей 271 руб. 80 коп. Билет же 1-го класса стоил 16 руб.[112]. Даже если прибавить сюда плату за багаж и за проезд прислуги, то все равно прогонные деньги значительно превышали реальные расходы.

Кроме прогонных при командировках выдавались и другие выплаты. Например, при отправлении во внутреннее плавание сумма подъемных составляла 62 руб. 50 коп., а в заграничное – 125 руб. При отправлении в заграничную командировку полагалась особая выплата на обзаведение гражданской одеждой, поскольку в России офицеры не имели права носить штатское платье ни при каких обстоятельствах. Это пособие могло составлять от 250 руб. (для мичмана, отправляющегося в командировку продолжительностью до 4 месяцев) и до 1200 руб. (для адмирала, командированного на срок свыше 2 лет)[113].

При путешествии «по своей надобности» офицеры армии и флота имели право ехать в вагонах 2-го класса (соответствует позднейшему классу купейного вагона) по билетам 3-го класса (плацкарт), а генералы – в вагонах 1-го класса (СВ или мягкий) по билетам 2-го.

Офицерам полагались выплаты за несение караульной службы – обер-офицерам по 30 коп., штаб-офицерам – по 60 коп. в сутки[114]. В случае же «призыва для восстановления порядка» (то есть для подавления волнений) генералам и адмиралам полагалось по 3 руб., штаб-офицерам – по 2 руб., а обер-офицерам – по 1 руб. в сутки[115].

При нахождении за границей все денежные выплаты офицерам выплачивались в иностранной валюте с учетом особого курса рубля, благодаря чему они увеличивались в 1,5 раза[116]. В Финляндии же действовали сложные и запутанные правила, когда часть офицеров и чиновников получала жалованье в финских марках по особому курсу рубля, что было выгодно для них, а другая часть – рублями.

Регулярный отпуск офицерам в дореволюционное время не полагался. Офицер мог получить отпуск продолжительностью до двух месяцев не чаще, чем один раз в два года. За время такого отпуска за офицером сохранялись все виды содержания. В некоторых случаях четырех- и шестимесячные отпуска с частичным сохранением содержания полагались в качестве награды – прежде всего за успешное окончание академий или офицерских школ.

В случае заболевания на срок до четырех месяцев сохранялось полное содержание, а позднее – лишь жалованье. Право на сохранение содержания до одного года имели лишь особо тяжело заболевшие или тяжело раненные в боях.

При производстве в первый офицерский чин полагалось пособие в 300 руб. на обмундирование и в 100 руб. на первоначальное обзаведение. При призыве на службу по мобилизации офицерам полагалось пособие в 300 руб. на обмундирование, а прапорщикам запаса – 200 руб., поскольку прапорщики были не обязаны заводить ряд предметов обмундирования – дорого стоивший парадный мундир с золотым шитьем и шляпу-треуголку.

Офицерам полагалось бесплатное жилье или квартирные деньги. Обер-офицеру полагалась одна комната. Было принято, что площадь этой комнаты, вместе с внутренним коридором, составит 7,5 квадратных саженей (34 квадратных метра)[117]. Как правило, такую комнату делили дощатой перегородкой или ширмой на «спальню» и «кабинет». Офицерам в более солидных чинах полагались многокомнатные квартиры. Например, штаб-офицеру полагались три комнаты для себя (119 квадратных метров), а также комната для прислуги и кухни; полковому командиру – пять комнат для семьи (192 квадратных метра), комната для прислуги и отдельная кухня; а полному генералу – девять «барских» комнат (366 квадратных метров) и еще две для слуг и приготовления пищи[118]. Фактически квартирные выплаты отставали от роста арендной платы за жилье, особенно в крупных городах, но нормы жилой площади были велики, и даже если офицер не мог снять квартиру, полагавшуюся ему по нормативам, то все равно ему была обеспечена возможность обзавестись приличным жильем. Служебных квартир было немного, но так как в большинстве своем они располагались в зданиях правительственных учреждений, построенных еще в первой половине XIX в., то они были роскошными. Служебная квартира морского министра занимала весь второй этаж бокового фасада здания Главного адмиралтейства. Квартирные деньги различались в зависимости от того, холостым или женатым был офицер. Также они различались в зависимости от местности. Например, в самом «дорогом» месте базирования флота в империи – крепости Свеаборг – холостому мичману полагалось 157 руб. 12 коп. в год, а на Дальнем Востоке – 96 руб. в год. Полные адмиралы получали в Санкт-Петербурге 1715 руб. 40 коп. квартирных в год. В других местах России постоянное проживание полных адмиралов не предусматривалось (см. Приложение 12).

Казенная пенсия была невелика по сравнению с доходами находившихся на службе. В 1914 г. средний размер вновь начисленной казенной пенсии офицерам морского ведомства за общую службу составлял 693 руб. в год, гражданским чиновникам – 535 руб. в год, семьям офицеров и чиновников, потерявших кормильца, – 392 руб. в год. Правда, существовали дополнительные пенсии за постройку судов, за учебную службу, за службу на Дальнем Востоке, за службу в должности приемщика (позднее эта должность стала называться «военный представитель», «военпред») и для награжденных орденом Св. Георгия. Пенсию за плавание получали офицеры, проплававшие на судах флота не менее 120 месяцев за время службы – в этом случае она равнялась половине основного жалованья по последнему чину для служащих в Балтийском и Черном морях. Если же офицер провел в плавании свыше 180 месяцев – то размер пенсии увеличивался до 2/3 жалованья[119]. Средний размер такой пенсии, начисленной в 1914 г., составлял 660 руб. Кораблестроители имели право на пенсию за постройку судов определенного водоизмещения. Средний размер этой пенсии, начисленной в 1914 г., составлял 1350 руб. в год. В то же время средняя дополнительная пенсия по ордену Св. Георгия составляла всего-навсего 43 руб. в год[120].

Чтобы обеспечить своим служащим достойную пенсию, в военном и морском ведомствах были учреждены «эмеритальные кассы», представлявшие собой систему накопительной пенсии. Дополнительным плюсом такой пенсии было то, что офицер, попавший под суд и уволенный «без мундира и пенсии» либо прослуживший недостаточный срок для получения казенной пенсии, сохранял право на эмеритальную пенсию. Размер эмеритальной пенсии зависел от последнего чина пенсионера, от числа лет, в течение которых он платил взносы в эмеритальную кассу, и от общего числа лет на государственной службе. Пенсия полных адмиралов могла доходить до 2206 руб. в год, а капитанов 1 ранга – до 880 руб. в год (при условии, что пенсионер платил взносы 35 лет и такой же срок прослужил на государственной службе)[121]. Средний размер эмеритальной пенсии, вновь начисленной в 1914 г. офицерам, составлял 1064 руб., гражданским чиновникам – 657 руб., а семьям офицеров и чиновников – 398 руб.[122]. Таким образом, в сумме казенная, дополнительная и эмеритальная пенсии составляли более-менее приличное содержание – для офицеров 2–2,5 тыс. руб. в год. Положение семей, потерявших кормильца, было более тяжелым, их совокупная годовая пенсия не достигала 1 тыс. руб. Правда, служащие морского ведомства и их семьи имели право на пособия, как единовременные, так и периодические. На детей обоего пола в возрасте от 9 до 13 лет выплачивалось пособие по 100 руб. в год, от 13 до 18 лет – по 250 руб. в год. Сиротам офицеров, умерших на службе, выплачивалось пособие по 50 руб. в год от рождения до 7-летнего возраста, затем до 9 лет – по 100 руб., а далее – как прочим детям офицеров[123].

В современной российской исторической литературе временами высказывается мнение о крайне скромном финансовом положении офицеров дореволюционной армии и флота. И. Н. Гребенкин пишет: после повышения, последовавшего в 1899 г., «они (оклады младших офицеров. – К. Н.) составляли 50–60 рублей ежемесячно, что соответствовало оплате труда квалифицированных фабрично-заводских рабочих»[124]. На наш взгляд, такой подход неверен по существу, поскольку квалифицированный рабочий не имел бесплатного жилья, медицинского обслуживания, казенной прислуги, не мог рассчитывать на пенсию. Кроме того, подпоручики и поручики, получавшие вышеуказанные оклады, как правило, были холостыми, тогда как рабочему следовало кормить на свою зарплату семью. Важно учесть, что офицеры армии, как правило, служили в провинции, где жизнь была значительно дешевле, чем в столицах, а светских мероприятий было сравнительно мало. Тем более что зарплату в 50–60 руб. получали совсем немногие рабочие – средняя заработная плата занятых в русской промышленности составляла в 1913 г. 24 руб. 20 коп. в месяц[125].

Что касается доходов офицеров флота, то они были сравнимы с гвардейскими – флотским офицерам приходилось жить в «дорогих» городах, таких, как Санкт-Петербург, Кронштадт, и еще более «дорогих» – Владивосток и Свеаборг. Мичман, служивший на Балтике, проводивший во внутреннем плавании около 5 месяцев (нормальная продолжительность кампании на Балтийском море), получал в год в мирное время: основное жалованье 504 руб. в год, столовые – 183 руб., морское довольствие за 5 месяцев – 300 руб. (из 60 руб. в месяц), подъемные при отправлении во внутреннее плавание – 62 руб. 50 коп., всего – 1049 руб. 50 коп. в год, или в среднем по 87 руб. 46 коп. в месяц. Сюда не включаются квартирные и мелкие доходы – выплаты за караулы, командировочные и проч. Заметим, что на Черноморском флоте, где плавание было продолжительнее, доходы офицеров были выше, так же как и при участии в заграничном плавании или службе в отдаленных местностях. Командир линейного корабля или крейсера на Балтике капитан 1 ранга получал в год около 6 тыс. руб., учитывая, что офицеры такого ранга, как правило, получали дополнительное вознаграждение за долговременное командование судами и за долговременное плавание.

Доход около 87 руб. в месяц надо признать минимальным для строевого флотского офицера. В дальнейшем, с ростом в чинах и должностях, денежные доходы росли. Доходы инженер-механиков были такими же, как у строевых офицеров. Что касается офицеров по адмиралтейству, занимавших береговые должности, то их доходы были скромнее. Например, подпоручик по адмиралтейству, младший офицер Дисциплинарного полуэкипажа в Кронштадте получал в год 820 руб. жалованья и 96 руб. столовых, в среднем по 76 руб. 30 коп. в месяц. Мы не учитываем деньги за караулы и другие мелкие выплаты. Это было меньше, чем у офицеров, служивших на кораблях, но больше, чем в сухопутной армии.

Поэтому даже в денежном выражении доходы самых низкооплачиваемых офицеров флота были в 3 раза выше доходов среднего промышленного рабочего в России (не считая квартиры и проч.). Высококвалифицированные рабочие – токари, слесари, фрезеровщики, электротехники – на крупных заводах в Санкт-Петербурге, а также помощники машиниста и машинисты на железных дорогах получали по 75–120 руб.[126], но таких рабочих были единицы, и с учетом необходимости платить за квартиру, за медицинское обслуживание и копить на старость, их ежемесячные расходы на потребительские нужды едва ли равнялись доходам мичмана.

Высшим чинам морского ведомства жалованье определялось каждый раз персонально, особым «высочайшим повелением». Существовал особый вид денежных наград, так называемая «аренда», оставшаяся от тех времен, когда адмиралу могли пожаловать поместье с крепостными. В начале XIX в. пожалованье поместий прекратилось и было заменено денежной суммой, представлявшей собой эквивалент дохода с подобного поместья, которое как бы сдавалось в аренду, – отсюда и название этой выплаты. В результате сумма, получаемая высшими должностными лицами морского ведомства, значительно превышала денежное содержание, которое получали «рядовые» адмиралы. Например, в 1904 г. некоторые адмиралы получали такие годовые оклады: А. А. Бирилев (главный командир флота и портов, начальник морской обороны Балтийского моря и военный губернатор Кронштадта) – 14 тыс. руб., Н. И. Скрыдлов (главный командир флота и портов Черного моря) – 15 тыс. руб., Н. М. Чихачев (управляющий Добровольным флотом) – 22 тыс. руб., Ф. К. Авелан (управляющий Морским министерством) – 28 тыс. руб. и Е. И. Алексеев (наместник на Дальнем Востоке) – 55 тыс. руб. Если эти адмиралы выходили в море (что случалось не особенно часто), они получали еще морское довольствие.

В общем, система выплат была направлена на стимулирование желания как можно больше служить на кораблях, причем чем выше было служебное положение и чин офицера, тем существеннее была разница между жалованьем на берегу и в плавании. Система оплаты также толкала офицеров в заграничные плавания, на службу в отдаленные местности. Стимулировалось длительное командование кораблями и обучение в академиях и офицерских школах.

Возможность получения внеслужебных доходов для офицеров морского ведомства времен Первой мировой войны была крайне ограничена. «Подавляющее большинство офицеров флота никаким недвижимым имуществом не располагало, а его наличие являлось скорее исключением, чем правилом. Этому заключению не противоречит относительно высокий процент владеющих имуществом среди [строевых] мичманов, так как указанное имущество принадлежало родителям молодых офицеров, а не им самим»[127]. В то же время значительная часть молодых офицеров, особенно строевых, могла получать финансовую помощь от своих родителей.

Что касается расходов офицеров, то оценить их довольно сложно. Вот что писал об этом Н. А. Монастырев, произведенный в офицеры в 1912 г.: «[30 руб.] каждый из нас вносил ежемесячно на питание [в кают-компании]. Вино, постоянно попиваемое вечерами в кают-компании, конечно в эти 30 рублей не входило, не считая «чарки» водки по воскресеньям. Кроме того, вне службы можно было заказать кофе с коньяком, фрукты и пирожные в каюту, но за дополнительную плату. То же касалось пива и прохладительных напитков. В общем, когда приходила пора получать жалованье, молодые мичмана после вычета за «стол» почти ничего на руки не получали и залезали в долги. Почти все должны были портным и сапожникам. Конечно, надо признать, что наши кредиторы не были жестоки и часто ждали сколько придется, отлично зная, что морской офицер в конце концов долг погасит. Но офицеры сами старались не превышать разумных границ кредита…»[128]. Офицерам полагалось шить обмундирование и питаться за свой счет, в том числе и на корабле. В 1912 г. в Кронштадте холостой офицер мог снять комнату за 25 руб., тратить на питание 55–60 руб. (в том числе один завтрак в столовой Минного офицерского класса стоил 50 коп.), на стирку белья 5–10 руб. в месяц[129]. Учитывая покупательную способность тогдашнего рубля, расходы на питание в 55–60 руб. в месяц позволяли офицеру питаться просто роскошно. В то же время офицеру следовало поддерживать блестящий внешний вид, а обмундирование стоило недешево. По некоторым данным, накануне Первой мировой войны парадный мундир с золотым шитьем стоил примерно 45–60 руб., фуражка – 7 руб., сапоги – 10–20 руб., погоны – 2–3 руб.[130]. Разумеется, все офицерское обмундирование шилось по индивидуальному заказу, и многое зависело от того, у сколь модного портного офицер заказывал свой костюм. Морские офицеры, особенно на Балтике, должны были соответствовать по своему изяществу гвардейцам, что налагало на них значительную дань.

В начале Первой мировой войны жалованье и столовые были увеличены на 50 %. В случае если офицер покидал место постоянного квартирования, за его семьей сохраняли квартиру. Поскольку денщик должен был сопровождать главу семьи, семьи офицеров стали получать по 10 руб. в месяц на наем дополнительной прислуги.

Тогда же было введено положение о резерве офицеров морского ведомства. Офицеры, для которых временно не хватало должностей, зачислялись в резерв и получали жалованье и столовые по последней должности (то и другое без 50 %-ной надбавки) и суточные. Морское довольствие и квартирные деньги им не полагались[131]. Денежные доходы зачисленных в резерв сокращались на 25–30 %. Учитывая, что офицеры, состоявшие в резерве, не несли никаких обязанностей, их положение можно было признать вполне приемлемым.

В годы Первой мировой войны инфляция начала «съедать» доходы всех слоев населения. К весне 1917 г. покупательная способность рубля сократилась в 3,7 раза. Однако жалованье офицеров вплоть до Февральской революции не изменялось. Пересматривался только вопрос о выплатах на обмундирование вновь производимым в офицерские чины – если до войны оно составляло 200–300 руб., то к осени 1917 г. возросло до 850 руб.

Жалобы на сложное материальное положение военнослужащих русской армии и флота начала XX в. были вызваны, по нашему мнению, не тем, что русские офицеры получали маленькое жалованье, а тем, что их стандарты потребления были весьма высокими. Характерно, что большая часть правонарушений офицеров Балтийского флота во время Первой мировой войны «была связана с растратой или присвоением казенных денежных сумм»[132].

В России и в ряде других стран Европы, например в Германии, Швеции или Великобритании, где в начале XX в. сохранялись значительные пережитки феодальных порядков и были живы аристократические традиции, производительный труд для офицера был чем-то недопустимым, и необходимость прибегнуть к нему в отставке воспринималась как жизненная катастрофа. В то же время офицер в этих странах должен был, как выражаются современные западные историки, заниматься «демонстративным потреблением». В то же время во Франции, где к началу XX в. установилось образцовое буржуазное общество, с офицера было снято бремя «демонстративного потребления», и общественное мнение, наоборот, требовало от него демонстрации «республиканской скромности» своего быта.

Словом, в сравнении с основной массой населения России уровень жизни офицеров армии и флота был весьма высоким. Например, народные учителя начальных школ Санкт-Петербургского учебного округа получали в 1911 г. (в среднем!) от 301 до 433 руб. в год, разумеется, без казенного обмундирования, питания и квартиры[133]. Для учителей 1 тыс. руб. в год, которые получали мичмана флота, была недостижимым богатством.

К февралю 1917 г. морской офицерский корпус был неоднороден, включая в себя офицеров, окончивших МКК до войны и прошедших через сито сословного отбора (36 % от числа всех офицеров); окончивших МИУ до 1914 г., где им был привит соответствующий корпоративный дух (14 % офицеров морского ведомства); кадровых офицеров по адмиралтейству (9 %); офицеров военного времени из числа студентов и гимназистов, прошедших ускоренное обучение в различных формах, бывших кондукторов и сверхсрочнослужащих, гражданских штурманов и пароходных механиков (38 %). Оставшиеся 3 % приходились на офицеров строительной части, судебного ведомства и сухопутного гарнизона Ревеля, связанных с морским ведомством чисто формально[134]. Таким образом, около 60 % офицеров морского ведомства к концу 1917 г. были кадровыми (включая в этот процент строевых, инженер-механиков и офицеров по адмиралтейству). В принципе, к кадровым офицерам можно было бы отнести окончивших МКК и ОГК в военное время, так как они учились там по 2 1/2 года, ненамного меньше, чем до начала Первой мировой войны. Впрочем, включение этой категории повысит процент кадровых офицеров незначительно.

Процент кадровых офицеров на флоте к началу 1917 г. намного выше, чем в сухопутной армии, где, по некоторым подсчетам, к концу 1917 г. оставалось 4–5 % кадровых офицеров[135]. Вот как об этом пишет Г. К. Граф: «Среда морских офицеров была очень однородной. Большинство из них были кадровые офицеры, вышедшие из Морского корпуса. Война не повлияла на такую однородность, так как за все время потерь было очень мало. Таким образом, все главные должности, как, например, начальников бригад, дивизий, отрядов, командиров судов, старших офицеров и специалистов, были заняты кадровыми офицерами. Только младший состав на кораблях был частью из мичманов «военного времени», да должности в тылу флота замещались офицерами из запаса, моряками торгового флота и произведенными кондукторами. Таким образом, в общей массе офицерство было монархично и совершенно не сочувствовало перевороту. Только среди офицеров «военного времени», в число которых вошло довольно много студентов, были его сторонники»[136]. Вместе с тем нельзя утверждать, как это делают некоторые современные исследователи, что «во флоте не практиковалось во время войны производство (в офицеры. – К. Н.) из унтер-офицеров и матросов».[137] Как было показано выше, среди офицеров по адмиралтейству было немало произведенных из нижних чинов, хотя, конечно, они составляли меньшинство офицерского корпуса (в отличие от сухопутной армии).

Факт значительной неоднородности офицерского корпуса старой армии отмечался уже во время Гражданской войны. В своем выступлении на VIII Съезде РКП (б) член Реввоенсовета Республики А. И. Окулов отмечал: «Военные специалисты есть известный слой служивой интеллигенции. Раздел всей судьбы ее – в зависимости от колебаний общего политического положения. Если мы обратимся к старой так называемой офицерской касте старого периода, мы увидим, что эта каста никогда не была единой. Она разделялась на гвардейцев, которые презирали армейцев, на казаков, которые презирали какие-нибудь драгунские части, на самых несчастных армейцев, которые завидовали кавалеристам, и так далее. Словом, тот миф, которым помахивают перед нами, что офицерство от рождения является белогвардейской глыбой, – это миф, который не опирается ни на один серьезный аргумент, не оправдывается нашей собственной практикой»[138].

Уже в первые дни Февральской революции в Кронштадте матросы отказались от погон и требовали от офицеров снимать их. В середине апреля 1917 г. на собрании офицеров флота в Гельсингфорсе было принято решение снять погоны. «Этому вообще никто и не противодействовал, потому что во всех иностранных флотах офицеры носили нарукавные нашивки. Таким образом, в этом вопросе никакой офицерской чести не затрагивалось»[139], – писал морской офицер-современник. Тем не менее существуют свидетельства об эксцессах, которыми сопровождалось снятие погон[140].

По свидетельству Ф. Ф. Раскольникова, в марте 1917 г. «решением кронштадтских масс… уже были аннулированы погоны, и сухопутные офицеры отличались от солдат только лучшим качеством сукна своих гимнастерок. Более заметно выделялись морские офицеры синими кителями с шеренгой золотых пуговиц посередине»[141]. Следовательно, в Кронштадте не только морские, но и сухопутные офицеры не носили погон уже ранней весной 1917 г.

Характерно, что инициатором официальной отмены офицерских погон на флоте выступил не штатский морской министр либерал А. И. Гучков, а профессиональный военный контр-адмирал М. А. Кедров. Уже в эмиграции А. И. Гучков рассказывал: «Я расходился только с [вторым помощником морского министра] Кедровым: он стоял за уступки, я за большой отпор. У нас было раз резкое столкновение по вопросу о погонах. Что касается моряков, там резче была оппозиция против погон, и были случаи, когда команды целых судов сами сняли погоны. Кедров говорил, что нужно это узаконить, чтобы не было борьбы. Было решено упразднить погоны во флоте, причем Кедров ссылался на то, что в заграничных флотах допускается отсутствие (ошибка в стенограмме, следует читать «допускается наличие». – К. Н.) погон во флоте только в особых случаях. Разошлись мы с ним в том, что он настаивал, чтобы это была общая мера, которая распространялась бы не только во флоте, но и на армию. Это была ошибка, потому что если мы на флоте не брались сохранить [погоны] (если бы пытались сохранить, вызвали бы целую систему столкновений), то в армии этот вопрос не был такой острый, во всяком случае, такие требования были [только?] в тылу. Мы могли сохранить [погоны в армии], и мы сохранили [их]»[142].

16 апреле 1917 г. «по примеру всех свободных стран» в российском военно-морском флоте были отменены «все виды наплечных погон», а цвет кокарды изменен на красный. Вводились офицерские нарукавные знаки различия из галуна. Они были достаточно оригинальны, и комбинации узкого и широкого галуна для обозначения чина не повторяли образцы, существовавшие в других великих морских державах.

Для отличия военных моряков от торговых был введен якорь красного цвета, вышивавшийся на левом рукаве. Фактически этот якорь если и носили, то в единичных случаях. Существенные изменения претерпела фуражка. Она приобрела «американский» (как тогда говорили) покрой – с большим прямоугольным козырьком, мягкой тульей без выпушек и черной шелковой лентой вокруг околыша. Подбородный ремешок заменялся на золотой шнурок, а кокарда – на «краб» – эмблему в виде кружка с якорем, окруженную пышным венком из вышитых листьев и увенчанную золотой пятиконечной звездой. Появился новый предмет форменной одежды – двубортная черная тужурка пиджачного покроя[143].

Кокарда потеряла явные признаки национальной принадлежности и превратилась в профессиональную эмблему моряков. В начале XX в. кокарда морских офицеров во всех ведущих морских державах представляла собой якорь, окруженный полувенком и увенчанный короной или другим символом. В монархиях того времени на кокарде моряков над якорем обычно размещалась корона, которой старались придать оригинальную форму, чтобы она отличалась от корон других стран. В японском флоте вместо короны помещали изображение пятилепесткового цветка хризантемы – символа императорской власти. В США на офицерской кокарде на якорях восседал гербовый североамериканский орел. Во Франции на кокарде были только якоря. На новой кокарде российского флота над якорем вместо короны была помещена пятиконечная золотая звезда, которая таким образом заняла место национального символа. Отметим, что во время Гражданской войны золотая звезда была заменена красноармейской, и этим ограничились изменения флотской кокарды в советское время.

После Февраля сложилась новая ситуация с цензами для получения чина строевого офицера флота. 8 апреля 1917 г. по флоту было объявлено постановление Временного правительства «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений» от 20 марта 1917 г. В частности, п. 6 ст. I данного постановления отменял ограничения для «поступления на государственную службу как гражданскую, так и военную, порядка и условий ее прохождения», п. 7 той же статьи отменял ограничения «поступления в учебные заведения всякого рода», ст. IV отменяла особые правила о призыве на военную службу для нехристиан[144]. Таким образом, отпадали вероисповедные ограничения для поступления в ОГК и в юнкера флота.

В мае 1917 г. изменился внутренний режим в военно-учебных заведениях. А. Ф. Керенский издал приказ, который начинался словами: «Я решил демократизировать офицерский состав флота и начну с корней – морских учебных заведений. Питомцы их должны не только учиться тому, что должен знать офицер. Они должны приучаться к простой трудовой жизни, близкой к жизни матроса, знать эту жизнь, понимать труд матроса. Тогда они, будучи уже офицерами, легко сольются с матросами в семью. Будущие офицеры не должны бояться физического труда […] А потому приказываю начальникам морских учебных заведений теперь же изменить распределение времени обучающихся […] так, чтобы выделить 1–2 часа в день на физический труд по приборке всех своих помещений»[145]. Напомним, что в дореволюционное время не только уборка помещений и территории военно-учебных заведений, топка печей, но чистка одежды, обуви и личного оружия воспитанников лежала на обслуживающем персонале из нижних чинов. Разумеется, что и все работы по кухне выполняли также нижние чины[146].

В июне 1917 г. было решено выпустить из Морского училища (бывший МКК) последних офицеров весной 1918 г., после чего закрыть это учебное заведение, а кадет «общих классов» зачислять в ОГК по мере окончания ими «общих классов». ОГК должны были стать единственным военно-учебным заведением, готовившим мичманов. ОГК решили перевести в Севастополь[147], а в их здание в Петрограде вселить Морское инженерное училище, переведя его из Кронштадта[148]. Буквально через месяц судьба военно-морских учебных заведений была скорректирована. Теперь «общие классы» Морского училища решили сохранить, превратив в учебное заведение наподобие реального училища, практически упразднив в нем все военные элементы[149].

В июне 1917 г. был изменен порядок приема в кадетские корпуса (а следовательно, и в «общие классы» Морского училища). Главным изменением было то, что теперь в кадетские корпуса принимались сыновья всех военнослужащих, включая солдат и матросов, военных врачей, чиновников, военного духовенства. При этом право на прием не зависело от чина и службы отца, а лишь от того, был ли абитуриент сиротой и при каких обстоятельствах лишился отца. В первую очередь принимались круглые сироты, чьи отцы погибли на фронте или на военном производстве, затем следовали «полусироты» тех же лиц, далее сыновья отцов, получивших тяжелые увечья на фронте («причисленных к первому классу Александровского комитета о раненых») и т. д. Лишь на 6-й и 7-й позициях находились сыновья лиц, получивших орден Св. Георгия или Георгиевское оружие (т. е. заведомо офицеров). Для каждого «разряда» определялось определенное число вакансий. Чтобы поступить в корпус, требовалось пройти медицинское освидетельствование и «баллотировку», т. е. экзамены. Те, кто не был принят в «казеннокоштные» воспитанники, мог поступить в «своекоштные» (с оплатой обучения родителями или опекунами). Количество «своекоштных» было ограничено.

Доступ в кадетские корпуса открывался для детей нижних чинов, что было неслыханным делом в императорской России. Практически эти нововведения означали падение сословных барьеров для поступления в кадетские корпуса. Несомненно, позднее встал бы вопрос о правах выпускников кадетских корпусов (набранных в 1917 г. по новым правилам) на поступление в военные училища, но этот вопрос не был решен в рамках дооктябрьского законодательства.

Сословия не были уравнены в правах до декрета Совета народных комиссаров от 11 ноября 1917 г., и, таким образом, ограничения для приема в ОГК сохранились, за исключением вероисповедных.

8 мая 1917 г. произошла реформа флотского чинопроизводства, которая должна была устранить влияние происхождения на производство в первый офицерский чин. Были введены чины мичмана, лейтенанта и старшего лейтенанта военного времени флота и те же чины по механической части. Тем же приказом вводился чин мичмана военного времени берегового состава (но чины лейтенанта и старшего лейтенанта военного времени берегового состава не упоминались)[150]. 8 сентября 1917 г. вышел приказ, дополняющий список наименований морских офицеров военного времени, – появились чины мичмана, лейтенанта и старшего лейтенанта военного времени по авиационной части[151].

Предполагалось, что офицеры военного времени должны быть демобилизованы после окончания боевых действий, они могли производиться в следующие чины только за отличия «и преимущественно за боевые». Для производства в капитаны 2 ранга или для продолжения службы в мирное время им требовалось сдать специальный экзамен, «вполне сравнивающий их как в теоретических, так и в практических познаниях с офицерами действительной службы». Все морские учебные заведения военного времени должны были именоваться «курсами и школами мичманов военного времени». Обучающиеся в них должны были получить звание «гардемарин флота» или «гардемарин флота по механической части» и иметь обмундирование, одинаковое с гардемаринами ОГК или МИУ. Все выпускаемые из этих школ и курсов получали чины мичмана военного времени флота, мичмана военного времени флота по механической части или мичмана военного времени берегового состава. Согласно примечанию, новые правила не имели обратной силы и лица, уже поступившие «на курсы для подготовки гардемарин флота по морской части и гардемарин флота по механической части, зачисленные на эти курсы до опубликования настоящего положения и закончившие вполне как теоретическую, так и практическую программу этих курсов, производятся при выпуске в мичманы флота и мичманы инженер-механики флота действительной службы»[152].

Таким образом, данный приказ предусматривал формальное уравнение в правах выпускников ОГК, МИУ, школ прапорщиков флота и по адмиралтейству – все они при выпуске должны были получить чин мичмана военного времени. Однако, поскольку образовательный уровень обучающихся в разных военно-морских учебных заведениях не был одинаков, приказ предусматривал получение новоиспеченными мичманами военного времени разного старшинства в чине «с таким расчетом, чтобы поступающие одновременно в различные учебные заведения имели одинаковое старшинство». Следует пояснить, что под старшинством понималась дата, с которой данный офицер считался произведенным в данный чин. Эта дата могла значительно отличаться от даты фактического производства. Например, окончивший учебное заведение по 1-му разряду (т. е. отличник) мог получить год старшинства по сравнению со своим одноклассником, окончившим это же заведение по 2-му разряду. От старшинства зависели: 1) срок производства в следующий чин «по линии»; 2) определение, кто из офицеров старше или младше в данной служебной ситуации (при равенстве должностей и чинов).

В приказе специально оговаривалось, что «лишние знания, которые имели одни гардемарины по отношению к другим, или при поступлении, или приобретенные ими в морских учебных заведениях военного времени» облегчат им впоследствии сдачу экзамена для переименования в чины действительной службы и будут зачитываться при этом экзамене. Все состоявшие во флоте обер-офицеры запаса по морской и механической частям и обер-офицеры по адмиралтейству могли быть переименованы в чины военного времени по персональным прошениям, в которых они были обязаны подтвердить обязательство подчиняться требованию демобилизации после окончания войны или сдачи экзамена на право продолжать действительную службу. При этом прапорщики и подпоручики переименовывались в мичманы, поручики и штабс-капитаны – в лейтенанты, а капитаны – в старшие лейтенанты. Старшинство в чине каждого при этом определялось персонально Главным морским штабом. Устанавливалось, что в военное время все моряки, имеющие звание унтер-офицера и выше, могут «за боевые отличия и особые заслуги по военному времени» производиться в первый офицерский чин. Сам производимый должен был выбрать, желает он быть произведенным в прапорщики по морской или механической части, в прапорщики или подпоручики по адмиралтейству или в мичманы военного времени.

Данная реформа была вполне логичной. Она упраздняла принципиальное неравенство офицеров запаса и кадровой службы, открывая возможность для офицеров запаса или военного времени получать чины, аналогичные чинам кадровых офицеров. Единственным препятствием для продолжения службы в мирное время офицерами запаса или военного времени становился экзамен за полный курс военно-морского учебного заведения. В случае его успешной сдачи офицер военного времени вливался в ряды кадровых. Даже не сдавая этот экзамен, офицер военного времени мог достичь чина старшего лейтенанта, т. е. высшего обер-офицерского чина. Тем самым на флоте устанавливался тот же порядок, который уже существовал в сухопутной армии, где офицеры военного времени были отделены от кадровых экзаменом и где они были ограничены в служебном росте чином капитана (высший обер-офицерский чин сухопутной армии).

Вместе с тем эта реформа запутала дело, поскольку она не предусматривала механического переименования прапорщиков, подпоручиков и поручиков в мичмана и лейтенанты. Поэтому службу продолжали нести офицеры, носившие как старые, так и новые чины. Позднее, в годы Гражданской войны, в различных белых формированиях предпринимались попытки отменить или изменить порядок чинопроизводства, введенный 8 мая 1917 г., что привело к еще большей путанице.

Весной 1917 г., в условиях двоевластия, некоторые выборные органы попытались вмешаться в порядок чинопроизводства. 23 мая 1917 г. Центробалт принял постановление о том, что «воинские чины специалисты» (то есть матросы и унтер-офицеры, закончившие специальные школы), прослужившие не менее трех лет, могут быть произведены в прапорщики или подпоручики по адмиралтейству в соответствии с уровнем их общего образования[153]. С одной стороны, это был ловкий ход – Центробалт не претендовал на производство матросов и унтер-офицеров в мичмана военного времени, а лишь в прапорщики или подпоручики, причем не флота, а по адмиралтейству. С другой стороны, в соответствии с приказом от 8 мая прапорщики и подпоручики по адмиралтейству имели право претендовать на переименование в мичмана военного времени. В любом случае постановление Центробалта означало вмешательство в прерогативы высшей власти. Однако отменить это постановление особым приказом руководство морского ведомства не решилось.

Данное постановление было принято в связи с упразднением категории кондукторов[154] и было направлено на защиту их прав. Бывшие кондукторы получили право на производство в подпоручики по адмиралтейству или в прапорщики флота или по механической части (в зависимости от сданных экзаменов). Санитарные кондукторы (фельдшеры) производились без экзаменов в первый классный чин (т. е. в медицинские чиновники).

14 июня 1917 г. ГМШ объявил, что представления к производству в офицеры и чиновники бывших кондукторов и матросов должны делаться обязательно в соответствии с § 16 приказа № 186 (т. е. «за боевые отличия и особые заслуги по военному времени»)[155]. 21 августа 1917 г. морской министр А. Ф. Керенский издал приказ довольно крикливого тона о том, что право на производство матросов в офицеры за боевые заслуги извращается. «Наблюдается, что представления матросов унтер-офицерского звания в офицеры часто делаются без достаточных указаний на действительные «боевые отличия или особые заслуги», причем, представляющие в таких случаях делают просто характеристику «усердной и исправной службы» представляемого, в других же случаях встречаются представления с описанием заслуг, каковые вовсе не под силу одному представляемому, а являются результатом самоотверженной деятельности целого флота в лице всех его офицеров и матросов»[156]. Впредь министр требовал делать представления более обоснованно. Вероятно, и циркуляр ГМШ, и приказ А. Ф. Керенского стали ответом на постановление Центробалта. Следовательно, летом 1917 г. пошел процесс представления к офицерским чинам унтер-офицеров флота в заметном размере, раз на это так болезненно отреагировал морской министр.

Летом 1917 г. в круг лиц, имевших право на чин зауряд-прапорщика, были включены также унтер-офицеры флота хотя и не получившие судоводительского образования, но имеющие опыт управления гражданскими судами или их механизмами, а также фактически исполняющие офицерские обязанности на вспомогательных судах[157].

К сентябрю 1917 г. на флоте числился 7151 офицер и около 300 зауряд-прапорщиков. Ожидалось, что к 1 января 1918 г. численность офицеров достигнет 8050 чел., а для полного укомплектования флота будет необходимо 8500 офицеров[158]. В действительности на 1 января 1918 г. на флоте насчитывалось 8060 офицеров (без зауряд-прапорщиков)[159].

В течение 1917 г. матросское общественное мнение все больше и больше требовало отмены всяческих привилегий, в том числе чинов. Напомним, что сразу после Февральской революции матросы перестали носить знаки различия и внешне слились в единую массу. Поэтому отмена офицерских чинов была лишь вопросом времени.

Еще 19 октября 1917 г. Центробалт, «стремясь к скорейшему воссозданию флота на новых демократических началах, усматривая в различных чинах и орденах главный фактор разъединения в военной среде флота, постановил: производства и награды прекратить, чины и ордена упразднить. Распространить это в общегосударственном масштабе. Все вознаграждения за военный труд должны платиться за занимаемую должность, а не за чины. За увечье же и потерю здоровья платить пожизненное пособие во избежание нищенского существования»[160].

10 ноября 1917 г. был подписан декрет об уничтожении сословий и гражданских чинов[161]. Формально он не касался чинов военных. В морском ведомстве происходило постепенное сокращение некоторых категорий офицерского состава. Так, 16 ноября 1916 г. было отменено положение об офицерских чинах резерва морского ведомства. Всем, состоящим в резерве, было приказано явиться в Отдел личного состава для получения новых назначений до 23 ноября. Все неявившиеся увольнялись в отставку[162].

21 ноября 1917 г. на 2-м Всероссийском флотском съезде ряд деятелей нового руководства флотом получили очередные чины. П. Е. Дыбенко предложил произвести управляющего морским министерством М. В. Иванова в контр-адмиралы. «Затем поступает предложение произвести в следующий чин тов. Раскольникова и тов. Вахрамеева. Собрание, под бурные аплодисменты, принимает предложение о производстве в следующие чины указанных лиц, которым устраиваются горячие овации. Поочередно тт. Иванов, Раскольников и Вахрамеев, растроганные той встречей, которую им устроил съезд, выступают и благодарят за производство, подчеркивая, что хотя отныне во флоте упраздняются всякие чины и ордена, но чинами, которыми их наградила демократия в лице съезда, они будут всю жизнь гордиться»[163]. Сам же Дыбенко поступил значительно хитрее. «По поводу внесенного одним из участников съезда предложения о производстве тов. Дыбенко последний заявил: «Самый высокий чин, которым может обладать человек, это чин борца за свободу и раскрепощение угнетенных классов. Во имя этих идеалов я борюсь и буду бороться, и это сознание – самая ценная для меня награда». (Шумные аплодисменты, переходящие в овацию.)»[164]. Таким образом, Дыбенко поставил себя вне традиционной иерархии чинов, сохранив за собой возможность сразу стать во главе флота как «простой матрос». Если бы он принял, скажем, чин мичмана, он поставил бы себя в несколько неловкое положение, признав таким образом действенность системы чинов и военной иерархии, а отказавшись от производства в офицеры, Дыбенко еще и подыграл стихийно-демократическим настроениям матросов.

Об отношении Дыбенко к чинам говорит следующая цитата из протокола съезда: «Тов. Дыбенко на поступивший к нему запрос о курсах мичманов военного времени разъясняет, что морские военно-учебные заведения вообще и в частности курсы мичманов военного времени будут упразднены. Этих мичманов, – сказал тов. Дыбенко, – может заменить любой матрос, прослуживший 3–4 года. Военные школы служили не столько для дела, сколько для чисто декоративных целей. В таких заведениях свободная страна не нуждается, и огромные средства, которые они поглощали, будут употреблены на более полезные цели, и в первую голову – культурно-просветительные». Такое радикальное заявление было встречено бурными аплодисментами[165]. Дыбенко передергивал, поставив на одну доску мичманов военного времени (т. е. бывших прапорщиков по морской и механической частям), которые могли иметь довольно слабую военную подготовку, и кадровых офицеров, прошедших 3–4-летнее обучение. Тем более Дыбенко «забывал» о том, что, кроме руководства техническими работами на корабле, офицер флота необходим для оперативной работы. Это заявление лежало в том же русле стихийно-демократических настроений.

20 ноября на заседании Центробалта было сформулировано предложение произвести Развозова в вице-адмиралы, но этого не было сделано в связи со снятием адмирала с поста командующего Балтийским флотом 5 декабря того же года.

15 декабря был подписан декрет «Об уравнении в правах всех военнослужащих», который предусматривал отмену военных званий (солдатских) и чинов (офицерских), орденов и денщиков. Такое положение, правда, не вызвало массового бегства офицеров с флота. Случаи отказа от службы офицеров еще в январе 1918 г. были единичными, и каждый из них рассматривался Центробалтом. Капитан 1 ранга К. В. Шевелев 1-й, капитан 2 ранга Д. И. Дараган и мичман П. Н. Вейстенгоф выступили с заявлением о невозможности служить при новых условиях. При этом К. В. Шевелев ссылался на переход власти в руки людей малоопытных и малообразованных, а Д. И. Дараган и П. Н. Вейстенгоф в своих рапортах заявили о том, что не могут смириться с «продажей родины и флота»[166].

В первые месяцы после Октябрьской революции положение с жалованьем официально не менялось, однако следует учесть, что при переходе к выборности командного состава должность того или иного офицера могла измениться, а вместе с ней менялись столовые и морское довольствие. Инфляция продолжала сокращать фактический размер жалованья.

А. В. Развозов

30 ноября (13 декабря) 1917 г. был принят Декрет СНК о временном увеличении окладов содержания вольнонаемных служащих на судах, принадлежащих морскому и военному ведомствам[167]. Он касался только личного состава судов, «привлеченных этими ведомствами для службы на время войны на Балтийском море», и предполагал увеличение жалованья с 1 июня 1918 г. Однако ведомость с указанием конкретных сумм не была найдена ни публикаторами декрета, ни нами.

19 декабря 1917 г. Верховная морская коллегия упразднила выдачу денежных наград[168]. Сделано это было по этическим соображениям, поскольку выдача наград деньгами считалась тогда унизительной для сознательного революционера. Вообще, в конце 1917 г. в матросской среде бытовало мнение, что любые поощрения должны быть сведены к словесной похвале и не иметь никакого материального воплощения. Впрочем, это настроение сосуществовало со стремлением массы моряков к улучшению своего материального положения, в равной мере для всех.

Согласно декрету СНК, с 1 (14) февраля 1918 г. система оплаты в вооруженных силах радикально изменялась. В постановлении имелась ссылка на декрет от 30 ноября 1917 г. и говорилось, что введенные ранее оклады содержания были разработаны съездом делегатов штатных служащих и лиц, состоящих на правительственной службе портов и учреждений морского ведомства. Однако в самом декрете от 30 ноября речь шла лишь о вольнонаемных, а не о военнослужащих.

Для всех категорий военнослужащих (командного и некомандного состава) денежное довольствие отныне начислялось по единой схеме. Деление на жалование, столовые и квартирные упразднялось. Была введена особая прибавка к окладу, называвшаяся «регулятор дороговизны». При ее назначении исходили из того, что к 1 июля 1917 г. цены поднялись на 400 % по сравнению с довоенным временем. Изменять его предполагалось только в случае изменения цен на 100 %. Взамен выплаты квартирных устанавливалось, что всем служащим будет предоставлена квартира или комната без вычета из оклада. Разъездные и представительские предполагалось оплачивать в размере фактических расходов.

Приказом по флоту и морскому ведомству 31 января 1918 г. были объявлены новые оклады содержания согласно декрету СНК. При этом устанавливались оклады некомандного состава от 160 до 360 руб. в месяц, командного – от 360 до 955 руб. в месяц, плюс «регулятор дороговизны» в 160 руб. для всех категорий. Центральные комитеты морей получили право определять самостоятельно оклады для лиц, не перечисленных в распоряжениях ВМК[169]. Тогда же были определены оклады служащим учреждений и портов Морского комиссариата по 32 категориям, от 300 руб. в месяц (включая «регулятор дороговизны») до 1117 руб. 33 коп. в месяц. В общем, оклады строевых моряков и сотрудников аппарата были примерно одинаковы, но их структура была разной. Если у строевых моряков изменялся только собственно оклад, а «регулятор дороговизны» оставался неизменным, то у служащих плавно повышался как оклад, так и «регулятор». Это связано с тем, что 29 января 1918 г. декретом СНК была прекращена выдача жалованья военным и торговым морякам, а также портовым рабочим и служащим в иностранной валюте. Они продолжают получать в валюте только «регулятор дороговизны», а основное жалованье – в русских деньгах[170]. Фактический размер выплат морякам, находящимся в Финляндии, сократился за счет ликвидации курсовой разницы, причем в наименьшей степени пострадали юнги, у которых «регулятор дороговизны» был равен окладу, а больше всего пострадали высокооплачиваемые категории, у которых «регулятор» составлял 28–30 % оклада. Так как Балтийский флот в январе 1918 г. все еще базировался в основном в Гельсингфорсе, то установление одинакового для всех категорий и при этом небольшого «регулятора дороговизны» приводило к сокращению валютных расходов государства. Возможно, именно этим соображением и объясняется разная структура денежных выплат у строевых моряков и служащих (см. Приложение 13).

Тем же приказом от 31 января 1918 г. была установлена выдача жалованья 1-го числа каждого месяца за предыдущий месяц. За декабрь оно выдается 20-го числа (из-за наступающего Рождества). Жалованье выдается за неделю перед Пасхой, если праздник приходится на вторую половину месяца. Если же Пасха приходится на первую половину месяца, то 1-го числа, как обычно[171].

Крайне интересно проанализировать тенденции, которые выявляются при сравнении окладов, введенных с 1/14 февраля 1918 г., с довоенными. Больше всего выиграли матросы. Их оклады в реальном исчислении существенно возросли по сравнению с довоенными, причем чем ниже было служебное положение матроса, тем больше он выигрывал. Молодой матрос, получавший до войны 9 руб. в год, стал получать с февраля 1918 г. 340 руб. в месяц, что соответствовало (с учетом 800 % инфляции) 510 довоенным руб. в год. Его оклад вырос почти в 57 раз! При этом оклад молодого матроса стал существенно превышать размер зарплаты неквалифицированного рабочего, составляя (в довоенных ценах) 42,5 руб. в месяц. Оклад самой высокооплачиваемой категории матросов – старшин-мотористов авиации – вырос с 360 руб. в год (до войны) до 480 руб. в месяц, что соответствовало 690 руб. в год в довоенных ценах (рост в 1,9 раза). При сохранении таких окладов действительно можно было решить вопрос о переводе флота на вольный найм, так как молодой матрос из рабочих, поступив на флот, серьезно выигрывал в материальном плане.

С другой стороны, оклады офицеров изменились не так однозначно. Для вахтенных офицеров (мичманы и прапорщики) новые оклады немного превышали довоенное жалованье при службе на берегу, особенно если учесть, что квартиру теперь должны были предоставлять «натурой», а не выдавать за нее деньги (около 700 руб. без квартирных в год до войны и 735–885 руб. в год в пересчете на довоенные цены с февраля 1918 г.). Жалованье специалистов и вахтенных начальников осталось примерно одинаковым, а денежное содержание штаб-офицеров и адмиралов значительно сократилось. Например, начальники центральных управлений получали до революции в год около 9300 руб. (10 тыс. руб. полного оклада, которые состояли из 4000 жалованья, 4000 столовых и 2000 квартирных, причем жалованье и столовые облагались вычетом в 8,5 %). Теперь же им полагалось 1117 руб. 33 коп. в месяц, что при пересчете в цены 1914 г. соответствует 1676 руб. в год. Даже если учесть, что квартира теперь предоставлялась «натурой», оклад понизился в 4,3 раза. Плавающие флагманы потеряли в оплате еще больше: их жалованье сократилось примерно в 10 раз.

Нельзя пройти мимо того обстоятельства, что сравнивать оклады 1918 г. с довоенными ценами напрямую нельзя, ведь к концу 1917 г. офицеры получали жалованье, значительно «съеденное» инфляцией. С учетом всех надбавок военного времени и за плавание вахтенный офицер (мичман) получал в конце 1917 г. (в пересчете на цены 1914 г.) всего 300–420 руб., вахтенный начальник (лейтенант) – 385–520 руб., специалист 1-го разряда (старший лейтенант) – 440–600 руб., а старший флагман (вице-адмирал) – 2570–3530 руб. После перехода к новой системе оплаты в феврале 1918 г. реальное жалованье мичманов увеличилось в 2–3 раза, старших лейтенантов – в 1,5–2 раза, а вице-адмиралов – сократилось в 1,5–2 раза.

Для сравнения окладов военнослужащих морского ведомства с окладами гражданских чиновников, скажем, что В. И. Ленин по должности председателя Совнаркома получил за 1918 г. 9683 руб. 33 коп.[172], то есть в среднем примерно по 807 руб. в месяц, тогда как жалованье высших чинов Морского комиссариата составляло в начале года 955–1117 руб., затем выросло до 1500 руб., а к концу года превысило 2000 руб. в месяц. Сравнение показывает, что зарплата главы советского правительства не превышала доходы командира корабля 1 ранга. Оклады других гражданских чиновников были меньше, чем у председателя правительства. Можно смело утверждать, что военные моряки были поставлены, в смысле оплаты, в наилучшие условия из возможных.

Новые оклады оценивались современниками как «огромные», что вполне подтверждает наши расчеты. Вот что писал об этом Г. К. Граф: «Так называемый «рабоче-крестьянский» флот должен быть вольнонаемным, то есть офицеры и матросы будут служить по контракту, причем получать огромные оклады жалования. По-видимому, большевистские мудрецы, составлявшие проект, взяли за основу организацию английского флота до войны и, несколько видоизменив, перенесли ее на отечественную почву. В результате содержание, хотя бы и сильно урезанного, флота обойдется государству в колоссальные суммы, которые оно никогда не будет в состоянии выплатить. Ведь и теперь оно уже сплошь и рядом задерживает выдачи жалования и денег на кормление (очевидно, имеется в виду «регулятор дороговизны». – К. Н.)»[173]. Г. К. Граф, который не упускал малейшего случая попрекнуть чем-либо Советскую власть, говоря об окладах, не высказывает недовольства уровнем оплаты офицерского состава. Если бы новая система ущемляла офицеров, этот убежденный противник большевиков не преминул бы подчеркнуть такое явление.

Декрет 29 января 1918 г. «Об организации Рабоче-Крестьянского Красного Флота» оставлял открытым вопрос о снабжении обмундированием. Если относительно матросов можно предполагать сохранение прежнего порядка выдачи им казенной формы, то о порядке снабжения комсостава остается только догадываться. Видимо, сохранился старый порядок пошива офицерами формы за свой счет – все равно никаких запасов офицерского обмундирования не существовало. Отсутствие системы снабжения командного состава формой подтверждает в своих воспоминаниях И. С. Исаков. Матросы же, по его словам, могли получить новое казенное обмундирование[174]. То же самое касается и питания – комсостав продолжал питаться за свой счет[175]. Как то, так и другое обстоятельство, конечно, ухудшало положение бывших офицеров, причем низшие категории комсостава оказывались обеспечены хуже высших категорий матросов.

Подводя итог, надо сказать, что изменение системы оплаты труда личного состава флота в феврале 1918 г. для подавляющего большинства военнослужащих означало увеличение окладов в реальном исчислении по сравнению с теми, которые они получали до этого. Однако оклады большинства офицеров после повышения остались далеки от довоенного уровня. Разрыв между минимальной и максимальной ставками значительно сокращался. До революции старший флагман на берегу получал в 850 раз больше молодого матроса (с учетом натуральных выдач в 46 раз), с февраля 1918 г. эта разница составляла всего лишь 3,3 раза (а с учетом натуральных выдач матросам и того меньше, примерно 2,5 раза).

Такое сближение в оплате разных категорий военнослужащих представляло собой пример реализации идей В. И. Ленина, сформулированных им в работе «Государство и революция», о ликвидации окладов чиновников, которые являются сверхвысокими по сравнению с зарплатой квалифицированных рабочих[176].

В декрете «Об организации Рабоче-Крестьянской Красной Армии» от 15 января 1918 г. говорилось о введении единой выплаты воинам РККА 50 руб. в месяц сверх того, что они «состоят на полном государственном довольствии»[177]. Учитывая коэффициент инфляции и натуральные выдачи (в объеме солдата армейской пехоты периода до Первой мировой войны), доходы красноармейца в ценах 1914 г. должны были составлять примерно 210 руб. в год, в том числе денежные выдачи – 75 руб. Оклад красноармейца по декрету от 15 января примерно соответствовал жалованью фельдфебеля срочной службы старой армии, значительно превышал выплаты рядовому солдату царской армии, но в то же время был в три раза ниже оклада самой низкооплачиваемой категории красных моряков. Личный состав флота оказался в явно привилегированном положении по сравнению с сухопутными военнослужащими.

30 января 1918 г. было опубликовано «Временное положение о комиссарах Морского комиссариата»[178] за подписями комиссара по морским делам Дыбенко и членов Коллегии наркомата Раскольникова и Сакса. Жалованье комиссаров центральных управлений и их помощников определялось в 450 руб. в месяц. Надо думать, что в эту сумму не входил «регулятор дороговизны». Оклад комиссаров примерно соответствовал окладам старших делопроизводителей центральных управлений морского ведомства и был в 2,5 раза ниже начальников тех управлений, при которых они состояли. Если провести параллель с только что отмененными чинами, то ранг комиссаров центральных управлений примерно соответствовал положению бывших старших лейтенантов. Оклад комиссаров в частях составлял всего 225 руб.[179].

Декрет «Об организации Рабоче-Крестьянского Красного Флота» в недостаточной степени учитывал особые условия службы – им не предусматривалось никаких надбавок за службу в отдаленных районах, за повышенную квалификацию, за особый риск и т. д. Вскоре начали появляться приказы ВМК, вводившие дополнительные выплаты. 22 марта 1918 г. были утверждены надбавки инструкторам-летчикам Морской школы высшего пилотажа (бывшая Морская школа воздушного боя) – 75 руб. в месяц, а летчикам, успешно окончившим эту школу, – 125 руб. в месяц. За час учебного полета была установлена выплата – 25 руб., за час боевого – 45 руб.[180]. Даже с учетом обесценивания рубля эти выплаты представляются достаточно солидными.

26 апреля 1918 г. СНК издал новое постановление о выплате жалованья, согласно которому вновь подтверждалась отмена деления на жалованье, столовые и квартирные; вычетов на пенсии, в пользу инвалидного капитала, а также сборов – при увеличении содержания служащих, при назначении содержания лицам не служившим, либо служившим без жалованья, либо принятым из отставки; права начальников выдавать награды за счет остатков жалованья или остатков от средств на канцелярские расходы; всех надбавок военного времени; надбавок за службу в отдаленных местностях; прекращалась выплата пенсий служащим[181]. Большая часть этих мер уже вытекала из январских декретов об установлении новых норм оплаты.

По не до конца понятным для нас причинам, 29 апреля СНК принял постановление: «Новые оклады служащим во флоте и морском ведомстве отменить»[182]. Сетка окладов, введенная с 1 (14) февраля 1918 г., была ликвидирована, а спустя несколько дней, 18 мая 1918 г., вводились новые оклады по категориям служащих в морском ведомстве, выше только что отмененных. Теперь высшая, 32-я, категория должна была получать 1500 руб. в месяц[183]. Приказ вводил новые оклады задним числом – с 1 февраля 1918 г. О «регуляторе дороговизны» в новом постановлении не упоминалось. Вероятно, он был отменен, так как новые оклады для низших категорий моряков (1–13-й категорий) точно соответствовали старым окладам служащих Морского комиссариата, сложенным с «регулятором дороговизны». Для высших категорий (бывшие чиновники и офицеры) новые оклады были выше прежних. Что касается особых окладов для строевых моряков (к которым полагался единый «регулятор дороговизны» в 160 руб.), введенных декретом 29 января 1918 г., то для 1–6-й категорий новые оклады были несколько ниже старых, а для 7–32-й категорий – выше.

Одновременно были введены новые ставки оплаты вольнонаемных служащих (введены в действие с 1 июля 1918 г.)[184]. Сравнение окладов вольнонаемных и военнослужащих показывает, что оклады матросов-специалистов превышали зарплату вольнонаемных, то есть моряки военного флота продолжали находиться в сравнительно привилегированном положении (см. Приложение 14).

В результате майского изменения окладов формально доходы матросов остались на прежнем уровне, а жалованье офицеров выросло. Однако реальные доходы военнослужащих сократились, инфляция продолжала все больше превращать деньги в цветные бумажки. Важнее то, что при введении майского оклада наметилась многозначительная тенденция – начал расти разрыв в окладах низко- и высокооплачиваемых категорий моряков. Если оклад самой низшей, 1-й, категории остался прежним (для служащих) или даже сократился на 13 % (для строевых юнг и учеников), то для 32-й категории он вырос на 34 %. Разрыв между 1-й и 32-й категориями, который составлял в феврале 1918 г. 3,3–3,7 раза (без учета натуральных выдач матросам), теперь увеличился до 5-кратного. Это увеличение разрыва, само по себе не столь значительное, на наш взгляд, лишний раз свидетельствовало о переломе в политике строительства вооруженных сил, который наметился в марте – апреле 1918 г. Пик революционного «демократизма» в Красной Армии и Флоте был пройден, началось строительство регулярных вооруженных сил, что неизбежно несло с собой выраженную дифференциацию в оплате высших и низших категорий военнослужащих.

31 мая 1918 г. были утверждены новые оклады комиссарам центральных учреждений морского ведомства – 650 руб., их помощникам – 550 руб. в месяц[185]. Комиссары оказались по окладам на одном уровне с младшими делопроизводителями, а их помощники – так и вообще на уровне младших чиновников. При переводе этих должностей в отмененные чины получится, что комиссар центрального управления Морского комиссариата был поставлен на уровень бывшего лейтенанта, а его помощник – на уровень в лучшем случае прапорщика. Обращает на себя внимание большой разрыв в жаловании начальников учреждений (1300–1500 руб. в месяц) и их комиссаров. Они получали в два раза меньше, чем начальники. Если вспомнить, что в январе 1918 г. комиссары по окладам примерно соответствовали бывшим старшим лейтенантам, то можно говорить даже о снижении их статуса, выраженного в денежном исчислении. Возможно, что это изменение также отражает поворот к строительству регулярной армии, так как подчеркивало особую значимость командного, а не политического состава.

Наиболее распространенными выплатами сверх оклада в это время были суточные за командировки, составлявшие в 1918 г. от 5 до 11 руб. в сутки. Если учесть, что суточные до Октября колебались от 1 руб. 50 коп. до 15 руб. (в зависимости от чина), то понижение их к 1918 г. стало заметным (в пересчете на деньги 1914 г. суточные в 1918 г. колебались от 50 коп. до 1 руб.).

Повышение окладов продолжалось в течение всего 1918 г. и начала 1919 г. Разрыв между высоко- и низкооплачиваемыми категориями моряков сохранялся на уровне 1 к 3–4. Деньги на деле все больше и больше теряли свое значение, а снабжение военнослужащих постепенно приобретало натуральный характер, но это, как говорится, уже совсем другая история.

Выдачи обмундирования матросам продолжались вплоть до весны 1918 г., причем даже в увеличенном количестве по сравнению с дореволюционной практикой. В начале 1918 г. Центробалт решил выдавать кроме полных комплектов обмундирования по старым нормам еще и по паре белых летних брюк (которые раньше полагались только уходящим в заграничное плавание) и по 4 комплекта рабочего платья на два года, а не по 3, как было раньше. Сапоги решили выдавать только новобранцам, поскольку чувствовалась острая их нехватка. Вместо сапог всем матросам отныне выдавали ботинки[186].

Офицерам выдача обмундирования не полагалась. Их костюм, некогда блестящий, становился все оборваннее. Вот как описывал И. С. Исаков командный состав Каспийского флота, собравшийся на совещание в марте 1920 г.: «Забавно. Никогда не видел такую разношерстность командного состава, как сегодня в штабе. На Балтике больше процент бывших офицеров, у которых в чемоданах питерских квартир сохранились кителя и тужурки прежних времен. Здесь же, после Волги, все поизносились. Больше командиров, выдвинутых революцией. Поэтому общее впечатление – что твой маскарад. Бывший офицер Генмора (Морской Генеральный штаб. – К. Н.) Б.И.С., несмотря на потертые локти и нечищеные полуботинки, ухитрился сохранить крахмальный воротничок с лиселями (особой формы углы воротничка. – К. Н.), привлекая всеобщее внимание и вызывая недоумение. Затем – вывернутые и залатанные кителя, тужурки, бушлаты, кожанки, летные куртки и унты… и даже один лихой матрос с георгиевской ленточкой, в огромных галифе с кожаным задом, со шпорами и обязательным маузером. Все это бросается в глаза потому, что команда в общем одета однообразно и по форме. […] Конечно, офицерский маскарад, очевидно, временный, и утешает то, что комфлот (командующий Каспийским флотом Раскольников. – К. Н.) мало отличается по виду от своих флагманов и командиров. Разве что почище других»[187]. Несколько недель спустя И. С. Исаков записал: «Правда, у меня есть матросский бушлат, но в нем по майскому Баку ходить уже невозможно. Белых кителей не имеется и в помине. Фуражка, хотя на ней нет белых кантов, все же остаток былой роскоши, некогда украшенный золотым «крабом»…»[188].

Что касается продовольственного обеспечения, то оно до мая 1918 г. было близким к нормальному, и лишь «в середине июня [1918 г.] с продовольствием [в Петрограде] стало очень плохо»[189]. Учитывая, что автор этой записи, А. П. Белобров, был человеком, любившим хорошо пожить, можно считать, что до середины июня положение было вполне приемлемым.

Важнейшим вопросом для понимания путей флота в революционную эпоху является политическая характеристика его офицерского корпуса предреволюционного времени. Базовым принципом, который все время подчеркивался, было нахождение армии и флота «вне политики», на что лишний раз указывало лишение военнослужащих избирательных прав при выборах в Думу и земства.

Во времена третьеиюньской монархии действовало строгое требование неучастия офицеров в сколько-нибудь политических актах, даже патриотических. Например, 24 марта 1913 г. в Петербурге прошла грандиозная манифестация с целью выражения сочувствия славянским государствам, которые вели с Турцией Первую балканскую войну. В манифестации приняло участие несколько десятков тысяч человек, в том числе много генералов, офицеров, членов Государственного совета и Государственной думы, сенаторов и видных общественных деятелей. С утра 24 марта состоялись панихиды в Казанском соборе и в храме Спаса на Крови, а затем манифестанты двинулись к Петропавловской крепости, где возложили венки на могилы императоров Александра II и Александра III. Во время шествия исполнились «Боже, царя храни», «Шуми, Марица» и различные патриотические песни. Манифестанты несли национальные флаги и плакаты с надписями вроде «Крест на Святую Софию», «Скутари черногорцам». Шествие делало остановки у болгарского, сербского и греческого посольств, где его участников приветствовали посланники этих Балканских стран.

26 марта вышел приказ по военному ведомству, который 29 марта был распространен и на морское. В нем напоминалось о приказе 1905 г., которым «всем без исключения находящимся на действительной военной службе офицерским, классным и нижним чинам, а также состоящим в запасе и в отставке, имеющим право носить мундир, воспрещено принимать участие или присутствовать в скопищах, сходках или манифестациях, какого бы рода они ни были… государь император высочайше повелеть соизволил напомнить …о точном соблюдении вышеприведенного приказа… не допускающего участия военнослужащих в каких бы то ни было манифестациях, в том числе и в подобных, имевших место в Санкт-Петербурге 24-го сего марта»[190]. Таким образом, даже участие в патриотических манифестациях было признано недопустимым не только для военнослужащих, но и для отставных и запасных чинов.

Морской корпус, получивший в ноябре 1914 г. почетное шефство наследника цесаревича Алексея Александровича, был цитаделью традиционной монархически окрашенной аполитичности, чему способствовал как сословный отбор учащихся, так и сознание причастности к одному из престижнейших учебных заведений Российской империи. Политические настроения гардемарин ОГК были менее традиционными, чем в Морском корпусе. По свидетельству Раскольникова, наряду с монархистами среди учащихся ОГК были и представители революционно настроенной молодежи, и даже политически неблагонадежные, как он сам[191]. Исаков вспоминал, что в ОГК происходили разговоры о политике, причем одним из политических авторитетов был Раскольников. Среди офицеров запаса встречались профессиональные революционеры, такие, как С. А. Гарфилд (Гарин), член РСДРП с 1903 г., но они были, конечно, исключением.

Один из современников – флотских офицеров видел причину критики русского офицерского корпуса в печати в следующем: «Главным образом дело было в том, что армия и флот являлись естественной опорой режима, который все более лишался доверия своего народа. Это ставило офицерский корпус в очень сложное положение. Офицеры привыкли полагать себя вне политики. Особенно флотские офицеры – выходцы из дворянских семей и семей потомственных моряков – вообще никогда политикой не интересовались, предпочитая помимо службы заниматься наукой, искусством и музыкой, т. е. тем, к чему их приучали с детства»[192]. В этой фразе содержится доля лукавства – офицеры действительно не интересовались политикой в смысле участия в деятельности парламентских партий, тем более совсем молодые офицеры. Тем не менее в русском флоте после русско-японской войны выдвинулась группа офицеров, которые громко заявили о себе как о людях, владеющих тайнами строительства сильного флота, способными управлять им на научных основах, могущих построить целесообразную систему управления морским ведомством. Ко всему прочему, эти офицеры обладали несомненными литературными талантами и не страдали от лишней скромности. Они группировались вокруг нового органа управления – Морского Генерального штаба (МГШ). Появление МГШ стало важным событием в развитии русского морского ведомства. Пожалуй, впервые в нем сложилась структура, которая претендовала на выражение нового взгляда на развитие флота, на формулирование целей и задач государственной морской политики и целенаправленно боролась за воплощение этих идей в жизнь. Офицеры МГШ смели «свое суждение иметь» не только по вопросам судостроительной программы или организации морского ведомства, но и по проблемам внешней политики.

Недоброжелатели иронически прозвали их «младотурками Генерального штаба». Сам термин «младотурки» возник в европейской печати еще в первой половине XIX в. как аналогия с младочехами, младогерманцами и тому подобными политическими течениями. Под младотурками поначалу понимали вообще всех сторонников европеизации Османской империи, а в XX в. этот термин закрепился за офицерами, совершившими «младотурецкую революцию» 1908 г. В переносном смысле младотурками называли бесцеремонных и бескомпромиссных реформаторов, отличающихся сплоченностью, энергией и пренебрежением к авторитетам.

А. И. Непенин

Почти все сотрудники МГШ были новичками в береговых учреждениях флота. Отсюда их горячность, невыдержанность, убежденность, что именно они знают верную дорогу, которая выведет русский флот к славе и могуществу. Эти офицеры играли значительную (но не определяющую, как им бы хотелось) роль в руководстве русским флотом до 1917 г. К этой группе принадлежали или примыкали и те офицеры, которые довольно активно участвовали в околополитических интригах, в частности, по смещению с поста командующего Балтийского флота Канина и назначению Непенина в ноябре 1916 г.

Общественная активность части офицеров флота возникла как попытка найти ответ на вопросы, порожденные проигранной русско-японской войной. «Не дожидаясь почина свыше, они проявляли свою инициативу, создав Санкт-Петербургский морской кружок для научной разработки военно-морских вопросов. На его собрания собирались самые выдающиеся офицеры. Среди них были – кн. А. А. Ливен, А. А. Эбергард, А. И. Русин, Н. О. фон Эссен, А. Н. Щеглов, В. К. Пилкин, Е. А. Беренс, гр. А. П. Капнист, М. М. Римский-Корсаков, М. А. Кедров, А. В. Развозов, М. К. Бахирев, П. В. Гельмерсен, В. М. Альтфатер, А. В. Немитц, А. Д. Бубнов, А. В. Колчак, кн. М. Б. Черкасский, Б. И. Бок, В. И. Руднев, Н. М. Григоров, А. И. Непенин, М. И. Никольский и много других. Председателем кружка был А. В. Колчак. На собраниях обсуждались и вопросы реорганизации управления флотом, и постройки новых кораблей. Высшее начальство, узнав про эти собрания, сначала косилось на них, так как это было необычным явлением во флоте, но участие в них видных офицеров заставило его прислушиваться к ним. Впоследствии почти все эти офицеры выдвинулись в первые ряды и явились воссоздателями флота»[193]. В этой цитате из воспоминаний известного деятеля белой эмиграции Г. К. Графа смешано несколько временных пластов: известно, что Колчак не был руководителем этого кружка, он выдвинулся позднее. Но характерно широко распространившееся после Цусимы сознание, что спасение флота – дело самих офицеров флота, а не высшего начальства. От подобной установки было легко перейти и к рассуждениям о политике.

В историографии высказывались предположения, что такие офицеры, как редактор «Морского сборника» К. Г. Житков, сотрудники штаба Балтийского флота Ф. Ю. Довконт, И. И. Ренгартен, князь М. Б. Черкасский и некоторые другие, составляли кружок, имевший свои взгляды на политическую ситуацию в стране. Адмиралитет не был чужд политической деятельности. В октябре – начале ноября 1916 г. осуществлялась придворная интрига с целью провести морского министра И. К. Григоровича в премьеры, однако она не увенчалась успехом и правительство возглавил А. Ф. Трепов[194].

Во время Гражданской войны из рядов «младотурок» вышло несколько ярких военно-политических деятелей (например, А. В. Колчак и А. М. Щастный), а после окончания Гражданской войны те из них, кто выбрал службу в Красном флоте, на несколько лет оказались наиболее авторитетными теоретиками его строительства. Среди них следует назвать прежде всего М. А. Петрова. Поколение «младотурок» окончательно ушло с руководящих постов в 1930-е гг. в результате чисток в руководстве Красного флота. Некоторые из них прожили еще долгую жизнь, но уже выступали лишь на преподавательском и литературном поприщах.

Формирование военных группировок, подобных «младотуркам Генерального штаба», было характерно для всех великих держав. Как отмечал Б. М. Шапошников, «перед мировой войной мы уже считаемся с фактом, когда «мозг армии» (Генеральный штаб. – К. Н.) выявил стремление вылезть из черепной коробки армии и переместиться в голову всего государственного организма»[195]. Шапошников имел в виду возрастающее влияние органов стратегического планирования вооруженных сил на принятие политических решений, тенденцию к подчинению всей деятельности государства подготовке к войне. Такие черты были свойственны и русскому государственному аппарату, а МГШ демонстрировал желание и способность к распространению своего влияния за пределы морского ведомства.

В наибольшей степени генштабистов интересовала внешняя политика. Капитан 2 ранга Г. К. фон Шульц писал в 1913 г.: «Не дело флота заниматься политикой», – как часто приходилось нам слышать эти слова! Но флоту нередко приходится играть если не первую, то вторую скрипку при разрешении вопросов политики; флот надо готовить, флоту надо готовиться к этой роли, – а в подготовке к войне одним из существенных факторов успеха является единство не только военной, но и политической мысли: ясно поставленная, хорошо осознанная, крепко усвоенная личным составом цель спаивает людей, поддерживает их в минуты колебаний, воодушевляет на подвиг»[196].

Говоря о политической позиции сотрудников МГШ в период перед Первой мировой войной, следует отметить их восхищение Германией и антипатию к Великобритании. В отечественной историографии в свое время сложилось довольно устойчивое представление о том, что «прогерманская ориентация отвечала интересам наиболее реакционных кругов России и отстаивалась прежде всего ближайшим окружением царя», а «вся либеральная буржуазия была антантофильской»[197]. На наш взгляд, нет оснований считать офицеров МГШ реакционерами во внутренней политике. Вместе с тем некоторые начинания, традиционно оцениваемые как прогрессивные (например, создание МГШ), были поддержаны и придворными моряками, исповедовавшими, естественно, крайне консервативные политические взгляды (например, начальником Морской походной канцелярии его императорского величества А. Ф. Гейденом).

Нельзя не отметить довольно часто встречающееся в исторической литературе некорректное употребление термина «прогрессивный» применительно к представителям офицерского корпуса. Вот рассуждение подобного рода: «Прогрессивно настроенные офицеры […] главным образом молодые офицеры, принимавшие участие в обороне Порт-Артура […] открыто критиковали существовавшие порядки во флоте […] Среди этой группы офицеров особым влиянием во флоте пользовались: И. К. Григорович, Л. А. Брусилов, Н. О. Эссен, А. В. Шталь, А. Н. Щеглов, Л. Г. Гончаров и др. Их взгляды разделяли и горячо поддерживали различные слои общественности страны»[198]. В историографии советского периода был создан своеобразный культ термина «прогрессивный». Под «прогрессивными» понимались деятели, совмещавшие передовые взгляды на технические, организационные и т. п. проблемы с реформаторскими или даже революционными левыми политическими убеждениями. На наш взгляд, наличие здравого видения профессиональных проблем не имеет ничего общего с политическими взглядами. А. В. Колчак и А. И. Непенин, безусловно, были одаренными морскими офицерами, но их политические убеждения были, мягко говоря, далеки от революционных. В современной литературе произошло смешение понятий, когда при характеристике того или иного персонажа политические характеристики подменяются профессиональными, точно так же, как в некоторых работах советского периода профессиональные характеристики подменялись политическими. Говоря конкретно, из высокой оценки А. В. Колчака как профессионального моряка не может автоматически следовать высокая оценка его как политического деятеля.

Антибританская ориентация многих офицеров МГШ объяснялась тем, что вплоть до русско-японской войны русско-английские отношения были довольно прохладными, а русско-немецкий конфликт не рассматривался как фатально неизбежный. В самой Германии флотские круги относились сочувственно к идее союза с Россией даже в начале XX в. и считали неизбежной борьбу против морского могущества Англии, о чем свидетельствует, например, А. Тирпиц в своих «Воспоминаниях». Он даже считал неуместной постройку Багдадской железной дороги, так как это вбивало клин между Германией и Россией[199]. Во время русско-японской войны 2-я и 3-я Тихоокеанские эскадры совершили свой беспримерный переход на Дальний Восток во многом благодаря помощи Германии: эскадры снабжали углем немецкие пароходы, которые благодаря нейтральному флагу могли принимать уголь даже в английских портах и затем передавать его на русские корабли. Вместе с тем русским морякам пришлось столкнуться с едва прикрытой враждебностью англичан, начиная от «Гульского инцидента» и заканчивая препятствиями, которые чинили британцы действиям русских вспомогательных крейсеров. Естественно, что наличие англо-японского союза и постройка в Англии большей части японского флота только усиливали убежденность во враждебности англичан. Следует оговориться, что во время Первой мировой войны морские генштабисты пересмотрели свои взгляды. Когда же победа в мировой войне доказала силу британского флота, именно он стал рассматриваться как объект для подражания, вплоть до копирования структур центрального управления английским флотом[200].

Кроме того, пример Германии, сухопутной державы, которая смогла построить отличный флот за считаные годы, вдохновлял энтузиастов морского дела в России. Бурное развитие немецкой экономики многие специалисты того времени были склонны связывать с заморской торговлей, опирающейся на сильный военный флот. Отечественные моряки видели в первоочередном развитии флота самый легкий и быстрый путь к процветанию России. При этом связка экономика – флот переворачивалась вверх ногами – первичным считался флот, а не промышленность. «Если же мы захотим выйти в свет и экономически усилиться с помощью морской торговли, то мы построим здание без фундамента, если одновременно не создадим военно-морской флот. За пределами нашей страны мы повсюду наталкиваемся на существующие или потенциальные интересы других государств. Отсюда столкновения интересов»[201], – писал в 1896 г. А. Тирпиц своему бывшему начальнику А. Штошу, который в 1873–1883 гг. возглавлял немецкий флот. Применительно к Германии, активно захватывавшей земли в Африке и на островах Тихого океана, эта мысль звучала справедливо, но в ней тут же обнаружится фальшь, если применить ее к России, которая как раз в 1905 г. лишилась единственного «заморского» владения – Порт-Артура.

Наконец, неуверенность в прочности существующих политических комбинаций и стремление быть готовыми к самым фантасмагорическим изменениям рисунка мировых коалиций порождали стремление иметь мощный флот, который можно было бы бросить на весы в любом районе земного шара. Это ощущение было присуще и немецким флотоводцам. В том же письме А. Тирпиц указывал: «Наши политики не понимают, что ценность союза с Германией определяется даже для европейских держав не столько ее армией, сколько флотом. Пример: Россия и Франция против Англии»[202]. Подобные сомнения не могли быть разрешены на уровне МГШ, выбор внешнеполитического курса, конечно, был прерогативой царя, а Николай II сам был склонен пускаться в авантюры. Достаточно вспомнить его Бьеркское свидание с Вильгельмом II 24 июля 1905 г., когда вразрез со всем внешнеполитическим курсом России Николай II, поддавшись на уговоры германского императора, подписал русско-германский союзный договор. Кажется не случайным, что подобное соглашение было заключено на борту яхты «Полярная звезда», причем с русской стороны его завизировал морской министр А. А. Бирилев, утверждавший позднее, что подписал документ, не читая.

Эти соображения воплощались в тезисе о том, что мощный флот повышает «союзоспособность» страны, ее ценность в глазах других великих держав при любых внешнеполитических комбинациях. Разумеется, ведомственный патриотизм был еще одним немаловажным фактором в отстаивании морскими генштабистами амбициозных планов строительства флота.

Во время Первой мировой войны флотское офицерство искренне переместилось на антантофильские позиции. Англофилия некоторых русских морских офицеров в 1917–1918 гг. стала столь сильной, что временами перетекала в измену Родине. Примером тому может служить передача русской агентуры в странах Центрального блока Великобритании в марте 1918 г. и деятельность разведывательной организации ОК летом – осенью того же года[203]. Были, правда, единичные исключения, например, в марте 1915 г. лейтенант барон Б. Н. Гойнинген-Гюне был отчислен из школы юнг и направлен в состав действующей армии. Причиной тому стали «нетактичные разговоры с юнгами и любовь ко всему германскому»[204].

О внутриполитических взглядах морских офицеров времен Первой мировой войны ярко свидетельствует рассуждение из записки офицера МГШ М. М. Римского-Корсакова 1906 г.[205]. Записка была посвящена подготовке к будущей войне с Японией, но попутно автор замечал: «Что будет происходить внутри нашего отечества нас (военных. – К. Н.) не касается, и мы не можем и не имеем права входить в обсуждение этого. Будет ли образовано Думское Министерство с представителями крайней левой, центра или правой во главе; будет ли введена военная диктатура; произойдут ли внутренние события еще большей важности – это все равно и задача, которая должна быть возложена на военную силу, остается все та же – обеспечить целость и независимость нашего отечества (курсив Римского-Корсакова. – К. Н.). Пусть внутренние события развертываются в нашем отечестве естественным ходом, пусть люди, призванные заниматься внутренней политикой, пытаются направлять эти события, но деятельность их должна быть гарантирована от внешних давлений и вмешательств и независимость государства должна быть сохранена»[206]. Понятно, что М. М. Римский-Корсаков фразой о «внутренних событиях еще большей важности» признавал возможность и допустимость установления республики в России, а дальнейшими рассуждениями авансом оправдывает офицеров, которые останутся на службе Российской республики. При этом подразумевалось, что положение офицерского корпуса останется неизменным – что в монархии, что в республике.

На наш взгляд, это рассуждение – один из ключей к пониманию того, как морские генштабисты и морские офицеры вообще делали свой политический выбор во время революции и Гражданской войны. Разумеется, и М. М. Римский-Корсаков, и И. И. Ренгартен, и другие офицеры, рассуждавшие о политике во время Первой мировой войны, и в страшном сне не могли увидеть той политической реальности, которая сложилась в нашей стране после Февраля 1917 г. Свержение монархии они представляли себе в лучшем случае по португальскому образцу. В октябре 1910 г. в революции в этой стране принимали активное участие моряки, два боевых корабля даже обстреливали королевский дворец. При этом матросы остались в подчинении офицеров, никаких эксцессов не было[207]. Не прошло и года, как Учредительное собрание выработало новую конституцию Португалии, и жизнь вошла в привычное русло. Другое дело, что португальская революция 1910 г. не разрешила кризиса, в котором находилась страна, но об этом флотские офицеры не задумывались, надо полагать, и в самой Португалии, а не то что в России.

Группа Ренгартена – Черкасского и такие «младотурки», как В. М. Альтфатер или А. П. Капнист, может быть, и не преследовали прямо политических целей в 1916 г., но они уже вышли за рамки стандартного поведения военнослужащих, начав интригу по смещению Канина и проведению в командующие флотом Непенина. Несомненно, их политические симпатии до Февральской революции склонялись к октябристам. Политическая программа кружка Черкасского – Ренгартена заключалась в создании правительства, ответственного перед специально созданным представительным органом, образованном из слияния существовавшей Думы с Государственным советом, то есть перед более правым органом, чем была IV Дума сама по себе[208].

Мы полагаем, что высказывание военными любого мнения по политическим вопросам, тем более в случаях, когда их прямо не спрашивают об этом, уже представляет собой форму давления на политическую власть, поскольку она не может не учитывать фактор вооруженной силы. Поэтому ситуация, когда в Морском штабе Верховного главнокомандующего родилась идея провести в премьеры морского министра И. К. Григоровича, «и через приближенных Николая II ее довели до царя»[209], как раз представляет собой случай политического давления.

Справедлива фраза А. В. Смолина о том, что Непенин понимал, что «вся деятельность «конспираторов» являлась не более чем игрой в революцию великовозрастных шалунов. Самой же народной революции, да еще во время войны, адмирал не хотел и боялся»[210]. Однако нам представляется, что вариантов развития событий было больше двух. Можно было не доверять серьезности великосветских заговорщиков и не желать народной революции и в то же время готовить серьезный заговор, дворцовый переворот, который, по мнению его вдохновителей, поможет не допустить народной революции. А «великовозрастные шалуны» могли послужить прекрасным прикрытием реального заговора. Поэтому, на наш взгляд, нельзя категорически оценивать деятельность кружка Ренгартена – Черкасского как безопасную для Николая II. Не следует смешивать также верность монархии как принципу с верностью конкретному монарху. В этом смысле моделью может послужить заговор, приведший к убийству Павла I. Нет оснований сомневаться в том, что все участники заговора были монархистами, что не помешало им убить царя. С другой стороны, до позднего вечера 11 марта 1801 г. заговор против императора не оставлял никаких материальных следов – заговорщики ограничивались «всего лишь» разговорами в узком кругу. Если бы убийство Павла I по каким-то причинам не состоялось, историки до сих пор спорили бы, имел заговор место или нет. Вопрос о том, до каких действий могли бы дойти заговорщики конца 1916 – начала 1917 г., если бы не вспыхнула Февральская революция, остается открытым.

Отметим, что все сказанное выше относится к кадровым офицерам флота. Политическое лицо офицеров запаса и военного времени русского флота эпохи Первой мировой войны – настоящая terra incognita. В исторической литературе вопрос о нем до сегодняшнего дня не ставился. Представляется, что в этой области нас ждет много интересного, поскольку социальное происхождение и жизненный путь до службы этой категории офицеров были очень разнообразными.

Весьма существенным обстоятельством, которое, на наш взгляд, серьезнейшим образом повлияло на поведение матросов во время революции, была дисциплинарная практика, господствовавшая в дореволюционном флоте. Следует заметить, что те формы, в которые облекались субординация и дисциплина царских армии и флота, были унаследованы в значительной степени от крепостнических времен и воспринимались солдатами, и особенно матросами, как унизительные. Особенно развилось ощущение ненормальности старых дисциплинарных форм на флоте после русско-японской войны и Первой российской революции. Эта ненормальность, в частности, проявлялась в разных наказаниях, которые налагались на офицеров и матросов за одинаковые уголовные преступления. За неповиновение нижнего чина офицеру полагалось значительно более суровое наказание, чем за неповиновение одного офицера другому. Оскорбление нижним чином любого офицера всегда приравнивалось к оскорблению непосредственного начальника, за что полагалось значительно более строгое наказание, чем за оскорбление вышестоящего лица, не являющегося начальником. В тех случаях, когда офицер подвергался исключению из службы, нижний чин отправлялся в дисциплинарный батальон. Примеры можно было бы умножить.

Несоразмерность уголовных наказаний была не главным. Значительно больше отравляли повседневную жизнь нижнего чина переусложненные правила чинопочитания, которые резко отделяли офицеров от нижних чинов. Вот как вспоминал об этом один из русских аристократов, служивший вольноопределяющимся в гвардии: «На улицах Петербурга солдаты могли появляться только одетые безукоризненно чисто, щеголевато и строго по форме. Петербург кишел элегантными военными. В то время от [солдат-] гвардейцев требовали отдавать честь не только офицерам, но каждому простому солдату. Отдавали честь не только живым людям, но и памятникам императоров и великих князей. В этом отношении в Петербурге были совсем особые строгости, каких ни в Москве, ни в других городах не было. При виде офицера мы должны были еще за несколько шагов до него перестать махать руками и начать маршировать, как на параде – печатным шагом – «печатать», то есть, не сгибая ноги, крепко ударять сразу всей ступней по панели и одновременно особым приемом схватываться левой рукой за ножны палаша. За два шага до всякого военного, который был старше в чине, солдат должен был отрывистым движением повернуть голову в его сторону, смело взглянуть ему в глаза, одновременно энергично выбросить в сторону правую руку в белой перчатке, резко согнуть руку в локте под углом 45° и приложить вытянутые пальцы к головному убору, после чего с силой опустить руку вниз. Генералам, членам императорской фамилии, офицерам своего полка, знаменам, штандартам и воинским похоронным процессиям должно было отдавать честь, «становясь во фронт», то есть останавливаясь и резко повернувшись в два приема всем корпусом к приветствуемому лицу или знамени. Пропустив таковое мимо себя, снова сделать отчетливый обратный поворот в два приема, брякнуть шпорами, после чего уже бравой походкой следовать дальше своей дорогой. По некоторым улицам, в особенности же по Невскому проспекту, всегда кишевшему военными, ходить было чистое наказание – тут зевать было нельзя»[211]. Такие же правила относились и к матросам, за тем исключением, что они не носили палаша.

С точки зрения офицера, все это было совсем не так. Автор интереснейших дневников, офицер гвардейской артиллерии В. С. Савонько писал: «К сожалению, нужно сознаться, что наш солдат – даже в столице, – ведет себя на улице гораздо «разухабистее» [чем австрийский], несмотря на то, что он буквально на каждом шагу встречается с офицером, и несмотря на то, что он опутан десятками самых строгих параграфов устава: не класть рук в карманы, не курить, избегать сборища, не ездить внутри конок и проч. и проч.»[212].

Военный инженер-судостроитель В. П. Костенко во время похода Второй тихоокеанской эскадры на Дальний Восток заметил, что во французской колонии Дакар «в ресторане собирались преимущественно солдаты местного гарнизона. Их веселые и непринужденные шутки показывали, что здесь они чувствуют себя как дома. Тут же сидел французский офицер-артиллерист и запросто беседовал с сержантом. Видимо, во французской армии вне строя грань, отделяющая офицера от «нижних чинов» не проведена столь резко, как в русской и германской армиях»[213].

Неизбежно встает вопрос: почему до конца XIX в. «резко проведенная грань», отделявшая офицеров от нижних чинов, воспринималась солдатами и матросами как нечто обыкновенное, а в начале XX в. начала вызывать острое неприятие, перерастающее в активный протест с их стороны?

Вот что думал об этом капитан 2 ранга царского флота и контр-адмирал советского флота В. А. Белли: «Два крупнейших фактора определяли состояние флота в то время: революция 1905 г. и русско-японская война 1904–1905 гг.». По его мнению, во второй половине XIX в. на парусно-паровых кораблях с «ничтожной техникой […] взаимоотношения офицеров-дворян и матросов-крестьян были сходны со взаимоотношениями помещиков с крестьянами и отражали картину, общую для всей Российской империи. Хотя в конце XIX и в начале XX столетия команды броненосного флота комплектовались уже в значительной степени из промышленных рабочих, все же взаимоотношения между офицерами и матросами оставались прежними. Совершенно очевидно, что в новых условиях на кораблях с обширной и разнообразной техникой это явление было полным анахронизмом, но никто из руководства морского ведомства не обращал на это внимания, и все шло по старинке, как, впрочем, и во всей жизни Российской империи»[214]. По мнению В. А. Белли, «имевшие место революционные выступления на кораблях были тесно связаны с постепенно обостряющимся антагонизмом между офицерами и матросами. До русско-японской войны офицеры имели несомненный авторитет во всех областях военно-морского дела. После тяжелых поражений в эту войну авторитет офицеров, как непревзойденных специалистов, упал, оказавшись подлинным мыльным пузырем в глазах подчиненных им команд. То, что я сейчас сказал, не относится, разумеется, ко всем офицерам вообще. Такое мнение было бы совершенно неправильно, глубоко несправедливо […] Однако флот был разбит, этого факта снять со счетов было нельзя, и это как нельзя больше дискредитировало корпус морских офицеров вообще […] Патриархальность взаимоотношений на кораблях […] заменилась взаимной настороженностью, переходившей иногда в явную ненависть. Особенно ясно это можно было заметить со стороны матросов-специалистов из бывших рабочих и по отношению офицеров к этой категории матросов […] До [русско-японской] войны матросы называли кадет или гардемарин просто «барин» или «барчук»… После 1905 г. такое обращение полностью перестало существовать, уступив место официально установленному обращению «господин гардемарин». По отношению к кадетам, а иногда и к гардемаринам просто употреблялось обращение «вы»[215].

Белли вторит на страницах «Морского сборника» лейтенант А. Н. Мелентьев: «Скажите, пожалуйста, совершенно искренно, что по выходе из [Морского] корпуса и попадая на то или другое судно и становясь у какого-нибудь дела, – минного ли, артиллерийского или штурманского, – вы чувствовали себя хозяином этого дела или больше посматривали на унтер-офицера или кондуктора, что, мол, он сделает? Мне кажется, что второе почти всегда. Да это вполне понятно. Ведь узнать все области морского дела в 3–4 года так, чтобы знать лучше специалиста нижнего чина, – это невозможно. Гений и тот не в состоянии этого сделать. А ведь знать все отрасли лучше нижнего чина – это необходимо, иначе где же авторитет начальника, где же явный пример?»[216] Мелентьев отмечает, что такое положение порождает у матросов-специалистов мысль о ненужности большей части офицерского состава. «Главное, матрос видит, что он знает больше офицера, который поставлен над ним непосредственным начальником; конечно, тут не может быть и речи не только об истинном уважении и доверии, но о полной дисциплине в смысле беспрекословного исполнения приказаний начальника, – в помыслах-то у него и будет критика и недоверие к этому обучающемуся офицеру»[217]. Разумеется, Мелентьев вел речь лишь о молодых и неопытных офицерах, но обратясь позднее к вопросу о взаимоотношениях офицеров и матросов в 1917 г., мы увидим, как мысль о ненужности офицеров вообще для нормального функционирования флота дала всходы в головах многих лидеров революционных матросов.

После отмены крепостного права начинается процесс роста чувства собственного достоинства среди крестьян, и в особенности рабочих. До отмены крепостного права дворяне искренне воспринимались массовым сознанием непривилегированных сословий как особая, высшая порода людей. Выслужить офицерский чин, а с ним и дворянство было заветной мечтой солдата и матроса. Особое положение дворян резко подчеркивалось освобождением их от телесных наказаний, от рекрутской повинности, «благородным» обращением между собой и, самое главное, правом владеть крепостными. В результате отмены крепостного права, телесных наказаний, рекрутчины, развития системы образования, а главное, развития капиталистических отношений дворянство стало терять ореол избранности и притягательность в глазах выходцев из низших сословий. Представление о том, что барин сделан из другого теста, уходит в прошлое.

В армии и на флоте этот процесс был скрыт за внешними формами субординации. Не слишком наблюдательные офицеры продолжали снисходительно-покровительственно смотреть на матроса как на низшее, но, по сути, доброе существо. В то же время для достаточно развитого чувства собственного достоинства «нижних чинов» флота становились все более нестерпимыми уставное обращение на «ты», унизительные запреты, наподобие запрета посещения общественных садов, ездить на извозчике, находиться в салоне трамвая вместе с офицером, курить на улице, запрета на посещения императорских театров, необходимость есть из общего бачка, становиться во фронт перед генералами и адмиралами и т. д. Осознание полной невозможности самому стать полноправным строевым офицером делало это чувство у матросов еще более сильным.

Попытки «подтянуть дисциплину» в формальном смысле моряки встречали враждебно. Характерно высказывание в пропагандистской радиограмме представителей судовых комитетов Балтийского флота, переданной рано утром 4 марта 1917 г.: «Товарищи матросы! Не верьте тирану. Вспомните приказ об отдании чести. Нет, от вампиров старого строя мы не получим свободу […] Нет, смерть тирану и никакой веры!»[218]. Имелся в виду приказ Непенина от 28 ноября 1916 г.[219], в котором говорилось об укреплении дисциплины. Адмирал тогда лично задержал 9 офицеров и 39 матросов на улицах Гельсингфорса за неправильную отдачу чести, приказал по два раза в неделю по часу обучать матросов отданию чести, установил дежурства штаб-офицеров по Гельсингфорсу для контроля за этим. Точно так же неуемная деятельность адмирала Вирена по контролю за матросами на улицах Кронштадта доставила ему славу тирана.

Мысль о том, что требования к внешнему виду нижних чинов не должны переходить разумную границу, звучала накануне Первой мировой войны. В неофициальной «Справочной книге вахтенного начальника» было помещено следующее рассуждение: «Не следует надоедать команде чересчур педантическими требованиями мелочей, как то: засучивания брюк и проч. Надо помнить, что чрезмерная педантичность в состоянии извести и вас самих, и что команда те же люди и для них, так же как и для вас, большое наслаждение позволять себе иногда некоторые вольности. Достаточно, если вы будете постоянно педантично требовательны относительно их [внешнего вида] на шканцах»[220].

Вопрос о причинах революционной активности моряков вызывал и вызывает большой интерес, он затрагивался множеством исследователей[221]. Нельзя считать, что большинство матросов дореволюционного флота были рабочими, тем более рабочими крупных предприятий. Тем не менее матросы из рабочих были явными лидерами в кубриках, тем более те из них, кто уже имел опыт политической деятельности. При призывном возрасте в 22 года молодой человек из рабочей семьи успевал отработать на заводе к моменту поступления на военную службу не меньше 10 лет, а часто и больше. Другими словами, практически все призывники-рабочие, попавшие на флот до 1914 г., были свидетелями событий Первой российской революции во вполне сознательном возрасте, а многие, несомненно, и участниками этих событий.

Мысль о том, что ситуация с политической благонадежностью матросов неблагополучна, посещала офицерские головы накануне Первой мировой войны. Лейтенант А. Н. Мелентьев писал в 1913 г.: «В последнее время всем бросается в глаза незатихающее брожение на флоте. Некоторые объясняют это явление тем, что на флот берут большой процент фабричных и заводских рабочих, среди которых встречается много распропагандированных, а потому и являющихся благоприятным элементом для дальнейшего распространения пропаганды среди матросов. Мне же кажется, что главная причина подобного явления кроется в другом… хотя я и не отрицаю, что отчасти, но только отчасти, играет роль мало благоприятный рекрутский набор»[222]. Главной причиной автор статьи считал отчуждение между офицером и матросом из-за ненормальной организации внутренней службы на корабле, когда матрос был одновременно подчинен ротному командиру, с которым стоял вахту, и офицеру-специалисту, под командой которого он обслуживал свой боевой пост. О матросах автор статьи был довольно низкого мнения, замечая: «Не нужно забывать, что нижний чин, еще не распропагандированный, идущий к призыву, уже имеет некоторое чувство недовольства, что вполне понятно, приняв во внимание дикость и некультурность тех слоев населения, откуда берут этих людей; ведь им очень часто бывает чуждо чувство долга перед родиной, да и откуда им это знать […] Попав же на службу, они сталкиваются или с подобными себе, или с людьми ранее испорченными. Очевидно, эти-то последние и начинают сбивать с толку и объяснять все непонятное в том свете, в каком сами они получили [представление], т. е. в извращенном. А тут еще является достаточное количество пропагандистов среди вольных людей, которые-то главным образом и портят одних, а других поддерживают в подобном положении. Конечно, среди призывных есть и люди, имеющие свой собственный хороший взгляд на службу и обязанности, но эти люди при современном положении дела остаются в стороне или портятся. Старый контингент матросов также сильно испорчен, так что последние мало чему хорошему научат»[223]. Автор считал необходимым подчинить матросов офицерам-специалистам (что было сделано в начале 30-х гг. уже в советском флоте, когда были созданы на кораблях боевые части), которые должны бороться с революционной пропагандой и разъяснять матросам возникающие у них политические вопросы. Эта идея требовала для своего воплощения политически подкованных офицеров, но этих офицеров не было в наличии, а главное, отсутствовало сознание необходимости их подготовки.

Как нам представляется, А. Н. Мелентьев точно описывает ситуацию – авторитетом в кубриках пользуются «испорченные» матросы, то есть носители революционных взглядов. Им способствуют пропагандисты-рабочие и интеллигенты («вольные люди»), с которыми матросы сталкиваются вне службы. «Старый контингент» матросов уже «сильно испорчен», то есть затронут революционной пропагандой. Основная масса призывников, по мнению Мелентьева, «уже имеет некоторое чувство недовольства». Мы полагаем, что так он отметил брожение в крестьянской среде. Офицеры же, по ряду причин, не могут ничего этой пропаганде противопоставить. С проведением мобилизации эта ситуация усугубилась, поскольку на флот вернулись матросы, служившие на нем в 1905–1909 гг., в том числе и непосредственные участники революционных выступлений 1905–1906 гг.

Что касается рукоприкладства, то в основном грешили им унтер-офицеры. Дисциплинарных прав у них было немного – на борту корабля они могли назначать до двух нарядов на работы вне очереди[224], причем заставлять работать провинившегося им пришлось бы самим. Более серьезным наказаниям мог подвергнуть матроса лишь ротный командир или вахтенный начальник, а старший офицер корабля, тем более его командир, обладал властью наложить самое строгое взыскание – до месяца ареста, а для штрафованных – до 50 ударов линьками или розгами[225]. Если офицер тщательно относился к своим обязанностям, он мог поддержать авторитет унтер-офицера соответствующими наказаниями. Но офицер мог избегать вмешиваться в повседневную жизнь своих подчиненных, перекладывая поддержание дисциплины на плечи унтер-офицеров и строго спрашивая с них в случае происшествий. Поставленному в такие условия унтер-офицеру зачастую не оставалось иного выхода, кроме как прибегать к неуставным методам воздействия на подчиненных. Матросы-мемуаристы если и жалуются на офицеров, то не на рукоприкладство, а на несправедливость и презрительное отношение с их стороны.

Во время Первой мировой войны матросы с симпатией относились к союзникам России, особенно те, кто непосредственно с ними контактировал. Современник писал об экипаже крейсера «Аскольд» летом 1917 г.: «При этом авторитет союзников, особенно англичан, стоял очень высоко. Близкий контакт команды крейсера с англичанами и французами в заграничном плавании и в совместных операциях оставил впечатление мощных сил, в которых положение матроса было завидным для наших нижних чинов царского времени […] Высказанные однажды соображения, что многие аскольдовцы погибли в Средиземном море за интересы английских империалистов, которые ничем не отличаются от немецких, воспринимались массой как-то теоретически и не вызывали реакции»[226]. На эмоциональном уровне моряки русского флота симпатизировали англичанам. На Балтике лишний повод для этого давала эффективная деятельность британских подводных лодок.

Накопившееся в душах матросов чувство унижения выплеснулось на поверхность во время Февральской революции. Этот всплеск антиофицерских настроений вылился во многих случаях в стихийные насилия и расправы над офицерами, жертвами которых стали как вызывавшие персональную ненависть офицеры, так и случайные лица. Однако неправомерно видеть в стихийных расправах над офицерами плоды «большевистской агитации», как это делали сторонники Белого дела во время Гражданской войны и как делают это некоторые современные историки. Эти расправы не были инспирированы какой бы то ни было партией, но все политические силы, поддерживавшие Февральскую революцию, одобрили их как следствие справедливого гнева масс. В 1917 г. существовала тенденция сильно преувеличивать степень разумности действий толпы матросов в первых числах марта 1917 г. «Достойно удивления, что это никем не руководимое движение с поразительной меткостью наносило свои удары. От стихийного гнева толпы пострадали только те офицеры, которые прославились наиболее зверским и несправедливым обращением с подчиненными им матросско-солдатскими массами»[227], – писал лидер кронштадтских большевиков Раскольников. У современников подобные отзывы порождали желание приписать стихийным расправам руководство какой-то политической организации.

Подводя некоторые итоги, отметим, что большинство матросов русского флота во время Первой мировой войны не задумывалось о политике, тем более о своей политической роли. Но существовало меньшинство, которое, в меру своего разумения, рассуждало о путях развития страны и пыталось повлиять на них. Эти люди представляли себе будущий исторический процесс упрощенно, а определяющим для них был флотский патриотизм – феномен, присущий как офицерам, так и матросам.

Февральская революция грянула внезапно. Особенно сильный эффект грома среди ясного неба она произвела на Балтийском флоте, где ознаменовалась расправами над несколькими десятками офицеров. Впечатление от этих убийств было особенно сильным, поскольку число их жертв было сопоставимо с потерями офицерского корпуса флота за всю Первую мировую войну.

За время войны (август 1914 – сентябрь 1917) потери русского флота убитыми, умершими и пропавшими без вести составили 140 офицеров[228]. Потери среди нижних чинов составляли к 15 января 1918 г. 2931 человек убитыми и умершими от ран и болезней, 181 матрос пропал без вести, 197 человек попало в плен. Еще 636 матросов числились ранеными[229]; судя по тому, что это число невелико, можно предположить, что здесь подразумеваются раненые, не вернувшиеся в строй к моменту составления справки (15 января 1918 г.). В число 140 погибших и пропавших без вести офицеров не входят те, кто был убит матросами или покончил с собой во время Февральской революции или в течение 1917 г.

В том числе потери офицеров Балтийского флота составляли к 1 января 1917 г. 94 убитыми, 13 пленными. На этом фоне особенно болезненно воспринималась гибель многочисленных офицеров от рук матросов.

Относительно численности офицеров флота, ставших в 1917 г. жертвами расправ, не существует единого мнения. С. В. Волков считает, что «к 15 марта Балтийский флот потерял 120 офицеров, из которых 76 убито (в Гельсингфорсе 45, в Кронштадте 24, в Ревеле 5 и в Петрограде 2). В Кронштадте, кроме того, было убито не менее 12 офицеров сухопутного гарнизона. Четверо офицеров покончили жизнь самоубийством и 11 пропали без вести. Всего, таким образом, погибло более 100 человек и 3 покончивших самоубийством»[230]. Тут же этот автор указывает: «По другим сведениям, Февральская революция стоила Балтийскому флоту 70 офицеров – 67 убитых (в т. ч. 8 адмиралов и генералов)»[231]. С. В. Волков допускает массу небрежностей в решении вопроса о жертвах среди офицеров, поскольку некритически идет за мемуарами эмигрантов[232]. Другой современный исследователь М. А. Елизаров полагает, что «в Февральскую революцию на флоте погибло около ста офицеров: в Гельсингфорсе около 45, немногим меньше в Кронштадте, в Ревеле 5, в Петрограде 2, а также свыше 20 боцманов, кондукторов и сверхсрочников. Кроме того, 4 офицера покончили жизнь самоубийством, 11 пропали без вести (вероятно, убиты или сбежали)»[233].

К сожалению, большинство исследователей, обращающихся к теме убийств офицеров в 1917 г., ограничиваются цитированием описаний ужасных сцен из мемуаров, полностью им доверяя и не пытаясь анализировать источники. Характерным примером такого подхода является диссертация А. В. Пановой, название которой, казалось бы, требует проведения такого анализа[234]. Отметим, что самосуды на Черном море в декабре 1917 г. – феврале 1918 г. уже нашли своего внимательного исследователя в лице А. П. Павленко, который установил, что тогда точно погибло 67 офицеров морского ведомства и 4 предположительно[235].

На наш взгляд, давно пора предпринять специальное исследование для установления точного числа жертв и обстоятельств их гибели. Со своей стороны заметим, что факт смерти любого офицера, состоявшего на службе, обязательно фиксировался в высочайшем приказе о чинах военных, а после Февральской революции – в приказе по армии и флоту о чинах военных. Эта практика продолжалась вплоть до 1918 г. Основная масса убитых матросами офицеров значится в приказах как умершие, вместе с теми, кто скончался по естественным причинам. Все лица, о которых имеются сведения, что они были убиты в марте 1917 г. в Гельсингфорсе или Кронштадте, поименованы в приказах по 2 июня 1917 г. включительно.

Всего как умершие, по нашим подсчетам, в приказах с 22 марта по 2 июня 1917 г. значатся 73 офицера. Из них 3 человека точно умерли естественной смертью, а еще 3 совершили самоубийство. Из оставшихся 67 человек в отношении 54 существуют сведения о том, что они пали жертвами самосудов. Кроме того, к числу жертв самосудов следует причислить Н. В. Кулибина, тяжело раненного 4 марта 1917 г., оказавшегося после этого парализованным и скончавшегося в августе 1918 г. Судьба остальных 13 офицеров, обозначенных как умершие в приказах за первую половину 1917 г., остается не проясненной.

В мемуаристике и исторической литературе[236] бытуют сведения о еще 16 лицах, якобы убитых в марте 1917 г. По меньшей мере 13 из них либо погибли при других обстоятельствах, либо умерли еще до Февраля, либо пережили не только революцию, но и Гражданскую войну. Жертвами самосудов в марте 1917 г. можно считать не менее 55 и не более 71 офицера морского ведомства (не включая сюда самоубийц).

Как установлено в современной исторической литературе, поводом для широко известной вспышки насилия в Гельсингфорсе и Кронштадте стала задержка командованием Балтийского флота информирования команд о происходящем в стране[237]. В ночь на 3 марта командующий флотом вице-адмирал Непенин уже отдал приказ о напечатании и широком распространении манифеста об отречении Николая II и воцарении великого князя Михаила Александровича, сформировании правительства во главе с князем Г. Е. Львовым и назначении Верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича Младшего[238]. Тем не менее около 7 утра последовал приказ из Ставки задержать публикацию, что не везде смогли сделать. Матросы восприняли отмену публикации манифеста как признак закулисных интриг, которые ведет командование. А. П. Белобров, тогда молодой офицер, отмечал в воспоминаниях: «3 марта в первой половине дня стало известно, что Николай II отрекся от престола за себя и за сына в пользу своего брата Михаила Александровича, который тоже отказался от престола. По непонятным причинам было сообщено, чтобы командам об этих событиях не объявлять до особого распоряжения. Между тем обо всем этом сведения дошли и до команд, а мы (офицеры. – К. Н.) делали вид, что ничего не знаем»[239]. Следует отметить, что воспоминания Белоброва отличаются исключительной точностью в деталях, поскольку они написаны на основе поденных записей, которые он вел наподобие вахтенного журнала.

Гвардейский экипаж у Таврического дворца. 27 февраля 1917 г.

Утром 3 марта в штабе Балтийского флота было получено правительственное сообщение с описанием событий в Петрограде с 27 февраля, которое, несомненно, просочилось и в кубрики. Не случайно уже через 1–2 часа после получения этого сообщения начались волнения в береговых частях в Гельсингфорсе – прежде всего в Минной роте. Чтобы как-то овладеть ситуацией, Непенин издал приказ с заявлением о том, что он примкнул к Временному правительству, и распоряжением не устраивать никаких демонстраций. Матросы выслушали приказ хмуро[240]. Только в 16 часов А. И. Непенин отдал распоряжение об оглашении манифеста на свой страх и риск. Характерно, что на тех кораблях, где манифест был оглашен вскоре после этого распоряжения, кровавых эксцессов почти не было. Там же, где объявление документа задержали до вечерней молитвы (20 часов), произошло восстание. Это были линейные корабли «Император Павел I» и «Андрей Первозванный». Основной претензией было то, что «Непенин с 28 февраля по 4 марта водил весь флот за нос, сообщал не то, что творилось в Петрограде»[241]. В Ревеле манифест был объявлен (по собственной инициативе местного командования) еще утром 3 марта, и там никаких эксцессов не было.

На наш взгляд, реакция матросов на события 27 февраля – 4 марта 1917 г. очень показательна. Нижние чины флота не хотели быть статистами при решении политических вопросов, они стремились к активному участию в решении судеб страны. Разумеется, далеко не все из них были готовы к сознательному участию в политическом процессе, но желание поучаствовать в нем было у всех. В этой реакции матросов нашли воплощение те тенденции, которые зрели на флоте в предреволюционные годы.

Характерно и то, чего потребовали матросские делегаты, собранные командующим флотом поздно вечером 4 марта. Они говорили об уважительном отношении офицеров к матросам, обращении к ним на «вы», большей свободе увольнения на берег и т. д. По мнению офицера штаба флота И. И. Ренгартена, матросы «говорили о таких пустяках, что тошно было слушать»[242]. Мы полагаем, что в этой реплике из дневника Ренгартена проявилась вся бездна непонимания между офицерским и матросским составом флота. То, что для офицеров было мелочью, для матросов являлось символом их неполноправия и животрепещущим вопросом.

А. Ф. Керенский с матросами Балтийского флота. Ревель, 9 апреля 1917 г.

В тот же день, 4 марта, депутаты команд Шхерного отряда сформулировали свои политические требования очень четко, это были совсем не «пустяки». Требования моряков звучали так: «1) полное присоединение к новому народному правительству и желание поддерживать его как в настоящее время, так и впредь; 2) присоединение к мнению Совета рабочих депутатов; 3) полная амнистия политических [заключенных]; 4) воинская дисциплина вне службы должна быть упразднена и нижние чины должны пользоваться полными гражданскими правами; 5) отдача нижних чинов под суд только с ведома и при участии гражданских властей; 6) ответственность перед законом в одинаковой степени как офицеров, так и нижних чинов; 7) полнейшая осведомленность о текущих событиях; 8) корпус жандармов, городскую и сельскую полицию призвать в ряды действующей армии и заменить их слабосильными из армии и флота; 9) вежливое обращение офицеров с нижними чинами; 10) удаление лиц немецкого происхождения от занимаемых ими должностей как на военной, так и на гражданской службе»[243]. Обратим внимание на последнее требование. Следует иметь в виду наличие сильных антинемецких настроений на флоте, которые коррелировали с антиофицерскими настроениями, поскольку среди офицеров был велик процент лиц с немецкими фамилиями. Именно антинемецкие настроения матросов в ряде случаев привели к расправам над офицерами в 1917 г.

Н. А. Ховрин

Матросы Балтийского флота сразу же сделали серьезную политическую заявку. После убийства адмирала А. И. Непенина во время Февральской революции А. С. Максимов был избран матросами командующим флотом. Он сам и его окружение приложили к этому определенные усилия, но заметим, что нигде больше в русской армии и флоте в первые дни Февральской революции не произошло избрания командующего такого уровня. Вместе с тем сам Максимов сразу же стал политической фигурой. Г. К. Граф в своих мемуарах с ненавистью пишет об А. С. Максимове и крайне низко оценивает его деловые качества[244]. С другой стороны, советский адмирал Ю. А. Пантелеев, ходивший на посыльном судне «Воровский» под командой А. С. Максимова, высоко оценивал его профессиональные качества[245]. Матрос-большевик Н. А. Ховрин вспоминал, что А. С. Максимова «на кораблях уважали за человечное обращение с нижними чинами»[246].

Февральская революция на флоте имела и символическое измерение[247]. 3 марта 1917 г. в 20 час. 10 мин., когда было объявлено об отречении Николая II и о принятии власти Временным правительством, на кораблях флота, стоявших в Гельсингфорсе, начиная с флагманского «Кречета», были зажжены красные клотиковые огни (на верхушках мачт)[248]. 4 марта 1917 г. «в 6 часов утра на всех кораблях потушили красные клотиковые огни, но вместо них на стеньгах были подняты боевые флаги, которые, вероятно, по мнению революционеров, были совершенно необходимы»[249]. Имелись в виду красные флаги с двумя косицами, означавшие по русскому флажному своду букву «Н». Подъем такого флага до настоящего времени означает сигнал «Веду огонь» или «Гружу боеприпасы», поэтому они и назывались боевыми. По международному своду сигналов этот флаг означает латинскую букву «В», но его словесное значение аналогично русскому: «Я загружаюсь, или разгружаюсь, или имею на борту опасный груз».

Подлинный флаг Центрального комитета Балтийского флота (из коллекции Центрального военно-морского музея)

В связи с сигнальным значением красного флага вполне естественно возникали недоразумения, когда символ революции принимали за сигнал «веду огонь» или «имею на борту опасный груз». Такое недоразумение, в частности, произошло при встрече восставшего броненосца «Потемкин» с правительственной эскадрой 17 июня 1905 г. Политическая символика красного цвета еще не стала общепонятной, поэтому нельзя исключать, что как в 1905 г., так и в 1917 г. для самих матросов красный флаг был одновременно и символом революции, и символом решительности намерения бороться до конца, в соответствии со своим военно-морским значением.

Вечером 4 марта, следуя общепринятому порядку, все флаги на кораблях были спущены, в ночь на 5 марта красные клотиковые огни были снова зажжены[250]. Судя по всему, утром 5 марта красные флаги уже не поднимали. В качестве кормового был сохранен Андреевский флаг. Центробалт по этому поводу заявил: «Признавая, что русский военный флаг должен быть изменен, с тем чтобы завоеванная свобода нашла символическое выражение, Центральный комитет Балтийского флота считает, что изменение флага может быть произведено лишь общефлотским съездом, а потому впредь до тех пор, пока съезд не решит этого вопроса, Андреевский флаг в действующем флоте ввиду военного времени должен быть признан нашим военным флагом. Центральный комитет Балтийского флота приглашает все корабли и организации флота высказаться об изменении рисунка флага, для того чтобы весь собранный материал был представлен на общефлотский съезд»[251]. До начала сентября никаких изменений во флагах на флоте не произошло.

Флаг Центрального комитета Балтийского флота

А. С. Максимов вызвал подозрения у А. И. Гучкова (военного и морского министра первого Временного правительства) в том, что он «стал на сторону матросни… в то время если бы мы его уволили, тогда мы опасались, что он поведет Балтийский флот на борьбу с Временным правительством, а так как мы на петербургский гарнизон рассчитывать не могли, то появление эскадры могло кончиться тем, чем это кончилось при большевиках»[252], то есть свержением Временного правительства. В конце концов Временному правительству в начале июня 1917 г. удалось снять А. С. Максимова с поста командующего флотом. Действия части матросов после его смещения подтвердили подозрения Временного правительства.

1 июня 1917 г. Временное правительство сместило А. С. Максимова и назначило Д. Н. Вердеревского командующим флотом. «Иначе отнеслись к Вердеревскому матросы некоторых кораблей Гельсингфорсской базы. Так, когда на «Кречете» появился его (Вердеревского. – К. Н.) контр-адмиральский флаг, команда линкора «Петропавловск» демонстративно подняла вице-адмиральский флаг Максимова. Матросы заявили, что Максимов избран всенародно и не может быть кем-либо сменен. Пришлось самому Максимову ехать на корабль, уговаривать моряков»[253]. Спустя несколько месяцев, уже в сентябре, Максимов был назначен на несамостоятельную должность начальника Морского штаба Верховного главнокомандующего.

Напомним, что на весну 1917 г. приходится начало политической деятельности А. В. Колчака, который также воспринимался Временным правительством как опасная фигура, что вызвало его снятие с поста командующего Черноморским флотом и отправку в почетную ссылку в США летом 1917 г.[254].

С 1 июня Д. Н. Вердеревский стал командующим Балтийским флотом. Во время июльских событий в Петрограде попытался сохранить нейтралитет (под лозунгом отказа от вовлечения флота в политическую борьбу), сообщив Центробалту о полученном приказе направить в столицу корабли на помощь Временному правительству. 4 июля помощник морского министра Б. П. Дудоров прислал в Гельсингфорс телеграмму, требуя прислать в Петроград четыре эсминца: «Временное правительство возлагает на них задачу демонстрации и, если потребуется, действие против прибывших кронштадтцев»[255]. Через 15 минут пришла другая телеграмма: «Временное правительство по соглашению с Исполнительным Комитетом С [овета] р [абочих] и с [олдатских] д [епутатов] приказало принять меры к тому, чтобы ни один корабль без вашего на то приказания не мог идти в Кронштадт, предлагая не останавливаться даже перед потоплением такого корабля подводной лодкой»[256]. Д. Н. Вердеревский в тот же день обсудил положение с членами Центробалта Н. А. Ховриным и А. С. Штаревым, причем командующий настаивал на том, чтобы секретные телеграммы не оглашать, но сообщить об их содержании. Н. А. Ховрин и А. С. Штарев утверждали, что матросы очень волнуются по поводу любых шифрованных телеграмм, поэтому их следует огласить, что и было сделано[257].

А. С. Штарев

Заметим, что после Февральской революции позиция «армия вне политики» получила своеобразную интерпретацию – руководство флота, как правило, отказывалось от любых выступлений против «врага внутреннего», кем бы он ни был. Эта позиция, по инерции, сохранялась частью «старого» офицерства до весны 1918 г. Если в условиях двоевластия определенная «политическая автономия» командующего флотом была возможна, то после событий 3–4 июля в Петрограде ситуация изменилась. Д. Н. Вердеревский был снят с поста командующего, арестован и отдан под суд.

Временное правительство недаром рассчитывало на команды миноносцев. По общему мнению, они отличались более правыми настроениями, нежели экипажи линейных кораблей и береговых команд. Вот несколько свидетельств Г. К. Графа. На 1 съезде Балтийского флота (25 мая – 15 июня 1917 г.) представители Кронштадта «требовали введения мер демократизации, самочинно проведенных ими в Кронштадте: уничтожения кают-компаний и передачи их в пользование матросов, уничтожения чинов, и, наконец, уничтожения должности командующего флотом. Только благодаря представителям Минной дивизии, бригады крейсеров и влиянию самого командующего флотом (контр-адмирала Д. Н. Вердеревского. – К. Н.) удалось отклонить эти пожелания»[258]. Большевик Ф. Ф. Раскольников полностью солидаризовался с монархистом Г. К. Графом в оценке политического состояния Минной дивизии: «Наиболее отсталой считалась минная дивизия, где политическая работа велась крайне слабо, а немногочисленный личный состав находился под сугубым, можно сказать, исключительным влиянием офицерства»[259].

После завершения двоевластия Временное правительство попыталось навести собственные порядки в морском ведомстве. Еще раньше, с 4 апреля 1917 г., Балтийский флот был передан в подчинение Северному фронту. При главнокомандующем армиями Северного фронта было образовано Военно-морское управление во главе с капитаном 1 ранга В. М. Альтфатером[260]. Зато в подчинение Морского штаба ставки (МШС) вошли речные и озерные флотилии – ранее пост заведующего ими был создан специально для великого князя Кирилла Владимировича, уволенного со службы вместе с остальными великими князьями. После корниловского мятежа А. Ф. Керенский, как Верховный главнокомандующий, упраздняет МШС и восстанавливает Военно-морское управление при Ставке, просуществовавшее до 13 ноября 1917 г.[261]. 13 ноября главнокомандующий Н. Н. Духонин издал приказ о расформировании Военно-морского управления при Верховном главнокомандующем и подчинении Черноморского флота помощнику командующего Румынским фронтом (поскольку номинальным главнокомандующим Румынским фронтом был румынский король, а его помощником – русский генерал Д. Г. Щербачев). Это было сделано уже в рамках борьбы против советского правительства в Петрограде.

Многие адмиралы и генералы морского ведомства между Февралем и Октябрем были уволены в отставку, среди них высшие руководители ведомства – морской министр И. К. Григорович, начальник Главного морского штаба К. В. Стеценко, начальник штаба Балтийского флота Н. М. Григоров, а командующий Балтийским флотом А. М. Непенин был убит. А. И. Русин лишился постов первого помощника морского министра и начальника МГШ, оставшись ненадолго начальником МШС[262].

Временное правительство никого не произвело в полные адмиралы и вице-адмиралы, зато 18 июля 1917 г. контр-адмиралом стал 21 человек, а 28 июля – еще 12. И это при том, что с начала Первой мировой войны до Февральской революции в контр-адмиралы было произведено всего 10 человек. Учитывая уволенных в отставку, состав адмиралитета русского флота обновился после Февраля почти наполовину – всего к октябрю 1917 г. на службе числилось 70 адмиралов.

Не менее показательной была и динамика изменения численности генералов флота. Временное правительство не производило в чины полного генерала и генерал-лейтенанта, зато 14 человек стали генерал-майорами флота 28 июля 1917 г. До этого, с начала Первой мировой войны, в генерал-майоры флота были произведены 11 человек. Флотский генералитет обновился на четверть – всего на службе к октябрю 1917 г. находилось 52 генерала флота.

В тот же день, 28 июля 1917 г., в чин капитана 1 ранга были произведены 42 человека, эта категория офицеров обновилась почти на 20 %. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что с начала Первой мировой войны до Февральской революции в чин капитана 1 ранга были произведены 137 человек, или, в среднем, по 4,4 офицера за месяц войны. После Февраля темп производства в этот чин вырос ненамного – в среднем между Февралем и Октябрем он составлял 5,25 человека в месяц.

Из изложенного можно сделать вывод, что Временное правительство в июле 1917 г. предприняло большие усилия по изменению состава высшего командного состава русского флота. Можно связать это обстоятельство с попыткой упрочить положение правительства после июльских событий.

Морским министром впервые в истории России стало гражданское лицо – лидер партии октябристов А. И. Гучков, вскоре смененный А. Ф. Керенским. Не обошлось без совсем удивительных назначений – 13 июня 1917 г. исполняющим обязанности управляющего Морским министерством был назначен В. И. Лебедев – член партии эсеров, эмигрировавший во Францию, в начале Первой мировой войны вступивший во французскую службу. Он никогда не был зачислен на службу офицером русского морского ведомства – в приказе о его назначении председателем Комиссии для согласования внутреннего быта военнослужащих флота с принципами свободы и равенства на началах внутреннего самоуправления он прямо назван «лейтенантом 3-го конно-егерского полка французской службы»[263]. Поэтому когда его называли лейтенантом, то имели в виду его французский чин, а не русский флотский. Вероятно, А. Ф. Керенский хотел приобрести в его лице хорошего оратора для выступления на митингах перед матросами, но, как свидетельствуют мемуаристы, успехи В. И. Лебедева были скромными[264].

Совершенно новым явлением в организации морского ведомства стали многочисленные представительные органы, появившиеся на флоте и в береговых базах весной 1917 г. В частности, 28–30 апреля был создан Центральный комитет Балтийского флота (Центробалт) как высший выборный революционно-демократический орган флота. Его председателем был избран большевик П. Е. Дыбенко. С 25 мая по 15 июня в Гельсингфорсе состоялся Первый съезд Балтийского флота, который принял устав Центробалта. Ему поручалось контролировать «все приказания, постановления и распоряжения, касающиеся общественной, политической и внутренней жизни флота, откуда бы они ни исходили»[265]. Естественно, что немедленно после появления Центробалта начинается его противостояние с командованием флота, а позднее и с Временным правительством, которое завершилось только после Октября.

Демонстрация в Гельсингфорсе 18 июня 1917 г.

Авторитет новых представительных органов был велик. Например, 13 июня 1917 г. командующий флотом Балтийского моря контр-адмирал Д. Н. Вердеревский должен был разъяснять Первому съезду Балтийского флота, почему после русско-японской войны пришли к необходимости назначения самостоятельного и ответственного командующего флотом со штабом при нем[266]. Адмирал пытался убедить членов Центробалта не вмешиваться в решение оперативных вопросов и избавиться от их опеки. Вердеревский предложил разбить Центробалт на секции применительно к отделам штаба флота. Эти секции, по мысли командующего, могли совместно с отделами штаба вырабатывать решения, а командующий флотом должен был их утверждать. Если командующий флотом принимает другое решение, то проводится в жизнь оно, а Центробалт может апеллировать в «Морской совет» (Центрофлот), решение которого является окончательным. Единолично командующий решает оперативные вопросы и вопросы боевой подготовки. Совместно решаются распорядительные, санитарные, интендантские, юридические и технические вопросы. Единолично Центробалт решает бытовые вопросы, принимает жалобы и заявления, занимается научно-просветительской деятельностью, расследует злоупотребления[267]. Никакого решения по предложениям командующего тогда принято не было. Объем реальной власти Центробалта колебался в зависимости от общей политической обстановки.

По своему политическому влиянию Центральные комитеты других флотов и флотилий не могли равняться с Центробалтом. Если на флотилии Северного Ледовитого океана (Целедфлот) и в Мурманском отряде судов (Центромур) этой флотилии комитеты были еще достаточно активны, то на Каспийской военной флотилии (Центрокаспий) или на Черноморском флоте (ЦКЧФ) они проявили себя в 1917 г. очень слабо, тем более что ЦКЧФ был создан значительно позднее своих собратьев – 30 августа.

В июне 1917 г. на Первом Всероссийском съезде Советов был создан другой представительный орган – Центральный исполнительный комитет военного флота (Центрофлот) из делегатов – представителей флотов и флотилий. Большинство в Центрофлоте принадлежало эсерам и меньшевикам, председателем был правый эсер М. Н. Абрамов. Большевистская фракция Центрофлота была немногочисленной. Вполне естественно, что Центрофлот попытался поддержать мероприятия Временного правительства. 27 октября 1917 г. он был разогнан матросами-большевиками, о чем речь пойдет ниже.

Во время корниловского мятежа Вердеревский был не только освобожден, но и назначен морским министром (30 августа), членом Директории (с 1 по 24 сентября), что было одним из проявлений политического маневра А. Ф. Керенского влево. Д. Н. Вердеревский сохранил пост морского министра и в последнем Временном правительстве. Он понимал, что принуждать матросскую массу уже невозможно, и выступал за «добровольную дисциплину» и выход России из войны.

Второй съезд Балтийского флота (25 сентября – 5 октября 1917 г.) принял обращение к морякам других флотов, в котором выдвигались требования передачи земли крестьянам, демократического мира, рабочего контроля над производством и созыва Всероссийского съезда Советов. На этом же съезде был утвержден новый устав Центробалта и назначены его перевыборы, избраны делегаты на II Всероссийский съезд Советов. Делегаты съезда утвердили «Инструкцию для комиссаров», предусматривавшую контроль матросских комитетов над командованием, и потребовали от Временного правительства освобождения арестованных участников июльских событий[268].

После провала попытки установления военной диктатуры Л. Г. Корнилова 1 сентября 1917 г. Россия была провозглашена республикой. Вечером 3 сентября на заседании Центробалта «с внеочередным заявлением выступает Аверичкин: капитан 2-го ранга Щастный сообщает о получении из Петрограда известий, что Россия объявлена демократической республикой. Щастный хочет поднять на мачте красный флаг и сигнал. (Аплодисменты)»[269].

В протоколе заседания Центробалта от 4 сентября за № 66 отмечено, что в его начале было оглашено «постановление ЦКБФ о кормовом флаге». Смысл этого документа выясняется из выступления Аверичкина на заседании ЦКБФ 7 сентября: «В ночь, когда была объявлена республика, с «Петропавловска» было предложено всем судам поднять флаги с красной лентой. Мы тогда устраивали собрание в Комитете, и было принято решение поднять флаг. Эта мера была принята для устранения разрозненности на кораблях. Дело было по инициативе «Петропавловска», и мы присоединились». Причем представитель судового комитета этого линкора Хайминов заявил: «Мы являемся инициаторами поднятия флага. Здесь праздновали объявление республики, а мы на другой день подняли флаги и отпраздновали полгодовщину революции»[270].

7 сентября Центробалт обсуждал вопрос о флаге. 19 кораблей вынесли резолюцию с требованием поднять «боевые флаги» «как протест против объявления Российской республики, а не демократической»[271]. Под «боевыми флагами» подразумевались красные флаги, о чем прямо сказано в повестке дня того заседания: «3. Резолюция о красном флаге»[272].

Центробалт вынес решение: «Обсудив резолюцию, вынесенную 19 крупными кораблями, постановил: принимая во внимание, что декретом Временного правительства объявлена Российская республика, а не демократическая, в знак протеста против недоговоренности и откладывания введения республиканских учреждений на неопределенное время в 8 час. утра 8 сентября поднять на стеньгах всех судов Балтийского флота, а также в береговых частях красные флаги и не спускать таковые до установления федеративной демократической республики. Примечание: Суда, получившие приказание выйти в море, должны спускать красные флаги»[273].

Офицер штаба Балтийского флота И. И. Ренгартен свидетельствовал в дневнике, что 6 сентября (в записи от 7 сентября сказано «вчера») было принято решение о поднятии красных флагов с 8 сентября, «которые будут висеть до тех пор, пока не будет учреждена «истинно демократическая республика»[274]. 9 сентября он отметил, что красные флаги были подняты на стеньгах, а на кормовых флагштоках, «почти на всех судах», «контр-адмиральские [флаги] вверх ногами. Потому что [на них] красная полоса»[275].

9 сентября ЦКБФ вновь обсуждал вопрос о флагах в контексте более широкого вопроса о требовании демократической республики. В результате была вынесена резолюция: «Центральный комитет Балтийского флота, сделав смотр революционных сил поднятием красных боевых флагов и видя революционное единение всего флота, постановил: спустить свои знамена 12 сентября в 8 час. перед лицом съезда демократических организаций»[276]. На этом же заседании командующий флотом А. В. Развозов заявил, что вопрос о кормовом флаге является международным и что он «очень удивлен изменением кормового флага (андреевского)»[277]. На это председательствующий на собрании Ф. С. Аверичкин дал разъяснение, что «поднятие андреевского флага было самочинным. Никакого постановления о поднятии расцветных андреевских кормовых флагов от ЦКБФ на суда не посылалось. Собрание поручает президиуму послать постановление ЦКБФ о спуске андреевских флагов с красной полосой впредь до особого на то разрешения ЦКБФ»[278].

8 сентября 1917 г. корабли Балтийского флота, стоявшие в Гельсингфорсе, подняли красные флаги на стеньгах и перевернутые контр-адмиральские на кормовых флагштоках. Но продолжалось это недолго. Уже утром 12 сентября новые флаги были спущены и заменены традиционным кормовым Андреевским флагом.

В ситуации с подъемом флагов по поводу провозглашения России республикой обращает на себя внимание поведение А. М. Щастного. Он чутко ухватил настроение матросов, предложив поднять красный флаг, что свидетельствует о его способностях почувствовать настроение и даже в какой-то степени возглавить матросское движение. Здесь впервые проявились эти качества А. М. Щастного. Они позволили ему в последующие месяцы сыграть большую роль и способствовали втягиванию этого офицера в политическую борьбу.

Несомненно, что в сентябре – октябре 1917 г. достигла апогея поддержка большевиков матросами Балтийского флота, возглавляемых Центробалтом. Лидеры моряков, такие, как П. Е. Дыбенко, не только поддержали идею вооруженного восстания в Петрограде, но и активно в нем участвовали. Не случайно выстрел бакового орудия крейсера «Аврора» стал символом Октябрьской революции.

Наказ Центробалта делегатам 1-го флотского съезда, принятый 19 октября 1917 г., носил решительный характер. Он представляет собой еще и образчик революционного красноречия, поэтому нельзя не привести его целиком. В нем говорилось: «Представители Центрального комитета Балтийского флота, представители измученных мировой бойней товарищей, находящихся в стальных коробках, на островах и в других местах, полуголодных, разутых и раздетых, шлют своих товарищей сказать не слова, а совершить великое дело – освобождение труда. Вместе со всеми товарищами-черноморцами, видя, что кормило правления свободной родины падает все ниже и ниже, видя, что правительство предателя и кровожадного хищника революции Керенского ведет страну к гибели, видя приближающийся крах революции и свободы, Балтийский флот, страдая болью от оскорблений желтой прессы, извергаемых на свет божий реакционерами милюковыми, требует от сознательного пролетариата поддержки для ее уничтожения и превращения в лучи социализма. Получая за свой тяжелый труд «валюту Керенского», которая бойкотируется всеми спекулянтами, с тоскою в душе видим, как с помощью коалиционно-обнаглевшего министерства переодетые в камилавки отставные реакционные генералы получают по пять миллионов золотом на продолжение поместного собора, который ставит своей главной задачей, как и всегда, уничтожение народного сознания и устройство пагубных путей для крестьян в пропасть монархизма (имеется в виду поместный собор православной церкви. – К. Н.). Принимая все меры для достижения полного единения между офицерами и матросами, с горечью для себя видим, как министр-председатель Керенский в минуты неравного боя балтийских кораблей с титанами Вильгельма издает позорные приказы на всю Россию и тем самым вносит раздор и дезорганизацию в среду дружных рядов Балтийского флота. Мы требуем немедленно уничтожить продажное правительство коалиции, которое, эвакуируя Балтийское побережье и Петроград, имеет главной задачей продать балтийские корабли и вместе с ними ликвидировать революцию. Мы поручаем вам, представители Балтики, совместно с представителями Черного моря и представителями трудового пролетариата, выражающимся в настоящем съезде, взять власть в свои руки, руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов (выделено нами. – К. Н.)»[279].

Резолюция Центробалта от 24 октября подтверждала наказ, данный делегатам съезда. Она призывала «твердо стоять на тех передовых позициях, занятых Балтийским флотом, на защиту интересов демократических организаций. По первому зову Центробалта идти победить или умереть. Во всяком случае, смерть лучше позора … (многоточие в оригинале. – К. Н.) Да здравствует власть Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, на защиту которой мы все единодушно и по первому зову пойдем, и будем верить в полную победу над капиталом и в освобождение порабощенных народов»[280].

Отметим мысль о том, что контрреволюционеры собираются «продать балтийские корабли», отдав немцам побережье Балтийского моря и Петроград. В данном случае слово «продать» употреблено в переносном значении, но позднее термин «продажа» применительно к кораблям флота приобретет в сознании матросов прямое значение. Страх перед тем, что правительство примет решение пожертвовать флотом, что флот падет жертвой политических интриг, все время преследовал матросов и офицеров в 1917–1918 гг. Как матросы, так и офицеры, движимые флотским патриотизмом, не допускали возможности гибели флота.

В день победы Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде (26 октября 1917 г.) и принятия первых декретов Советской власти по инициативе В. И. Ленина на совещании моряков – делегатов II Всероссийского съезда Советов в морском ведомстве был образован Военно-морской революционный комитет (ВМРК). В его состав вошли большевики: И. И. Вахрамеев, А. В. Баранов, В. П. Евдокимов, Д. Н. Марулин, В. С. Мясников, Н. М. Неверовский, Н. А. Ховрин, а также анархист А. Г. Железняков, беспартийные В. И. Пенкайтис, А. П. Попов и Т. М. Рыжков.

Матросы отряда Дыбенко в Гатчине. Начало ноября (ст. ст.) 1917 г.

Член ВМРК Н. А. Ховрин в своих воспоминаниях рисует несколько другую картину. По его словам, инициатива исходила снизу. «Матросы – делегаты II Всероссийского съезда Советов собрались вместе, чтобы избрать новый полномочный орган взамен соглашательского Центрофлота. Назвать его решили Военно-морским революционным комитетом (ВМРК). Кто-то предложил на пост председателя кандидатуру Ивана Ивановича Вахрамеева. Предложение дружно поддержали»[281]. Из состава ВМРК Н. А. Ховрин назвал, кроме себя, И. И. Вахрамеева, В. С. Мясникова, Н. М. Неверовского, А. Г. Железнякова и В. И. Пенкайтиса.

Вновь созданный комитет принял решение о роспуске Центрофлота, представители которого вошли в состав «Комитета спасения родины и революции», пытавшегося организовать выступления против большевиков и левых эсеров в Петрограде[282]. Одновременно создавался Комитет по военным и морским делам в составе П. Е. Дыбенко, Н. В. Крыленко и В. А. Антонова-Овсеенко. В начале ноября 1917 г. Комитет был расширен и переименован в Совет народных комиссаров по военным и морским делам. Прежние три члена Комитета по военным и морским делам получили ранг наркомов, а в качестве рядовых членов в Совет дополнительно вошли Н. И. Подвойский, В. Н. Васильевский, К. С. Еремеев, П. Е. Лазимир, К. А. Мехоношин, Э. М. Склянский, с 23 ноября – М. С. Кедров и Б. В. Легран, а также, по утверждению М. А. Молодцыгина, И. Л. Дзевялтовский, А. Ф. Ильин-Женевский, В. А. Трифонов и К. К. Юренев[283]. Совет народных комиссаров по военным и морским делам был высшим органом руководства вооруженными силами Советской России. Впоследствии он превратился в Коллегию наркомата по военным делам и в состав учреждений морского ведомства не вошел.

Как известно, Временное правительство было арестовано в Зимнем дворце в ночь на 26 октября 1917 г. Среди других министров в Петропавловскую крепость попал и последний морской министр контр-адмирал Д. Н. Вердеревский. Он 24 октября написал прошение об отставке вместе с военным министром А. И. Верховским, чтобы оказать давление на правительство и подтолкнуть его к началу мирных переговоров. Однако в связи с началом вооруженного восстания в Петрограде министры не подали свои прошения об отставке и остались в Зимнем дворце из солидарности со своими коллегами по правительству.

Эскадренные миноносцы Балтийского флота на Неве 25 октября 1917 г.

Товарищ морского министра капитана 1 ранга С. А. Кукель 1-й попытался взять власть в ведомстве в свои руки и в тот же день издал приказ о своем вступлении в управление министерством[284]. Надо полагать, что С. А. Кукель и возглавил сопротивление новой власти в центральном аппарате морского ведомства. Однако А. Демьянов, возглавивший нелегальный состав Временного правительства, действовавший некоторое время после революции, не вспомнил о посещении его заседаний каким-либо представителем Морского министерства, хотя довольно подробно перечисляет участников собраний[285]. Значит, ни С. А. Кукель, ни Д. Н. Вердеревский не приходили на эти встречи.

Матросы – участники Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде

В это время матрос Н. А. Ховрин был назначен, по его свидетельству, «комиссаром в Морское министерство» с подчинением ему караула и принимал участие в разгоне Центрофлота утром 27 октября и во взятии под контроль здания Главного Адмиралтейства[286]. Термин «комиссар» в данном случае, судя по кругу обязанностей, как их описывает мемуарист, скорее означал должность коменданта здания Адмиралтейства.

27 октября Вердеревский был освобожден из Петропавловской крепости под честное слово. В тот же день Ленин «в беседе с председателем Военно-морского революционного комитета И. И. Вахрамеевым одобряет привлечение к работе в качестве управляющего Морским министерством контр-адмирал Д. Н. Вердеревского»[287].

И. И. Вахрамеев на 1-м флотском съезде говорил: «Дальше я коснусь нашего отношения к морскому министерству. Д. Н. Вердеревский предъявил нам ультиматум, что он будет работать, если в министерство не будут введены новые лица. Такой ультиматум мы должны были принять, ибо мы боролись еще на улицах, и мы приняли его единогласно. Наше министерство работало, когда другие министерства не работали, и тов. Ленин говорил мне: «Матрос не только та живая сила, которая может брать [власть], а еще и дипломат»[288]. Очевидно, что ультиматум Вердеревский мог предъявить только после своего освобождения из Петропавловской крепости, фраза же о том, что «мы боролись еще на улицах», должна быть понята так, что дело происходило во время выступления юнкеров в Петрограде 29 октября. Действительно, в тот день в 11 часов дня в Гельсингфорсе была получена радиограмма, информировавшая о составе Совета народных комиссаров. В ней П. Е. Дыбенко был назван комиссаром по военно-морским делам, а о Д. Н. Вердеревском было сказано, что он «согласился быть в морском министерстве, заведуя технической частью и не касаясь политики»[289]. Эта телеграмма отражала один из этапов переговоров с адмиралом.

Отношение к Д. Н. Вердеревскому позволяет сделать вывод о том, что даже решительно настроенные матросские лидеры уже в первые дни после победы Октябрьской революции были готовы привлекать на свою сторону не просто военных специалистов, а даже лиц, занимавших высшие посты при свергнутом режиме. Что касается самого Д. Н. Вердеревского, то он мог бы оказать определенное влияние на смягчение трений между офицерством и матросами во время перестройки флота осенью 1917–1918 г., способствовать сохранению остатков боеспособности военно-морских сил. Его фигура на посту главы ведомства не вызвала бы такую «аллергию» у офицеров, как личность П. Е. Дыбенко.

С. Н. Дмитриев 5-й был еще одним офицером, пользовавшимся доверием революционных матросов. 26 октября 1917 г. П. Е. Дыбенко в разговоре с Гельсингфорсом предложил назначить его командиром 2-й бригады крейсеров[290] вместо М. В. Иванова, который ушел на повышение в Морское министерство. 31 октября Центробалт утвердил это предложение[291].

Достоин отдельного рассмотрения вопрос о причинах того, почему некоторые старшие офицеры и адмиралы «старого» флота вызывали доверие матросов? Несомненно, что причиной этого не были твердые левые политические взгляды этих офицеров. Вероятно, дело было в их личных качествах, в способности пойти на контакт со вчерашними «нижними чинами», признав их равными себе. Отметим, что небольшая монография Г. Б. Ольдерогге о М. В. Иванове содержит уникальные сведения о событиях в Морском министерстве в ноябре 1917 г. и о мотивах перехода Иванова на сторону Советской власти. Автор пользовался воспоминаниями дочери Иванова и его личным архивом[292]. В частности, он воспроизводит следующий диалог Иванова с Лениным 1 ноября 1917 г.: «Ленин стал расспрашивать моряка о его политических взглядах. [Ленин: ] Вы социалист? [Иванов: ] Думаю, что да, только, конечно, неважный, майский. Впрочем, лучше смотрите на меня как на елового социалиста. [Ленин: ] Но, во всяком случае, вы же читаете газеты? Интересуетесь разворачивающимися событиями? [Иванов: ] Не только читаю и интересуюсь, Владимир Ильич, но волею судеб неожиданно для самого себя и принимаю участие в этих событиях… Ленин рассмеялся»[293]. Вероятно, под «майскими» социалистами М. В. Иванов имел в виду тех, кто присоединился к левому движению лишь после того, как убедился в победе Февральской революции. Во флотском жаргоне того времени под выражением «еловый» понимали то, что обозначается понятием «липовый», то есть фальшивый, поддельный, имея в виду, что еловая древесина при сходстве с сосновой непригодна для корабельных дельных вещей из-за сучковатости и скрученности волокон.

Спустя несколько дней, 4 ноября 1917 г., выходит постановление СНК «О назначении М. [В]. Иванова товарищем морского министра с исполнением обязанностей председателя Верховной коллегии Морского министерства»[294]. Заметим, что назначение М. В. Иванова товарищем министра оставляло нишу для Вердеревского – на его пост министра формально не покушались.

Для того чтобы взять Морское министерство под контроль, 7 ноября 1917 г. СНК создал Верховную морскую коллегию (ВМК), которая равнялась по своим правам Главнокомандующему флотом. Во главе ВМК стоял Дыбенко, в нее вошли капитан 1 ранга М. В. Иванов (управляющий Морским министерством) и В. В. Ковальский (черноморский матрос, делегат II Съезда Советов)[295]. Название нового органа не сразу стало устойчивым – вплоть до января 1918 г. он именовался то «Верховной коллегией Морского министерства», то «Военной коллегией управления Морским министерством», то «Военно-морской коллегией».

ВМРК продолжал формально оставаться высшим чрезвычайным органом управления флотом. 5 ноября произошла реорганизация комитета, с расширением его состава. Десять человек, первоначально входивших в ВМРК, составили его Коллегию. Члены комитета отныне были разделены на секции – военную, контрольно-техническую, хозяйственную, следственную, редакционную и личного состава. Важнейшей задачей ВМРК было не управлять морским ведомством, а обеспечивать мобилизацию матросов для решения конкретных задач. Например, 15 ноября СНК предписал ВМРК выделить десять «энергичных товарищей» в распоряжение комиссара Государственного банка В. В. Оболенского (Осинского) для «исполнения весьма ответственных поручений»[296].

Тем временем штаб Балтийского флота в Гельсингфорсе, во главе с контр-адмиралом А. В. Развозовым, постепенно оказывался не у дел. Офицеры штаба бесконечно собирались за завтраками, обедами или просто в салоне у командующего и обсуждали те решительные меры, которые они должны предпринять, и… сохраняли нейтралитет.

25 октября 1917 г., когда из штаба Северного фронта была прислана телеграмма с распоряжением прислать войска в Петроград на помощь Временному правительству, Развозов и офицеры штаба флота решили проигнорировать это распоряжение[297]. Начальник оперативного отдела Штаба командующего флотом Балтийского моря И. И. Ренгартен подробно описывает в дневнике, как вечером 24 октября 1917 г., вернувшись из Петрограда, один из офицеров штаба, А. М. Щастный, передал офицерам: «В столице кризис власти, причем конъюнктура складывается в пользу большевиков»[298]. 25 октября Ренгартен записал в своем дневнике: «15 час [ов]. Меня призвал [М.Б.] Черкасский, у него сидел «хитрейший из хитрейших» – А. М. Щастный»[299]. Затем следует рассказ о том, что начальник штаба командующего Северным фронтом С. Г. Лукирский прислал шифрованную телеграмму с требованием посылки войск и артиллерии в Петроград на помощь Временному правительству. В штабе Балтийского флота были не расположены «защищать Керенского и его правительство», поэтому Ренгартен предложил ответить, что приказание «исполнено быть не может». На это «оба мужа (Черкасский и Щастный. – К. Н.) обозвали меня «простецом”»[300] и предложили ответить, что телеграмму не удалось расшифровать и что за перепиской штаба установлен контроль со стороны Центробалта. Этот ответ надежно «прикрывал» командование флота на случай победы Временного правительства – его было бы невозможно обвинить в невыполнении приказания. Правда, по техническим причинам М. Б. Черкасскому и А. М. Щастному не удалось провести свой хитрый план в жизнь.

А. М. Щастный

Когда в штабе флота было получено сообщение о падении Временного правительства, А. В. Развозов отреагировал так: «Комфлот заявил, что он стоит на прежней точке зрения исключительно военно-морских интересов»[301], другими словами, он провозгласил политический нейтралитет штаба фронта, что само по себе являлось политической позицией.

28 октября А. В. Развозов решил послать телеграмму в Петроград о своей отставке[302], однако его усиленно отговаривали от этого члены Центробалта, и ее отправка была отложена до вечера 29 октября[303], а потом ее и вовсе не послали. В дневнике И. И. Ренгартена содержится запись, проливающая свет на состояние умов офицерства флота в те дни. 2 ноября за завтраком у командующего флотом Развозова начальник штаба флота князь М. Б. Черкасский при обсуждении положения офицеров и вопроса о том, не следует ли им подавать в отставку, сказал: «Зачем? Ведь это та же тога, в которую мы заворачиваемся, когда, ссылаясь на «спасение родины», «сохранение фронта», все отодвигаем и отодвигаем пределы… Это продолжается восемь месяцев, а предела все нет. Говорим: вот придет Ленин, тогда скажем: довольно… Пришел Ленин, и мы остались… Говорили: вот придет гражданская война, нам скажут – посылайте суда… и офицеры скажут: нет! довольно! на гражданскую войну мы не пойдем… И вот пришла гражданская война, мы прикрылись фиговым листком бумажных протестов, и… корабли пошли в Петроград. Может быть только два решения: одеть котелки (то есть штатское платье. – К. Н.) и уйти или признаться в собственной подлости и продолжать катиться по наклонной плоскости во имя [получения жалованья] 20-го числа [каждого месяца] и пищи»[304].

Революционные моряки хорошо чувствовали слабое место офицерского состава. По его же словам: «Один из характерных штрихов революционной тактики: Разговор по юзу между Дыбенко (в Петрограде) и председателем ЦКБФ (в Гельсингфорсе). Говорят о том, что офицеры могут не подчиниться большевистской власти. Дыбенко замечает: «…Офицеров можно отпустить, но не в резерв, а… матросами, в кочегарку! … а от тех, что теперь в резерве – отобрать жалованье!..»[305].

Впрочем, внешне все обстояло достаточно корректно. 25 октября «ком [андующий] флотом был принят (в Центробалте. – К. Н.) весьма предупредительно, были внимательно выслушаны его решительные протесты против посылки миноносцев в Петроград (для участия в Октябрьском вооруженном восстании. – К. Н.) не возымело действия; он подчеркнул, что не желает давать вооруженной силы ни правительству, ни его противникам… и собрание единогласным голосованием подтвердило, что миноносцы должны быть посланы. Комфлоту было заявлено, что, если власть будет взята Советами, в жизнь войдет выборное начало и его, Развозова, обязательно выберут командующим флотом. Развозов ответил, что отказывается»[306].

«Страшный» П. Е. Дыбенко выглядел тогда тоже довольно мирно. Как раз в день Октябрьского вооруженного восстания он появился в штабе флота – «высокий, плотный мужчина с пышной копной волос на голове, с черной бородой и благообразными чертами лица; одет в серую куртку, в руках мягкая широкополая шляпа: держит себя скромно, вежливо, уверен в себе»[307].

Вновь назначенный товарищ морского министра М. В. Иванов 8 ноября 1917 г. приехал в Гельсингфорс. В штабе А. В. Развозова его приезд был воспринят как повод для коллективного ухода в отставку. А. М. Щастный снова оказывается «генератором идей» – он предложил «сделать это торжественнее: пусть на большом собрании флагманов Модест Иванов продекламирует свои взгляды и намерения… ему можно будет отвечать соответственной отповедью и заявить после этого о своем уходе»[308]. В тот же день в штабе М. В. Иванов якобы сказал, «что войдет в новое правительство в качестве морского министра, что он идет с большевиками из любви к офицерам, желая своим влиянием спасти офицеров от ожидающих их бедствий, до безработицы включительно; что правительство в вопросе о мире не может действовать иначе, ибо доподлинно известно, что армия с наступлением зимы все равно ушла бы домой. Правительство своим шагом хочет удержать армии в порядке (?!) и придать планомерный характер (??) эвакуации»[309].

И вновь руководство штаба флота отложило свой «исход» (как они сами это называли) в отставку до тех пор, пока М. В. Иванов не станет официально морским министром и не явится на собрание флагманов и капитанов. В тот же день он был представлен Центробалту как «новый морской министр»[310]. Его выступление было изложено в протоколе Центробалта так: «Делает приветствие Центральному комитету Балтийского флота как представитель Морской коллегии Петрограда. Морской министр каперанг Иванов говорит, что во время Октябрьской революции старое Морское министерство смотрело на Военно-революционный комитет как на кучку бандитов и что политический отдел Морского министерства делал в это время свое черное дело – занимался не политикой, а рассылкой панических телеграмм на фронт, в которых указывал на тяжелое положение Петрограда и фронта в области продовольственного кризиса, и этим самым давал оружие в руки контрреволюционеров. Далее Иванов продолжает, что когда он явился в Смольный, то ему т. Ленин предложил взять командование военно-морскими силами Петроградского округа. Морской министр Иванов явился к адмиралу Вердеревскому принять место морского министра, который сказал ему, что ни одно лицо не может быть назначено в министры без правительства [и не] через сенат. Далее он рисует соглашение партий, что партии пришли к соглашению на следующих основаниях, что большевики лично, говорит он, не борются за власть их фракции, а предлагают брать власть кому угодно, но только социалистическим партиям. И далее морской министр ставит собранию на вид, что «я непартийный», и он изъявляет свою готовность работать какому угодно правительству, какое только выдвинет сам народ, и просит Балтийский флот, как сильную организацию в России, поддерживать его не как человека симпатичного, а как деятеля по морскому ведомству»[311]. Центробалт принял заверения М. В. Иванова, что он будет получать директивы от народа и выполнять их.

Тем временем Д. Н. Вердеревский переменил свое мнение по поводу сотрудничества с Советами. Он официально заявил о мотивах своего несогласия занимать пост министра при советской власти в приказе по флоту и морскому ведомству, изданному 11 ноября 1917 г. Министр писал, что продолжение исполнения им обязанностей министра «может быть истолковано в том смысле, что я, как глава ведомства, сочувствую тем мероприятиям на фронтах, кои приняты в целях скорейшего заключения мира. Я действительно являюсь горячим сторонником скорейшего прекращения войны, но вместе с тем убежден, что неисчислимые жертвы, принесенные русским народом в этой мировой борьбе должны обеспечить ему достойное Великого Народа существование после войны, в условиях, гарантирующих ему свободное развитие, и всякие меры, направленные к такому миру, я приветствую от всей души. Но то, что предпринято ныне на фронте, по моему убеждению, не несет в себе нужной России гарантии и скорей похоже на сдачу армии на милость победителя, чем на достойный, заслуженный этими армиями мир, закрепляющий свободу и достоинство нашей родины»[312].

Вообще нуждается в дальнейшем изучении вопрос о влиянии на умонастроения офицеров флота и матросов не столько фактического хода советско-немецких мирных переговоров, сколько различной информации о переговорах с немцами, которая помещалась в газетах и циркулировала в виде слухов. Эта информация зачастую значительно искажала действительный ход переговоров и носила откровенно пропагандистский или фантастический характер. Несмотря на свою фантастичность и нелепость, слухи о брестских переговорах и Брестском договоре оказывали реальное влияние на колебания настроений офицеров и матросов.

Приказ С. А. Кукеля, который принял пост от Д. Н. Вердеревского, носил характер антисоветского манифеста. В нем говорилось: «Вполне разделяя приведенную в означенном приказе контр-адмиралом Вердеревским оценку создавшегося положения, считаю необходимым заявить, что буду продолжать свою работу для флота до того момента, когда меня сменит на моем посту лицо, назначенное признанной страной законной властью, или когда путем насилия я буду лишен возможности исполнять свой долг […] Работу следует продолжать на прежних основаниях, а все требования, исходящие от посторонних ведомств и не признанных законом организаций и лиц направлять ко мне»[313]. Такие выступления представителей старого руководства морского ведомства не могли не вызвать резкую реакцию руководителей революционных матросов.

Однако вопрос о назначении Вердеревского главой морского ведомства (хотя бы техническим) встал, по меньшей мере, еще раз. По свидетельству Н. А. Ховрина, этот вопрос обсуждался «в первый день Всероссийского флотского съезда», 18 ноября. Н. В. Крыленко спросил у него, «как отнесутся матросы к тому, чтобы привлечь к работе адмирала Вердеревского. Я ответил, что Вердеревский – человек знающий и очень опытный. Если он согласится сотрудничать с Советской властью, то лучшей кандидатуры, пожалуй, не сыскать. Тем более что с ним рядом будут работать наши товарищи, которые обеспечат правильную политическую линию. Если же он откажется, то можем выдвинуть кого-нибудь из своих. Дыбенко, например»[314].

Вообще, мнение о Д. Н. Вердеревском в среде матросов-большевиков было скорее положительным. Н. А. Ховрин вспоминал, что он – «хитрый и умный человек […] после свержения самодержавия Вердеревский повел себя весьма осмотрительно. Он никогда не позволял себе резких выпадов против революции и демократии, избегал конфликтов с матросскими массами. В то же время стремился показать, что верой и правдой служит новому правительству»[315]. Характерно, что уже 31 марта 1918 г. ЦК РКП (б) принял решение: «Включение б [ывшего] адмирала Вердеревского в Высший военный совет признать желательным»[316]. Наверное, ни одному адмиралу старого флота советские власти не делали так много предложений о совместной работе.

В середине ноября 1917 г. окончательно провалилась попытка достичь компромисса между лидерами революционных матросов (и стоявших за ними руководителей большевиков) и старого руководства Морского министерства. Наступил этап овладения всей властью в ведомстве представителями матросской массы.

Симпатии революционных матросов не были особо устойчивыми. 29 октября Центробалт выпустил воззвание: «Всем, кому дороги завоевания свободы и революции». В нем выражалась полная поддержка Советскому правительству: «Товарищи! Солнце правды и торжества народа ярко засветило с того момента, когда власть перешла в руки самого народа. Но темные тучи нависли и хотят закрыть горизонт великого счастья – братской любви. Темные силы в предсмертных муках своего последнего вздоха силятся поднять свою змеиную голову для того, чтобы внести раздор в нашу среду и тем самым затопить вас братской кровью. Реакция Керенского, соединявшегося с Корниловым, Калединым и даже Михаилом Александровичем (бывшим великим князем), сея ложь и клевету, натравляет вас, измученных трехлетней кровавой бойней, друг на друга. Довольно! Надо сказать им свое властное слово. Прочь с дороги, предатели родины и революции, прочь, сеятели смуты в наших стройных революционных рядах! Товарищи! Будьте на своем посту защиты свободы и революции всюду и везде, смотрите, где реакция делает подкоп под нашу, завоеванную кровью наших братьев свободу, завоеванную веками от паразитов – предателей народных интересов, которые низвергнуты. Товарищи! Великие шаги, сделанные вперед нашим Вторым съездом Советов: 1-е – заветная мечта народа, земля, перешла к нему; 2-е – предложено всем воюющим перемирие на всех фронтах; 3-е – отменена смертная казнь на фронте; 4-е – рабочий получил контроль над производством; 5-е – Учредительное собрание созывается в кратчайший назначенный срок. Вот те завоевания, которые нам дала революция 25 октября. Что же нам дало правительство коалиции, правительство соглашателей буржуазии с так называемыми «социалистами» за восемь месяцев революции? Оно вело нас в пропасть, откуда нет возврата, оно довело страну до колоссальной разрухи транспортов и экономического краха, оно вело нас до тех ежовых рукавиц, которыми нас держал царский режим в течение столетий. Издавая законы и репрессии, оно умаляло наши права и возвеличивало свои. Но это все разлетелось от одного порыва силы революции, и нет возврата к старому. Недалеко то время, когда засветило солнце правды, но это надо закрепить, напрягая все свои последние силы. Мы выйдем из этого кровавого кошмара победителями […] Вновь организованной власти Советов весь Балтийский флот безусловно доверяет и беспрекословно подчиняется, признавая эту власть единственно законной до организации власти Учредительным собранием. Боритесь за созыв Учредительного собрания в назначенный срок. Те, кто будет мешать созыву хозяина земли Русской, будут наши враги. За все наши требования мы отдадим нашу силу и жизнь. Настоящее воззвание немедленно объявить комитетами пред собранием команд»[317]. В Гельсингфорсе с большим энтузиазмом проходил набор добровольцев на борьбу с войсками Краснова-Керенского.

Однако уже спустя несколько дней в Центробалте начинают раздаваться другие голоса. 6 ноября 1917 г. «Тов. Меркулов высказывается по вопросу о власти, что идущий партийный торг не может привести к разрешению кризиса власти, вследствие чего необходимо немедленное соглашение всех социалистических партий. Далее говорит представитель Центрального комитета Балтийского флота, приехавший из Петрограда, – т. Салтыков. Он говорит, что каждая партия стремится быть впереди, у власти и что этим затягиванием и партийной борьбой они ставят Россию на край гибели, и что опыт последних дней не дал разрешения кризиса о власти. Оратор указывает единственный выход из создавшегося положения: настало время положить конец разъединению партий и решительно раз навсегда заявить, что Балтийский флот боролся и борется за власть не партийную, а народную, т. е. за власть правительства рабочих и крестьян»[318]. В протоколе были зафиксированы выступления еще восьми ораторов, которые все стояли «на точке зрения прекращения партийной вражды и создания единственной полномочной власти, каковою являются в настоящее время рабочие и крестьяне»[319]. Все выступавшие высказались фактически за «однородное социалистическое правительство». Балтийцы начинали чувствовать себя арбитрами в борьбе политических партий.

Важно понимать, что руководящая группа Центробалта (которую обычно называли «большевистским руководящим ядром») была достаточно немногочисленной и в значительной степени держалась личным авторитетом своих лидеров, а не твердым выбором в пользу большевиков, который сделало большинство матросов. Стоило П. Е. Дыбенко с группой его товарищей уехать в Петроград, как тут же председателем Центробалта был избран старший телеграфист эсминца «Капитан Изыльметьев» И. И. Балакин, который в своей речи 14 ноября 1917 г. указывает на несостоятельность образованной новой власти, как составленной лишь одной группой населения и не встречающей поддержки со стороны остальных»[320]. Все выступавшие были за власть Советов, но большинство при этом считало, что правительство должно быть организовано по пропорциональному принципу, согласно представительству тех или иных партий на съезде. Лишь один матрос С. Б. Журавлев заявил: «Мы добились той власти, какой желали, теперь же не хотим ее поддерживать»[321], то есть выступил в поддержку Совнаркома. В результате единогласно было принято решение «не выносить никаких новых постановлений, а придерживаться прежнего лозунга: «Вся власть Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов»[322]. Это решение носило компромиссный характер, удовлетворяя как сторонников однородного социалистического правительства, так и тех, кто твердо поддерживал большевиков.

На наш взгляд, в том, что Центробалт заколебался после 25 октября, проявлялась закономерность – наиболее активные сторонники большевиков и их союзников перенесли свою деятельность в Петроград, а вскоре рассеялись по всей стране. Эта тенденция со временем только нарастала. Оставшиеся же были склонны более критически относиться к новой власти, по мере возрастания трудностей, возникавших перед страной. При этом личный авторитет «старых» лидеров Центробалта продолжал оставаться высоким. 10 ноября 1917 г. П. Е. Дыбенко приехал в Гельсингфорс и выступил на заседании Центробалта, предложив сформировать отряд в 1 тыс. человек для борьбы против Каледина на Дону. Практически единогласно решение было поддержано[323].

В Петрограде ВМК смогла подчинить себе центральный аппарат морского ведомства к 14 ноября 1917 г., что ознаменовалось началом нумерации приказов по флоту и морскому ведомству заново[324]. Важным рычагом для этого стала угроза увольнения офицеров без пенсии и перевод в матросы тех, кто не пожелает исполнять офицерские обязанности. Именно в связи с этим 10 ноября в выступлении на заседании Центробалта П. Е. Дыбенко сказал: «Кто не желает работать народу офицером, то те офицеры будут переодеты матросами и будут посланы в кочегарку»[325].

В приказе о вступлении в управление флотом Коллегии ее состав не совпадает с первоначальным. Вместо В. В. Ковальского в составе ВМК фигурирует начальник Военно-политического отдела (с декабря 1917 г. – Управления политической частью Морского министерства) и председатель Военно-морского революционного комитета машинный унтер-офицер большевик Вахрамеев. В тот же день были утверждены комиссары и их помощники при отделах Морского министерства[326]. При «Военной Коллегии управления Морским министерством» (как назвали в приказе Верховную морскую коллегию) был утвержден Военно-политический отдел в составе И. И. Вахрамеева, К. Я. Зедина, А. Г. Железнякова, а также Шерстобитова и Максимовича[327].

Последовал период калейдоскопических кадровых перетасовок, представление о которых дают первые приказы ВМК по флоту и морскому ведомству. Вполне естественным было увольнение в отставку прежних руководителей ведомства, которые оказывали сопротивление новым властям, и назначение новых на их место. В ноябре 1917 г. последовали увольнения в отставку: контр-адмиралов Д. Н. Вердеревского и Б. П. Дудорова, капитанов 1 ранга С. А. Кукеля и В. Е. Егорьева, капитана 2 ранга В. В. Романова[328]. Они были уволены по причине отказа сотрудничать с Советской властью, однако само увольнение было оформлено по существовавшим правилам, «с мундиром и пенсией». Нами был обнаружен только один приказ ВМК об увольнении от службы в форме наказания – «О лишении чина и исключении навсегда из флота капитана 2 ранга Безкровного»[329].

15 ноября был уволен «от службы контр-адмирал граф Капнист», последний дооктябрьский начальник МГШ. 16 ноября капитана 1 ранга Е. А. Беренса назначили временно исполняющим должность начальника штаба[330]. Эти перемены были связаны с попыткой Капниста объявить себя морским министром после ареста Кукеля и избранием 15 ноября Беренса начальником МГШ его сотрудниками по предложению Вахрамеева[331].

ВМРК организовал подготовку и проведение 1-го Всероссийского съезда военного флота (проходил в столице 18–25 ноября 1917 г.). На съезде присутствовало 190 делегатов, в том числе 82 от Балтийского флота, 65 – от Черноморского, 28 – от флотилии Северного Ледовитого океана, 7 – от Каспийской и Урмийско-Ванской флотилий, 4 – от Сибирской флотилии, 3 – от Амурской и 1 – от Чудской флотилии[332]. В числе делегатов подавляющее большинство большевиков (116 человек). Это выразилось, в частности, в выборе Ленина почетным председателем съезда, который открылся в доме 18 по Максимилиановскому переулку (ныне переулок Пирогова)[333].

По главному политическому вопросу – поддержке Советской власти – большинство выступавших высказалось в поддержку правительства большевиков и левых эсеров, но часть настаивала на том, чтобы «власть была обще-демократической, составленная из всех социалистических партий». На съезде была вынесена резолюция (160 за, 2 против, 28 воздержались): «Горячо приветствовать товарищей народных комиссаров за их преданность интересам трудового народа – последовательную настойчивость в деле окончательного разрыва цепей рабства и угнетения. Съезд во всеуслышание заявляет, что всей своей мощью военный флот будет верно и стойко поддерживать власть Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, эту единственную власть, давшую нам и землю, и волю и смело идущую навстречу скорому миру. Вместе с тем съезд заявляет, что и впредь власть должна быть создана только из представителей тех партий, которые показали свою непоколебимую преданность революции и народу не на словах, а на деле. Всероссийский съезд военного флота ни на минуту не сомневается, что рабочая и крестьянская власть, опирающаяся на могучие плечи всего трудового народа, быстро сумеет одолеть всех тех врагов революции, которые бесстыдно предают интересы народа своим саботажем и стараются подорвать власть рабочих и крестьян. Всероссийский съезд военного флота клеймит несмываемым позором оборонческие партии правых эсэров и меньшевиков, эти партии прислужников буржуазии, окончательно смешавшиеся с рядами самых откровенных черносотенцев. Съезд с пренебрежением отмечает жалкий враждебный выкрик этих обанкротившихся политиканов по адресу истинной демократической власти Совета народных комиссаров. Да здравствует власть революционных Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов! Да здравствует социальная революция! Да здравствует Третий Интернационал!»[334]. Резолюция была максимально благоприятной для стоявших у власти большевиков и левых эсеров и резко осуждала меньшевиков и правых эсеров. Бо́льшего в смысле поддержки Совнаркома и желать было нельзя.

На этом же заседании моряки заявили, что они готовы бороться не только против внутренней контрреволюции, но и против мирового империализма. «Мы, представители всего российского военного флота, во всеуслышание заявляем, что можем и готовы сражаться не только с авантюристом Керенским и монархистом Калединым, но мы также готовы вести упорную борьбу с французским, английским и германским правительствами капиталистов, если они встанут на путь сопротивления разгорающейся мировой революции. И тогда, когда на горизонте загорается заря международного социализма, мы, представители матросов русского военного флота, обращаемся к вам, товарищи солдаты, крестьяне и рабочие, с горячим призывом сплотиться единым тесным революционным фронтом, чтобы дать жестокий отпор врагам грядущей мировой революции. Мы знаем, что предстоящая борьба тяжела, но мы верим, что в этой великой международной борьбе мы, трудящиеся, непобедимы, ибо на нашей стороне сила и право. Долг каждого крестьянина, солдата и рабочего, как представителей угнетаемого класса, приготовиться к великой борьбе за мир и социальную революцию, за Интернационал»[335].

Следует иметь в виду, что осенью 1917 г. в России ходили слухи о волнениях в германском флоте, которые отражали факты в значительно преувеличенном виде. 3 августа 1917 г. произошли волнения на немецких кораблях в Вильгельмсхафене. По этому делу были осуждены к смертной казни два матроса и около 50 к тюремному заключению. В связи со слухами о восстании в кайзеровском флоте Центробалт 8 ноября передал по радио на немецком языке воззвание к восставшим германским морякам[336]. Правда, оказалось, что действительность отстала от ожиданий революционных балтийцев ровно на один год.

21 ноября 1917 г. на четвертом заседании 1-го Всероссийского флотского съезда Дыбенко достаточно четко обрисовал новую схему управления морским ведомством и задачи последнего: «Я в кратких чертах коснусь тех реформ, которые должны быть проведены в морском ведомстве. Схема организации управления такова. Во-первых, учреждается Военно-морская коллегия, в состав которой входят: комиссар, выборный и утвержденный II Всероссийским съездом советов рабочих и солдатских депутатов, ответственный перед ЦИК; при нем два техника, приглашаемые для управления морским ведомством. Эти три лица образуют собой исполнительный орган, проводящий в жизнь декреты и законы, относящиеся к флоту. При Военно-морской коллегии учреждается Политическое бюро, состоящее из семи человек по назначению Военно-морской коллегии. Функции бюро: контроль при сношениях с иностранными державами и сконцентрирование всей политической жизни флота. Этот отдел существовал и раньше, но его деятельность сводилась на деле не столько к тому, чтобы правильно и беспристрастно освещать события, происходящие в Европе и России, а также внутреннюю жизнь нашего флота, сколько исполнять капризы начальников министерства и их личные мнения, индивидуальные настроения выдавать за действительные факты и настроения масс. Достаточно для примера указать на то, что бывший управляющий морским министерством Лебедев о манифестациях 18 июня сообщил, как о манифестациях, прошедших под флагом поддержки Временного правительства. Между тем вам прекрасно известно, какой характер в действительности носили эти манифестации. Наша задача – создать бюро, которое точно и беспристрастно информировало бы о жизни флота и всяких политических событиях, а не играло бы роли осведомителя о вкусах и желаниях отдельных людей. (Аплодисменты.) Затем – из среды вашего съезда выбираются 20 представителей, которые, входя в состав ЦИК Советов р [абочих] и кр [естьянских] д [епутатов], образуют собой Морскую секцию, которая призвана заменить собой Адмиралтейств-совет и исполнять законодательные функции.

Далее тов. Дыбенко осветил те задачи законодательного характера, касающиеся важнейших преобразований в русском военном флоте, которыми в ближайшую очередь придется заняться названной Морской секции. Реформы эти коснутся главным образом нашего торгового флота, а также аннулирования ряда военных заказов, причем интересы нескольких сот тысяч рабочих, занятых на 68 заводах работами по этим заказам, не будут нарушены.

Затем тов. Дыбенко переходит к вопросу об остальных реформах в морском ведомстве. Для заведывания делом заготовок и снабжения всех портов материалами и продовольствием, а также для выполнения административных функций учреждается управление всероссийским военным портом. В него входят два представителя по избранию флотского съезда, один комиссар по назначению коллегии, командир порта и 2 представителя центрального комитета порта. Распределение и прием заказов для морского ведомства прочих заводов морского ведомства будут возложены на особое управление заводами морского ведомства, состоящее из двух представителей по избранию съезда, одного комиссара по назначению коллегии и двух представителей Всероссийского центрального комитета рабочих и служащих заводов морского ведомства. Расследование злоупотреблений по морскому ведомству, а также злоупотреблений по закупке судов и транспортов за границей, составит задачу учреждаемой Верховной следственной комиссии. В состав ее входят 5 представителей флотского съезда: комиссия заменит собой таковую же комиссию, работающую под председательством Грузенберга. Наконец, учреждается институт комиссаров в отделах и управлениях морского ведомства. Нужное количество или приглашается, или назначается Верховной морской коллегией, перед которой комиссары ответственны. Функции комиссаров – контролирование и санкционирование всех постановлений, проходящих через отделы и управления, а также содействие точному и быстрому их исполнению.

В заключение тов. Дыбенко указал на намечающиеся мероприятия по реорганизации в управлении морским ведомством в целях упрощения его. Реформы будут проводиться также в штабах командующих флотом в видах полной демократизации учреждений флота. При штабах отдельных командующих будут находиться комиссары, в компетенцию которых войдут не только чисто хозяйственные функции, но и политические и оперативные; без согласия комиссаров ни одно распоряжение не получит силу»[337]. Далее Дыбенко изложил схему центрального управления морским ведомством, кратко очертив функции каждого органа. Она предусматривала наличие Верховной морской коллегии, Политического бюро при ней, Морской секции при ВЦИК (или Законодательный совет морского ведомства), Управления всероссийским военным портом (снабженческие функции), Управления заводами морского ведомства, Верховной следственной комиссии. В отделах и управлениях морского ведомства предусматривались комиссары, что говорит о том, что схема Дыбенко не включала в себя собственно подразделения Морского министерства.

Заметим, что изложенные П. Е. Дыбенко положения выглядят вполне серьезно и солидно. Его выступление не похоже на нелепые слова героя анекдота. Несомненно, можно спорить с организационными принципами, изложенными П. Е. Дыбенко, но они изложены им связно и логично.

Уже в это время начал намечаться конфликт вокруг принципа назначения комиссаров. Его отстаивал П. Е. Дыбенко, тогда как часть делегатов съезда считали, что назначение комиссаров представляет собой «нарушение основного принципа выборности»[338]. П. Е. Дыбенко четко сформулировал возражения против выборности комиссаров: «Комиссары должны назначаться, во избежание тех трудностей, с которыми сопряжено смещение их, когда они занимают те или иные посты по выборам и таким образом считают для себя единственным контролирующим органом ту организацию (в данном случае съезд), которая их выбрала. Для того чтобы дать возможность Военно-морской коллегии, а равно и Морской секции при ЦИК сменять комиссаров в тех случаях, когда деятельность последних идет вразрез с желаниями центральных органов флота, необходимо, чтобы комиссары назначались и были ответственны перед этими органами. Организации же, а в особенности съезды, избирающие комиссаров, лишены возможности в каждый нужный момент собраться и переизбрать своих ставленников. А так как Военно-морская коллегия и Морская секция при ЦИК являются полномочными органами всероссийского флота, то можно предоставить им назначать комиссаров по своему усмотрению»[339]. Возражения были отвергнуты, и съезд проголосовал за предложения П. Е. Дыбенко.

22 ноября 1917 г. В. И. Ленин выступил на 1-м Всероссийском съезде военного флота с речью, в которой обрисовал текущую политику СНК и ближайшие перспективы, выделив основные направления военной деятельности советского правительства – Финляндию и Украину. В своей речи он говорил о стоящей перед страной задаче строительства социалистического государства, необходимости твердой власти, обучения управлению. «В этом отношении во флоте мы видим блестящий образец творческих возможностей трудящихся масс, в этом отношении флот показал себя как передовой отряд»[340]. В. И. Ленин вполне четко заявил, что «мы сейчас, – я употреблю нехорошее слово, – «завоевываем» Финляндию, но не так, как это делают международные хищники-капиталисты. Мы завоевываем ее тем, что, предоставляя Финляндии полную свободу жить в союзе с нами или с другими, гарантируем полную поддержку трудящимся всех национальностей против буржуазии всех стран»[341]. Аналогичное заявление В. И. Ленин сделал и по поводу Украины. Для балтийских и черноморских моряков вопрос о статусе Финляндии и Украины имел особое значение. Его речь была опубликована через три дня в «Известиях ЦИК» в протокольной записи[342].

26 ноября, на Всероссийском съезде военного флота, ВМРК сложил свои полномочия[343]. Вместо него в качестве высшей власти на флоте был образован Законодательный совет морского ведомства (ЗСМВ), он же – Морская секция ВЦИК из 20 членов. Председателем ЗСМВ стал большевик А. В. Баранов, позднее смененный В. Ф. Полухиным. О раскладе сил на флотском съезде говорят результаты голосования во ВЦИК (эти же лица составили Законодательный совет морского ведомства). «За список большевиков голосуют 116, за внефракционных – 59. Сообразно с этим большевики получают 13 мест, а внефракционные 7». От большевиков были избраны матросы Балтийского флота А. Баранов, С. Баранов, Кронберг, В. М. Марусев, Лемехов, А. С. Штарев, Черноморского флота Платонов и Кирьяк, Беломорской флотилии В. Ф. Полухин (Павлухин), Чудской флотилии Морозов, без указания места службы Пендюрин, Фортученко и Рыбьяков. Как беспартийные (внефракционные) были избраны Волошин, Тихомиров, Богданов, С. Е. Сакс, Кузьмин, Степанов и Буданов»[344].

Съезд дал наказ ЗСМВ, который предписывал разработку новых законоположений. Их перечень позволяет охватить все острые вопросы, непосредственно волновавшие моряков. Первым пунктом шло проведение в жизнь вопроса «о вооружении матросов в частях и при увольнении в запас» – моряки очень хотели получить по винтовке и револьверу при демобилизации, чтобы было чем поддержать свой авторитет на родине. Затем следовало принять положение о судовых и береговых комитетах, «об уравнении харчевыми суммами береговых и судовых команд» и «об учетниках». В последнем случае речь шла о матросах, уволенных «на особый учет», т. е. для работы в промышленности. Эта мера была придумана во время Первой мировой войны в рамках мобилизации промышленности. Положение уволенных на учет было завидным – фактически они могли вести мирную жизнь, что вызывало нарекания остававшихся на службе. Далее следовали вопросы «об обмундировании команды флота» и «о пересмотре жалованья матросов и офицеров», причем указывалось, что «при уравнении низшие оклады должны быть повышены за счет высших». Замыкал наказ пункт о том, что ЗСМВ должен рассматривать «все вопросы, вызываемые впоследствии местной жизнью»[345].

На съезде реорганизовали ВМК – в ее состав избрали П. Е. Дыбенко, М. С. Иванова, А. С. Максимова и только что произведенного в лейтенанты большевика Ф. Ф. Раскольникова. Именно в таком составе ВМК фигурирует в приказе по флоту и морскому ведомству, изданном 26 ноября[346]. В то же время в некоторых справочниках состав ВМК, избранный на съезде, дается в другом составе – П. Е. Дыбенко, М. В. Иванов, Ф. Ф. Раскольников, И. И. Вахрамеев и В. В. Ковальский[347]. Подпись В. В. Ковальского как члена ВМК была обнаружена нами под документом, датированным 2 декабря 1917 г.[348].

На 1-м Всероссийском флотском съезде было принято решение о создании Верховной морской следственной комиссии (ВМСК), после чего П. Е. Дыбенко «сделал распоряжение» комиссии принять дела Главного военно-морского судного управления и Главного военно-морского суда, а ВМК предоставила комиссии кредит бывшего судного управления[349]. Военно-морской суд был расформирован 2 декабря 1917 г.[350]. В состав ВМСК входили матросы Н. Куценко (впоследствии председатель), С. Медведев, С. Настюшенко В. Захаров и Т. Рвачев[351], тринадцать следователей и «подсобный персонал». ВМСК стала преемницей «Особой морской следственной комиссии по расследованию злоупотреблений в морском ведомстве»[352], созданной еще после Февральской революции.

Морское ведомство превратилось в настоящее государство с законодательной (Законодательный совет), исполнительной (ВМК) и судебной властью (ВМСК). Разумеется, вопрос о границах полномочий этих органов, а также о степени их подчиненности высшим государственным учреждениям Советской России оставался в значительной мере открытым. Сам П. Е. Дыбенко был склонен считать себя главой совершенно самостоятельного ведомства, мало чем связанного с центральной властью. Более того, Совнарком оказывался, по сути, должником военных моряков, сыгравших такую важную роль в вооруженном восстании в Петрограде и в установлении Советской власти на местах.

Важнейшим политическим фактором представляется то, что матросы в 1917–1918 гг. были проникнуты стихийно-демократическим духом. Можно сколько угодно иронизировать по поводу их слабой организованности или технической некомпетентности, но следует подчеркнуть, что им было присуще чувство собственного достоинства, а двигало ими стремление к непосредственной демократии. Характерно, что одним из ключевых понятий для них было понятие «кумира», «истукана» или «бога» – вполне очевиден библейский контекст этого термина. Этими словами обозначали носителя абсолютной власти, ложного бога, которому не следует поклоняться.

На заседании 1-го флотского съезда 19 ноября 1917 г. матрос Волошин говорил: «С тех пор как мы свергли Николая, у нас есть желание и воля народа, которые мы и будем проводить в жизнь. Мы должны сказать, что у нас нет кумиров, а есть наши товарищи – Ленин и др [угие], близкие по духу, которых мы и уважаем. Учредительное собрание нам дать ничего не может, если мы сами не будем работать. Мы должны работать не покладая рук. Власть должна принадлежать Советам». Матрос В. М. Марусев продолжил эту мысль: «Товарищи, кто создал власть Советов? – Мы. Кто создал революцию? – Народ. Что такое Советы? – Народ. Но не старые Советы, которые были наполовину кадетские, а нынешние. Мы прошли эпоху буржуазной революции и вступили в период социальной революции. Надо поддержать настоящую власть. Без нашей поддержки она тоже рухнет. Надо толкать ее по пути социализма, и, если она сойдет с этого пути, мы ее бросим и пойдем сами»[353].

А 15 января на заседании ЦКБФ прозвучала речь матроса Сизова: «У матросов богов нет, если т. Ленин требует гарантии от матросов, а он забыл, что на матросских штыках получил власть и он должен исполнять требования и нужды массы»[354]. Матрос П. М. Скурихин (идейный анархист) продолжил: «Я тысячу раз говорю, что человек, который является к революционному рулю, то [это] его портит и [он] забывает массы. Я и ранее никогда не верил ни т. Дыбенко, ни Ленину, и я не ошибся, они действительно являются истуканами, когда они обязаны от нас просить доверие и поддержку, а не от нас о нашей благонадежности [требовать] гарантию. Что это значит, самодержавие, что ли, которое от нас требовало гарантии посредством присяги, нет, товарищи, на таких истуканов мы должны смотреть иначе (подчеркнуто нами. – К. Н.»[355].

Из стихийно-демократических настроений вытекала, в частности, ненависть к денщичеству в любой форме. Например, 28 декабря, во время обсуждения на заседании Центробалта проекта декрета об управлении флотом, конкретно вопроса о вестовых, матрос П. М. Скурихин сказал: «Я считаю допущение какой-либо прислуги командному составу низким и позорным для чести свободного гражданина, а во время же военных операций или походов допускаются, по соглашению, посыльные». Когда поправка П. М. Скурихина была провалена, он заявил: «”К черту, я не могу быть на этот собрании, где утверждаются рабские пункты». И, – как сказано далее в протоколе, – [он] демонстративно покидает зал заседания»[356].

В этом же контексте, на наш взгляд, следует рассматривать требование поголовного вооружения моряков, уравнения в продовольственном снабжении, в области «увольнения на учет», сокращения разрыва в жалованье между высоко- и низкооплачиваемыми категориями, борьба с привилегиями в целом.

После победы Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде вопрос о флаге был поднят снова. 18 ноября 1917 г. было разослано по телеграфу распоряжение за подписью П. Е. Дыбенко и М. В. Иванова о поднятии красного флага вместо Андреевского «в знак приветствия Всероссийского съезда моряков»[357]. На самом съезде была принята резолюция: «Мы, представители Всероссийского съезда военного флота, во имя борьбы за народные идеалы, во имя русской революции, во имя всеобщего единения трудового народа, во имя прекращения кровавой бойни, во имя Интернационала, мы, 1-й Всероссийский съезд военного флота, постановили поднять на всех судах Всероссийского военного флота вместо Андреевского флага флаг Интернационала в знак того, что весь русский военный флот как один человек встал на защиту народовластия в лице Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов»[358]. В ответ на вопрос одного из присутствующих Дыбенко разъяснил, «что красный флаг поднимается на время заседания съезда, а в дальнейшем Андреевский флаг будет заменен республиканским»[359]. Поэтому было вполне логичным мнение ряда офицеров, отразившееся, в частности, в дневниках И. И. Ренгартена, что красный флаг не был национальным и что вопрос о национальном военном флаге остался нерешенным.

А. П. Белобров вспоминал, что на миноносцах, находившихся в Моонзундском архипелаге (самая удаленная позиция, занимавшаяся русскими военно-морскими силами на Балтике), красные кормовые флаги вместо Андреевских были подняты 19 ноября[360]. Ренгартен отмечает подъем красных флагов 20 ноября[361]. Этот же автор пишет, что 4 декабря «из Петрограда приказано завтра расцветиться красными флагами в ознаменование перехода власти во флоте к Центробалту»[362]. Эта фраза может означать как подъем красных кормовых флагов – тогда следует предположить, что после закрытия 1-го Всероссийского флотского съезда 25 ноября красные флаги были спущены и вновь подняты Андреевские, либо как подъем красных стеньговых флагов в дополнение к красным кормовым. На последнюю интерпретацию наталкивает слово «расцветиться» – если оно употреблено в военно-морском значении – «украситься флагами расцвечивания». С другой стороны, слово «расцветиться» могло быть употреблено и с целью сыронизировать. Во всяком случае, красный кормовой флаг оставался непрерывно поднятым на кораблях Балтийского флота с 5 декабря.

Конфликт вокруг флага стал символом противостояния старого штаба Балтийского флота с новым руководством морского ведомства. 19 ноября в Гельсингфорсе командующий флотом А. В. Развозов не дал поднять флаг морского министра после прибытия М. В. Иванова на линкор «Гражданин», «мотивируя тем, что морской министр раньше всего должен явиться [к] комфлоту. Конфликт разбирался Центробалтом, который встал на сторону М. В. Иванова.

В штабе флота в это время опять потянулись бесконечные разговоры офицеров о том, что надо что-то делать. Собравшиеся на совещание у А. В. Развозова 19 ноября офицеры (в их число входили, кроме А. В. Развозова и И. И. Ренгартена, М. Б. Черкасский, П. В. Вилькен, М. А. Петров и «другие офицеры штаба») решили не признавать Совнаркома, но оставаться на своих местах. «Все соглашались, что это, пожалуй, самое лучшее, что можно сделать, ибо как можем мы признать министра из правительства Ленина, которое не признано страной и является узурпатором власти накануне Учредительного Собрания»[363]. Было выработано решение потребовать, чтобы «нас оставили в покое» до открытия Учредительного собрания, которое, как ожидалось, должно произойти 28 ноября.

А. В. Развозов признал М. В. Иванова после того, как устроил ему политический экзамен в присутствии «комиссии» флагманов. Ее постановление звучало так: «20 ноября Совет флагманов, выслушав капитана 1-го ранга Модеста Иванова и основываясь на постановлении Центробалта об исполнении его приказаний как морского министра, а также считаясь с заявлением о признании его съездом всех морей, постановил: подчиниться общим требованиям и выразить готовность к совместной работе с капитаном 1-го ранга Модестом Ивановым. Примечание. Создавшийся конфликт вчера, 19 ноября с [его] г [ода], с командующим флотом собрание считает результатом неясности вчерашнего положения, вытекавшего из неосведомляющего положения во взгляде капитана 1-го ранга Модеста Иванова, [что] выясняется только на сегодняшнем совещании»[364]. Характерна фраза в постановлении о том, что Совет флагманов постановил «подчиниться общим требованиям», то есть Центробалта и 1-го морского съезда. Совет Народных Комиссаров, Съезд советов или другие советские органы для флагманов не существовали.

На заседании Центробалта в тот же день Развозов заявил, что «считает вполне правильным свой поступок, согласно устава [и свода] морских постановлений и [заявляет, что] исполняет приказания только главнокомандующего Северным фронтом»[365]. Мы уже видели, что 25 октября А. В. Развозов не выполнил распоряжение командующего Северным фронтом о посылке войск в Петроград на помощь Временному правительству, поэтому его заявление 19 ноября можно считать неискренним. На этом заседании А. В. Развозов заявил, что признает только власть, которая будет назначена Учредительным собранием. Центробалт же постановил «все какие последуют распоряжения от товарища морского министра исполнять должны все чины морского ведомства беспрекословно»[366].

Это заседание Центробалта было охарактеризовано Ренгартеном как «весьма тягостное и нелепое по содержанию и грубое и бурное по форме. Часть собрания прямо искала повода для оскорбительных выходок по отношению к командующему флотом: некоторые ораторы в сильных местах стучали кулаком по столу, раздавались крики «долой», «требую», «мы не позволим», «мы сметем», «штаб надо встряхнуть так, чтобы все полетели вверх ногами»… Были и личные, резкие и несправедливые нападки на командующего флотом»[367]. Самого М. В. Иванова И. И. Ренгартен считал «провокатором-авантюристом», которому следовало сказать, чтобы он «убирался к черту»[368]. Впрочем, смелости послать к черту М. В. Иванова ни у кого из офицеров не хватило.

На новом совещании флагманов 20 ноября наиболее решительную позицию занял адмирал М. К. Бахирев, который настаивал на решительных действиях во стороны офицеров, на том, что «пора обострять», «пусть будут эксцессы», «надо прямо сказать: «Не признаем вас и – шабаш. К чортовой матери ступайте…»[369]. Его поддержал С. Н. Тимирев. В то же время адмиралы Н. И. Паттон и С. В. Зарубаев считали, что нельзя идти на открытый разрыв с новой властью. Сам А. В. Развозов стоял на позиции затягивания и примирения с существующей властью. Он говорил: «Теперь все это дело перешло в сферу театральную: поднят флаг выборного министра, и под ним задан вопрос – признаем ли мы власть народа или хотим ей противиться?.. Они действительно верят, что он (М. В. Иванов. – К. Н.) избран народом, что ему поручена лишь техника, что политика тут ни при чем… Конечно, всякая уступка влечет другие уступки; но ведь – до созыва Учредительного Собрания осталось только восемь дней, а там все будет выяснено, придет конец колебаниям… Мне кажется, что нам особой демонстрации делать не следует, мы подчеркнули бы только, что идем против Центробалта, чего на самом деле нет. Фактически – власть в их руках. Это движение исторически создалось, невозможно его не признавать»[370]. В общем, царили разброд и шатание. Важным мотивом продолжения службы для офицеров было такое рассуждение: «Перед сколькими встает вопрос: а как будет, мол, семья существовать без жалованья, которое она получала каждое 20-е число? Что буду делать я, невежда, приученный только проводить известные часы на корабле или, что в лучшем случае, обученный какой-нибудь специальности, нужной только военному флоту?»[371].

Попытаемся оценить политический выбор участников этого совещания, как они определились впоследствии. Открыто стали на сторону белых двое: С. Н. Тимирев и Г. (Ю.) К. Старк. Они сразу же после начала Гражданской войны вступили в ряды белых сил в Сибири. Г. (Ю.) К. Старк стал последним белым командующим Сибирской флотилией, который увел ее остатки на Филиппины в октябре 1922 г. Князь М. Б. Черкасский оказался на Украине и был расстрелян (или убит в бою) петлюровцами. О его политических симпатиях свидетельствует тот факт, что А. И. Деникин рассматривал эту кандидатуру на пост командующего Черноморским флотом ВСЮР, но Черкасского не смогли найти, и этот пост получил М. П. Саблин. Два других участника совещания в будущем верно служили в РККФ. Н. И. Паттон непрерывно находился на службе в РККФ по меньшей мере до начала 1924 г. При этом его родной брат, П. И. Паттон-Фантон-де-Веррайон, примкнул к белому движению. А. А. Ружек служил в РККФ и скончался в отставке в 1930 г. Оставшиеся трое формально служили в РККФ, но «держали камень за пазухой». М. К. Бахирев, несмотря на неоднократные аресты ЧК, служил во время Гражданской войны в Морской исторической комиссии, но в конце концов в январе 1920 г. был расстрелян как участник нелегальной антисоветской организации. С. В. Зарубаев даже командовал Балтийским флотом в мае 1918 г. – январе 1919 г., став преемником А. М. Щастного. Однако в октябре 1921 г. он был расстрелян как участник «заговора Таганцева». Сам А. В. Развозов, находясь на службе в РККФ, был участником нелегальной антисоветской организации и умер в тюрьме летом 1920 г. Следовательно, лишь двое из восьми участников совещания примирились с Советской властью. Заметно, что позиция флагманов на совещаниях 19–20 ноября 1917 г. коррелировала с их путем во время Гражданской войны.

Тем не менее 20 ноября 1917 г. на заседании Центробалта было достигнуто формальное примирение А. В. Развозова и группы флагманов и офицеров штаба с М. В. Ивановым: «Модест Иванов устроил большое gala-представление: были призваны все флагманы, торжество «нахождения общего языка» ознаменовано рукопожатием (бедный Развозов). М. Иванов придумал своему врагу тонкую пытку: он предложил Центробалту послать телеграмму Верховной коллегии с просьбой произвести Развозова в вице-адмиралы! И это предложение встречено аплодисментами и привело к посылке и другой телеграммы о производстве самого М. Иванова в контр-адмиралы»[372]. Рукопожатие А. В. Развозова и М. В. Иванова вызвало «бурные, продолжительные аплодисменты»[373] членов Центробалта.

Отметим здесь, что в течение месяца после победы Октябрьского вооруженного восстания Центробалт и ВМК делали упорные попытки «навести мосты» между революционным и «старым» руководством флота, что свидетельствует о желании не отталкивать офицерство. Однако у нас складывается представление, что к концу ноября П. Е. Дыбенко и непосредственно поддерживавшая его группа настолько уверились в собственных силах и возможностях, что сочли ненужным «торг» с прежними руководителями флота. Они решили ограничиться «наймом» некоторого количества технических руководителей из старых специалистов. Такая позиция должна была еще сильнее оттолкнуть многих офицеров.

В начале декабря власть в Балтийском флоте окончательно перешла к Центробалту. Еще 3 декабря П. Е. Дыбенко огласил проект приказа об этом на собрании представителей кораблей и береговых частей Балтийского флота. После обсуждения 5 декабря 1917 г. был издан приказ ЦКБФ о его вступлении в командование флотом. Наконец 6 декабря появился приказ об этом ВМК[374].

Во время обсуждения проекта приказа, по словам И. И. Ренгартена, «состоялось собрание флагманов у М. К. Бахирева. К сожалению, и флагманы не пришли к единодушному решению; лишь сам Бахирев и немногие другие считают конфликт нужным – прочие колеблются»[375]. Большинство флагманов выступало резко против приказа о передаче власти Центробалту, А. А. Ружек и С. Н. Дмитриев были сторонниками компромисса с ним. В заседании принимал активное участие член Центробалта комиссар посыльного судна «Кречет» (на котором происходило заседение) С. Б. Журавлев. Из этого обсуждения можно сделать вывод о том, что никто не представлял себе толком, как будет устроено демократическое управление флотом. Однако в репликах А. А. Ружека звучит очень верная мысль о психологической неготовности массы матросов к единоначалию, поскольку они в принципе не доверяют представителям офицерства. Поэтому единственная возможная форма организации управления флотом – коллегиальная, с решающим голосом представителей матросов. С. Б. Журавлев отвечал на вопросы офицеров о частностях функционирования новой системы неуверенно и путанно.

4 декабря в Гельсингфорсе состоялось бурное собрание офицеров флота. «Голосами всех против 2-х принята резолюция, от которой товарищи (то есть большевики и сочувствующие им. – К. Н.) пришли в ужас»[376]. Офицерское собрание, после бурного заседания, вынесло резолюцию против передачи всей власти Центробалту и фактического упразднения штаба флота. Поначалу эта резолюция вызвала сильную радость части офицеров.

На другой же день начался разброд и шатание. «30 чел [овек] кают-компании крейсера «Россия» определенно протестуют против резолюции 4.XII. С другой стороны, курьез: команда [линкора] «Петропавловска» вынесла постановление, что не допустит разжаловать офицеров в матросы, даже если это постановит Ц [ентро] Б [алт]»[377]. 6 декабря собранием делегатов офицерских кают-компаний резолюция от 4 декабря была пересмотрена и вынесена новая (большинством в 557 голосов против 151 при 44 воздержавшихся) «обоснованный протест против введения в командование коллегиального начала и требование восстановления власти командующего флотом… А если не послушают (?!), то «мы оставляем за собою свободу действий». Таким образом, все стройное здание офицерского единодушия рухнуло»[378].

В результате власть на флоте перешла к оперативному отделу Центробалта, в котором в качестве военного специалиста оказался капитан 1 ранга А. А. Ружек. 11 декабря Центробалт принял обращение к офицерам, в котором заявил о том, что «Центробалт в полном своем составе, как выборные делегаты от частей и кораблей, так [и] бывшие штабные офицеры, ныне кооптированные в члены Центробалта, как техники морского дела, вопреки укорам и презрению к демократизации флота, высказанных в принятой офицерами резолюции, ставит себе главной задачей поднятие боеспособности Балтийского флота на должную высоту, дабы во избежание исполнения позорных предложений со стороны врагов оказать максимальное сопротивление и тем самым выполнить возложенные на флот задачи от всей России, без различия национальностей и партий, а поэтому и Центробалт приглашает всех лиц, как офицерского, так и прочих званий и специальностей, у которых еще есть преданность родине и желание иметь мощный флот на балтийских водах, не бойкотировать его своим холодным презрением, прошениями об отставке и саботажем…»[379].

А. А. Ружек

Офицеры штаба флота вновь пытались что-то обсуждать, но «везде одно и то же. Даже в этой группе, – каких-нибудь 30 человек, как будто спаянных кое-какими высшими идеями, – обнаружились и трусость, и неискренность, и хулиганство в форме срыва заседаний. Левушка Сахаров и двое других были избраны в исполнительное бюро, которому поручено осуществить рассылку резолюции и все сношения по проведению ее в жизнь, и когда большинство утвердило эти меры, нашлись желающие интриговать «в кулуарах», и, в результате, новое голосование все разрушило. Большинство решило присоединиться к резолюции делегатов 75 кают-компаний, т [о] – е [сть] сдаться […] В общем, порешили, что каждый сделает, как найдет для себя возможным, и постарается уйти со службы так, чтобы не обидеть тех, кто по тем либо другим соображениям принял последнее решение 17-го (т. е. о подчинении новому порядку управления флотом. – К. Н.»[380]).

А. П. Белобров в мемуарах так описывал ситуацию конца 1917 г. в Гельсингфорсе: «Существовал в это время какой-то Центробалт и помещался на императорской яхте «Полярная звезда». Деятельность этого комитета до нас не доходила. Кто состоял в этом комитете и кто их выбирал туда, мы на «Гайдамаке» (эсминец, на котором служил мемуарист. – К. Н.) не знали и также не знали, что они там делают. Тем не менее в работах по истории этого периода времени всюду отмечаются популярность, приобретенный на флоте авторитет и огромная роль Центробалта. Это происходит потому, что историки пишут по документам, а деятельность Центробалта ограничивалась именно документами. Они писали протоколы, но постановления их до кораблей не доходили и фактически оставались без исполнения. Команды кораблей, т. е. та часть их, которая не поехала в отпуск, политикой особенно не интересовались. Те, кто переживал события, ринулись в отпуск, чтобы участвовать в дележе земли»[381]. Несомненно, слова А. П. Белоброва отражают позицию абсолютно аполитичного офицера. Поражают слова мемуариста, сделавшего вполне успешную карьеру как в Красном флоте, так и в научном мире Советского Союза, в воспоминаниях, написанных в конце 70 – начале 80-х гг. в СССР, а не в эмиграции.

В качестве символа нового порядка на флагманском судне «Кречет» был поднят флаг оперативного отдела Центробалта – старый флаг командующего флотом (Андреевский с гюйсом в крыже) с добавлением красных букв «РР» – Российская республика.

В Петрограде же кипела бурная политическая жизнь, в центре которой находились моряки. Напомним, что Дыбенко сыграл чрезвычайно важную роль в провале похода на Петроград войск Краснова – Керенского, лично проведя переговоры с казаками в Гатчине. По свидетельству Троцкого, во время противостояния с Викжелем В. И. Ленин бросил фразу: «Если будет ваше большинство – берите власть и действуйте, а мы пойдем к матросам». Это было явным ультиматумом сторонникам соглашения с Викжелем на платформе «однородного социалистического правительства». При этом отметим, что далеко не все матросы были противниками идеи однородного социалистического правительства. Судя по протоколам заседаний Центробалта, большинство матросских лидеров в Гельсингфорсе склонялось именно к этому варианту, но Ленин имел в виду лидеров матросов (прежде всего Дыбенко), которые находились в Петрограде и были готовы бороться за чисто большевистское правительство.

В течение всего ноября и декабря то и дело рассылались матросские отряды по стране. Матросы сыграли существенную роль в победе вооруженного восстания в Москве, они направлялись на захват Ставки в Могилев, матросов посылали на Дон против Каледина, матросы шли на Киев против Центральной рады. В самом Петрограде они боролись с погромами винных складов, с саботажем чиновников, словом, принимали участие во всех мероприятиях Советской власти, требовавших вооруженной силы. Все это значительно повышало самооценку матросов.

В первые месяцы Советской власти, на волне расцвета «демократических» органов управления государственным аппаратом, постоянно проходили всевозможные съезды, совещания, создавались советы служащих различных учреждений. ВМК издает несколько приказов, направленных на демократизацию флотских порядков. 18 декабря публикуется «Положение о выборном начале во флоте и морском ведомстве»[382], четыре дня спустя ликвидируется институт «матросов-ординарцев» (так были переименованы после Февральской революции бывшие денщики). Теперь для личных услуг офицерам полагались вольнонаемные, а не военнослужащие[383]. 8 января издается приказ «О демократизации флота»[384].

Кроме ВМК, на Первом съезде был избран Законодательный совет морского ведомства («Совет 20-ти»). До 7 декабря 1917 г. он уже успел провести не менее 10 заседаний[385], а ко 2 января следующего года – 28 заседаний[386]. В какой-то степени Законодательный совет стал преемником упраздненного Адмиралтейств-совета, существовавшего в Морском министерстве с момента его основания, однако новый орган претендовал на значительно большие полномочия. Дело в том, что Адмиралтейств-совет представлял собой, по словам видного кораблестроителя и крупного флотского деятеля А. Н. Крылова, «по идее, весьма важное учреждение, призванное к руководству флотом, а на деле последовательно сведенное если не на нет, то к решению мелочных хозяйственных дел»[387], тогда как Законодательный совет претендовал примерно на то положение по отношению к Всероссийскому флотскому съезду, которое занимал ВЦИК по отношению к Съезду Советов.

Военно-морской законадательный совет (Совет двадцати). Четвертый слева в первом ряду – М. В. Иванов. Конец 1917 г.

Нельзя не заметить, что в конце 1917 г. вокруг Адмиралтейств-совета возник шум, непропорционально громкий реальному влиянию этого органа на дела в дореволюционное время. Можно предположить, что сам факт наличия совещательного органа в морском ведомстве, да еще и называвшегося «советом», породил у революционеров мысль о каком-нибудь «адмиральском парламенте», который следовало немедленно ликвидировать и поставить на его место революционный орган. Усиливало это чувство то обстоятельство, что формально до 1905 г. Адмиралтейств-совет был равен по своим полномочиям Государственному совету в делах, касавшихся флота. После реформы высших государственных учреждений в конце 1905 – начале 1906 г. соответствующие коррективы долго не вносились в законодательство, поэтому у людей, мало знакомых с реальными механизмами принятия решений в морском ведомстве, и могло возникнуть превратное представление о роли Адмиралтейств-совета.

Что касается дальнейшей судьбы Адмиралтейств-совета, то 23 ноября был издан декрет СНК об его упразднении. По декрету все права Адмиралтейств-совета «как верховного органа по делам флота и Морского ведомства переходят к Морской секции Центрального Исполнительного Комитета, избираемой Всероссийскими съездами военного флота»[388]. В декрете содержалось обещание издать особое положение о Морской секции ВЦИК. Документ был подписан В. И. Лениным, Ф. Ф. Раскольниковым (как комиссаром МГШ), В. Д. Бонч-Бруевичем (как управляющим делами СНК) и секретарем СНК Н. П. Горбуновым. 28 ноября вышел приказ «О несчитании действующими постановлений Адмиралтейств-совета, состоявшихся после 25 октября 1917 г.», а 29 ноября был издан приказ по флоту и морскому ведомству об упразднении данного органа[389].

11 декабря 1917 г. ЗСМВ принял во втором чтении «Общее положение о выборном начале во флоте и морском ведомстве», с той поправкой, что кают-компания упраздняется и заменяется читальней «на началах общедоступности»[390].

Не только руководящие органы флота, но и рядовые моряки могли рассчитывать на очень предупредительное отношение со стороны правительства. В декабре 1917 г. моряки-украинцы, служившие на Балтике, потребовали перевода их на Черноморский флот. От их имени действовала Центральная украинская рада Балтийского флота (ЦУР БФ), представителем которой был Табуренский. 23 декабря СНК дал им ответ, что перевод может состояться без ущерба боеспособности Балтийского флота, с согласия моряков Черноморского флота и по решению специальной смешанной комиссии. На заседании Совнаркома первоначально было решено дать указание Морской коллегии ответить морякам-украинцам, так как именно к ней формально обращались моряки. Как выяснилось, во время заседания представители ЦУР БФ осаждали приемную СНК. К ним был выслан А. В. Луначарский, чтобы объяснить позицию правительства, однако моряки потребовали письменного ответа, который и был ими получен[391].

Пик политического влияния моряков пришелся, на наш взгляд, на момент разгона Учредительного собрания. Заметим, что на выборах в Учредительное собрание по Балтийскому флотскому округу было подано по 60 тыс. голосов за В. И. Ленина и П. Е. Дыбенко[392]. Это говорит об их равной популярности среди моряков в начале ноября. Прочие кандидаты набрали гораздо меньше голосов – оказавшийся на последнем месте И. И. Ренгартен – всего 2 тыс.

В ночь с 3 на 4 января 1918 г. П. Е. Дыбенко прислал в Центробалт телеграмму, «в которой он просит прислать в Петроград отряд в 1000 человек товарищей матросов, так как буржуазия готовится разогнать съезд Советов и все демократические организации». Решение об отправке отряда «в количестве, какой возможно будет собрать, не нарушая внутренней жизни на кораблях и в частях», было принято на заседании Центробалта утром 4 января[393]. В тот же день на следующем заседании Центробалта Н. А. Ховрин прямо заявил, что отряд нужен «к открытию Учредительного собрания, потому что в настоящее время настроение там очень возбужденное. Кроме того, мною открыты заговоры против Советской власти, и чтобы предотвратить катастрофу, нам необходим отряд в 1000 человек»[394]. Центробалт решил послать отряд именно в тысячу человек. Согласно сводке, в городе было задействовано на охране порядка 2545 моряков[395]. Дыбенко в воспоминаниях преувеличил численность моряков в два раза[396].

Картину разгона Учредительного собрания современники рисуют по-разному. Характерно, что Л. Д. Троцкий считал главной вооруженной силой этой операции некий «латышский стрелковый полк», «наиболее рабочий по составу», якобы доставленный в Петроград по специальному распоряжению В. И. Ленина[397]. В действительности главной силой были матросы.

По словам Ф. Ф. Раскольникова, В. И. Ленин «предложил не разгонять [Учредительного] собрания, дать ему возможность сегодня ночью выболтаться до конца и свободно разойтись по домам, но зато завтра утром никого не пускать в Таврический дворец». Перед отъездом из Таврического дворца он сказал Ф. Ф. Раскольникову: «Я сейчас уезжаю, а вы присмотрите за вашими матросами […] Разгонять Учредительное собрание не надо, пусть они выболтаются до конца и разойдутся, а завтра утром мы не впустим сюда ни одного человека». Затем Ф. Ф. Раскольников повествует о том, как «рослый, широкоплечий Дыбенко […] давясь от хохота» рассказал ему о действиях А. Г. Железнякова по разгону собрания[398].

Этот рассказ вполне подтверждает сам П. Е. Дыбенко: «Я отдал приказ разогнать Учредительное собрание, после того как из Таврического уйдут народные комиссары. Об этом приказе узнал товарищ Ленин. Он обратился ко мне и потребовал его отмены. «А вы дадите подписку, Владимир Ильич, что завтра не падет ни одна матросская голова на улицах Петрограда?» Товарищ Ленин прибегает к содействию Коллонтай, чтобы заставить меня отменить приказ. Вызываю Железняка. Ленин предлагает ему приказа не выполнять и накладывает на мой письменный приказ свою резолюцию: «Т. Железняку. Учредительное собрание не разгонять до окончания сегодняшнего заседания». На словах он добавляет: «Завтра с утра в Таврический никого не пропускать». Железняк, обращаясь к Владимиру Ильичу, просит надпись «Железняку» заменить «приказанием Дыбенко». Владимир Ильич полушутливо отмахивается и тут же уезжает в автомобиле. Для охраны с Владимиром Ильичом едут два матроса. За товарищем Лениным покидают Таврический и остальные народные комиссары. При выходе встречаю Железняка. Железняк: «Что мне будет, если я не выполню приказание товарища Ленина?» «Учредилку разгоните, а завтра разберемся». Железняк только этого и ждал. Без шума, спокойно и просто он подошел к председателю учредилки Чернову, положил ему руку на плечо и заявил, что ввиду того, что караул устал, он предлагает собранию разойтись по домам. […] Так закончил свое существование долгожданный всероссийский парламент. Фактически он был разогнан не в день своего открытия, а 25 октября. Отряд моряков под командованием товарища Железняка только привел в исполнение приказ Октябрьской революции»[399].

Отряд матросов – участников разгона Учредительного собрания. Начало января (ст. ст.) 1918 г.

П. Е. Дыбенко, ничуть не смущаясь, расписывается в нарушении прямого письменного указания председателя СНК. Более того, он показывает, что для А. Г. Железнякова (то есть для моряков вообще) его приказ важнее распоряжения В. И. Ленина. Себя же П. Е. Дыбенко рисует человеком, умеющим принимать настолько твердые решения, что В. И. Ленину приходится прибегать к обходным маневрам (помощь А. М. Коллонтай), чтобы переубедить его, и то безуспешно.

Мы полагаем, что демонстративный разгон Учредительного собрания матросами во главе с А. Г. Железняковым и П. Е. Дыбенко не входил в планы руководства большевиков. Об этом лишний раз свидетельствует то внимание, которое мемуаристы-большевики уделяли доказательству правильности разгона собрания[400]. Складывается впечатление, что они не были твердо уверены в целесообразности такой меры и стремились задним числом убедить себя в этом. Для лидеров же матросов это было лишней демонстрацией их влияния на дела.

О боеспособности моряков П. Е. Дыбенко имел весьма преувеличенное представление. Накануне разгона Учредительного собрания он так описывает свой разговор с В. Д. Бонч-Бруевичем (управляющим делами СНК): «В 3 часа дня, проверив с товарищем Мясниковым караулы, спешу в Таврический. Входы в него охраняются матросами. В коридоре Таврического встречаю Бонч-Бруевича. [Бонч-Бруевич: ] Ну, как? Все спокойно в городе? Демонстрантов много? Куда направляются? Есть сведения, будто направляются прямо к Таврическому? На лице его заметна некоторая растерянность. [Дыбенко: ] Только что объехал караулы. Все на местах. Никакие демонстранты не движутся к Таврическому, а если и двинутся, матросы не пропустят. Им строго приказано. [Бонч-Бруевич: ] Все это прекрасно, но говорят, будто вместе с демонстрантами выступили петроградские полки. [Дыбенко: ] Товарищ Бонч-Бруевич, все это ерунда. Что теперь петроградские полки? Из них нет ни одного боеспособного […] Около 5 часов Бонч-Бруевич снова подходит и растерянным, взволнованным голосом сообщает: Вы говорили, что в городе все спокойно; между тем сейчас получены сведения, что на углу Кирочной и Литейного проспекта движется демонстрация около 10 тысяч вместе с солдатами. Направляются прямо к Таврическому. Какие приняты меры? [Дыбенко: ] На углу Литейного стоит отряд в 500 человек под командой товарища Ховрина. Демонстранты к Таврическому не проникнут. [Бонч-Бруевич: ] Все же поезжайте сейчас сами. Посмотрите всюду и немедленно сообщите. Товарищ Ленин беспокоится»[401]. В изложении П. Е. Дыбенко В. И. Ленин выглядит неуверенно, а В. Д. Бонч-Бруевич – трусливо. И лишь твердость лидера моряков спасает положение.

7 января 1918 г. Центробалт в целом поддержал роспуск Учредилки, принял резолюцию о том, что Учредительное собрание может быть «на некоторый срок терпимо в Петрограде в качестве докладчика о нуждах народа на местах», но только в случае, если оно утвердит «все завоевания Октябрьской революции и все декреты [Совета] Народных Комиссаров, содержание и цели коих не идут вразрез с желанием крестьянства России». В любом случае «ЦИК не должен допустить власти Учредительного собрания в настоящем его буржуазном составе с примесью лакеев капитала, т. е. представителей от оборонческих партий»[402]. В то же время эта резолюция содержала требование внутренней областной автономии для всех губерний России и требование того, чтобы «все управление армией должно быть полностью сосредоточено в Центроармии, вместо кучки случайных обитателей Военного министерства, как и управление флотами должно быть всецело сосредоточено в Центрофлоте»[403]. Центробалт начал претендовать на то, чтобы быть не только выразителем интересов балтийских моряков, но и диктовать свое представление о государственном устройстве правительству.

Как водится, высшая точка подъема является одновременно началом спуска. Политический авторитет революционных моряков в целом и их вождя – П. Е. Дыбенко – в частности в январе 1918 г. стоял очень высоко, но во флотских представительных органах постепенно начинает нарастать недовольство.

Еще в конце декабря 1917 г. П. Е. Дыбенко обвинил членов Законодательного совета морского ведомства А. С. Штарева, В. М. Марусева и В. Ф. Полухина в подпольной деятельности и подрыве авторитета П. Е. Дыбенко. 28 декабря 1917 г. член ЗСМВ А. С. Штарев заявил в ответ на обвинения Дыбенко, что он, А. С. Штарев, критиковал декрет ВМК «об упразднении строевых офицеров и матросов», но никакой подпольной работы не вел. Он просил вывести его из Законодательного совета. Центробалт принял резолюцию о выводе А. С. Штарева из Законодательного совета и затребовании исчерпывающих объяснений от П. Е. Дыбенко[404].

Центробалт стало раздражать то, что П. Е. Дыбенко решает важные вопросы в столице и не появляется в Гельсингфорсе с отчетом перед теми, кто выдвинул его на высшие государственные посты. 11 января Центробалт принял резолюцию: «В 24 часа с получением сего постановления явиться народному комиссару т. Дыбенко в Центробалт для дачи объяснений по весьма серьезным вопросам; в случае неявки будут приняты энергичные меры».

Поскольку П. Е. Дыбенко не явился, то 15 января в Центробалте состоялось заседание, на котором разразилась настоящая гроза. Содержание протокола этого заседания было настолько скандальным, что он стал единственным протоколом Центробалта, не вошедшим в публикацию 1963 г.[405] (см. Приложение 15).

Матрос А. К. Троянов сообщил о поездке в Петроград и свидании с П. Е. Дыбенко, которому и передал требование явиться в Гельсингфорс и отчитаться перед ЦКБФ. Дыбенко ответил, что он должен выступать на III съезде Советов (происходил 10–18 января 1918 г.) и поэтому он приехать не может. А. К. Троянов также беседовал с В. И. Лениным о вооружении моряков Балтийского флота. В. И. Ленин сказал, что «есть у меня бумага, в которой сообщается, что некоторые товарищи матросы занимаются грабежом, конечно если бы были все товарищи сознательные, то таких нужно и даже необходимо вооружить». Я, товарищи, из всех слов тт. Дыбенко и Ленина пришел к такому заключению, что нам необходимо теперь же принять самые решительные меры против т. Дыбенко и пр [очее]»[406]. Позднее матрос С. Камашко вспомнил, что во время разговора с представителями Центробалта «т. Дыбенко сидел как барон и курил папиросу и мало обращал внимания на них»[407].

Была вынесена очень резкая резолюция: «Заслушав доклад т. Троянова, возвратившегося из Петрограда с поручением подачи ультиматума т. Дыбенко с требованием Центробалта приехать по получении сего в 24 часа для доклада своей деятельности во время пребывания в Морской коллегии и выяснения по вопросу о вооружении револьверами моряков Балтийского флота, а также для получения других более важных ответов и ввиду неоднократного настоятельного требования Центобалта о приезде Народного Комиссара по Военно-морским делам т. Дыбенко для доклада о деятельности Морской коллегии; оставались всегда умалчивающими не придавалось ни малейшего внимания со стороны т. Дыбенко, Центробалт счел необходимым срочно оповестить все морские части Революционного Балтийского флота об уклончивом и как не отвечающем демократическим принципам поступок т. Дыбенко, немедленно заявить, что подобный негодующий и отнюдь не допустимый поступок нами же избранного на такой высокий и ответственный пост, на пост Народного Комиссара, крайне возмутительный, не может быть терпим в рядах передового авангарда Революционных моряков. ЦКБФ постановил: с 17 января с [его] г [ода] лишить полномочий т. Дыбенко быть нашим представителем в Верховной морской коллегии, о чем и ставит в известность Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а также Морской законодательный совет»[408].

Группа членов Центробалта выступила с особым мнением: «При принятии постановления Центробалта об отозвании т. Дыбенко из Совета [Народных] Комиссаров мы, группа членов вышеозначенного органа, в корне не соглашаясь с этим постановлением, влекущим за собой тяжелые последствия, и зная т. Дыбенко как хорошего работника, защищавшего с первых дней Революции идею народовластия и считая, что настоящее постановление вызвано необоснованно по докладу имеющих личное предубеждение по отношению к т. Дыбенко лиц, настроенных вообще против [Совета] Народных Комиссаров, старающихся подорвать авторитет таковых, а потому считая такое постановление неправильным, категорически протестуем против него»[409].

Полного единодушия по вопросу о недоверии П. Е. Дыбенко не было. Все большевики, присутствовавшие на собрании, протестовали против резолюции, и трое из них подписали особое мнение – это были Н. Ф. Измайлов, К. Т. Солопенко, И. Ф. Азаров. Кроме того, его подписали анархист Е. С. Блохин и беспартийный В. Долгов. Защищали П. Е. Дыбенко в своих выступлениях, но протест не подписали, левый эсер В. И. Иконников, большевик С. Камашко и беспартийный А. Н. Кабанов. Крайне резко выступали против П. Е. Дыбенко и В. И. Ленина 8 беспартийных – А. К. Троянов, М. К. Савоськин, П. П. Сурков, Д. Е. Жадик, Т. Курдюков, В. А. Гнедин, Сизов, Дудин и анархист-коммунист П. М. Скурихин. Загадочным представляется то, что постановление было принято 26 голосами против 1 и при 2 воздержавшихся, тогда как пятеро участников заседания подписали особое мнение. Это можно объяснить ошибкой в протоколе, потому что трудно представить себе человека, одновременно голосующего за такую резолюцию и подписывающего особое мнение.

Н. Ф. Измайлов

Мы видим, что большинство нападавших на П. Е. Дыбенко – беспартийные матросы. Характерно также и то, что матросы воспринимают себя как представителей деревни, как говорил матрос Дудин, «до тех пор не будет верить народ и до тех пор у нас не будет твердой власти и порядка, пока не придет сам мужик к власти в лаптях и скажет, что я хозяин земли Русской и вы должны меня слушать (гром аплодисментов)»[410]. Видно, что матросы начали тяготиться необходимостью защищать Советскую власть, но продолжают претендовать на то, что они – главная направляющая сила политического процесса. Как сказал тот же Дудин, «нас уже в настоящее время считают жандармами, да и в самом деле, что мы как жандармы, где какие ни есть беспорядки, требуют матросов. Матросов требуют для подавления контрреволюции, матросов требуют для подавления Каледина, матросов требуют против Украинской рады и т. д. И матросы же, проникшие [ся] сознанием революции и за право угнетенного народа, везде и всюду идут и подавляют всякие восстания и саботаж. Я бы спросил – где же Красная гвардия, которая вооружена до зубов и получающая 15–20 рублей в день [?] Ее нет. [Нрзб.] в будущем для того, чтобы власть укрепить прочнее и тогда можно будет как угодно руль правительственного корабля повертывать, ибо неоткуда будет ожидать опасности, т. к. единственные матросы еще следят за всеми действиями правительства, то их под тем или иным предлогом нужно вывести из той могущественной силы и если мы, товарищи, будем смотреть на это все пассивно, то помните, что мы придем в тупик (аплодисменты)»[411].

Этот кризис, правда, сравнительно легко разрешился. 19 января Дыбенко выступил на заседании Центробалта и отчитался о своей деятельности. Он указывал, что его внимание было обращено прежде всего на снабжение продовольствием, затем на вопрос о вооружении моряков стрелковым оружием, на урегулирование финансовых вопросов и на снабжение обмундированием. Те, кто требовал отзыва П. Е. Дыбенко на заседании 15 января, молчали. Выступил один матрос М. К. Савоськин, который первым 15 января потребовал отозвать П. Е. Дыбенко с поста наркома, а В. И. Ленину выразить недоверие. М. К. Савоськин и 19 января потребовал снять П. Е. Дыбенко, обвинив его в том, что он «не сообщал Центробалту о текущих мирных переговорах, а также о всех других делах, касающихся флота и вообще России»[412]. В результате Центробалт в своей резолюции попенял Дыбенко на то, что представители Советской власти недостаточно информировали моряков, признал правильным переотправку оружия, предназначенного для матросов, отрядам, посланным на добычу хлеба, одобрил в целом деятельность Дыбенко и отменил постановление от 15 января[413].

Центральные органы Морского ведомства тоже старались «не давать спуску» и высшим руководителям своего ведомства. 8 января 1918 г. Законодательный совет принимает «Положение о демократизации флота», которое отличалось очень решительными формулировками[414]. Фактически в нем речь шла об автономном положении флотов по отношению к высшему руководству страны. В примечании к § 51 «Положения» говорилось, что «все распоряжения центральных органов, как морского ведомства, так и общегосударственных, а также постановления каких бы то ни было комитетов… подлежат исполнению во флоте или флотилии моря только в случае подтверждения их Центральным комитетом моря»[415]. Никакая власть не могла бы смириться с подобной автономностью военного флота.

12 января 1918 г. ЗСМВ фактически предъявил ультиматум Совнаркому, постановив «предложить СНК утвердить без изменений своим протоколом «Положение о Законодательном Совете Морского Ведомства», и опубликовать через декрет, в противном случае Законодательный Совет Морского Ведомства будет апеллировать ко всему Флоту Российской Республики на недопустимые и ни на чем не основанные промедления со стороны СНК в таких серьезных вопросах, и по утверждении «Положения о Законодательном Совете Морского Ведомства» Флотами считать его обязательным для себя, и не считаясь с мнением СНК продолжать начатую работу»[416]. Под этим ультиматумом стоят подписи председателя ЗСМВ большевика матроса-телеграфиста В. Ф. Полухина, секретарей С. Е. Сакса и Платонова.

Формулировка § 51 была признана В. И. Лениным «неточной или покоящейся на недоразумении, так как по буквальному смыслу получается отрицание верховенства общегосударственной Советской власти», однако Совнарком не отменил нелепый параграф. Принять простое решение о корректировке «Положения о демократизации» было, казалось бы, тем легче, что в тот же день, 15 января 1918 г., когда В. И. Ленин написал цитируемый проект постановления об отмене примечания к § 51 «Положения», Совнарком принимает постановление «О порядке подчинения флотов Балтийского и Черного морей», которым вводилось непосредственное подчинение флотов и флотилий Верховной морской коллегии. Однако вместо этого Совнарком поручил П. П. Прошьяну и А. В. Луначарскому «составить мотивированное обращение Совета Народных Комиссаров к законодательному органу флота с разъяснением точки зрения Совета Народных Комиссаров»[417]. Правительство не решилось отдать распоряжение руководству флота об изменении положения, хотя бы основанного на недоразумении и ошибочной формулировке. Этот случай свидетельствует о том, что выборные органы руководства флотом в конце 1917 г. – начале 1918 гг. не только претендовали на особое положение в государственной машине, но и добились его.

После довольно острого конфликта между П. Е. Дыбенко с ЗСМВ и Центробалтом 12–15 января наступило успокоение. В это время начинаются постепенные изменения руководящих структур морского ведомства, связанные с отходом от принципа выборности, поначалу плавные и малозаметные.

17 января 1918 г. ЗСМВ спокойно заслушал доклад П. Е. Дыбенко о необходимости реорганизации Верховной морской коллегии «вследствие ее нежизнеспособности и неправильной конструкции»[418]. Было решено Морское министерство впредь именовать Морским комиссариатом (приказ издан 22 февраля 1918 г.[419]), Верховную морскую коллегию переименовать в Коллегию Морского комиссариата «с функциями административно-исполнительными». В состав ВМК должен был войти народный комиссар по морским делам, очевидно назначенный Совнаркомом, и три «лица», избранных от ЗСМВ. Наркомом являлся П. Е. Дыбенко, а от ЗСМВ в ВМК избраны матросы И. Салтыков, Буданов и Рыбьяков. При ВМК должен был состоять заведующий хозяйственной частью Морского наркомата и заведующий оперативной и строевой частью, который совмещал свою должность с должностью начальника МГШ. Первый из них приравнивался по оплате к бывшему второму помощнику морского министра «впредь до выработки норм оплаты труда на финансовой комиссии». Нарком по морским делам «входит полноправным членом в Законодательный совет морского ведомства и служит лицом, информирующим о деятельности Законодательного совета в СНК». Делопроизводство ВМК сосредотачивалось в Канцелярии Морского комиссариата. Должности управляющего Морским министерством и его помощника подлежали упразднению[420]. 24 января, в соответствии с принятыми решениями, приказом ВМК М. В. Иванов выводится из состава коллегии и назначается председателем комиссии по ликвидации заграничных заказов морского ведомства[421].

17 января принимается решение распустить «Политический отдел» и назначить «строжайшее расследование над лицами, занимавшими посты в нем». Надо отметить, что еще с декабря 1917 г. Военно-политический отдел был переименован в Управление политической частью Морского министерства, однако, как часто бывало в то время, старые и новые названия употреблялись параллельно. При переименовании было установлено, что управление должно состоять непосредственно при Верховной морской коллегии. В состав политуправления должны были войти Первое отделение, «являющееся руководящим и объединяющим органом всех политических организаций флота и морских команд»[422], начальник его являлся одновременно и начальником политуправления. Второе отделение должно было «соответствовать иностранной части»[423], видимо, речь идет о попытке создать разведывательный орган.

Недовольство ЗСМВ вызвало то, что Политотдел «далеко не соответствует тому назначению, какое положено в основу его фундамента Первым Всероссийским общефлотским съездом».[424] Судя по всему, ЗСМВ не устраивало единоначалие в отделе, установленное И. И. Вахрамеевым. Вместо Политотдела предлагалось создать Политическую коллегию в составе семи человек «на платформе, принятой для Политической коллегии на первом всероссийском общефлотском съезде». При Политической коллегии предполагалось создать Военный отдел из трех человек.

30 января 1918 г. случился «тихий переворот» в морском ведомстве. В этот день закончилось существование ЗСМВ после издания приказа по флоту и морскому ведомству о его роспуске[425]. Обычно это событие связывают с Декретом об организации Рабоче-Крестьянского Красного Флота, изданным 29 января 1918 г. В декрете говорилось о создании флота на тех же организационных принципах, что и РККА. Между тем в делопроизводственной переписке весны и даже лета 1918 г. время от времени упоминается Законодательный совет. Не исключено, что на местах не очень хорошо представляли изменения в центральном аппарате управления ведомством и считали упраздненный орган действующим.

В тот же день, 30 января, Совнарком пересмотрел состав ВМК. Теперь она состояла из П. Е. Дыбенко, И. И. Вахрамеева, Ф. Ф. Раскольникова и С. Е. Сакса[426]. М. И. Иванов был выведен из состава ВМК, теперь она состояла только из политических деятелей. При этом за день до включения в состав ВМК Вахрамеев был назначен специальным постановлением Совнаркома товарищем народного комиссара по морским делам «без права решающего голоса на заседании СНК»[427]. По другим данным, в ночь с 29 на 30 января В. И. Ленин «делает пометки «Утверждено» […] на предложении П. Е. Дыбенко о назначении Ф. Ф. Раскольникова и И. И. Вахрамеева товарищами наркома по морским делам»[428]. С. Е. Сакс с 19 декабря 1917 г. занимал пост комиссара при Канцелярии Морского министерства[429], а 15 февраля было издано особое постановление Совнаркома об утверждении последнего членом ВМК[430]. ВМК теперь состояла целиком из лиц, назначенных СНК, не проходивших избрание ни на съезде флота, ни в ЗСМВ.

Существенным организационным новшеством, появившимся в революционную эпоху, стало введение института комиссаров. Появление комиссаров в учреждениях морского ведомства и в вооруженных силах вообще не было изобретением большевиков. Комиссары назначались еще Временным правительством, однако после Октября их роль существенно изменилась. Если раньше преобладала функция информирования центральной власти о положении на местах или в учреждениях, то теперь «главная цель создания нового института военных комиссаров в условиях революции была выражена в передовой статье «Бюллетеня Бюро военных комиссаров» № 1 за 23 декабря 1917 г., т. е. когда комиссары воинских частей и учреждений перешли в ведение Наркомвоена и Бюро изменило соответственно свое название. В статье, в частности, говорилось: Комиссары «должны были явиться на свои посты и вопреки желанию и воли командиров, начальников или руководителей тех или иных учреждений, опираясь на массы, действуя в контакте с солдатами, рабочими или служащими, препятствовать всяким контрреволюционным попыткам и проводить постановления революционной власти»»[431].

«Временное положение о комиссарах Морского комиссариата» было опубликовано 30 января 1918 г.[432] за подписями комиссара по морским делам П. Е. Дыбенко и членов Коллегии Ф. Ф. Раскольникова и С. Е. Сакса. Согласно этому Положению, комиссары назначались Коллегией наркомата «из числа опытных и сведущих в морском деле лиц», они получали от Коллегии инструкции и отвечали перед ней. Все доклады начальнику управления должны были делаться в присутствии комиссара, он просматривал и подписывал все исходящие бумаги, согласовывал командировки сотрудников. Пункт 5-й определял, что «Комиссар имеет право предотвращать контрреволюционные попытки, откуда бы они ни исходили, мерами по своему усмотрению». Комиссарам давалось право представлять служащих своего управления к увольнению, назначать ревизии, издавать циркуляры. В помощь комиссарам учреждений могли назначаться помощники. Комиссар по Управлению санитарной частью флота был членом Коллегии морского санитарного совета, которая входила в Совет врачебных коллегий[433] (неточно названный в приказе «Врачебно-санитарной коллегией совета Российской республики»). Комиссар по Управлению портов входил в число членов Портовой коллегии. Спустя три недели «Временное положение…» было дополнено пунктом 9, согласно которому все управления были обязаны давать справки по запросу комиссаров[434].

28 января в Гельсингфорсе на митинге увольняемых в запас вновь «вопрос обсуждался о т. Дыбенко, где на него лили грязь за то, что он не вооружил всех [уходящих в запас], и была вынесена резолюция об отзыве т. Дыбенко»[435], Центробалт вновь обсуждал вопрос о доверии ему. Заколебался и авторитет самого Центробалта. На его заседании 29 января матрос Салтыков заявил, что «когда я приехал из Петрограда и был на собрании моряков Гельсингфорсской базы, то там нам выражают недоверие и высказывают, что нас уже подкупили, но меня никто не подкупил и я не могу этого выносить, [поэтому] я прошу, чтобы с меня сняли полномочия»[436].

В Гельсингфорсе тоже начинался процесс централизации. Еще во время посещения П. Е. Дыбенко Гельсингфорса, 19 января, он, возможно, провел тайное совещание с Н. Ф. Измайловым и Е. С. Блохиным, на котором обсуждался курс на постепенный отказ от выборных органов на флоте. При этом якобы Н. Ф. Измайлов просил назначить его командующим флотом, а Е. С. Блохин – начальником оперативной части флота. Слухи об этом совещании обсуждались на заседании Центробалта 14 февраля (нов. ст.)[437].

22 января (ст. ст.) 1918 г. в своей докладной записке в ВМК Н. Ф. Измайлов и Е. С. Блохин писали о необходимости создания Совета комиссаров Балтийского флота, члены которого были бы назначены, а не избраны[438]. Это вызвало бурю в Центробалте. 14 февраля (нов. ст.) Центробалт вынес решение о немедленном аресте Н. Ф. Измайлова и Е. С. Блохина[439]. 18 и 19 февраля (нов. ст.) Центробалт вновь обсуждал вопрос о принципиальной допустимости назначения комиссаров, причем к этому моменту несколько комиссаров уже были назначены «от т. Дыбенко». Произошел раскол на практически равные группировки сторонников признания комиссаров и выступавших за сохранение выборного начала. Особенно выделялся оратор-анархист матрос П. М. Скурихин, который говорил: «Не нужно падать духом. Нам нужно подняться, довольно нам дышать и кричать замогильным голосом, нам нужно сказать громко и звучно, чтобы [не было] никакого посягательства на избирательные права. Мы – члены [ЦКБФ], здесь сидящие, – должны громко сказать: пусть нам не назначают людей сверху. Наша идея – выдвигать управителей снизу […] Я предлагаю объявить по флоту, что нам дают кнуты; народные комиссары нам не доверяют сформирование нового флота, так пусть же они это скажут открыто»[440]. В эти дни на заседании Центробалта матрос-большевик Н. И. Курочкин мог сказать и такое: «Почему на Черноморский флот и на казначейство отпускается по 30 миллионов рублей? А почему не отпускается на Балтийский флот? Потому что Б [алтийский] Ф [лот] не раз брал за машинку (так в тексте. – К. Н.) Смольный»[441]. Вероятно, вместо странного слова «машинка», стоящего в протоколе, Н. И. Курочкин высказался более энергичным термином. На заседании 19 февраля выступала А. М. Коллонтай, которая призывала признать назначенных комиссаров, доказывая, что они назначаются только на переходный период от старого флота к новому, а потом снова будут выборные организации[442]. В итоге Центробалт все же признал назначаемых комиссаров, но «заявил протест» народным комиссарам, «чтобы впредь не возникло тому подобных недоразумений на формальной почве»[443]. В тот же день, заслушав доклад члена Центробалта А. С. Штарева о положении в стране, было решено «предложить военному отделу срочно отдать приказ о приведении всех судов Гельсингфорсской базы [в готовность] к выходу в Кронштадт»[444]. 20 февраля появился приказ о вступлении в управление Балтийским флотом главного комиссара Н. Ф. Измайлова и начальника военно-морского отдела А. А. Ружека[445]. При этом Центробалт продолжал функционировать и даже издал 1 марта воззвание к морякам Балтийского флота с опровержением слухов о том, что он сложил свои полномочия. «Мы сложим свои полномочия только тогда, когда вы скажете, что Центробалт, вам не нужен. Пусть будет предатель тот, кто хочет уничтожить последнюю организацию. Вы создали Центробалт, и только вы можете его распустить. Не верьте провокационным слухам! Долой провокаторов, долой отдельных карьеристов!»[446]. Тем не менее через три дня, 4 марта, Центробалт был объявлен несуществующим[447].

Изменения в центральном руководстве морским ведомством, произошедшие 30 января, показывали новую тенденцию – начало эволюции советских административных органов в сторону единоначалия. В рамках морского ведомства вполне очевидна связь этих событий с волнениями в Центробалте в середине января, когда этот орган едва не вынес решение об отозвании П. Е. Дыбенко (а то и В. И. Ленина) с руководящих постов и с бурной деятельностью ЗСМВ по проведению совершенно фантастического проекта автономного положения флота в административной структуре государства.

Между 22 января (ст. ст.) и 4 марта (н. ст.) в Гельсингфорсе происходила серьезная борьба между сторонниками принципа выборности и принципа назначения руководящего состава. Эта борьба была реакцией на поворот к единоначалию, который проявился в решениях, принятых 30 января. В деталях эта борьба пока не изучена.

Следует подчеркнуть, что многим членам Центробалта были очевидны перегибы в демократизации флота. Е. С. Блохин говорил: «Если отдавали приказ кораблю, если ему это понравилось, то он принимал; если же ему не понравилось, то [он] отзывал своего представителя. Довольно слов. Нужно перейти к делу. Довольно выборных организаций»[448].

Пик демократизации на флоте был пройден. Теперь оставалось решить вопрос, кто именно возглавит процесс централизации в морском ведомстве и единолично возглавит его. Первоначально на эту роль претендовал П. Е. Дыбенко.

Важнейшим политическим фактором российской жизни ноября 1917 г. – февраля 1918 г. была незавершенная Первая мировая война и тянувшиеся переговоры с немцами. В этой монографии нет необходимости подробно освещать ход переговоров. Заметим лишь, что вплоть до 30 декабря 1917 г. не только у широкой публики, но и у советского правительства оставалась надежда на мир без аннексий при определении статуса Польши и Прибалтики на свободных референдумах. 30 декабря глава германской делегации генерал Гофман категорически отверг подобную перспективу. В то же время революционное движение в Германии и Австро-Венгрии пока себя не проявляло. Начал вырисовываться «похабный» мир. 8 января В. И. Ленин на совещании членов ЦК и партийных работников оглашает «Тезисы по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира»[449]. Хотя они были опубликованы лишь в конце февраля, но позиция В. И. Ленина стала известна. Возникла дискуссия о заключении мира. Заметим, что в этих тезисах косвенно упомянут и Балтийский флот. Среди причин того, что вооруженные силы неспособны немедленно вести войну, был и такой: «Вследствие полной невозможности защитить побережье от Риги до Ревеля, дающей неприятелю вернейший шанс на завоевание остальной части Лифляндии, а затем Эстляндии и на обход большей части наших войск с тыла, наконец на взятие Петрограда»[450]. Боеспособность Балтийского флота В. И. Ленин справедливо оценил как низкую.

15 января (ст. ст.) начинается белогвардейское восстание в Финляндии. Белогвардейцы в первую очередь напали на казармы русских войск и флота для захвата оружия. Центробалт обсуждал вопрос о восстании 18 января и отреагировал на это резолюцией 19 января, которая, кроме призывов общего характера, содержала лишь требование вооружить моряков стрелковым оружием[451]. Ситуацию хорошо ухватил матрос П. П. Сурков, который сказал: «Грустно и печально смотреть на всю происходящую картину настоящего момента, когда наши братья сидят уже в тюрьмах и на баррикадах истекают кровью, а мы делаем бег на месте и мер никаких не принимаем»[452]. Обращает на себя внимание тот факт, что 19 января, когда Дыбенко выступал на заседании Центробалта, ему не было задано вопросов по поводу борьбы с финскими белогвардейцами, которые не только вели гражданскую войну, но и нападали на части русского флота. Единственное, что 21 января было постановлено не выдавать оружия морякам, уходящим в запас, поскольку оно необходимо для самообороны флота в Финляндии[453]. Правда, несколько скрашивало картину то, что 14 января в Гельсингфорсе власть взяли красные финны.

28 января германская делегация в Бресте предъявила ультиматум, а Л. Д. Троцкий сделал свое знаменитое заявление о прекращении войны и демобилизации армии без подписания мирного договора.

Через 6 дней, 16 февраля (нов. ст.), немцы заявили о возобновлении военных действий, а еще через два дня, 18 февраля, они перешли в наступление.

Сложилась ситуация, которая объективно требовала усиления единоначалия. 15 февраля (нов. ст.) П. Е. Дыбенко докладывал в Совнаркоме о стратегическом положении на море в случае активных действий Германии. К сожалению, текст этого доклада до сих пор не разыскан[454]. В тот же день П. Е. Дыбенко послал в Военный отдел Центробалта запрос о боеспособности флота и о том, «можно ли рассчитывать, что некоторая и достаточная часть флота будет в состоянии в каждый данный момент выйти на Центральную позицию и обороняться в случае наступления германского флота?»[455]. Ответ на эту телеграмму был более чем неутешительным: «Вобалт (Военный отдел Центробалта. – К. Н.) считает, что ваше указание на необходимость готовности достаточной части флота в каждый данный момент выйти на Центральную позицию и обороняться в случае наступления германского флота находится в полном противоречии с последним заявлением 28 января мирной делегации в Бресте о прекращении войны и с декретом о переходе флота на вольный найм. Какие-либо распоряжения о необходимости боевых действий флота должны быть объявлены декретом Совета Народных Комиссаров с отменою демобилизации, вольного найма и вызова людей из отпусков, что, по мнению Вобалта, теперь невыполнимо»[456]. Этот ответ содержал в себе не только сомнения в боеспособности флота, в нем содержалось сомнение в праве Дыбенко как народного комиссара отдавать распоряжения, обязательные для исполнения.

Во второй половине февраля был предпринят ряд мер по хоть какому-нибудь усилению боеготовности флота и выводу кораблей и имущества из Ревеля в Гельсингфорс. 22 февраля был опубликован декрет «Социалистическое отечество в опасности», авторство текста которого приписывал себе Л. Д. Троцкий. Началось формирование красногвардейских отрядов. Мы полагаем, что вместе с этим у руководства Советской России возникла некоторая надежда, что с помощью энтузиазма удастся преодолеть этот кризис и отбиться от немцев. Сторонники революционной войны получили шанс доказать правильность своих взглядов и на практике возглавить военные структуры.

По данным историка М. А. Елизарова, П. Е. Дыбенко приезжал в Гельсингфорс в конце февраля 1918 г. «Состоявшееся в Мариинском дворце 24 февраля пленарное заседание Центробалта совместно с представителями всех местных комитетов в целом одобрило политику мира ВЦИК и СНК. П. Е. Дыбенко с лозунгом революционной войны и другие его сторонники остались в меньшинстве»[457]. Однако среди протоколов Центробалта отсутствует протокол данного заседания, причем под № 33 значится протокол заседания от 22 февраля, а под № 34 – от 25 февраля. В протоколе ЦКБФ от 22 февраля упоминается решение «собрать пленарное заседание местных судовых комитетов и командного состава в Мариинском дворце сего 23 февраля в 9 часов утра»[458]. П. Е. Дыбенко мог выступать в эти дни в Гельсингфорсе только 23 февраля на этом собрании, которое не являлось заседанием Центробалта. В любом случае 28 февраля в Гельсингфорсе началось формирование матросских партизанских отрядов для обороны от «наступления германских отрядов белой гвардии»[459].

1 марта П. Е. Дыбенко двинулся на немцев по южному берегу Финского залива, оповестив об этом всех по радио: «Сегодня выступает отряд тов. Дыбенко, объявивший красный террор немецкой буржуазии. В отряд вошли матросы, пехотные части, артиллерия и кавалерия. Отряд будет действовать партизански. Вся Балтика, Северная Россия и Сибирь спешно формируют отряды, которые входят в этот отряд. Всех отпускных и демобилизованных солдат отряд будет привлекать в свои ряды. Всем трусам смерть! Да здравствует революционная война!»[460]

Моряки рассчитывали меньше чем за сутки добраться до Ревеля и овладеть им с помощью устаревшего линкора «Республика» (бывший «Император Павел I»). Об этом говорят переговоры по прямому проводу комиссара Центробалта И. Ф. Азарова (в Петрограде) с Н. Ф. Измайловым (в Гельсингфорсе) 1 марта: «[Азаров: ] отряду тов. Дыбенко до Ревеля придется идти не менее как 18 час., поэтому он прибудет до Ревеля завтра вечером или же ночью. [Измайлов: ] Примем [меры] как можно скорее послать «Республику». А теперь сообщите, как обстоят дела о мире и также, хотя немного, подчеркните – [в] Петрограде. [Азаров: ] В Петрограде организовалась армия до 100 тыс. [человек]. Настроение приподнятое»[461]. В эти дни циркулировали самые чудовищные по своей нелепости слухи, укреплявшие решимость вести революционную войну. 25 февраля на заседании Центробалта прозвучало заявление матроса А. С. Штарева о том, что «Красная гвардия Польши и Эстляндии объявила красный террор, и все вошедшие [на эту территорию] немецкие части вырезаны, и мир, по всей вероятности, ввиду изменившихся обстоятельств, заключен не будет»[462]. На какие-то подобные сообщения опирались в своем планировании И. Ф. Азаров и П. Е. Дыбенко. Несомненно, что информация о готовности в Петрограде стотысячной армии должна была сильно поднять настроение.

В ночь на 2 марта из Нарвы в Петроград поступило сообщение, что после прибытия туда отряда П. Е. Дыбенко «положение Нарвы из критического превратилось в благополучное, и даже сильно боевое, ибо балтийцы после закуски сейчас же двинутся в поход»[463].

Верховное командование поддержало П. Е. Дыбенко в его шапкозакидательских планах. 3 марта 1918 г. его отряду была поставлена такая задача: «Со стороны отряда отважных балтийских моряков ожидается развитие самых энергичных партизанских действий против Йевве (станция в 39 верстах к западу от Нарвы. – К. Н.), с глубоким обходом с юга, во фланг и тыл с тем, чтобы единым молодецким напором отбросить наглого врага на Везенберг (99 верст к западу от Нарвы. – К. Н.) и тем обеспечить подготовку обороны в районе Нарвы […] На отряд балтийских моряков возлагаются дальнейшие задачи – энергичное продвижение на запад, дабы совместными действиями флота с моря и отряда с суши овладеть крепостной твердыней – Ревелем»[464]. Если первая задача была хоть в какой-то степени реальной, то вторая – явной авантюрой.

Запутывало дело то, что П. Е. Дыбенко являлся наркомом по морским делам. А в той же телеграмме начальника штаба Верховного главнокомандующего бывшего генерала М. Д. Бонч-Бруевича от 3 марта содержалась информация о назначении бывшего генерала Д. П. Парского начальником Нарвского оборонительного района, причем приказ об этом следовало «прочесть во всех частях отряда Нарвского оборонительного района». Далее в ней говорилось: «Для согласования и единства действий согласно приказу [Комитета] революционной обороны Петрограда в Нарвском оборонительном районе все приказы и распоряжения могут исходить только от начальника Нарвского отряда и отрядных комиссаров. И все другие части и отряды, попадающие в Нарвский район, подчиняются общему порядку оборонительного района»[465]. Телеграмма не содержала прямого приказа П. Е. Дыбенко подчиниться Д. П. Парскому, но весь ее смысл был в том, что Д. П. Парский должен быть единственным и единоличным командующим в районе Нарвы. Кроме того, нельзя не учитывать, что телеграмма исходила от начальника штаба Верховного главнокомандующего М. Д. Бонч-Бруевича, но ссылалась на решение Комитета революционной обороны Петрограда. Учитывая статус П. Е. Дыбенко как народного комиссара, у него были все основания не подчиниться этому странному распоряжению. Вообще складывается впечатление, что в данном случае, кроме понятного фактора неразберихи, торопливости и шапкозакидательства, имела место интрига, направленная против П. Е. Дыбенко, причем не столько лично, сколько как одного из самых ярких носителей идеи революционной добровольческой армии.

Отрезвление было весьма жестоким. 3 марта 1918 г. моряки еще вели бои с немцами на равных. «Враг продолжал развивать наступление на Нарву. Одна колонна его войск продвигалась вдоль железной дороги, другая – севернее по шоссе. Части противника, наступавшие вдоль железной дороги, завязали встречный бой с подошедшим сводным краснофлотским отрядом (около 1000 человек) под командованием П. Е. Дыбенко, поддерживавшимся огнем железнодорожной батареи в составе двух орудий. Бой шел с большим напряжением и ожесточением. Наши войска неоднократно переходили в контратаки. Матросы сражались геройски, но, слабо обученные (наступали колоннами), они несли большие потери от огня противника, занимавшего командные высоты к востоку от ст. Вайвара (23 версты к западу от Нарвы. – К. Н.). Однако все атаки противника с фронта были отбиты. Сводный отряд вынужден был отойти лишь после того, как наступавшая севернее колонна противника сбила оборонявшиеся там отряды и создала угрозу обхода с тыла. Около 15 часов северная колонна немецких войск вышла к высотам в 5 км северо-западнее Нарвы, где была остановлена упорным сопротивлением красноармейских отрядов. Противник, потеряв в бою несколько десятков самокатчиков, подтянул артиллерию, но продвинуться дальше в этот день не смог. Было остановлено также наступление вражеской колонны, двигавшейся вдоль железной дороги»[466]. Позднее, по словам С. В. Старикова, «возникли разногласия между Дыбенко и генералом Д. П. Парским, начальником Нарвского оборонительного участка. Последний требовал наступления. Видя состояние своего отряда и явное превосходство противника, Дыбенко отказался его выполнять, обвинил бывшего царского генерала в том, что он специально поставил его отряд в трудное положение, не обеспечив артиллерийской поддержкой. Вечером 3 марта Дыбенко отдает приказ об отступлении к Ямбургу основных сил с тем, чтобы укрепиться и вести бои дальше. В день подписания Брестского мира советские части оставили Нарву под давлением превосходящих сил противника»[467]. Позднее Д. П. Парский напишет: «Оставление Нарвы произошло преимущественно потому, что не было общего руководства и связи в действиях, оттого, что слабо или даже вовсе почти неподготовленные отряды водили в бой неумело и они несли излишние потери (больше других потерпели матросы); наконец, на настроение войск оказало, по-видимому, известное влияние и создавшееся тогда положение как бы между войной и миром, что волновало людей и способствовало уменьшению их стойкости»[468]. М. Д. Бонч-Бруевич упомянул об издевательской телеграмме П. Е. Дыбенко: «Сдал командование его превосходительству генералу Царскому»[469], но не уточняет времени получения данной телеграммы. Матросы оставили Нарву, а М. Д. Бонч-Бруевич отдал приказ их разоружить, «что едва не вызвало кровопролития на [Гатчинском (?)] вокзале»[470].

Есть сведения о бое отряда П. Е. Дыбенко у станции Корф, в 14 верстах к западу от Нарвы, еще 4 марта. Лишь вечером этого дня Дыбенко отдал приказ об отходе за реку Нарова[471]. Поэтому считать, что Нарва была оставлена «в день подписания Брестского мира», т. е. 3 марта, неверно. В исторической литературе нет единства мнений по поводу того, в какой именно момент П. Е. Дыбенко уехал с фронта, когда и как именно случился роковой перелом в настроении матросского отряда, приведший к его бегству. Заметим, что вопросы о личном участии П. Е. Дыбенко в боях под Нарвой, о хронологии этих событий в значительной степени остаются открытыми.

После возвращения из-под Нарвы положение П. Е. Дыбенко резко изменилось. В глазах В. И. Ленина он окончательно потерял доверие. Более того, если раньше моряки могли рассчитывать на почтительное к себе отношение со стороны властей, поскольку были их лучшей вооруженной опорой, то теперь они потеряли репутацию волшебной палочки для решения любых задач, связанных с насилием. На место «гвардии революции» выдвинулись латышские стрелки, отличавшиеся гораздо более крепкой дисциплиной, чем матросы. После событий под Нарвой «незамедлительно была создана следственная комиссия под председательством Н. В. Крыленко, члена коллегии Наркомюста. Пока шло следствие, Дыбенко занимался текущими делами в Совнаркоме»[472].

На VII съезде РКП (б) 7 марта В. И. Ленин, оценивая события под Петроградом, говорил, что «лучшие матросы и путиловцы, при всем своем великом энтузиазме, оказывались одни, когда получился неслыханный хаос, паника, заставившая войска добежать до Гатчины»[473]. Это было явным «камнем в огород» П. Е. Дыбенко и его моряков.

В эти дни происходит поворот советского руководства в сторону «военспецов». 9 марта 1918 г. СНК принимает решение о создании комиссии военных специалистов в составе двух генералов – Ю. Н. Данилова и А. И. Андогского и адмирала В. М. Альтфатера «для представления по возможности не позднее 15 марта […] плана организации военного центра для реорганизации армии и для создания мощной вооруженной силы на началах социалистической милиции и всеобщего вооружения рабочих и крестьян»[474]. По мнению М. А. Молодцыгина, план создания милиционной армии был дипломатическим камуфляжем, с целью убедить руководство Германии в том, что Россия не сможет создать серьезные вооруженные силы в ближайшем будущем[475]. Однако это соображение не умаляет того факта, что В. М. Альтфатер – единственный представитель флота в этой тройке. Кроме того, только В. М. Альтфатер сохранил верность Советской власти, а оба его сотоварища по комиссии вскоре перешли на сторону белых. Это обстоятельство впоследствии должно было еще выше поднять авторитет Альтфатера в глазах руководителей Советской России.

Л. Д. Троцкий

На этом же заседании СНК был избран Временный исполнительный комитет СНК (Совет пяти народных комиссаров) для создания непрерывности работы правительства. В него вошли: большевики В. И. Ленин, И. В. Сталин, Л. Д. Троцкий, левые эсеры П. П. Прошьян и В. А. Карелин. Там же было принято решение об отстранении от своих постов Н. В. Крыленко и Н. И. Подвойского. Решение это было принято Временным исполнительным комитетом СНК, созданным 20 февраля, причем из пяти членов этого чрезвычайного органа на заседании присутствовали только трое: В. И. Ленин, И. В. Сталин, В. А. Карелин[476]. Через пять дней, как указывает М. А. Молодцыгин, «13 марта 1918 г. Совнарком (видимо, «Совет пяти») принял решение, имевшее немалое значение в истории военного строительства. Оно было опубликовано в «Известиях ВЦИК» за 14 марта. Данным постановлением член Высшего Военного Совета К. И. Шутко по его просьбе освобождался от занимаемой должности, на которую назначался Л. Д. Троцкий (с одновременным исполнением обязанностей Председателя этого Совета). Н. И. Подвойский, «согласно его ходатайству», был освобожден от должности народного комиссара по военным делам – таковым назначался Л. Д. Троцкий, освобожденный с поста наркома по иностранным делам. Должность Верховного главнокомандующего «согласно предложению, сделанному товарищем Крыленко», Совнаркомом была упразднена»[477]. Другими словами, отставке Н. В. Крыленко и Н. И. Подвойского был придан рутинный характер, она потеряла вид наказания, превратившись в обычную перестановку руководящих кадров.

П. Е. Дыбенко не склонил голову перед неизбежным и не стал делать вид, что он уходит добровольно. Он был исключен из партии на заседании ЦК 15 марта с формулировкой: «заслушав сообщения о поведении Дыбенко под Нарвой, при проезде из Петрограда в Москву, пьянстве»[478]. Существует мнение, что в этой формулировке П. Е. Дыбенко обвинялся в пьянстве во время переезда правительства из Петрограда в Москву. Мы полагаем, что в этой фразе содержатся три обвинения и требует отдельного изучения вопрос о том, в чем провинился П. Е. Дыбенко при переезде правительства? Возможно, это обвинение связано с тем, что поезд, в котором ехал В. И. Ленин, встретился на станции Малая Вишера с эшелоном, в котором ехали анархиствующие матросы. Латышские стрелки, охранявшие правительственный состав, загнали их в вагоны под угрозой оружия[479]. Вероятно, вина П. Е. Дыбенко заключалась в том, что он не смог навести порядок среди моряков.

Через несколько часов после исключения П. Е. Дыбенко из партии должно было состояться голосование на IV Съезде Советов по вопросу о ратификации Брестского мира. Дыбенко был одним из подписавших «Декларацию группы коммунистов (большевиков), противников заключения мира». С целью сорвать какую-то акцию П. Е. Дыбенко на съезде он был 16 марта арестован и на двое суток изолирован (о чем сам вспоминал несколько позднее). Вскоре его освободили, передав на поруки А. М. Коллонтай. В конце марта он пытался добиться разрешения выехать из Москвы, но не получил его.

6 апреля пост народного комиссара по морским делам занял Л. Д. Троцкий, назначенный наркомвоеном еще 14 марта. Он считал назревшей мобилизацию «всех необходимых сил, которые в настоящих тяжелых условиях могли бы сделать все, что возможно для спасения и реорганизации наших морских сил»[480]. П. Е. Дыбенко лишился государственного поста, но не сложил оружия.

Несмотря на то что он находился на поруках, П. Е. Дыбенко 16 апреля прибыл с отрядом матросов в Самару. Вслед за ним полетела телеграмма с распоряжением об аресте. 19 апреля эта телеграмма была опубликована в газетах. Это поставило самарские власти, во главе с председателем Самарского губкома РКП (б) В. В. Куйбышевым, в очень тяжелое положение, поскольку арест П. Е. Дыбенко мог произойти только после разоружения его отряда, а для этого не было сил. Он подал в Самарский губком протест против своего ареста, этот документ был напечатан в местных газетах, в частности, в органе местных эсеров-максималистов «Трудовая республика». П. Е. Дыбенко писал: «Ввиду того, что в местной прессе опубликована телеграмма особой следственной комиссии под председательством г. Крыленко о задержании и аресте бежавшего бывшего народного комиссара Дыбенко и доставлении его под усиленным конвоем в распоряжение следственной комиссии в гор. Москву, заявляю, что подобного рода телеграмма является злым вымыслом комиссии и в частности господина Крыленко, так как перед отъездом из г. Москвы мною было подано заявление в Центральный Исполнительный Комитет через тов. Юрина о том, что комиссия явно затягивает ведение следствия, подыскивая каких-то свидетелей, и из-за допроса 2 или 3 свидетелей в последний момент совершенно приостановила следствие. Я уезжаю из Москвы, причем обязуюсь явиться на суд и дать публично перед народом и своими избирателями точный отчет о своей деятельности. Причем мною было предъявлено требование к следственной комиссии дать гарантию, что все доносчики комиссары и вообще Совет Народных Комиссаров обязан дать перед народом отчет не в митинговой речи, а дать деловой и денежный отчет. Г. же Крыленко, который ныне ведет следствие по явно вымышленному в отношении меня якобы тягчайшему преступлению и в оставлении гор. Нарвы, до сих пор, оставив пост Главковерха и Верхоглава, не дал перед страной отчет о своей деятельности и оставлении всего фронта, а потому заявляю, что подчиниться требованию комиссии под председательством г. Крыленко я отказываюсь, но явлюсь, никуда не скрываясь, дать отчет перед съездом и страной. Являться же на суд перед лицом тех, кто сам не дал отчета перед народом и страной о своей деятельности, считаю излишним и признаю только суд над собою съезда или же публичный перед своими избирателями и народом. Гор. Самара, апреля 19 дня 1918 года. П. Дыбенко»[481]. Заметим, что П. Е. Дыбенко называет Н. В. Крыленко «господином», пытаясь оскорбить его.

Одновременно П. Е. Дыбенко дал интервью независимой газете «Волжское слово». Он «подробно изложил корреспонденту ход военных действий под Нарвой, отметив, что все необходимое для задержания неприятеля было сделано, высказал свое мнение о демобилизации флота. Все обвинения в свой адрес он назвал абсурдом, подчеркнув, что арест его состоялся при странных обстоятельствах. 16 марта, в последний день работы IV Чрезвычайного съезда Советов, за полчаса до закрытия заседания его арестовали и в течение 48 часов держали в Кремле, пока отряд моряков не потребовал в ультимативной форме сведений о его местонахождении. Все случившееся, продолжал он, было покрыто тайной. Крыленко, начавший следствие, подбирал свидетелей, которые могли дать какие-либо улики. «Когда же тов. Юрин заявил протест о том, что следствие должно быть произведено не только над одним Дыбенко, но и еще кой над кем, кто занимал места и выше его, то тогда тов. Юрина постарались убрать из следственной комиссии». В заключение разговора Дыбенко вновь повторил, что не намерен куда-либо скрываться и готов дать свои объяснения, но только не следственной комиссии, а свой отъезд из Москвы мотивировал «нежеланием сидеть без дела в тот момент, когда контрреволюционная волна еще продолжает бушевать на окраинах нашей республики»[482]. Намек И. Л. Дзевалтовского (Юрина) на «кое-кого повыше Дыбенко» метил прямо в В. И. Ленина – поскольку над народным комиссаром возвышалась лишь фигура председателя СНК. То, что П. Е. Дыбенко с удовольствием повторял эту фразу, свидетельствует о его отношении к проблеме.

21 апреля заявления П. Е. Дыбенко рассматривал Самарский губисполком. «В пространной речи он обрисовал весь тот произвол, который творится отдельными лицами под флагом Советской власти. Подробно рассказал историю своего ареста, подчеркнув, что он был вызван прежде всего политическими причинами, страхом Совнаркома перед разоблачениями. Арест произошел «тихонько» накануне предполагаемого им выступления на IV Всероссийском съезде Советов, где он собирался заявить о своем выходе из СНК и потребовать у него отчета о своей деятельности. Санкцию на арест давал, как он заявил, не СНК и не ВЦИК, а отдельные лица. Далее Дыбенко вновь повторил, что он готов в любое время подчиниться решению съезда или постановлению ВЦИК, явиться на суд народный, но следственной комиссии под председательством Крыленко – никогда. В заключение он сказал, что решил отправиться с отрядом матросов на Дутовский фронт»[483].

Отметим, что П. Е. Дыбенко совершенно не стесняется намекать на то, что он был освобожден из-под ареста под давлением вооруженного матросского отряда. Более того, он, вероятно, считал нормой такой стиль отношений одного народного комиссара с СНК. Он угрожал разоблачениями Совнаркому. Выступление П. Е. Дыбенко в Самарском губисполкоме было полностью поддержано эсерами-максималистами, которые заявили о необходимости суда над всеми народными комиссарами. На вопрос меньшевика-интернационалиста Ф. Я. Рабиновича, «подчинится ли он решению губисполкома, если тот решит, что Дыбенко должен отправиться в распоряжение следственной комиссии», П. Е. Дыбенко ответил: «В таком случае я подчиняюсь лишь силе»[484].

П. Е. Дыбенко превратился в неуправляемого политического лидера, что и решило его судьбу. Прежде всего следовало лишить таких, как он, вооруженной силы. 20 апреля 1918 г. газета «Рабочая и крестьянская Красная армия и флот» писала: «Окончательно решено в ближайшее время ликвидировать матросские отряды. На этом особенно настаивает морской комиссар Троцкий. Он представил доклад, в котором указывает, что флот реорганизуется на совершенно новых началах. Давно проведена демобилизация флота, а между тем по всей России существуют вооруженные группы матросов, считающие себя хозяевами флота и претендующие на руководство его судьбами. Помимо этого, под видом вооруженных матросов оперируют в настоящее время всевозможные преступные элементы. Некоторые меры ликвидации уже проводятся в настоящее время. У всех отрядов, не входящих в состав новой флотской организации, отбирается оружие. Отряды объявляются расформированными»[485].

Остается недостаточно проясненной конкретная картина того, почему П. Е. Дыбенко прекратил сопротивление, как он был доставлен в Москву и как проходил суд над ним в мае 1918 г., а также каково было его служебное положение в последующие несколько месяцев. Мы полагаем, что такой самобытный и энергичный человек, как П. Е. Дыбенко, вряд ли мог подчиниться добровольно.

По М. А. Елизарову (он не приводит в данном случае ссылки на источник), суд над П. Е. Дыбенко состоялся 19 мая в Гатчине. Бывший наркоммор был оправдан, а его действия под Нарвой были объяснены «неопытностью»[486]. Для военно-политического деятеля, каким был П. Е. Дыбенко, клеймо «неопытности» было, пожалуй, похуже судебного приговора. О внутреннем состоянии П. Е. Дыбенко говорит запись в дневнике А. М. Коллонтай 16 января 1919 г.: «Еще далеко не залечилась рана от всего пережитого [им] во время суда»[487]. В тот же день в ее дневнике появилась и такая запись: «Странно, что я никогда не опасаюсь за его жизнь, у меня одна забота: чтобы он проявил себя дисциплинированным партийцем. Как бы опять чего-нибудь не натворил своей неукротимостью и чрезмерным усердием, а иногда и просто – как бы не наговорил глупостей»[488]. Представляется, что это суждение жены было очень верным.

Не случайно впоследствии П. Е. Дыбенко занимал антитроцкистскую позицию. Как он, так и Троцкий провалился на посту наркома – один морского, другой – иностранных дел, причем провал Л. Д. Троцкого как наркоминдела был гораздо более громким и заметным, чем провал П. Е. Дыбенко, но дальнейшая судьба оказалась разной. Если моряк был отдан под суд, то Л. Д. Троцкий сел на его место. У Дыбенко это явно вызывало раздражение. Причиной тому разные позиции по вопросу революционной войны – П. Е. Дыбенко стал одним из левых коммунистов, тогда как Л. Д. Троцкий оказался ближе ленинской позиции по военному вопросу. Л. Д. Троцкий взял курс на строительство регулярной армии, а Дыбенко был принципиальным сторонником добровольческой армии, построенной на революционной сознательности. Заметим, что не следует упрощенно трактовать конфликт сторонников регулярной и революционной армии. Неизбежной изнанкой регулярной армии было широкое привлечение «старого» офицерства и генералитета, которые объективно несли политическую опасность для Советской власти, что остро ощущали старые члены партии.

Достоверно известно, что 1 июня П. Е. Дыбенко участвовал в пленарном заседании представителей кораблей и морских частей Кронштадта с участием членов Совкомбалта, на котором обсуждался текущий момент и деятельность недавно арестованного командующего флотом А. М. Щастного. П. Е. Дыбенко призывал доставить его из Москвы в Кронштадт и проводил параллель между ним и генералом Л. Г. Корниловым, заявив, что последний был жертвой клеветы, поскольку «выяснилось, что Корнилов был ярым противником политики Керенского и его знаменитого приказа о наступлении 18 июня»[489], а неумеренные обвинения Л. Г. Корнилова со стороны большевиков в поддержке наступления создали ему героический ореол в глазах сторонников войны. Дыбенко высказал опасение, что кампания по обвинению Щастного создаст ему такой же ореол героизма. Надо сказать, что П. Е. Дыбенко оказался пророком. Действительно, 75 лет спустя легенда об А. М. Щастном была построена прежде всего с опорой на его приговор[490]. Вообще, П. Е. Дыбенко активно участвовал в этом заседании, неоднократно брал слово.

8 августа 1918 г. он еще был в Москве, участвовал в заседании Малого СНК, выступал по проблеме мобилизации матросов. Он показал знание вопроса и внес несколько здравых предложений. П. Е. Дыбенко считал, что после демобилизации на Балтийском флоте к началу августа 1918 г. осталось 15–16 тыс. человек и образовался «громадный недостаток в специалистах». Он предлагал мобилизовать немедленно минимум 60 тыс. матросов (призыва 1910–1915 гг.). Тогда появится возможность не только пополнить флот, но и сформировать 24 матросских батальона для сухопутного фронта. Для укомплектования флота необходимо призвать офицеров и кондукторов в возрасте до 45 лет, а также матросов – инструкторов-стрелков и строевых унтер-офицеров призыва 1907–1909 гг., специально для пополнения батальонов, направляемых на сухопутный фронт. Для поддержания дисциплины для каждых двух батальонов П. Е. Дыбенко предлагал создать революционные суды из 2 избранных и 3 назначенных членов. Мобилизацию, по его мнению, следовало провести в 24 часа, назначив два центральных сборных пункта: в Москве и в Царском Селе или Кронштадте. Местные советы должны будут снабдить каждого мобилизованного продовольствием на два месяца, из расчета 2 пуда муки и 1 пуд крупы на каждого. Для обеспечения мобилизованных следует обязать всех военнослужащих сдать излишнее обмундирование с уплатой за него, а всех штатских, имеющих более трех костюмов и трех пар сапог, сдать излишки[491]. В этих предложениях, несомненно, сказался опыт П. Е. Дыбенко как организатора матросских отрядов.

Через несколько дней после этого выступления он выехал на Украину и в Крым, где началась его подпольная деятельность, а затем – участие в Гражданской войне в качестве командира дивизии. Политическая роль П. Е. Дыбенко была сыграна.

Подготовка к переходу кораблей Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт начинается еще в феврале 1918 г. 19 февраля было принято решение о переводе туда 1-й бригады линкоров, включавших в себя все четыре современных дредноута Балтийского флота[492], правда фактически они смогли выйти лишь через месяц, 12–17 марта. До занятия Ревеля немцами 25 февраля моряки успели увести корабли из этого порта в Гельсингфорс. В любом случае в течение марта еще теплилась надежда, что немцы не осмелятся высадиться в Финляндии до вскрытия льда в Финском заливе, а власть в этой стране останется в руках дружественных Советской России красных финнов, поэтому проблема вывода кораблей в Кронштадт не встанет в полный рост по меньшей мере до поздней весны.

«Ермак» ведет бригаду линейных кораблей Балтийского флота во время Ледового похода

В условиях зимы большинство специалистов считало переход в Кронштадт технически невозможным. В конце марта ситуация осложнилась тем, что финские белогвардейцы начали захват береговых батарей и мощных ледоколов. Два лучших ледокола были потеряны первыми: ледокол «Тармо» был захвачен 21 марта, а «Волынец» (бывший «Царь Михаил Федорович») – 23 (по другим данным, 29) марта 1918 г. Ходили слухи, что они были захвачены собственными командами, перешедшими на сторону немцев, хотя достоверно известно, что захватившие их финны не входили в состав экипажа, а проникли на суда под видом пассажиров. Действия захватчиков поддержали лишь немногие члены команд ледоколов[493]. Еще один мощный ледокол – «Сампо» – был захвачен еще в январе. В распоряжении Балтийского флота остался единственный мощный ледокол – «Ермак», который находился в Кронштадте и не мог пройти в Гельсингфорс из-за обстрела с острова Лавенсаари 29 марта 1918 г., а затем с ледокола «Тармо» 31 марта. Это вынудило «Ермак» вернуться в Кронштадт. Попытка пройти в Гельсингфорс под прикрытием крейсера «Баян» не удалась. Лишь 5 апреля «Ермак» смог выйти в Гельсингфорс под прикрытием броненосного крейсера «Рюрик»[494].

«Волынец»

Флот в эти недели жил в густой и удушливой атмосфере невероятных слухов. Заключение Брестского мира 3 марта и его ратификация 15 марта привели не к затуханию слухов, а к появлению новых – о секретных статьях договора, посвященных флоту. Тема «продажи флота» муссировалась на все лады, больно задевая струну флотского патриотизма как матросов, так и офицеров. В Брестском договоре Балтийского флота касалась статья 6: «Финляндия и Аландские острова также будут немедленно очищены от русских войск и русской Красной гвардии, а финские порты – от русского флота и русских военно-морских сил. Пока лед делает невозможным перевод военных судов в русские порты, на них должны быть оставлены лишь незначительные команды. Россия прекращает всякую агитацию или пропаганду против правительства или общественных учреждений Финляндии. Воздвигнутые на Аландских островах укрепления должны быть снесены при первой возможности. Что касается запрещения впредь воздвигать на этих островах укрепления, а также вообще их положения в отношении военном и техники мореплавания, то относительно них должно быть заключено особое соглашение между Германией, Финляндией, Россией и Швецией; стороны согласны, что к этому соглашению по желанию Германии могут быть привлечены и другие государства, прилегающие к Балтийскому морю»[495].

Линкор «Петропавловск» во время зимней стоянки в Гельсингфорсе

Как писал В. А. Кукель, одно из главных действующих лиц потопления Черноморского флота 18 июня 1918 г., «и если ко всему этому учесть психологию того момента, всю сложность политической и военной обстановки, всю трудность отделения кажущейся опасности от действительной, все противоречие уже наметившейся в то время «белой» и «красной» идеологии…»[496], то только тогда можно понять всю противоречивость и запутанность положения, в котором оказались моряки, что на Черном море, что на Балтике.

Г. К. Граф, мемуары которого полностью отражают антисоветскую позицию их автора, тем не менее фиксировал: «Когда в апреле 1918 года вопрос о переходе флота из Гельсингфорса в Кронштадт сильно обострился ввиду занятия германцами Финляндии, англичане проявили самый живейший интерес к его судьбе. Морской агент кэптен Кроми несколько раз ездил в Гельсингфорс, чтобы добиться от капитана 1 ранга А. М. Щастного потопления флота. Это требование было мотивировано боязнью, что корабли достанутся немцам. Одновременно Кроми вел переговоры и с тайной организацией морских офицеров, имевшей целью уничтожение флота, если бы оправдались слухи о передаче его немцам, согласно секретным пунктам Брест-Литовского договора. […] Все старания Кроми ни к чему не привели. А. М. Щастный определенно заявил, что он во что бы то ни стало переведет флот в Кронштадт. Офицерская организация тоже отказалась без явных доказательств топить свои корабли. Вопреки заверениям англичан, что немцы обязательно заберут и используют флот, он спокойно перешел в Кронштадт. Оказалось, что насчет его Германия не имела никаких домогательств»[497]. Г. К. Граф несколько смещает события – когда немецкие войска уже заняли Финляндию, было поздно ставить вопрос о потоплении флота. Деятельность англичан может относиться лишь к марту, когда немцы в Финляндии еще не высадились. По словам того же Г. К. Графа, «инструкции Москвы были все время двусмысленны и сбивчивы: то они говорили о переводе флота в Кронштадт, то об оставлении в Гельсингфорсе, а то – о подготовке к уничтожению. Это наводило на мысль, что на советское правительство кем-то оказывается давление»[498]. Такое впечатление возникало в связи с быстрыми изменениями обстановки и борьбой сторонников и противников мира в руководстве страны.

Ледовый поход

Ледовый поход

Важно иметь в виду, что до 3 апреля, до высадки немецких войск в Гангэ, базирование русского флота в Финляндии полностью оправдывалось, кроме стратегических аргументов, еще и необходимостью поддержать красных финнов. Выступление немцев на стороне белофиннов радикально меняло ситуацию. Участие в боевых действиях против Германии советского флота могло теперь спровоцировать немцев. Поэтому единственным выходом оставалось отступление в Кронштадт. Невозможно было заранее предсказать, что немцы будут открыто выступать на стороне белофиннов. Была надежда, что они ограничатся их неявной поддержкой, что давало шансы красным.

В этих условиях А. М. Щастный выдвинулся на первые роли в Балтийском флоте. Относительно точной номенклатуры должностей, которые он занимал, существуют разногласия. Есть мнение, что в январе 1918 г. он возглавил Оперативный отдел штаба флота. Также существует несколько версий назначения А. М. Щастного командующим флотом. По одной из них, он был избран командующим советом флагманов (то есть органом, состоящим из высокопоставленных офицеров) 24 марта 1918 г. и лишь затем получил утверждение от центральной Советской власти[499]. Если стать на такую точку зрения, то А. М. Щастный не мог не выглядеть в глазах лидеров страны как «адмиральский ставленник». С другой стороны, необходимо отметить, что осенью 1917 г. А. М. Щастный был одним из самых младших капитанов 1 ранга русского флота (на 25 октября (ст. ст.) он занимал 242-е место в списке по старшинству из 255 капитанов 1 ранга)[500]. То, что столь молодой офицер был избран своими коллегами командующим флотом, говорит о высоком авторитете А. М. Щастного среди сослуживцев.

Во всяком случае, 9 декабря 1917 г. А. М. Щастный назван флаг-капитаном по оперативной части. Тогда он на заседании Центробалта оглашал «Временное положение о технической деятельности Центробалта»[501]. 13 января 1918 г. А. М. Щастный делал доклад в Центробалте по вопросу о демобилизации запасных и объяснял новым членам Центробалта, что побудило принять решение о переходе флота на вольный найм[502]. 17 января А. М. Щастный докладывал о событиях Гражданской войны в Финляндии[503]. 22 февраля он «объяснял ход действия германского наступления» и зачитывал радиограммы, полученные от СНК и Верховного главнокомандующего[504], в том числе, вероятно, и декрет «Социалистическое отечество в опасности».

Как раз во второй половине марта, после назначения Л. Д. Троцкого наркомвоеном и фактического отстранения П. Е. Дыбенко от руководства наркоммором, новые люди приходят к руководству морским ведомством. Во время переезда Совнаркома в Москву туда же отправляется и В. М. Альтфатер. В новую столицу он приезжает не позднее 20 марта 1918 г. Это свидетельствует о том, что В. М. Альтфатер входил в ближайшее окружение Л. Д. Троцкого, так как большинство центральных учреждений морского ведомства оставалось в Петрограде и выехало в Москву позже (в середине – второй половине мая). Не исключено, что В. М. Альтфатер участвовал в совещании «верховной военной коллегии» 18 марта, на котором было принято решение «покончить с дилетантизмом», внедрять в армию новейшие достижения военной техники и военного искусства, строжайшую дисциплину. Комплектование армии предполагалось «на добровольческих началах, но лицо, принятое на военную службу, должно подчиняться всем военным законам»[505]. По версии М. А. Молодцыгина, в совещании принимали участие, кроме Л. Д. Троцкого, бывший генерал М. Д. Бонч-Бруевич, Н. И. Подвойский, член Всероссийской коллегии по организации Красной Армии В. А. Трифонов, а также «не исключалось участие ряда старых военных специалистов из аппарата В [ысшего] В [оенного] С [овета] и представителей Московского военного округа»[506]. ЦК РКП (б) 31 марта принял решение: «Включение б [ывшего] адмирала Вердеревского в Высший военный совет признать желательным»[507], но Д. Н. Вердеревский снова отказался. По предложению Я. М. Свердлова СНК Альтфатера назначил 12 апреля членом коллегии Наркомата по морским делам[508]. 14 мая 1918 г. представители флота В. М. Альтфатер и Е. А. Беренс были введены в состав Высшего военного совета.

Суда Линейной дивизии Балтийского флота на Неве весной 1918 г.

Существует мнение о том, что 12 марта Развозов был избран командующим флотом представителями судов и членами (уже распущенного) Центробалта. При этом он якобы заявил о непризнании Советской власти. 19–20 марта он был арестован, затем выпущен якобы под давлением моряков Минной дивизии и ушел в отставку[509]. Сохранился приказ коллегии НКМД об увольнении Развозова от неназванной должности 20 марта 1918 г.[510]. 29 марта введено временное положение об управлении Балтийским флотом, которое предусматривало должность начальника Морских сил Балтийского моря и главного комиссара. Никаких выборных коллегиальных органов на флоте не предусматривалось[511]. Начальником морских сил стал А. М. Щастный. Под его руководством проходит заключение с немцами Гангэудского соглашения 5 апреля, по которому оставалась надежда на сохранение за Россией тех кораблей, которые не смогут уйти из Гельсингфорса к моменту занятия города немцами[512].

Щастный возглавлял Балтийский флот во время знаменитого Ледового перехода из Гельсингфорса в Кронштадт в марте – мае 1918 г. В результате было спасено от захвата немцами и финнами 236 кораблей и судов, включая 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 эсминцев, 12 подводных лодок. К тому моменту, когда 12 апреля немецкие войска вошли в Гельсингфорс, в нем все еще оставалось 38 русских боевых кораблей и 48 торговых судов, часть которых удалось вывести в Кронштадт позднее. Сам Щастный ушел из Гельсингфорса 11 апреля на флагмане флота – посыльном судне «Кречет». Переход был завершен ко 2 мая.

Завершение Ледового похода отнюдь не означало разрядки напряженности вокруг Балтийского флота. Взрывоопасная ситуация возникла вокруг форта «Ино», который был важным элементом береговой обороны в восточной части Финского залива, но находился на территории великого княжества Финляндского. Форт был занят советскими войсками, правда, их дисциплина и боеспособность оставляли желать много лучшего.

После победы белых в Гражданской войне в Финляндии, 24 апреля 1918 г. к форту подошел крупный отряд белофиннов, которые потребовали сдать его. Представители коллективного руководства кронштадтских моряков распорядились о выдвижении для поддержки «Ино» в случае возможного штурма линкора «Республика» и о сформировании сухопутного отряда для усиления обороны форта[513]. В то же время в Москве очень опасались того, что вспышка боевых действий у форта может привести к срыву Брестского мира. Об этом говорят дававшиеся указания обязательно согласовывать с Москвой принятие «агрессивных мер»[514]. А. М. Щастный 28 апреля распорядился подготовить форт к взрыву, а до этого момента оборонять его, «дабы он никоим образом в целом виде [не] перешел бы в руки белогвардейцев и немцев»[515]. Немецкое командование отказывалось установить демаркационную линию в Финском заливе до тех пор, пока форт находится в руках русских[516], что давало ему рычаг давления на Москву. 8 мая германское правительство потребовало передать форт Финляндии. В результате форт был взорван по личной инициативе его коменданта К. М. Артамонова поздно вечером 14 мая 1918 г.[517]. По этому поводу было назначено следствие, закончившееся официальным признанием правильности действий коменданта форта. О важности форта для немцев и белофиннов свидетельствует факт размещения здесь немецкого подразделения в сентябре 1918 г., о чем пишет Р. фон дер Гольц[518].

Следует иметь в виду, что при всей важности удержания форта «Ино» для обороны Кронштадта интересы всей страны были важнее. В Москве имели все основания беспокоиться по поводу возможных самочинных боевых действий со стороны моряков Кронштадта. Москва считала, «что активные действия по его защите могут спровоцировать Германию на разрыв Брестского мира. Поэтому СНК требовал исчерпать все способы улаживания проблемы мирным путем, форту и кораблям открывать огонь только с разрешения начальника морских сил, после его доклада в СНК. «Совнарком не хочет из-за Ино вступать в возможное враждебное действие с немцами», – гласила телеграмма старшему морскому начальнику в Кронштадте С. В. Зарубаеву»[519].

29 апреля 1918 г. открылся 3-й съезд моряков Балтийского флота. Как раз в это время произошло очередное обострение советско-германских отношений, связанное с уходом кораблей Черноморского флота из Севастополя, из-под носа немецких войск (29–30 апреля 1918 г.). 1 мая немцы вошли в Севастополь. Оккупация немецкими войсками Крыма была явным нарушением Брестского договора. Видимо, эти действия немцев побудили руководство советского флота еще раз обратить внимание на Балтику. Вечером 3 мая была дана директива Наркомата по морским делам о разработке плана уничтожения судов, фортификационных сооружений и запасов в Кронштадте «на тот случай, если бы вопреки ожиданию оказалось невозможным удержать Кронштадт и флот в наших руках»[520]. 7 мая происходит обмен телеграммами между Кронштадтом и Москвой по поводу подготовки кораблей к взрыву и установления демаркационной линии в Финском заливе.

Директиву о взрыве кораблей А. М. Щастный огласил на съезде, что вызвало очередную бурю эмоций у моряков. Особенно настойчиво среди моряков муссировался тот факт, что правительство пообещало щедрое денежное вознаграждение матросам, которые должны будут подготовить корабли к взрыву[521]. Это обещание трактовалось как оскорбительное для моряков и свидетельствующее о наличии «немецкого золота» у большевиков. Однако такое обещание было более чем понятно в свете требований повышения жалованья, которые выдвигали матросы весной – летом 1917 г. и острого интереса матросской массы к проблемам материального обеспечения в этот период. Примеры требований о повышении жалованья, выдаче дополнительного обмундирования и тому подобных, выдвигавшихся в то время, можно приводить бесконечно. Особых же надежд на сознательность и организованность оставшихся на кораблях моряков правительство справедливо не питало.

Ярким проявлением поднявшейся бури стало выступление в Минной дивизии Балтийского флота 11 мая. В этот день матросы и офицеры дивизии на митинге приняли резолюцию: «Ввиду угрожающего положения в Петроградском округе, а вместе с ним и флоту от вражеского нашествия постановила: 1) Петроградскую коммуну ввиду ее полной неспособности и несостоятельности предпринять что-либо для спасения родины и Петрограда распустить. 2) Всю власть по обороне и управлению Петроградским округом вручить морской диктатуре Балтийского флота. 3) Немедленно войти в тесную связь со всеми рабочими Петрограда и демобилизованными солдатами и офицерами армии на предмет взаимной поддержки и организации реальной силы для обороны Петрограда…»[522]. Следует особенно подчеркнуть, что лидерами этого выступления и инициаторами принятия резолюции были лейтенант Г. Н. Лисаневич и матрос эсминца «Инженер-механик Зверев» эсер Ф. У. Засимук. В любом случае выступление кадрового офицера (Г. Н. Лисаневич окончил Морской корпус в 1914 г., ускоренный выпуск) в качестве вожака матросского митинга было событием уникальным для второй половины 1917 г. – первой половины 1918 г.

На другой день в 2 часа дня в помещении бывшего Морского корпуса начинается пленарное заседание всех частей флота. Оно вошло в историю под названием митинга в Морском корпусе. Там эта резолюция была «в основном одобрена», а попытки А. В. Луначарского и Ф. Ф. Раскольникова переубедить собравшихся ни к чему не привели. Месяц спустя С. Е. Сакс так охарактеризовал произошедшее: «На митинге в Петрограде выступили Лисаневич и Засимук, слишком прямо говорившие о несостоятельности и неприспособленности советской власти, говорили о необходимости свергнуть трудовую коммуну Петроградской области и вообще играли на таких больных сторонах бытия, как отсутствие хлеба и вообще порядка»[523]. По некоторым сведениям, звучали призывы вручить власть в городе лично А. М. Щастному[524]. На митинге матросы отказались выдавать своих вожаков (Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука) для суда. В те же дни (9 мая) происходит совещание военных деятелей с руководством Петрокоммуны, на котором «некоторые военспецы требовали от Петрокоммуны невмешательства в их дела и создания внепартийной армии»[525]. Это, несомненно, подливало масла в огонь.

Можно вспомнить, что лозунг «морской диктатуры» в отдельно взятом городе был не такой уж фантастикой. 1 августа 1918 г. он был реализован в Баку в виде диктатуры Центрокаспия (Центральный комитет Каспийской флотилии). После этого был распущен бакинский Совет, закрыты большевистские газеты, в Баку высадились английские войска, были арестованы двадцать шесть бакинских комиссаров. Центрокаспий пришел к власти в условиях боязни захвата Баку турецкими войсками. Морская диктатура действительно означала свержение Советской власти, а обстановка в Петрограде в начале мая и в Баку в конце июля 1918 г. была похожа до буквальных совпадений.

Нам представляется справедливым мнение немецкого генерала Р. фон дер Гольца, командовавшего немецкими войсками в Финляндии весной 1918 г.: «Англичане взяли под контроль незамерзающее мурманское побережье и Мурманскую железную дорогу. Оттуда они могли бы оказывать давление на Петербург, свергнув там власть большевиков и получив в свое распоряжение русский флот в Кронштадте, все еще находившийся под контролем старорежимных царских офицеров и занимавший достаточно самостоятельную позицию по отношению к петербургским властителям…»[526]. Практически так же выглядела ситуация в глазах В. И. Ленина: «Мурман на севере, чехословацкий фронт на востоке, Туркестан, Баку и Астрахань на юго-востоке – мы видим, что почти все звенья кольца, скованного англо-французским империализмом, соединены между собой»[527].

Нуждается в дальнейшем изучении деятельность британской разведки в Петрограде весной – летом 1918 г. Функционирование в городе связанной с Британией организации ОК, состоявшей из офицеров русской морской разведки и контрразведки, которая работала по меньшей мере до весны 1921 г., свидетельствует об эффективности этой деятельности[528]. Важную роль здесь играла профессиональная солидарность – руководителем британской разведки в Петрограде был капитан 1 ранга (captain) Ф.-Н.-А. Кроми – офицер, завоевавший завидную репутацию боевого моряка на посту командира подводной лодки, действовавшей на Балтике в 1915–1917 гг.

13 мая 3-й съезд Балтийского флота принял резкую резолюцию, осуждавшую выступление Минной дивизии, исключавшей Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука из числа моряков и содержавшей секретный пункт об их аресте и передаче в ЧК[529]. 18 мая постановление съезда было утверждено Коллегией наркоммора, но вплоть до 26 мая (день его отъезда в Москву) А. М. Щастный приказа по флоту об их аресте не издал[530].

На следующий день А. М. Щастный выступал на съезде. Сохранился конспект его выступления, где есть такая фраза: «Какое творчество за 6 месяцев в отношении флота произошло [?] Правительство и Морское высшее управление. Телеграмма об уничтожении К [роншта] дта»[531]. Он задал риторический вопрос об отношении советского правительства к флоту с начала ноября (ст. ст.) 1917 г., т. е., вероятно, с момента фактического признания штабом Балтийского флота нового руководства Морского министерства. В качестве ответа подразумевается ссылка на развал высшего управления флотом и директиву о взрыве кораблей. Вообще в своем докладе, насколько можно судить по отрывочному, не всегда читаемому конспекту, А. М. Щастный собирался остановиться на ряде острых политических вопросов. В частности, он указывал на то, что «офицеры не верят, после захвата наших земель, в способность Правительства отстаивать Россию (карту показать)», на необходимость «сдержать внутреннюю междоусобицу», которая способствует реализации планов немцев, на необходимость «сдерживать взаимные нападки» А. В. Луначарского и Ф. Ф. Раскольникова с одной стороны и моряков – с другой. А. М. Щастный заявлял, что он «протестует против озлобления крайних парт [ий], ибо последствием будет повторение черноморских эксцессов (убийства офицеров в Севастополе в феврале 1918 г. – К. Н.) и объявление флота немцами вне закона», что «резолюция об аресте председателя [комитета] Минной дивизии – не есть выход из положения, а подливает масла в огонь (прочит [ать] телеграмму [Л. Д. Троцкого с требованием ареста?] и указать на возможность самосуда)». А. М. Щастный внес в конспект: «Я хочу делать то, что вы [моряки флота, делегаты съезда] считаете нужным, но из этого ничего не выходит […] Я не вижу и не понимаю, чего хочет правительство, [я не вижу и не понимаю] чего хотят политические официальные деятели»[532]. Если все, внесенное в конспект, было сказано на съезде (а оснований для сомнений в этом нет), то становится очевидным, что А. М. Щастный, «хитрейший из хитрейших», по словам И. И. Ренгартена, вел политическую игру, пытаясь опереться на моряков – делегатов съезда, подыгрывая их стихийно-демократическим настроениям, флотскому патриотизму, желанию дать, наконец, отпор обнаглевшим немцам и финнам и противопоставляя себя и рядовых моряков «правительству» и «политическим официальным деятелям». Позднее, во время следствия, А. М. Щастного обвиняли также в публичной критике «Положения об управлении флотом» за недемократичность. «Временное положение об управлении Балтийским флотом», отменившее коллективное руководство им, было подготовлено бывшим контр-адмиралом В. М. Альтфатером и принято Совнаркомом 8 апреля 1918 г. по его докладу[533]. Представители офицерства, оставшиеся в Красном флоте, казалось бы, должны были стремиться к восстановлению привычной дисциплины и ликвидации всяких «демократических» учреждений и порядков, поэтому такая критика из уст А. М. Щастного была политической игрой на стихийно-демократических чувствах моряков.

С. Е. Сакс писал в июне 1918 г.: «В первый приезд Щастного в Москву, когда уже довольно остро стоял вопрос о порядке управления флотом, Щастный что-то уж очень усиленно налегал на проведении в жизнь какой-то идеи натуральной власти. Должен заметить, что те доводы, которыми аргументировались предложения Щастного об этой натуральной власти, больше всего сводились к желанию указать, что он, Щастный, очень хорошо себя будет чувствовать и много сможет сделать на посту начальника морских сил, если Коллегия народного комиссариата по морским делам согласится с Советом комиссаров Балтийского флота в его тактике насаждения дисциплины и порядка взаимоотношения командного состава с некомандным. Характерным является то обстоятельство, что Щастный проповедовал эту идею до того момента, пока он был уверен, что Совкомбалт старого состава будет оставаться на месте. После же того, как намечалась кандидатура главного комиссара в лице т. Флеровского и когда Совет [3-го] съезда [моряков Балтийского флота] принял решение проводить на съезде новый состав комиссаров, Щастный в корне с этим не соглашался. Полагаю, что это свидетельствует о том, что довольно тонкими и дипломатическими приемами Щастный умел вести за собою старый состав Совкомбалта»[534].

В последний день своей работы, 24 мая, съезд дал наказ делегации, отправленной в Москву для «выяснения вопроса о дальнейшей судьбе флота»: «[Необходимо твердо] сказать, что флот будет взорван только после боя или когда станет ясно, что иного выхода нет. Назначение наград за взрыв кораблей недопустимо. Необходимо установление демаркационной линии [с немцами] при участии Совкомбалта. При отказе от установления демаркационной линии [немцами? руководством Советской России?] флот сам ее установит. Что в Брестском договоре о флоте?»[535]

На эти вопросы Л. Д. Троцкий ответил в письменном виде: 1) «флот может быть взорван лишь в случае крайней необходимости, когда нет других средств помешать захвату флота империалистами»; 2) государство обязано гарантировать идущим на рискованную операцию людям «что если бы они погибли при исполнении долга, их семьи, их родные – будут обеспечены соответствующими денежными вкладами»; 3) «Щастному был дан приказ добиваться установления демаркационной линии»; 4) «Брестский договор напечатан, и все могут с ним ознакомиться. Всякие утверждения, будто бы существуют какие-то тайные пункты о флоте, являются бесчестным измышлением белогвардейских агитаторов. Брест-Литовский договор обязывает наш флот остаться в портах. Но в случае нападения никакой договор не может лишить нас права и обязанности защищаться до последней капли крови»[536].

К этому можно добавить анализ еще одного конспекта А. М. Щастного, который он датировал 25 мая. Конспект озаглавлен: «Мотивы ухода (с поста командующего флотом? – К. Н.)». В качестве доказательств «разложения флота» в нем приводится, кроме прочих аргументов, «деятельность Г [лавного] К [омиссара]», «узурпация власти», «аморальное отношение к жертвам – Жемчужин», «Сакс в роли жандарма»[537]. Здесь следует отметить, что под главным комиссаром флота подразумевался назначенный 14 мая И. П. Флеровский, сменивший на этом посту Е. С. Блохина. Говоря об аморальном отношении к жертвам, А. М. Щастный имел в виду факт казни финскими белогвардейцами 9 мая 1918 г. в Гельсингфорсе остававшегося там с группой кораблей комиссара Б. А. Жемчужина и, по его мнению, отсутствие должной реакции на это со стороны советского правительства. Позднее, во время допроса по делу А. М. Щастного, бывший главный комиссар флота Е. С. Блохин сказал: «Я говорил с ним (А. М. Щастным. – К. Н.), он говорит, что как это ваши друзья ничего не предпринимают, ваши товарищи гибнут, а со стороны правительства шагов [протеста] нет […] мне было жалко Жемчужина как товарища, потому что мы спали вместе в одной каюте. Мне было обидно, что вы не дали никакого протеста»[538].

25 мая команды Минной дивизии приняли две резолюции, в которых говорилось о решимости защитить Н. Г. Лисаневича и Ф. У. Засимука от ареста, «использовав для этого в полной мере все доступные для Минной дивизии средства», а также выдвигались требования избрания нового Учредительного собрания и перевыборов в Советы[539]. Минная дивизия подняла знамя политического протеста. О масштабном недовольстве в Балтийском флоте 25–27 мая 1918 г. пишет А. В. Шмелев[540].

В конце мая А. М. Щастный был вызван в Москву и 27 мая арестован там, чуть ли не в кабинете Л. Д. Троцкого. Комиссар флота Е. С. Блохин тогда же был отстранен от занимаемой должности, а А. М. Щастного предали суду и 22 июня 1918 г. расстреляли. «Дело» А. М. Щастного стало первым политическим процессом над видным руководителем Красного флота, закончившимся расстрельным приговором.

При обыске у А. М. Щастного были отобраны, кроме других бумаг, шесть фотокопий делопроизводственных документов. Эти шесть документов имеют все признаки сходства с «документами Сиссона», детальное рассмотрение проблемы происхождения которых было проделано В. И. Старцевым и Г. Л. Соболевым[541]. Нет смысла пересказывать их работы, в которых окончательно доказан факт фальсификации этих документов и установлен их автор – литератор польского происхождения А. М. Оссендовский (Фердинанд Оссендовский). Напомним, что А. М. Оссендовский фальсифицировал документы о «германо-большевистском заговоре» в несколько приемов.

Сначала А. М. Оссендовский изготовил группу из 19 документов, которые были опубликованы в Ростове-на-Дону (находившемся со 2 декабря 1917 г. по 23 февраля 1918 г. под контролем антисоветских сил). Первым публикатором выступила газета «Приазовский край», а затем документы многократно переиздавались и копировались[542]. Эти документы были названы позднее американским агентом в Петрограде Э. Сиссоном «первой серией», под этим названием они и вошли в историю. Они имеют даты от 2 января 1914 г. (нов. ст.) до 2 октября 1917 г. В основном посвящены проблеме финансирования большевиков немецкой разведкой в период до Октябрьского вооруженного восстания.

Наиболее известной группой документов (52 единицы) являются собственно «документы Сиссона», купленные в первых числах марта 1918 г. американским полковником Э. Сиссоном у представителей Оссендовского в Петрограде и переправленные в США. Они имеют даты от 31 декабря 1917 г. по 27 февраля 1918 г. Один из них (посланный вдогонку) датирован 9 марта. Представитель А. М. Оссендовского рассказывал Э. Сиссону, что добыть эти документы удалось благодаря неразберихе, связанной с переездом Советского правительства в Москву[543]. Эти документы с обширными комментариями были опубликованы в США в октябре 1918 г. «Документы Сиссона» посвящены разоблачению большевиков как послушных марионеток немецкого Генерального штаба.

Следующая группа, из 39 единиц, никогда не была полностью опубликована. Ее обнаружил В. И. Старцев и дал ей название «документы Имбри-Аккермана», по фамилиям людей, связанных с покупкой этих документов и передачей их властям США. Они были куплены американцами 27 апреля 1918 г. и несут на себе даты от 3 марта до 10 апреля 1918 г.[544]. Эта группа развивает тему полной зависимости руководства большевиков от немцев.

Наконец, А. М. Оссендовский изготовил еще одну группу документов (36 единиц), список которых был представлен американскому вице-консулу Р. Имбри 28 апреля 1918 г., но которые не были им куплены[545]. Эти документы развивают тему деятельности немецких агентов на территории России против интересов США.

Кроме того, А. М. Оссендовский изготовил еще несколько документов, которые упоминаются в переписке американских дипломатов[546]. Среди них имеется официальное письмо, исходящее из Секции Р Разведывательного бюро германского Большого Генерального штаба, адресованное В. И. Ленину («Господину Председателю Совета Народных Комиссаров»), датированное 30 марта 1918 г., его исходящий № 1333. В нем немцы выражают удовлетворение по поводу отстранения главного комиссара Балтийского флота Н. Ф. Измайлова и выражают недовольство назначением на эту должность Е. С. Блохина, «так как Блохин числится в оборонческой группе бывшего Морского комиссара Дыбенко». На документе имеется резолюция М. Н. Скрыпник: «Пригласить т. Раскольникова для переговоров»[547]. Этот документ упоминал американский дипломат А. Буллард в своем меморандуме от 29 мая 1920 г.: «Новая информация, полученная нами в связи с делом адмирала Щастного, очень существенно подтверждает документы, опубликованные Комитетом общественной информации («первая серия». – К. Н.) и те, которые позднее были приобретены посольством («документы Сиссона» и документы «Имбри-Аккермана». – К. Н.)»[548]. Фотокопия немецкого документа № 1333 была изъята у А. М. Щастного и приобщена к делу[549]. Кроме этого документа, известного В. И. Старцеву, публикация следственно-судебного дела А. М. Щастного содержит еще пять аналогичных документов.

Первый из изъятых у А. М. Щастного документов, датированный 3 марта 1918 г., исходит из Секции Р Разведывательного бюро германского Генерального штаба, он имеет исходящий № 815 (см. приложение 16). В нем содержится требование к Совнаркому немедленно прекратить деятельность «народного комиссара по морским делам Дыбенко» и «матросов с военного транспорта «Океан» Мясникова, Забелло, Белозерова и Буданова, которые «не только противодействуют осуществлению плана приобретения Германским правительством кораблей Балтийского флота, но в сообществе с оборонческими анархическими группами готовят флот к военным действиям или самоуничтожению»[550].

О втором документе уже говорилось выше.

Третий документ исходит от «комиссара контрразведки Ив. Алексеева», адресован в «секретное отделение Высшего военного совета», датирован 9 апреля и имеет исходящий № 1427. В нем говорится о том, что немецкие агенты во главе с капитанами Миллером и Бахом навербовали в Кронштадте людей, которые готовы взорвать корабли, могущие принять участие в боевых действиях против немцев. Среди намеченных к взрыву – «Петропавловск», «Андрей Первозванный», «Рюрик» и «Петр Великий»[551].

Четвертый документ исходит из упоминавшейся выше Секции Р и адресован Г. Е. Зиновьеву («Председателю Совета народных комиссаров Петроградской коммуны»), он датирован 9 апреля и имеет исходящий № 1462. В нем говорится о том, что у немцев есть сведения о намерении группы матросов передать часть судов Балтийского флота финской Красной гвардии для защиты Выборга и Бьорке. «Считаем своим долгом указать, что этот акт будет признан нашим Верховным командованием достаточным поводом для оккупации Петербурга и требования полного разоружения Кронштадта и находящихся в порту военных кораблей», – говорилось в документе. Резолюция С. Гусева на документе гласила: «Сообщить копии в Морск [ую] Коллег [ию]»[552].

Пятый документ от той же Секции Р, адресованный В. И. Ленину, был датирован 10 апреля, исходящий № 1469. В нем выражалось беспокойство в связи с тем, что матросы Гаврилов, Салтыков и Дьячков ведут наблюдение за моряками-эстонцами на кораблях Балтийского флота. Целью этой тройки является разоблачение связей эстонцев с немецкими агентами, а также с командами ледоколов «Тармо» и «Волынец». Резолюция М. Н. Скрыпник: «М. Ю. Вызвать кого-ниб [удь] из коллегии. К [оми] с [са] р»[553].

Шестой документ представляет собой копию четвертого документа, «сделанную» 19 апреля[554].

Даже если рассматривать эти документы изолированно, бросается в глаза ряд противоречий.

Из первого документа следует, что существует план передачи кораблей Балтийского флота большевиками Германии и немецкое командование беспокоится, как бы «анархисты-оборонцы» не взорвали эти корабли или не оказали сопротивление при их передаче. Второй документ подтверждает первый, в нем высказывается подозрение, не причастен ли новый комиссар флота Е. С. Блохин к «оборонческой группе […] Дыбенко» (3 и 30 марта).

Третий документ сообщает, что уже немцы навербовали агентов для взрыва кораблей, которые могут выступить против них. Пятый документ подтверждает это – в нем немецкими агентами выступают матросы-эстонцы (9 и 10 апреля).

Четвертый (он же шестой) документ выражает беспокойство германского командования по поводу возможной передачи части кораблей Балтийского флота финской Красной гвардии (9 апреля, копия 19 апреля) и содержит угрозу оккупации Петрограда.

Если верить этим документам, то немцы в первых числах апреля радикально поменяли свои планы относительно Балтийского флота – в марте они хотели получить корабли и боролись с их возможным взрывом, а уже в апреле они не собираются приобретать корабли и сами вербуют агентов для их подрыва, причем настолько успешно, что для этого им хватает буквально несколько дней. Никаких мотивов для такого изменения позиции немецкого руководства не просматривается.

Если же исходить из того, что мы знаем о «кухне» Оссендовского, все становится на свои места. Его фирменным методом было подгонять фальсифицированные документы под свершившиеся события. К середине апреля стало очевидно, что почти все корабли Балтийского флота успешно перешли в Кронштадт и не были захвачены немцами в Гельсингфорсе. Если большевики были теми немецкими марионетками, которыми их хотел представить А. М. Оссендовский, они передали бы флот немцам в Гельсингфорсе. Поэтому фальсификатору потребовалось срочно изменить планы немецкого командования по поводу судьбы Балтийского флота.

Также обращает на себя внимание более чем странный список кораблей, намеченных к уничтожению. Среди них всего один из четырех новейших линкоров флота – «Петропавловск», один устаревший линкор «Андрей Первозванный» из трех имевшихся, единственный броненосный крейсер «Рюрик» и, самое смешное, не имевшее ни малейшей боевой ценности учебное судно «Петр Великий», построенное еще в 70-е гг. XIX в. К тому же этот корабль был переименован в «Республиканец» распоряжением коллегии ВМРК еще 10 ноября (ст. ст.) 1917 г., за пять месяцев до того, как его «заминировали» «немецкие шпионы»[555]. Видимо, А. М. Оссендовский взял первые попавшиеся «громкие» названия кораблей флота и вставил их в свое произведение. Если бы немецкие шпионы действительно собрались взрывать Балтийский флот, их первоочередной целью должны были бы стать новейшие линкоры – «Петропавловск», «Полтава», «Гангут» и «Севастополь», все прочие корабли флота имели значительно меньшую ценность. Забавно и то, что «Андрей Первозванный» значится среди намеченных к взрыву и укомплектованных навербованными в Кронштадте агентами в документе, датированном 9 апреля. В этот день он еще пробивался через льды Финского залива и пришел в Кронштадт лишь 10 апреля.

Все же указание на команды судов «Тармо» и «Волынец» показывает, что автор фальсификации пытался следить за происходящим на Балтике. Как уже говорилось выше, эти ледоколы были захвачены белыми финнами в конце марта 1918 г. В противоречии с действительностью, из пятого документа следует, что команды «Тармо» и «Волынца» состояли из германских агентов.

Обратим внимание и на то, что в документе № 2, датированном 30 марта, П. Е. Дыбенко назван «бывшим морским комиссаром», тогда как в действительности он был снят с этого поста 6 апреля. Вероятно, А. М. Оссендовский посчитал, что Л. Д. Троцкий был назначен в марте 1918 г. на пост наркоммора одновременно с назначением на пост наркомвоена.

Даже ничего не зная об истории появления «документов Сиссона», можно было сделать вывод о поддельности шести документов из портфеля А. М. Щастного. Тем не менее он хранил их у себя, и они стали одной из улик против него. Возникает закономерный вопрос – верил ли сам А. М. Щастный в то, что эти документы действительно исходят из немецкого Большого Генерального штаба или все же понимал их подложность, но пользовался ими для достижения нужного эффекта? Вряд ли можно будет когда-либо ответить на этот вопрос категорически. Также возникает вопрос о том, зачем он привез эти фотокопии в Москву? Явно не для того, чтобы передать их своему начальнику – наркому Л. Д. Троцкому, поскольку эти документы были изъяты у А. М. Щастного при обыске, а не переданы им наркому до ареста. Нельзя исключать, что он собирался показать эти документы кому-то из высокопоставленных моряков в Москве. По нашему мнению, А. М. Щастный использовал эти документы для того, чтобы лишний раз убедить собеседников в недопустимости поддержки большевистского правительства.

Важно и то, что за два дня до ареста А. М. Щастного, 25 мая 1918 г., разразился мятеж Чехословацкого корпуса, который показал, что предпочтительнее избыток подозрительности в отношении вооруженных формирований внутри страны, чем ее недостаток. Уже 11 июня для борьбы с чехословаками была объявлена частичная мобилизация в Поволжье и на Урале[556]. Нельзя не отметить и того, что расстрел А. М. Щастного произошел всего за две недели до убийства левыми эсерами германского посла В. Мирбаха и событий, вошедших в историю как левоэсеровский мятеж. Осуждение А. М. Щастного вызвало протест со стороны левых эсеров Н. О. Янушкевича и Вердникова и их выход из состава Верховного революционного трибунала, что не могло не наводить на мысли о сочувствии опальному флотоводцу со стороны левых эсеров. Кроме того, по мнению М. А. Елизарова, «главной военной силой» левоэсеровского мятежа в Москве 6 июля 1918 г. «был матросский чекистский отряд во главе с Д. И. Поповым (бежавшим потом к Н. И. Махно)»[557]. Постфактум мятеж Чехословацкого корпуса, оппозиция среди моряков Балтийского флота и левоэсеровский мятеж выстраивались в логичную цепь мер, направленных на свержение Советской власти, причем моряки оказывались главной ударной силой многих из таких предприятий.

Достоверность обвинению А. М. Щастного придавало еще и то, что 30 мая был вынесен протест Совета флагманов Балтийского флота против его ареста[558]. Высшее профессиональное руководство флота высказало солидарную позицию, шедшую вразрез с действиями Советской власти, но при этом совпадавшую с позицией части рядовых матросов, что делало эту демонстрацию еще опаснее. Назначенные на место Е. С. Блохина комиссарами Балтфлота И. П. Флеровский и С. Е. Сакс 3 июня просили Троцкого не наказывать своего предшественника, находя его «политически безвредным»[559]. Учитывая подразумеваемое противопоставление, И. П. Флеровский и С. Е. Сакс не подвергали сомнению то, что А. М. Щастный был политически вреден.

Характерно, что спустя несколько дней после ареста А. М. Щастного был издан приказ Л. Д. Троцкого от 30 мая 1918 г. по военному и морскому ведомствам о необходимости быстрого и точного исполнения распоряжений начальства всеми служащими[560].

После ареста А. М. Щастного продолжались волнения в Минной дивизии, связанные с забастовками на Обуховском и Путиловском заводах. 21 июня три эсминца Минной дивизии были разоружены под угрозой применения силы – отряда из 500 матросов из Кронштадта и с канонерской лодки «Хивинец». Были арестованы лидеры выступления – матросы П. Г. Земский и П. Смирнов. Н. Г. Лисаневич и Ф. У. Засимук скрылись[561]. Фоном для этих событий послужило убийство М. М. Володарского 20 июня и активные попытки правых эсеров поднять рабочих и матросов Петрограда на восстание[562].

Приговор по делу А. М. Щастного никогда не был секретным. Он звучал так: «Именем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики Революционный трибунал при ВЦИК Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов, заслушав в открытых заседаниях своих от 20 и 21 июня 1918 г. и рассмотрев дело по обвинению бывшего начальника морских сил Балтийского флота гр. Алексея Михайловича Щастного, 37 лет, признал доказанным, что он, Щастный, сознательно и явно подготовлял условия для контрреволюционного государственного переворота, стремясь своею деятельностью восстановить матросов флота и их организации против постановлений и распоряжений, утвержденных Советом Народных Комиссаров и Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом. С этой целью, воспользовавшись тяжким и тревожным состоянием флота, в связи с возможной необходимостью, в интересах революции, уничтожения его и кронштадтских крепостей, вел контрреволюционную агитацию в Совете комиссаров флота и в Совете флагманов: то предъявлением в их среде провокационных документов, явно подложных, о якобы имеющемся у Советской власти секретном соглашении с немецким командованием об уничтожении флота или о сдаче его немцам, каковые подложные документы отобраны у него при обыске; то лживо внушал, что Советская власть безучастно относится к спасению флота и жертвам контрреволюционного террора; то разглашая секретные документы относительно подготовки на случай необходимости взрыва Кронштадта и флота; то ссылаясь на якобы антидемократичность утвержденного СНК и ЦИК Положения об управлении флотом, внося, вопреки этому Положению, в Совет комиссаров флота на разрешение вопросы военно-оперативного характера, стремясь этим путем снять с себя ответственность за разрешение таких вопросов; то попустительствовал своему подчиненному Зеленому в неисполнении распоряжений Советской власти, направленных к облегчению положения флота, и замедлил установление демаркационной линии в Финском заливе, не исполняя своей прямой обязанности отстранения таких подчиненных от должности; то под различными предлогами на случай намеченного им, Щастным, переворота задерживал минную дивизию в Петрограде; и всей этой деятельностью своей питал и поддерживал во флоте тревожное состояние и возможность противосоветских выступлений. Принимая во внимание, что вся эта деятельность Щастного проявлялась им в то время, когда он занимал высокий военный пост и располагал широкими правами во флоте Республики, Трибунал постановил: считая его виновным во всем изложенном, расстрелять. Приговор привести в исполнение в течение 24 часов»[563].

Вокруг осуждения А. М. Щастного быстро возник ряд антибольшевистских мифов. Получили распространение цитаты, якобы из приговора по этому делу, которые ничего общего не имеют с его текстом. Например, известный собиратель слухов о красном терроре С. П. Мельгунов приводит такую цитату: «Щасный (так в тексте. – К. Н.), совершая геройский подвиг, тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против советской власти». […] 22-го мая (так в тексте. – К. Н.) Щасный был расстрелян «за спасение Балтийского флота»[564]. Согласно одному из вариантов мифа, А. М. Щастный был близок к разоблачению большевиков как германских агентов, собирающихся уничтожить Балтийский флот в угоду немцам, за что и был казнен[565]. Согласно другому варианту, он был расстрелян в связи с происками англичан, а большевики выступают уже как агенты Великобритании[566].

Исходя из того, что мы знаем о ситуации в стране весной – летом 1918 г., представляется, что все пункты обвинительного приговор в отношении А. М. Щастного соответствовали реальности и не были вымыслом. Он попытался в апреле – мае 1918 г. действовать теми методами, которые имели успех осенью 1917 г., когда с опорой на матросские массы можно было диктовать свою волю властям. Но время изменилось. Бурный всплеск стихийного демократизма сменился тенденцией к централизации.

Попытка политической деятельности А. М. Щастного провалилась.

[568]

В дореволюционной России воинские звания нижних чинов (не входившие в Табель о рангах) именовались званиями, а офицерские (входившие в Табель о рангах) – чинами. До 1907 г. существовала система, при которой зимой моряки сводились на суше во флотские экипажи, организованные наподобие пехотных батальонов. Строевые звания определялись должностью, занимаемой в экипаже, а специальные – должностью, занимаемой на корабле. После ликвидации системы экипажей специальные звания начали вытеснять строевые.

Нижние чины

Промежуточная категория между офицерами и нижними чинами

Кондуктор (именовались по специальности, например: рулевой кондуктор, артиллерийский кондуктор, машинный кондуктор. Кондукторами также являлись лица, носившие звания: старший фельдшер, старший содержатель, старший боцман, старший береговой боцман)

Офицеры

Нижние чины

Промежуточная категория между офицерами и нижними чинами

Офицеры

Нижние чины

Промежуточная категория между офицерами и нижними чинами

Офицеры

Нижние чины

Промежуточная категория между офицерами и нижними чинами

Офицеры

Нижние чины (именовались по специальностям – артиллерист, минер, механик, кочегар, минный машинист, санитар, кок, плотник и др.). Здесь приведен обобщенный перечень категорий нижних чинов.

Промежуточная категория между офицерами и нижними чинами

Офицеры

Нижние чины

Промежуточная категория между офицерами и нижними чинами

Офицеры

Нижние чины

Промежуточная категория между офицерами и нижними чинами

Офицеры

* Приказ по военному ведомству № 769 от 6 декабря 1905 г.; Малинко В. Справочная книжка для офицеров. М., 1917. С.152.

^1. Представлял собой суконный ошейник с манишкой спереди, служил для закрытия верхней части груди при надетой шинели или бушлате.

Согласно протоколу ЦКБФ от 3 января 1918 г. был установлен ряд изменений к нормам выдачи обмундирования. Белые брюки выдавались всем по 1 паре на год, новобранцам – по 2 пары, рабочее платье – по 2 пары на 1 год без исключений, выдача сапог не производилась, а вместо них выдавалось по 2 пары ботинок ежегодно[569]. Сапоги по 1 паре было решено выдать только новобранцам. Таким образом, не только не произошло сокращения норм, но они даже увеличились в части белых брюк и рабочего платья.

* Фактически речь идет об офицерах из нижних чинов флота.

** Приказ по Морскому ведомству от 10 февраля 1904 г. № 26.

^1. Фактически речь идет об офицерах из нижних чинов флота.

[570]

** Включая 1200 руб. добавочного содержания.

* Столовые по этой должности выплачивались в виде дополнения к столовым по другой должности.

* С учетом особого курса рубля, по которому исчислялась причитающаяся к выдаче сумма в иностранной валюте, цифры, указанные в этом столбце, следует умножить на 1,5.

[571]

[572]

[573]

Орфография и пунктуация оригинала сохранены. Пункты 1–3 и 5–6 протокола не приводятся, как посвященные хозяйственным вопросам.

По п.4. докладчик т. ТРОЯНОВ говорит, что товарищу ДЫБЕНКО я постановление от 1 января с.г. представил, который мало обратив на него внимания, а только лишь сказал, что «я приехать в этот срок не могу, т. к. я должен сделать доклад 3-му Всероссийскому Съезду рабочих и солдатских депутатов». Также был у т. ЛЕНИНА, с которым имел частную беседу относительно вооружения моряков Балтийского флота, который сказал, что «есть у меня бумага, в которой сообщается, что некоторые товарищи матросы занимаются грабежом, конечно если бы были все товарищи сознательные, то таких нужно и даже необходимо вооружить». Я, товарищи, из всех слов тт. ДЫБЕНКО и ЛЕНИНА пришел к такому заключению, что нам необходимо теперь же принять самые решительные меры против т. ДЫБЕНКО и пр.

Товарищ САВОСЬКИН говорит, что из доклада т. ТРОЯНОВА я понял, что уже те наши товарищи, на которых мы так много питали надежды и верили им, оказывается, ошиблись и что на наши все просьбы и требования они не обращают никакого внимания, ввиду чего товарищи, я требую немедленного отозвания из Народных Комиссаров т. ДЫБЕНКО, а т. ЛЕНИНУ вынести недоверие.

Товарищ СКУРИХИН говорит, что я настойчиво требую немедленного арестования т. ДЫБЕНКО и предания Военно-Революционному Суду, как не исполняющего требований избирателей.

Товарищ СУРКОВ говорит, что я слышал доклад т. ТРОЯНОВА и предыдущих ораторов, которые требуют отозвать т. ДЫБЕНКО, арестовать и т. д. Нет, товарищи, сразу делать или поступать так нельзя, а необходимо все это постепенно проводить. Вы знаете хорошо, какой пост занимает т. ДЫБЕНКО. Я, товарищи, смотрю на этот вопрос так: прежде чем отозвать т. ДЫБЕНКО, нужно назначить кандидата на его место, которому он мог бы сдать дела. Кроме того, товарищи, я предлагаю выбрать комиссию для выработки резолюции и с нею послать в Петроград к т. ДЫБЕНКО.

Товарищ ЖАДИК говорит, что на нас со всех сторон нажимают, от нас требуют оружия, а мы требуем от Верховной Морской Коллегии, а она положительно не хочет нам отвечать, мы уже требовали три раза т. ДЫБЕНКО для доклада и объяснения Центробалту, но он все время отнекивался и так по сие время не изволил прибыть, команды на кораблях уже выносят постановления в которых говорится, что Центробалт уже /л. 35/ пользуется некоторым недоверием. Вы видите, товарищи, что уже этому морскому органу не стало того доверия, каким он пользовался ранее, а чем же объяснить, что Центробалт теряет доверие [?] А тем, что он совершенно не получает никаких сведений сверху и если мы будем продолжать так далее свою политику, то мы не в далеком будущем будем генералы без армии.

Товарищ КУРДЮКОВ подтверждает слова т. ЖАДИКА и говорит, что мы требовали прислать 3-х представителей для разъяснения массам всего положения, какое создалось в России – увы, их нет. Видимо, что им матросы стали не нужны.

Товарищ КАБАНОВ говорит, что вы, товарищи, к этому вопросу подходите осторожнее, вы знаете, что т. ДЫБЕНКО выбран 2-м Всероссийским съездом рабочих и солдатских депутатов, и если, отзывая его и не доверяя ему, этим вы выносите недоверие и Советам, за которые мы так долго и много боролись.

Товарищ ИКОННИКОВ говорит, что я ранее был против всяких ультиматумов, теперь тоже против их, а нужно просто сделать, призвать т. ДЫБЕНКО и пусть он нам даст отчет о своих делах за время пребывания в Верховной Морской Коллегии, а тогда уже нам будет видно – отозвать его или нет.

Товарищ ГНЕДИН говорит, что долго ли еще так будет, мы просим, мы требуем, им ультиматумы предъявляем, но на все это нуль внимания. Нет, мы должны раз сказать, чтоб все Комиссары знали, что мы за ними следим и видим, что они делают и пусть они знают, что матросы – авангард Революции и они никогда не потерпят поведение тех Народных Комиссаров, которые не стали считаться с этим авангардом. Я же требую через 33 секунды отозвать т. ДЫБЕНКО из [Совета] Народных Комиссаров.

Товарищ КАМАШКО говорит, что мы только со слов т. ТРОЯНОВА и слышали одно, что он ультиматум передал т. ДЫБЕНКО и слышал объяснения т. ДЫБЕНКО, а никаких данных нет и вдруг надо отозвать, да ведь это глупо, отзывать только выслушав одну сторону. Я настаиваю вызвать т. ДЫБЕНКО в Центробалт и пусть он даст объяснения и тогда видно будет, отозвать или нет. Я против того, чтобы сейчас отозвать т. ДЫБЕНКО.

Товарищ СИЗОВ говорит, что у матросов богов нет, если т. Ленин требует гарантии от матросов, а он забыл, что на матросских штыках получил власть и он должен исполнять требования и нужды массы.

Товарищ ДУДИН говорит, что мы, товарищи, фактически висим на воздухе, что я основываюсь на тех фактических данных, которые приводят т. ЖАДИК, да и взгляните вы открытыми глазами в те массы, которые избирали вас, то вы вынесете то впечатления, что вы – генералы без армии. Это не секрет ни для кого, что сейчас говорил т. КУРДЮКОВ, что мы просили 3-х представителей из Петрограда для обрисования того положения, которое создалось в стране, и я вас спрашиваю, товарищи, приехали они или нет [?] Нет, они не приехали, товарищи, я вам приведу несколько фактов, которые за себя говорят. Я вас спрошу, что вы знаете о мирных переговорах – да положительно ничего. Массы более нас знают, они более нас получают сведений из газет, чем мы. Я это говорю потому, что ежедневно бываю на своих кораблях, а потому я в курсе этого дела. Вот, товарищи, те факты, которые я привел вам. На основании этих фактов мы действительно являемся генералами без армии. А почему мы стали генералами без армии [?] Потому, что нас не информировали сверху. Я скажу вам, что прав был т. ТРОЯНОВ, когда мы огульно услышали, что идет 25 000 штук револьверов, то тогда т. ТРОЯНОВ и я настаивали послать отряд и анархическим путем забрать, а потом привезти сюда. Вы тогда сказали, что ультимативно потребуете сюда, но где же они [?] Ваш ультиматум, исполнен ли он [?] Я скажу, что нет, и отвечу на него – нет. Из этого ясно, что с нами не хотят считаться, нас уже в настоящее время считают жандармами, да и в самом деле, что мы как жандармы, где какие ни есть беспорядки, требуют матросов. Матросов требуют для подавления контрреволюции, матросов требуют для подавления Каледина, матросов требуют против Украинской рады и т. д. И матросы же, проникшие [ся] сознанием революции и за право угнетенного народа, везде и всюду идут и подавляют всякие восстания и саботаж. Я бы спросил – где же Красная гвардия, которая вооружена до зубов и получающая 15–20 рублей в день [?] Ее нет. [Нрзб.] в будущем для того, чтобы власть укрепить прочнее и тогда можно будет как угодно руль правительственного корабля поверты /л. 36/ вать ибо неоткуда будет ожидать опасности, т. к. единственные матросы еще следят за всеми действиями правительства, то их под тем или иным предлогом нужно вывести из той могущественной силы и если мы, товарищи, будем смотреть на это все пассивно, то помните, что мы придем в тупик (аплодисменты). Я, товарищи, уверяю вас, до тех пор не будет верить народ и до тех пор у нас не будет твердой власти и порядка, пока не придет сам мужик к власти в лаптях и скажет, что я хозяин земли Русской и вы должны меня слушать (гром аплодисментов).

Товарищ СКУРИХИН говорит, что я тысячу раз говорю, что человек, который является к Революционному рулю, то [это] его портит и [он] забывает массы. Я и ранее никогда не верил ни т. ДЫБЕНКО, ни ЛЕНИНУ, и я не ошибся, они действительно являются истуканами, когда они обязаны от нас просить доверие и поддержку, а не от нас о нашей благонадежности гарантию. Что это значит, самодержавие что ли, которое от нас требовало гарантии посредством присяги, нет, товарищи, на таких истуканов мы должны смотреть иначе. Я требую собрать пленарное заседание и сделать полный доклад, а для собрания приготовить весь имеющийся у нас материал, для этого нужно выбрать комиссию, помните, товарищи, что далее продолжаться так нельзя (аплодисменты).

Товарищем ИКОННИКОВЫМ внесено предложение следующего содержания: предлагаю выбрать редакционную комиссию, которая составит резолюцию или постановление и будет вынесено то или другое на общее собрание для утверждения и внесения поправок.

Собрание единогласно предложение принимает и выдвигает в комиссию кандидатов: т.т. ТРОЯНОВА, ИКОННИКОВА, П. СКУРИХИНА, ГНЕДИНА И ЖАДИКА.

Кандидаты собранием единогласно утверждаются.

В 14 час. 30 мин. т. Председатель объявляет перерыв на обед.

В 15 час. 30 мин. под председательством т. ДОЛГОВА заседание объявлено продолжающимся.

Комиссией внесено на обсуждение и утверждение выработанное постановление следующего содержания:

Заслушав доклад т. ТРОЯНОВА, возвратившегося из Петрограда с поручением подачи ультиматума т. ДЫБЕНКО с требованием Центробалта приехать по получении сего в 24 часа для доклада своей деятельности во время пребывания в Морской коллегии и выяснения по вопросу о вооружении револьверами моряков Балтийского флота, а также для получения других более важных ответов и ввиду неоднократного настоятельного требования Центробалта о приезде Народного Комиссара по Военно-морским делам т. ДЫБЕНКО для доклада о деятельности Морской коллегии; оставались всегда умалчивающими не придавалось ни малейшего внимания со стороны т. ДЫБЕНКО, Центробалт счел необходимым срочно оповестить все морские части Революционного Балтийского флота об уклончивом и как не отвечающем демократическим принципам поступок т. ДЫБЕНКО, немедленно заявить, что подобный негодующий и отнюдь не допустимый поступок нами же избранного на такой высокий и ответственный пост, на пост Народного Комиссара, крайне возмутительный, не может быть терпим в рядах передового авангарда Революционных моряков. ЦКБФ постановил: с 17 января с.г. лишить полномочий т. ДЫБЕНКО быть нашим представителем в Верховной морской коллегии, о чем и ставит в известность Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а также Морской законодательный совет.

Сие постановление принимается 26-ю голосами против 1-го и при 2-х воздержавшихся.

Особое мнение группы членов Центробалта:

При принятии постановления Центробалта об отозвании т. ДЫБЕНКО из Совета [Народных] Комиссаров мы, группа членов вышеозначенного органа, в корне не соглашаясь с этим постановлением, влекущим за собой тяжелые последствия, и зная т. ДЫБЕНКО как хорошего работника, защищавшего с первых дней Революции идею народовластия и считая, что настоящее постановление вызвано необоснованно по докладу имеющих личное предубеждение по отношению к т. ДЫБЕНКО лиц, настроенных вообще против [Совета] Народных Комиссаров, старающихся подорвать авторитет таковых, а потому считая такое постановление неправильным, категорически протестуем против него.

Подписали: БЛОХИН, ИЗМАЙЛОВ, ДОЛГОВ, СОЛОПЕНКО и АЗАРОВ.

[574]

Документ 1

Весьма срочно

Господину Председателю

Совета Народных Комиссаров

G [roßen] G [eneral] – S [tab]

Nachrichten Bureau

Section Р

№ 815

3 марта 1918 г.

По постановлению Верховного командования Германской армии, Разведочному отделу, представляющему ныне в России Германский штаб, поручено обратиться к Совету народных комиссаров с требованием следующего содержания:

Народный комиссар по Морским делам Дыбенко и его ближайшие помощники, матросы с военного транспорта «Океан» Мясников, Забелло, Белозеров и Буданов, не только противодействуют осуществлению плана приобретения Германским правительством кораблей Балтийского флота, но в сообществе с оборонческими анархическими группами готовят флот к военным действиям или самоуничтожению, подготовляют Петроград и Кронштадт к обороне и вербуют добровольцев для борьбы с германскими и австрийскими войсками. Верховное командование требует срочных мероприятий по удалению перечисленных лиц от власти и по отправке их вглубь России, под надзор агентов Русской контрразведки при Ставке. В случае неисполнения этого требования со стороны Разведывательного отделения будут приняты меры, ответственность за которые падет на Совет народных комиссаров.

Начальник Отделения R. Bauer

Адъютант Генрих

печать

Документ 2

В Секр. Отд. Н.Г.

Господину Председателю

Совета Народных Комиссаров.

G [roßen] G [eneral] – S [tab]

Nachrichten Bureau

Section Р

№ 1333

30 марта 1918 г.

Генеральной Штаб поручил Разведывательному отделению выразить его удовлетворение по поводу решенного уже отстранения от должности Главного комиссара флота Измайлова. Со своей стороны выбор на его место матроса Блохина встречен Генеральным штабом несочувственно, так как Блохин числится в оборонческой группе бывшего Морского комиссара Дыбенко.

За Начальника Отделения R. Bauer

Адъютант М. Kreisler

[Резолюция на документе: ] «Пригласить т. Раскольникова для переговоров. М. Скрыпник».

Документ 3

9 апреля

Комиссар контрразведки Ив. Алексеев направил в секретное отделение Высшего военного совета письмо за № 1427:

От наших агентов в Кронштадте получены известия, что германские агенты, руководимые капитанами Миллером и Бахом, находятся в Кронштадте и навербовали среди вольнонаемных команд военных кораблей людей для производства взрывов на тех судах, которые готовы к военным действиям против немцев. Среди этих судов намечены: «Рюрик», «Петропавловск», «Андрей Первозванный» и «Петр Великий».

Заведующий контрразведкой не счел нужным сообщить об этом Высшему военному совету.

В дополнение к моей телеграмме № 3795 доношу об изложенном.

Документ 4

G [roßen] G [eneral] – S [tab]

Nachrichten Bureau

Section Р

Председателю Совета народных комиссаров

Петроградской коммуны

№ 1462

9 апреля 1918 г.

Разведывательным отделением получены точные указания на то, что группой кронштадтских матросов-анархистов решено передать часть Балтийского флота в распоряжение Красной Гвардии финляндских революционеров для защиты Выборга и Бьерке.

По нашим сведениям, Совет Петербургской коммуны одобрил это решение названной группы матросов. Считаем долгом указать, что этот акт будет признан нашим верховным командованием достаточным поводом для оккупации Петербурга и требования полного разоружения Кронштадта и находящихся в военном порту кораблей. Копия Ю98/д-75

За Начальника Отделения R. Bauer

Адъютант М. Kreisler

Печать

Nachrichten

Bureau

G [roßen] G [eneral] – S [tab]

[Резолюция на документе: ] «Сообщить копии в Морск [ую] Коллег [ию]. С. Гусев».

Документ 5

Секретно

Господину Председателю

Совета Народных Комиссаров

G [roßen] G [eneral] – S [tab]

Nachrichten Bureau

Section Р № 1469

10 апреля 1918 г.

Настоящим доводится до сведения, что матросы Гаврилов, Салтыков и Дьячков ведут чрезвычайно упорное наблюдение за эстонцами, вошедшими в состав вольнонаемных команд Балтийского флота. Цель наблюдения установить сношения этих команд с германскими морскими агентами и командами «Тармо» и «Волынец».

Разведочное Отделение просит расследования, по чьему приказанию ведется наблюдение и как к этому вопросу относится Высший военный совет.

За Начальника Отделения R. Bauer

Адъютант Генрих

печать

Nachrichten

Bureau G [roßen] G [eneral] – S [tab]

[Резолюция на документе: ] «М. Ю. Вызвать кого-ниб [удь] из [Верховной морской] коллегии. К [оми] с [са] р М. Скрыпник».

Временное положение о прапорщиках запаса флота // Свод морских постановлений. СПб., 1899. Кн. 8: Прохождение службы по морскому ведомству. С. 236–237. Ст. 19.

Высочайше утвержденное положение Адмиралтейств-совета «Об установлении правил перевода офицеров военного ведомства в строевой состав флота» 1 июля 1913 г. // ПСЗРИ-3. № 39642. С. 697.

Высочайше утвержденное положение о мореходных учебных заведениях Министерства финансов. 6 мая 1902 г. // ПС-ЗРИ-3. № 21413. С. 322–328.

Высочайший приказ по флоту и морскому ведомству от 10 ноября 1916 г. № 1652.

Декреты Советской власти. М., 1957. Т. 1: 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г.

Декреты Советской власти. М., 1959. Т. 2: 7 марта – 10 июля 1918 г.

Мирный договор между Россией, с одной стороны, и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией, с другой. 3 марта 1918 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 1. С.119–124.

О принятии в службу по образованию // Свод законов Российской империи Т. 3: Свод уставов о службе гражданской. Ст. 57–132.

Общий устав о воинской повинности. Изд. 1914 г. // Свод законов Российской империи. Т. 4: Свод уставов о повинностях. Ст. 78.

Положение о нижних чинах морского ведомства, остающихся добровольно на сверхсрочной действительной службе // МС. 1913. № 11. Отд. офиц. С. 1–20.

Положение о школе прапорщиков по Адмиралтейству // Указатель правительственных распоряжений по морскому ведомству. 1916. С. 941.

Положение о школе прапорщиков флота // Указатель правительственных распоряжений по морскому ведомству. 1916. С. 503–507.

Правила о приеме вольноопределяющихся в морское ведомство и о прохождении ими службы. Приложение к ст. 1 (прим.) // Свод морских постановлений. СПб., 1899. Кн. 8: Прохождение службы по Морскому ведомству. Изд. 1897 г. С. 199–204.

Правила приема воспитанников в Морской кадетский корпус // МС. 1904. № 11. С.1–5.

Приказы Верховной морской коллегии за 1917–1918 гг.

Приказы военно-морского и морского министра за 1917 г.

Приказ по армии и флоту за 1917 г.

Приказы по военному ведомству за 1905 г.

Приказы по флоту и морскому ведомству за 1904, 1913, 1915–1917 гг.

Свод морских постановлений:

– СПб., 1899. Кн. 3: Учебные заведения Морского ведомства. Изд. 1897 г.

– СПб., 1910. Кн. 10: Морской устав. Изд. 1910 г.

– Пг., 1914. Кн. 10: Морской устав. Изд. 1914 г.

– СПб., 1910. Кн. 13: О довольствии чинов морского ведомства. Изд. 1910 г.

– СПб., 1898. Кн. 17: Военно-морской дисциплинарный устав. Изд. 1895 г.

Указатель правительственных распоряжений по морскому ведомству. 1916.

Указатель правительственных распоряжений по морскому ведомству. 1917.

Устав о воинской повинности 1897 г. по продолжению 1909 г.

VIII Съезд РКП (б). Стенограмма заседания военной секции съезда 20 и 21 марта 1919 года и закрытого заседания съезда 21 марта 1919 года. Заседание съезда. 21 марта, вечернее // Известия ЦК КПСС. 1989. № 11. С. 144–178.

Балтийские моряки в борьбе за власть Советов. Ноябрь 1917 – декабрь 1918. Л., 1968.

Балтийские моряки в подготовке и проведении Великой Октябрьской социалистической революции. М.; Л., 1957.

Балтийский флот в Октябрьской революции и гражданской войне. М.; Л., 1932.

Военно-морской революционный комитет. Л., 1975.

Военные моряки в борьбе за власть Советов на Севере (1917–1920). Л., 1982.

Всеподданнейший доклад по Морскому министерству за 1913 г. Пг., 1914.

Всеподданнейший отчет по Морскому министерству за 1914 г. Пг., 1915.

Всеподданнейший доклад по Морскому министерству за 1916 г. Пг., 1917.

Гражданская война в России: Черноморский флот / Сост. В. Доценко. М., 2002.

Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного: Подлинное следственно-судебное дело. М., 2013.

Деятельность ЦК партии в документах // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 101–115.

Ленин В. И. Проект постановления СНК по вопросу о порядке подчинения флотов Балтийского и Черного морей // ПСС. Т. 54. С. 386–387, 693.

Объяснение к заявлению о доходах в 1918 г. // В. И. Ленин: Неизвестные документы. 1891–1922. М., 2000. С. 301–302.

Протокол ЦКБФ № 14 от 15 января 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-95. Оп. 1. Д. 169. Л. 35–36.

Протоколы и постановления Центрального комитета Балтийского флота. М.; Л., 1963.

Протоколы заседаний 1-го Всероссийского съезда военного флота // Красный архив. 1932. Т. 53. С. 63–99.

РГА ВМФ. Ф. 406. Оп. 9. Д. 3496Р.

РГА ВМФ. Ф. 406. Оп. 10–2. Д. 30Р.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 3. Д. 883.

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2814.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1415.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1453.

РГА ВМФ. Ф. 427. Оп. 7. Д. 81.

РГА ВМФ. Ф. 873. Оп. 16. Д. 46.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 17.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 31.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 82.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 96.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 109.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 157.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 159.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 163

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 184.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 194.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 196.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 210.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 243.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 258.

РГА ВМФ. Ф. р-92. Оп. 21. Д. 2209.

РГА ВМФ. Ф. р-95. Оп. 1. Д. 169.

РГА ВМФ. Ф. Р-174. Оп.1. Д. 282.

РГА ВМФ. Ф. р-187. Оп. 1. Д. 42.

РГА ВМФ. Ф. р-187. Оп. 1. Д. 336.

РГА ВМФ. Ф. р-187. Оп. 1. Д. 337.

РГА ВМФ. Ф. р-187. Оп. 1. Д. 509.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 118.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 420.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 467.

РГА ВМФ. Ф. р-1529. Оп. 2. Д. 413.

РГА ВМФ. Ф. р-2192. Оп. 2. Д. 4738.

Белли В. А. В императорском российском флоте: Воспоминания. СПб., 2005.

Белобров А. П. Воспоминания военного моряка. 1894–1979. М.; СПб., 2008.

Бжезинский В. Л. Вооруженная интервенция на Мурмане: Воспоминания председателя Центромура о событиях 1917–1918 гг. Мурманск, 2011.

Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам. М., 1958.

Бьеркелунд Б. Первые дни революции на Балтийском флоте // Военная быль. 1970. № 107. С. 20–25.

Гольц Р., фон дер. Моя миссия в Финляндии и Прибалтике. СПб., 2015.

Граф Г. К. Императорский Балтийский флот между двумя войнами. 1906–1914. СПб., 2006.

Граф Г. К. На «Новике» в войну и революцию. СПб., 1997.

[Гучков А. И.] Александр Иванович Гучков рассказывает // Вопросы истории. 1991. № 7–8. С. 191–216; № 9–10. С. 186–211; № 11. С. 178–195; № 12. С. 165–175.

Демьянов А. Записки о подпольном Временном Правительстве // Архив Русской революции. М., 1991. Т. 7. С. 34–52.

Дыбенко П. Е. В недрах царского флота. М., 1919.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю: Из воспоминаний о революции. 1917–7.XI-1927. М., 1928.

Дыбенко П. Е. Мятежники (Из воспоминаний о революции). М., 1923.

Дыбенко П. Е. Октябрь на Балтике. Ташкент, 1934.

Исаков И. С. Каспий, 1920. М., 1973.

Колбасьев С. А. Поворот все вдруг. М., 1978.

[Коллонтай А. М.] «Пишу о том, что видела сама, о тех людях и впечатлениях, которые вынесла лично»: А. М. Коллонтай в годы Гражданской войны. 1919 г. / Публ., подгот. И. М. Дажина // Исторический архив. 2010. № 3. С. 171–192.

Костенко В. П. На «Орле» в Цусиме. Л., 1955.

Крылов А. Н. Мои воспоминания. М., 1963.

Кукель В. А. Правда о гибели Черноморского флота 18 июня 1918 г. Пг., 1923.

Монастырев Н. А. Гибель царского флота. СПб., 1995.

Пантелеев Ю. А. Полвека на флоте. М., 1974.

Парский Д. Воспоминания и мысли о жизни и службе в Ямбургском отряде Красной армии в марте – апреле 1918 г. // Военно-исторический сборник. М., 1919. Вып. 2. С. 194–218.

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 г. М., 1989.

Раскольников Ф. Ф. Потерянный день // Федор Раскольников о времени и о себе: Воспоминания, письма и документы. Л., 1989.

Ренгартен И. И. Балтийский флот накануне Октября // Красный архив.1929. Т. 4 (35). С. 5–36.

Ренгартен И. И. Октябрьская революция в Балтийском флоте // Красный архив. 1927. Т. 25. С. 34–95.

Ренгартен И. И. Февральская революция в Балтийском флоте // Красный архив. 1929. Т. 32. С. 88–124.

Тирпиц А. Воспоминания. М., 1957.

Трубецкой В. С. Записки кирасира: Мемуары. М., 1991.

Ховрин Н. А. Балтийцы идут на штурм! М., 1987.

Яковлев В. Маловишерский эпизод (Переезд Совнаркома в Москву в 1918 г.) // Красная летопись. 1934. № 1 (58). С. 94–103.

Блинов В. Обучение специалистов – нижних чинов флота // МС. 1913. № 2. Отд. неофиц. С. 223–230.

Витте А. Г., фон. Очерк устройства управления флотом в России и иностранных государствах. СПб., 1907.

Воспитание и прохождение службы офицерами главнейших морских держав // МС. 1905. № 11. Отд. неофиц. С. 45–65.

Врангель Ф., барон. Королевская морская академия в Ливорно // МС. 1901. № 7. Отд. неофиц. С. 27–48.

Врангель Ф., барон. Морское училище и морская академия в Киле // МС. 1900. № 2. Отд. неофиц. С. 65–86.

Врангель Ф., барон. Реформа в английском флоте // МС. 1903. № 3. Отд. неофиц. С. 61–88.

Ганенфельд П. Заметки о школе юнгов в Кронштадте // МС. 1916. № 5. Отд. неофиц. С.91–122.

Дыбенко П. Е. Военная доктрина и эволюция армии (Опыт исследования). Одесса, 1922.

Жерве Б. Б. Германия и ее морская сила // МС. 1914. Отд. неофиц. С. 160–178.

Известия ВЦИК. 1918. 9 апр.

Известия ВЦИК. 1918. 22 июня.

К., граф. Австрийская морская академия в Фиуме // МС. 1903. № 8. Отд. неофиц. С. 33–39.

Каченовский. Машинный персонал на судах французского флота // МС. 1910. № 8. Отд. неофиц. С. 47–66.

Л. А., де. Английские морские сметы на 1912–1913 гг. // МС. 1912. № 3. Отд. неофиц. С. 157–170.

Ленин В. И. Государство и революция // ПСС. Т. 33. С. 1–120.

Ленин В. И. Нищета народных учителей // ПСС. Т. 24. С. 195–197.

Ленин В. И. Политический отчет ЦК на VII экстренном съезде РКП (б) // ПСС. Т. 36. С. 3–57.

Ленин В. И. Речь на объединенном заседании ВЦИК, Московского совета, фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов Москвы 29 июля 1918 г. // ПСС. Т. 37. С. 1–19.

Ленин В. И. Речь на Первом всероссийском съезде военного флота 22 ноября (5 декабря) 1917 г. Протокольная запись // ПСС. Т. 35. С. 114.

Ленин В. И. Тезисы по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира // ПСС. Т. 35. С. 243–252.

Ликвидация матросских отрядов // Рабочая и крестьянская Красная армия и флот. 1918. 20 апр. № 66 (111). С. 3.

Мелентьев А. Мысли о флоте // МС. 1913. № 3. Отд. неофиц. С. 93–116.

Мельгунов С. П. «Красный террор» в России 1918–1923. Берлин, 1924.

Новая организация французского морского училища и гардемаринского класса // МС. 1911. № 1. Отд. неофиц. С. 81–94.

Объединенный корпус морских офицеров в английском флоте // МС. 1911. № 9. Морская хроника. С. 1–3.

П. Г. Воспитание и прохождение службы офицерами главнейших морских держав // МС. 1905. № 11. Отд. неофиц. С.45–65.

Правда. 1917. 24 нояб.

Римский-Корсаков М. М. Эскизный проект воссоздания флота. Б. м., 1906.

Соколов А. Комиссия для выработки положений, касающихся военно-морского быта // Свободный флот. 1917. № 2. С. 9–12.

Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990.

Троцкий Л. Д. Сталинская школа фальсификаций. М., 1990.

Хэн, полковник (Haines G.). Система наказаний в применении к солдатам и матросам // МС. 1913. № 1. Отд. неофиц. С. 79–108.

Шапошников Б. М. Мозг армии. М., 1927.

Шульц Г. К., фон. Босфор и Дарданеллы // МС. 1913. № 4. Отд. неофиц. С. 153–174.

Аммон Г. А. Морские памятные даты. М., 1987.

Ачкасов В. И., Басов А. В., Сумин А. И. и др. Боевой путь Советского военно-морского флота. М., 1988.

Бажанов Д. А. 1-я бригада линейных кораблей Балтийского флота в 1914–1917 годах (история и повседневность): Дисс. … канд. истор. наук. СПб., 2004.

Березовский Н. Ю. Военспецы на службе в красном флоте // Военно-исторический журнал. 1996. № 2. С. 53–58.

Бескровный Л. Г. Армия и флот России в начале XX в. М., 1986.

Бородкин Л. И., Валетов Т. Я. Измерение и моделирование динамики неравенства в оплате труда промышленных рабочих в России в начале XX в. [Электронный документ] URL: [http://new.hist.asu.ru/biblio/keh/bv.shtml]

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 1993.

Ганин А. В. Повседневная жизнь генштабистов при Ленине и Троцком. М., 2016.

Герасимов В. Л. Подготовка кадров отечественной морской авиации. 1914–1917 гг. // Вопросы истории. 2008. № 2. С. 99–105.

Гребенкин И. Н. Долг и выбор: Русский офицер в годы мировой войны и революции. 1914–1918 гг. М., 2015.

Гребцова И. С. Особенности формирования фонда казенных и частных стипендий в Новороссийском университете (на материалах научной библиотеки ОНУ) // Стародруки і рідкісні видання в університетській бібліотеці: Матеріали II міжнар. книгознавчих читань (Одеса, 18–19 вересня 2012 р.). Одеса, 2013. С. 107–115.

Дайнес В. О. Альтфатер Василий Михайлович // Реввоенсовет Республики. 6 сентября 1918 г. – 28 августа 1923 г. М., 1991.

Дрезен А. Флот после октябрьской победы // Красный архив. 1932. Т. 53. С. 63.

Елизаров М. А. «…здесь было много стихийного, слепого и страшного мщения» // Военно-исторический журнал. 2006. № 12. С. 46–50.

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 г. – март 1921 г.): Дисс. … докт. истор. наук. СПб., 2007.

Звягинцев В. Е. Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного // Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного: Подлинное следственно-судебное дело. М., 2013. С. 20–74.

Звягинцев В. Е. Трибунал для флагманов. М., 2005.

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК – ОГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921–1934). М., 2008.

Золотарев В. А., Козлов И. А. Три столетия Российского флота: XIX – начало XX века. М.; СПб., 2004.

Иванов А. Е. Высшая школа России в конце XIX – начале XX века. Б. м., 1991.

Измайлов Н. Ф. Центробалт. Калининград, 1967.

Измайлов Н. Ф., Пухов А. С. Центробалт. М., 1963.

Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917–1920 гг. М., 1988.

Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть: К изучению политической культуры российской революции 1917 года. СПб., 2012.

Кровяков Н. С. «Ледовый поход» Балтийского флота в 1918 г. М., 1955.

Месснер Е., Вакар С., Вербицкий Ф. и др. Российские офицеры // Офицерский корпус Русской Армии: Опыт самопознания / Сост. А. И. Каменев, И. В. Домнин, Ю. Т. Белов и др., ред. А. Е. Савинкин. М., 2000. С. 127–153.

Миронов Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну. СПб., 2015.

Михаленя К. К. Форт «Ино»: Строительство и разрушение // Цитадель. 1997. № 1. С. 7–13.

Молодцыгин М. А. Красная Армия: Рождение и становление. 1917–1920. М., 1997.

Назаренко К. Б. Вооруженные силы и становление советского государства // Российское государство в историческом измерении: Труды исторического факультета СПбГУ. СПб., 2013. Т. 15. С. 146–163.

Назаренко К. Б. К вопросу о политических настроениях матросов отечественного военно-морского флота в 1917–1921 гг. // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Сер. 2: История. 2010. Вып. 1. С. 3–13.

Назаренко К. Б. К вопросу о численности и судьбе офицерского корпуса русского флота в 1917–1921 гг. // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Сер. 2: История. 2007. Вып. 4. С. 105–117.

Назаренко К. Б. Материальное обеспечение красных моряков в конце 1917–1918 гг. // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Сер. 2: История. 2010. Вып. 2. С. 3–13.

Назаренко К. Б. Материальное обеспечение офицеров и матросов русского флота накануне и во время Первой мировой войны // Вестник Тамбовского университета. Сер. Гуманитарные науки. 2010. Вып. 5 (85). С. 109–120.

Назаренко К. Б. Мир офицера русской гвардии в дневниках В. С. Савонько (1899–1909) // Военная история России XIX–XX веков: Материалы VIII Международной военно-исторической конференции. СПб., 2015. С. 93–102.

Назаренко К. Б. Морское ведомство России (1905–1921 гг.): Личный состав, структура, политическая роль. СПб., 2010.

Назаренко К. Б. Русская морская разведка и контрразведка в 1906–1918 годы (по материалам Российского государственного архива военно-морского флота) // Вестник Поморского университета. Сер. гуманитарные и социальные науки. 2009. № 10. С. 63–69.

Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России. М., 2011.

Напалков А. В. Офицерский корпус Императорского флота Балтийского моря в годы I Мировой войны (август 1914 г. – февраль 1917 г.): Дисс. … канд. истор. наук. СПб., 2007.

Ольдерогге Г. Б. Модест Иванов. М., 1969.

Павленко А. П. Офицеры Черноморского флота России в революции 1917 г. и начале Гражданской войны (март 1917 г. – апрель 1918 г.): Дисс. … канд. истор. наук. Екатеринбург, 2015.

Панова А. В. Личный состав российского императорского флота в условиях общенационального кризиса (1917–1921 гг.): Дисс. … канд. истор. наук. М., 2011.

Симоненко В. Г. Морской Генеральный штаб русского флота (1906–1917 гг.): Дисс. … канд. истор. наук. Л., 1976.

Смолин А. В. Два адмирала: А. И. Непенин и А. В. Колчак в 1917 г. СПб., 2012.

Соболев Г. Л. «Тайный союзник»: Русская революция и Германия. 1914–1918. СПб., 2009.

Стариков Н. В. Ликвидация России: Кто помог красным победить в Гражданской войне. СПб., 2010.

Стариков С. В. Дыбенко в Самаре. Весна 1918 года // Вопросы истории. 1998. № 4. С. 146–151.

Старцев В. И. Ненаписанный роман Фердинанда Оссендовского. СПб., 2001.

Тинченко Я. Ю. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930–1931 гг. М., 2000.

Точкин Ф. В. К 90-летию Ледового похода Балтийского флота в 1918 г. // Россия в XX веке: проблемы политической, экономической и социальной истории. СПб., 2008. С. 439–443.

Тронь А. А. Морская форма русской смуты. 1917 год // Цитадель. 1998. № 1 (6). С. 64–67.

Черепанов А. И. Под Псковом и Нарвой (23 февраля 1918 г.). М., 1956.

Черушев Н. С. «Невиновных не бывает…»: Чекисты против военных. 1918–1953. М., 2004.

Черушев Н. С. 1937 год: Элита Красной Армии на голгофе. М., 2003.

Шацилло К. Ф. Русский империализм и развитие флота накануне первой мировой войны (1906–1914 гг.). М., 1968.

Шмелев А. В. «Мятеж» Минной дивизии в июне 1918 г. // Труды III международных исторических чтений, посвященных памяти профессора Генерального штаба, генерал-лейтенанта Николая Николаевича Головина (1875–1944). СПб., 2013. С.169–200.

International Encyclopedia Of Uniform Insignia. [Электронный ресурс]. URL: http://www.uniforminsignia.org/ (последнее обращение 1.03.2017).

Freire J. A marinha e o poder politico em Portugal no seculo XX. Lisboa, 2010.

Kirby D. G. A Navy in Revolution: The Russian Baltic Fleet in 1917 // European History Quarterly. 1974. Vol. 4. № 4. P. 345–358.

Mawdsley Е. The Russian Revolution And The Baltic Fleet: War and Politics, February 1917- April 1918. London, 1978.

Ritta N. Japanese military uniforms. 1841–1929. Tokyo, 2001.

Великая Октябрьская Социалистическая революция: Энциклопедия. М., 1987.

Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. М., 1974. Т. 5: Октябрь 1917 – июль 1918.

Волков С. В. Офицеры флота и морского ведомства: Опыт мартиролога. М., 2004.

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1983.

Иллюстрированный путеводитель по Москве. М., 1914.

Малинко В. И., Голосов В. П. Справочная книжка для офицеров. М., 1902. Ч. 1.

Малинко В. Справочная книжка для офицеров. М., 1917.

Памятная книжка Морского ведомства на 1914–1915 гг. Пг., 1914.

Почтовый дорожник Российской империи. СПб., 1875.

Список старшинства офицерских чинов флота. Пг., 1917.

Справочная книга для вахтенного начальника на современном военном корабле. Перевод с английского. СПб., 1906.

АН СССР – Академия наук СССР

БОШМА – Бакинское отделение школы морской авиации

ВМК – Верховная морская коллегия

ВМРК – Военно-морской революционный комитет

ВМСК – Военно-морская следственная комиссия

Вобалт – Военный отдел Центрального комитета Балтийского флота

ВРК – Военно-революционный комитет

ВСНХ – Высший совет народного хозяйства

ВСЮР – Вооруженные силы Юга России

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет

ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия

ГГУ – Главное гидрографическое управление

Генмор – Морской Генеральный штаб

ГМХУ – Главное морское хозяйственное управление

ГМШ – Главный морской штаб

ГУК – Главное управление кораблестроения

ГУЛИСО – Главное управление личного состава

ЗСМВ – Законодательный совет морского ведомства

КГФ – Курсы гардемарин флота

МГШ – Морской Генеральный штаб

МИУ – Морское инженерное училище императора Николая I

МКК – Морской кадетский корпус

МС – Морской сборник

МШС – Морской штаб ставки

НКМД – Народный комиссариат по морским делам

ОГК – Отдельные гардемаринские классы

ОК – Условное название нелегальной антисоветской организации морских офицеров, действовавшей в 1918–1921 гг.

ПК РСДРП (б) – Петроградский комитет Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков)

РГА ВМФ – Российский государственный архив Военно-морского флота

РККА – Рабоче-крестьянская Красная армия

РККФ – Рабоче-крестьянский Красный флот

РКП (б) – Российская коммунистическая партия (большевиков)

РОПИТ – Русское общество пароходства и торговли

РСДРП (б) – Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков)

СНК – Совет Народных Комиссаров

УФСБ – Управление Федеральной службы безопасности

Целедфлот – Центральный комитет флотилии Северного Ледовитого океана

Центробалт – Центральный комитет Балтийского флота

Центрокаспий – Центральный комитет Каспийской военной флотилии

Центромур – Центральный комитет Мурманского отряда судов флотилии Северного Ледовитого океана

Центрофлот – Центральный исполнительный комитет военного флота

ЦИК – Центральный исполнительный комитет

ЦК – Центральный комитет

ЦКБФ – Центральный комитет Балтийского флота

ЦК КПСС – Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза

ЦКЧФ – Центральный комитет Черноморского флота

ЦУР БФ – Центральная украинская рада Балтийского флота

ЧК – Чрезвычайная комиссия

Назаренко Кирилл Борисович родился в 1976 г., окончил с отличием кафедру русской истории исторического факультета Санкт-Петербургского государственного университета в 1998 г. В 2001 г. защитил кандидатскую диссертацию на тему: «Морское министерство России в 1905–1914 гг.». В 2010 г. защитил диссертацию доктора исторических наук на тему «Морское ведомство России (1905–1921 гг.): Личный состав, структура, политическая роль».

С 2002 г. по сегодняшний день работает на кафедре источниковедения истории России исторического факультета (института истории) СПбГУ. С 2014 г. – профессор.

К. Б. Назаренко автор монографий:

«Мозг» флота России: от Цусимы до Первой мировой войны. СПб.: СПбГУ, 2006. 212 с.

Флот, революция, власть в России (1917–1921 гг.). М.: Квадрига, 2010. 485 с.

Морское министерство России: 1906–1914. СПб.: Гангут, 2010. 256 с.

Nazarenko Kirill Borisovich, Doctor of History, Professor, Department of source study on history of Russia, St. Petersburg State University, St. Petersburg, Russia, k.nazarenko@spbu.ru

The research was supported by grant for Researches of the Russian Humanitarian Science Foundation № № 15–31–01267.

During the Russian Revolution of 1917 the Baltic Fleet played an important political role. Both sailors and navy officers tried to influence the situation in the country in ways accessible to them.

The sailors should be regarded as a specific socio-professional group that showed great activity at a certain historical moment, but at the same time undergone serious internal changes. These changes were of a qualitative nature. It is hard to imagine how the number and fate of that small percentage of seamen who were not leaders but also were not “at the tail” of the masses, but actively participated in the revolutionary events of 1917 – early 1918 should be estimated. It is this active minority of sailors who created the image of “the beauty and pride of the revolution”. Both contemporaries and descendants transferred the characteristic features of this group to all people dressed in sailor uniform. In our opinion, the phenomenon of the sailors of the revolutionary navy ceased to exist in the spring and summer of 1918. Undoubtedly, among those who served in the navy in 1919–1921 there were a lot of sailors who served in the pre-revolutionary times and in 1917 too. But the yeast, the “leaven” of the revolutionary sailors of 1917 by 1921 already occupied some positions in the Red Army, in the Soviet apparatus, someone laid down heads in the fields of the Civil War, someone was in underground as an anarchist or an socialist-revolutionist.

Leaders of revolutionary sailors, primarily Pavel Dybenko, showed themselves to be people who were not intimidated by the prospect of being at the head of the naval department, and then – and at the helm of the state. The peak of the political influence of the sailors was the period between the October armed uprising in Petrograd (October 25, 1917) and the defeat of the sailor detachment of Dybenko in the battles with the Germans (March 3–4, 1918). The most vivid example of their political influence was the dispersal of the Constituent Assembly, despite the direct disposal of Lenin.

Sailors were imbued with spontaneous-democratic sentiments, so it is deeply natural that Dybenko and his sailor detachment became a symbol of the idea of revolutionary volunteer army and a symbol of its collapse under the specific conditions of Russia at the beginning of 1918. The aggravated social struggle demanded the immediate creation of a battle-worthy army and navy, which could be carried out only on the old organizational principles of discipline and subordination, experts in tactics and strategy – officers. It was a dialectical process – a natural aspiration for social justice, people’s democracy came across objective boundaries, both in terms of the correlation of class forces, and in the form of a specific historical situation.

The officer corps of the Russian navy before 1917 was a structure, the study of which allows us to make a number of important observations on the transformation in the conditions of an industrial society of a social and professional group that has developed in a traditional society. By the beginning of the World War I, naval officers in Russia had been divided into several groups, while the real elite were executive officers, while the engineers, the admiralty officers and the reserve officers were much more democratic in composition.

On the example of the officers of the Russian navy in 1905–1917 it is possible to trace the process of destruction of the class structures that was accelerated by the World War I, far moved forward by the February revolution and finally completed in November 1917. Armed forces of all states of the world at that time had to switch to new principles of manning the officer corps when the high origin and elite education ceased to be decisive. New values – personal abilities and political loyalty – came to the forefront. In Russia, this process was radically accelerated in late 1917, with the abolition of military ranks and the abolition of the old army and navy, which allowed the construction of the Red Army and Navy, to a certain extent, from scratch.

The political role of naval officers in 1917 was peculiar. If in 1825 the officers showed themselves as a force capable of leading the political movement, then at the beginning of the XXth century, it turned out to be “in the tail” of events. The sailors were less educated, but showed more political maturity than officers. A feature of the behavior of politically active officers of the Baltic Fleet in late 1917 – early 1918 was the desire to adjust to the spontaneous democratic sentiments of sailors and use them for their own purposes. This process took place according to a single scheme, a model of which could be the events in Murmansk in the spring of 1918 and in Baku in July-August of the same year. In this scenario, events developed in Petrograd, but the arrest of Alexey Schastny and the failure of the performance of the Torpedo Division allowed to prevent the development of the situation on the Murmansk or Baku pattern.

The liquidation of independent sailors’ detachments in April-July 1918 led to a sharp drop in the real political weight of sailors and their leaders. The removal of Dybenko from the post of commissar for naval affairs and the trial of him were a symbolic point in the short history of the sailors of the navy, who tried on the role of the Praetorians of the revolution.

Shooting away of Schastny is the same symbolic point in another political process, in the process that began before the World War I by the conferences of the “Young Turks” of the Naval General Staff. The links of this chain were the intrigues of the Cherkassky-Rengarten group in late 1916 – early 1917, the attempts of the group of admirals to influence the situation in Helsingfors in October-November 1917, intrigues in Kronstadt, when Shchastny tried to convince the sailors that the Bolsheviks were German agents and smoothly brought the matter to the “naval dictatorship of the Baltic Fleet.” Shooting away of Schastny meant the collapse of the hopes of a part of the officers that they would be able to turn the revolutionary process relatively quickly into an acceptable way for them.