© Мироненко А. А., текст, 2025

© Степанова Д. Ю., ил., 2025

© ООО «Феникс», оформление, 2025

© shutterstock.com, 2025

В субботу папа и мама выбирали место для летнего отдыха и… Поссорились. Мама хотела ехать к морю. Папа возражал:

– Хватит с меня пляжей! В прошлом году все бока в шезлонге отлежал. Месяц кожа лоскутами слезала.

– Это потому, что ты лежишь под открытым солнцем, а надо под зонтиком, – возражала мама.

– Вот и поезжай туда с зонтиком, а мы с Лёлькой другое место найдём.

– Например?

– Например, рванём в горы. Все вершины покорим. Правда, дочка?

– Не соглашайся, Лёля, – перебила его мама. – Тоже мне удовольствие: обливаясь пóтом, тащиться по жаре с тяжеленным рюкзаком за плечами. А потом по ночам в палатке комаров кормить…

Папа надулся, хотел что-то возразить, но в это время зазвонил телефон.

– Алё, – ответила мама раздражённым голосом, который тут же сменился радостными интонациями: – Я ужасно рада тебя слышать! – кричала она невидимому собеседнику.

– Это кто? – шёпотом спросил папа.

Мама замахала руками, и он замолчал.

– Игорь тут, рядом, – продолжила мама и кивнула папе. – Тебе привет. И тебе, Лёлька, тоже.

– От кого? – хором спросили мы.

– От бабушки Сашуры. В гости зовёт. Говорит, что сильно по нам соскучилась.

– А что, – неожиданно вдохновился папа. – В деревне есть роскошная река, там можно купаться и ловить рыбу. В камышах водятся зубастые пятнистые щуки. На полях мы когда-то рвали сладкий зелёный горошек в длинных хрустящих стручках. За полями тянулись рачьи пруды с прозрачной водой. Сколько мы однажды раков наловили! Целое ведро! А грибы там какие в лесах… А ягоды!

– Круто! – сказала я. – У нас никто в классе раков не ловил.

Мама прикрыла трубку рукой.

– Едем? – уточнила она.

Папа кивнул. А я захлопала в ладоши.

– Только попробуйте потом жаловаться! – предупредила мама.

– Обещаем не стонать, – пообещал папа.

– Мы приедем! – сказала мама в трубку. – Точно, точно, не передумаем. Завтра же выедем на машине часиков в шесть утра. Значит, где-то к девяти вечера будем. Целую. – Мама выключила телефон и посмотрела на папу ужасно вредными глазами. – Не сомневаюсь, что тёща обеспечит тебе тот самый «отдых мечты». Ну, господа, собираем чемоданы?

Папа снял с антресоли большой коричневый чемодан на колёсиках. Мама положила в него белые брюки, несколько шёлковых блузочек на бретельках, красные босоножки на тонком высоком каблуке и вечернее платье с открытыми плечами. Я принесла новенькие фирменные кроссовки, тёмные очки, туфли на платформе.

– Ого, – сказал папа. – Уверен, что мои дамы произведут в Плотвицах настоящий фурор. Там ведь шикарные дороги, правда, Лиза?

– Замечательные, – кивнула мама. – Бежишь босиком по дороге, а ноги по щиколотку проваливаются в горячую пыль…

– Здорово, – поддакнул папа, – на каблуках будет где разгуляться.

– Вот я балда, – всплеснула руками мама. – Вся эта одёжка никуда не годится!

– Торговый центр работает до десяти, – приободрил нас папа. – У вас в запасе два часа.

Мы помчались в магазин и набрали целую кучу полезных в деревне вещей: сандалии на ремешках, кеды, резиновые сапоги, футболки, шорты и спортивные костюмы. Ещё мы купили три удочки, поплавки, грузила, крючки, набор лесок, жидкость от комаров и клещей, панамки и огромный шерстяной платок с розами – в подарок бабушке Сашуре.

Потом я долго лежала в кровати, а сон всё никак не приходил. Я пыталась представить, как встретит нас бабушка. Как сразу накинет на плечи платок… В распахнутое окно вливались звуки и запахи летней ночи. На потолке серебрилась дорожка от фонаря.

«Как долго тянется эта ночь, – думала я. – Поскорее бы утро настало!»

В начале шестого утра мы выехали из города. Было почти светло. Отблески восходящего солнца отражались в лужах, оставленных ночным дождём. Машины ещё не заполонили улицы, и мы быстро покинули город.

Мама постоянно поворачивалась ко мне с переднего сиденья и рассказывала:

– Лёлька, ты увидишь места, где прошло моё детство. Мы обязательно сходим с тобой по ягоды и грибы. Однажды я набрела на полянку белых и собрала целую корзину! А бабушка научит тебя варить варенье. Твоё любимое – из абрикосов. И ещё там много бабочек. Всяких-разных – больших и крошечных, разноцветных, дневных и ночных.

Я слушала её вполуха и смотрела в окно – пейзаж на глазах становился другим. Зелёная трава сменилась выгоревшей. Вместо лютиков замелькали алые маки. Потом потянулись бесконечные поля с войсками подсолнухов. Откуда-то на дорогу выскочил смешной лопоухий заяц. Он так испугался, что, вместо того чтобы перебежать на другую сторону, на миг замер посередине. Потом, прижав уши и петляя, понёсся прямо перед машиной.

Папа пытался его объехать, но ничего не получалось. Папа берёт правее – и заяц туда же. Папа влево свернёт – и заяц тут как тут.

– Уходи, глупыш, погибнуть можешь! – сердился папа.

Зато мы с мамой хохотали до слёз. В конце концов папа затормозил и дал животному ускакать на безопасное расстояние.

– Хорошо, что не оленя повстречали, – папа указал нам на дорожный знак с изображением рогатого красавца.

К счастью, других задержек в пути не случилось. Мы подъехали к Плотвицам гораздо раньше, чем предполагали.

– Нам туда, – махнула рукой мама.

Мы свернули на дорогу, засыпанную мелкими камешками. Колёса машины фыркали и плевались. Справа дома уже закончились. Потянулись густые заросли осоки, плавно переходящие в камышовые дебри. Где-то между ними журчала речушка.

Неожиданно автомобиль резко затормозил. Я подпрыгнула на сиденье и больно прикусила язык.

– Что случилось?

– Кажется, мы попали в окружение, – сказал папа.

Я приподнялась, посмотрела через лобовое стекло на дорогу и вскрикнула. С улицы нас разглядывали-десятки круглых сердитых глаз, которые раскачивались на длинных шеях. Гуси! Они плотно обступили машину. Некоторые грозно шипели, другие хлопали крыльями. Стая явно готовилась перейти в наступление на нахальных чужаков, посмевших въехать на её территорию. Крупный серый гусак, видимо вожак, громко загоготал. Остальные подхватили. Начался невообразимый гвалт.

– Хорошенькая встреча, – пробормотал папа.

А мама нервно кричала в телефон:

– Мамочка, нас заблокировали! Выручай!

Спустя несколько минут, не встречая сопротивления, наши враги осмелели. Мы слышали скрежет металла от ударов по бокам и дверям. Самый отважный вояка взлетел на капот и застучал клювом в лобовое стекло.

– Кыш! – закричал папа и замахал руками.

Но нахальная птица и не подумала испугаться. Гусь повернулся и демонстративно оставил метку в самом центре капота.

– Суп из гада сварю! – пообещал папа.

– Га-га-га! – донеслось в ответ.

Потом птицы дружно заволновались, отвернулись и стали куда-то убегать. А совсем рядом раздался весёлый бас:

– Ну здравствуйте, здравствуйте, горожане! Добро пожаловать!

Мы немного проехали вперёд и через распахнутые ворота попали во двор. Одну часть его занимал огород. В другой за плотной сеткой жили птицы: куры, гуси, утки, индюки и перепёлки. Настоящий птичий городок!

Было забавно, хотя и немного страшновато оказаться в соседстве с пернатым полчищем, которое дружно кудахтало, кукарекало, крякало и гоготало. Потом я опешила от количества незнакомых людей. Мама со всеми обнималась и целовалась. Папа пожимал руки. А меня трясли и рассматривали…

Прямо во дворе, под раскидистым деревом с белыми пупырчатыми плодами, напоминающими соцветия винограда, накрыли стол.

Мама сорвала несколько ягод и протянула их мне:

– Это шелковица. Попробуй!

Когда уснула – не помню. Остались только смутные ощущения, что меня несут на руках и укладывают в постель. Зато хорошо помню, как проснулась. В доме было очень темно. В нашей городской квартире никогда так темно не было, потому что с улицы проникал свет от фонарей. На всякий случай я похлопала глазами, но всё равно ничего не увидела, кроме черноты. Из темноты доносился странный, то ли хлюпающий, то ли плачущий звук. Страх пробежал по телу и защекотал пятки. Привидение! Это точно-преточно оно разгуливает по спящему дому. Что делать? Нужно поскорее закричать, позвать на помощь. Но меня опередили. Из мрака раздался печальный вздох, и женский голос сказал:

– Тиша, Тишенька…

– Я тут, сплю, – сквозь храп отозвался мужской голос.

– Проснись…

– Сплю я, сплю…

– Так проснись.

– Зачем?

– Проснись! Помоги!

– Сплю, – прогудел Тиша, повернувшись на другой бок.

– Да проснёшься ты уже или нет?!

– Да что такое? – заворчал Тиша.

Этого я выдержать уже не смогла.

– Привидение поймать надо, вот что, – завопила я так громко, что весь дом сразу проснулся и заговорил разными голосами:

– Где привидение? Свет зажгите.

– Уже что, вставать пора?

– Пожар?

– Вы что, с ума посходили?

– Кто звал на помощь?

– Я звала, – проговорил знакомый первый голос. – Я звала на помощь, потому что… того… В общем, заблудилась…

Вспыхнул свет. Я обнаружила, что в комнате полно народа. А в углу возле стенки, между двух больших сундуков стоит бабушка Сашура, руками в стену упирается. Хочет налево свернуть – сундук не пускает, направо свернуть – другой сундук не даёт. Топчется, бедная, то влево, то вправо – и никак выйти не может. А назад пройти ей почему-то в голову не приходит…

Хохотали долго. Улеглись, когда небо стало светлеть. Мне не спалось. Увидела, что бабушка Сашура поднялась и вышла на улицу. Я тихонько за ней пошла. Она сняла с калитки птичника большой висячий замок, насыпала питомцам корм и стала выпускать их на прогулку. Потом стая гусей отправилась к пруду. За ними пошлёпали утки. Разбрелись по загонам индюки и куры.

– Айда со мной яйца собирать? – позвала бабушка.

Она сняла со стеллажей две корзинки: большую – себе, поменьше вручила мне. В просторном птичнике было почти пусто. Несколько квочек, которые высиживали птенцов, тревожно завертели головами и ещё шире раскинули крылья.

– Куры и утки хитрые. Они всегда стараются свои кладки подальше от посторонних глаз спрятать, – объяснила бабушка.

Она подсказывала потаённые места. Я доставала яйца из гнёзд, из корзинок, из-под ящиков, из ямок, замаскированных прутиками… Одно утиное яйцо оказалось втиснуто в крошечную лунку под потолком. Интересно, как птица умудрилась его туда снести?

Когда обе корзины наполнились, мы принесли их на кухню и стали разбирать. Мне попалось совсем лёгкое яичко.

– Ой, какое смешное! Совсем-совсем лёгкое, как ёлочная игрушка.

Бабушка покачала головой, поднесла яйцо к моему уху и потрясла:

– Слышишь?

– Что-то бултыхается!

– Оно так и называется – болтун. Куриный брак, где желток и белок смешаны. Есть их нельзя.

– Васильевна! – позвали от калитки. – Корову не проспи!

– Ой, батюшки, – заволновалась бабушка, – совсем запамятовала, что Люта в ночное ходила. Побегу встречать. А ты, детка, отойди от греха в сторонку. Пусть сперва к яслям подойдёт. Я ей вкусненького подложу, чтоб подоилась хорошо.

Бабушка привела корову, подставила ей под живот ведро-подойник, сама уселась рядом на маленькую скамеечку. Она ловко тянула корову за вымя, похожее на надутую перчатку. «Дзинь-дзинь!» – начали весёлую песенку первые струйки молока.

Я подошла ближе, чтобы разглядеть корову. Она была большая, белая с рыжими пятнами. Кожа на боках ходила ходуном, как будто там кто-то ползал. И ещё она часто вздрагивала и мотала хвостом.

«Пшик-пшик», – закончили дойку последние капли.

– Помоги, – сказала бабушка Сашура. – Процедим, снимешь пробу с парного молочка. А то такая бледная да худая, словно шпрота из банки…

Я держала вдвое сложенную марлю. Через неё в другое ведро текла густая белая жидкость, от которой шёл пар и какой-то незнакомый запах.

Бабушка плеснула молоко в большую кружку. Протянула мне:

– Пей! В городе такого не найдёшь.

Я отхлебнула, и меня тут же затошнило. Во‐первых, молоко было тёплым. Во‐вторых, то, что я пила до сих пор, так не пахло! Я выплюнула всё на траву.

– Ишь ты! – хмыкнула бабушка. – Капризуля городская! Пей давай. В нём живые витамины.

Только с третьего захода мне удалось осилить три глотка. Парное молоко показалось ещё хуже, чем рыбий жир…

Зато потом всё было замечательно – бабуля разрешила покормить корову чёрным хлебом, посыпанным солью.

– Не бойся, – сказала она.

А я и не боялась. Ведь с пяти лет занималась верховой ездой и часто кормила лошадей.

Потом бабушка вывела из хлева телёнка. Он был очень похож на маму Люту – тоже бело-рыжий и ужасно смешной. Мы выгнали семейство за калитку, где они присоединились к другим коровам. Стадо погонял пастух, пощёлкивая большим кнутом – батогом.

– Как зовут корову и телёнка? – спросила я бабушку.

– Корову – Люта, а телёночка – Борька.

– А папу ихнего как?

– Чьего папу? И не ихнего, а их.

– Ну, Борькиного. Лютиного мужа.

– Так мы её искусственно осеменяли.

– Как? – не поняла я.

– Видишь ли, – баба Сашура странно на меня посмотрела и улыбнулась, – у коров мужей не бывает…

– Почему? Ей же одной телёночка трудно растить!

– Так она и не одна. Мы ей помогаем. Кормим, ухаживаем…

Бабушка вдруг рассердилась.

– Иди-ка ты лучше с девочками познакомься!

Я пошла в дом, а сама всё думала: как же так? Очень несправедливо, что у коров мужей не бывает. Бедная Люта! Значит, у неё и свадьбы не было!

Днём я познакомилась с местной девочкой Настенькой и сразу предложила ей:

– Давай нашу Люту поженим, а то она какая-то мать-одиночка!

– Давай, – согласилась Настя. – А с кем? У нас в деревне ни одного быка сейчас нет. Вот в соседней вроде есть. Но он, говорят, злой и бодается.

– Злого нам не надо, – решила я. – Но ведь, согласись, любой женщине обидно не побывать невестой!

– Корова не женщина, – возразила Настя. – И вообще я никогда не слышала, чтобы у них свадьбы справляли.

– Тогда у нас будет первая!

Целый следующий день мы готовились к Лютиной свадьбе. Сшили для невесты белую фату из куска марли. На фату приделали венок из ромашек и колокольчиков, собрали огромный букет и перевязали его розовой ленточкой. В бутылку из-под детского шампанского налили чистой колодезной воды.

Потом я села писать поздравительные стихи:

– А вдруг она поверит, что мы и дом ей построим, и быка найдём… – загрустила Настя. – Ведь обидится.

– Не обидится, а будет жить мечтой и надеждой, – сказала я. – Так иногда взрослые говорят.

– А как мы ей фату наденем? – не унималась подружка. – Боднёт ещё, она норовистая – недаром Лютой зовут.

– Сама наденет, – решила я. – Положим в ясли вместе с другими подарками.

Мы взяли большую тетрадь в клетку и записали: «Корова Люта считается законной женой быка Валерьяна. В браке имеется сын – телёнок Борис Валерьянович».

Вечером мы торжественно пришли к Люте в хлев, где она лежала на соломе и медленно что-то жевала.

– Дорогая Люта! Мы поздравляем тебя с законным браком! – произнесла я речь и… протянула ей цветы и фату. Букет корова съела с большим удовольствием и даже фату немного пожевала.

А потом я нарисовала на память портрет Люты в фате. Он до сих пор у меня хранится.

У бабушки в саду поспели абрикосы.

– Вот я вам с собой всего надаю, – радовалась она, – и компотов, и варенья.

– Своё фирменное ты нам тоже наваришь? – спросила я.

– Для тебя, внученька, непременно.

Бабушкино абрикосовое варенье было особенным. В густом янтарном и удивительно душистом сиропе плавали рыжие целёхонькие абрикосины. Вместо косточки в каждой лежало вылущенное семечко. Дома мама прятала это варенье где-то в потайном местечке и выставляла на стол только по праздникам. Те, кто хоть раз его попробовал, всегда ждали десерт с нетерпением. Другие удивлялись, хвалили и просили рецепт. Мама в ответ только смеялась:

– Я и сама его правильно готовить не умею.

Когда я представила себе, как удивлю и порадую домашних, сообщив, что мне известен семейный секрет, то буквально повисла у бабушки на шее:

– Бабуля, а научи меня. Ну пожалуйста! Я буду очень-очень стараться! Научишь?

Она кивнула в ответ и улыбнулась:

– Посмотрим, на что ты способна.

Я думала, что бабушка сразу позовёт меня на кухню. И мы с ней начнём там колдовать. Но вместо этого она протянула мне два больших эмалированных ведра:

– Иди в сад. Познакомься с ним в его славе плодоношения. Сюда будешь класть отборные целые плоды. Сюда – помятые.

Я не решилась с ней спорить. Просто скорчила кислую мину, показывая всем своим видом крайнее недовольство.

С большим трудом я осилила эти два ведра. Одни абрикосы приходилось собирать под ногами. Другие снимать с веток. Под конец я так устала, что стала звать бабушку на помощь. Она сразу пришла.

На следующий день я проснулась в полном восторге: сегодня мы начнём чудодействовать!

Вместо этого бабушка снова протянула два пустых ведра. Я глазам не поверила:

– Как? Опять собирать? Но мне же совсем не этого хочется!

– Не хочешь – не делай, – просто ответила она. И пошла в дом.

Несколько дней я собирала ставшие уже ненавистными абрикосы. Но на кухню, с которой тянуло потрясающими запахами, меня не пускали.

– Почему, бабушка?

– Хочешь чему-то научиться – подумай.

Я думала целый день.

Вечером не стала читать. Поставила будильник на телефоне на шесть утра. По звонку подскочила сразу, чтобы не перебудить весь дом.

Вышла в сад и ахнула. Солнце ещё не совсем взошло, но его первые лучи уже переливались в капельках росы. Абрикосовые деревья, которые я ещё вчера воспринимала почти как врагов, были сказочными! Они сияли и сверкали рыжим летним сиянием. И пахли.

Я сорвала один абрикос. На какой-то миг показалось, что держу в руках чудом воплотившийся солнечный зайчик. На ощупь он оказался мокрым. На вкус – ароматным и очень сладким.

– Что, приняла «крещение»?

Бабушка! Я и не заметила, когда она подошла.

– Как чудесно и как красиво!

– Вот теперь я верю, что ты сможешь подарить людям эту красоту. Ягода тоже человека видит. Одному всю себя до капельки отдаст. А горе-повар варево и получит. Ну, надевай фартук!

Однажды вечером мы с Настей решили пойти к маленькому круглому прудику на окраине деревни. Там цвели кувшинки. Мы надеялись, что хотя бы одна распустилась недалеко от берега.

– Ты иди на правый берег, а я пойду на левый, – предложила Настя. – Вдруг там всего один цветок? Как мы его поделим? А так достанется тому, кто первый найдёт.

Я свернула на свою дорожку и почти сразу больно споткнулась о трухлявую деревяшку. Я уже хотела рассердиться, даже слёзы обиды на глазах выступили. Но тут пенёк мне подмигнул! Вначале я глазам своим не поверила. Но пень и правда смотрел на меня удивительным зелёным глазочком.

Я взяла «глазок» в руки. Он лежал на ладошке и продолжал светиться.

– Кувшинка на моей стороне расцвела, на моей! Честное слово! – вынырнула из кустарника Настя. – Что там у тебя? Что-то интересное? – заглянула она через плечо. – Ой, какая гадость! Червяк! Брось его! Брось немедленно! – И она с силой ударила меня по руке.

– Не смей! – закричала я.

Но было поздно. Светлячок упал в траву и погас.

Долго я потом лазила на коленках, отодвигая каждую травинку, заглядывая под каждый листик. Всё оказалось напрасно – огонёк больше не засветился…

Настя долго просила прощения и говорила, что ужасно боится непонятных жуков, а светлячки в их краях – редкость. В итоге мы нашли возле берега несколько кувшинок. Пока доставали их и брызгались водой – помирились. А затем мокрые и счастливые побежали домой. Но втайне я всё же надеялась ещё когда-нибудь встретить зелёный «глазок» и рассмотреть его поближе.

Мне нравилось собирать букеты полевых цветов. На лужайке, которая начиналась за бабушкиным картофельным полем, цвели глазастые ромашки, изящные лиловые колокольчики, синели васильки, пылали островками красные маки, розовели душистые помпончики клевера. Над этим богато расшитым летними руками ковром порхали весёлые стайки разноцветных бабочек.

Ловить бабочек – очень увлекательное занятие. Мы с Настей почти сразу отказались от сачков. Насекомых пугали тени и резкие взмахи. Ловили руками. Замирали, стараясь не дышать, над цветком, который облюбовала выбранная красотка. Нужно было дождаться момента, когда бабочка развернёт хоботок и начнёт пить нектар. Быстрый взмах ладошкой – и вот пленница уже внутри. Главное, сделать это так, чтобы не поранить красавицу, не помять крылышки, не дать стереться драгоценной пыльце.

Чаще всего попадались капустницы или белянки с чёрными брюшками, загнутыми усиками и точками на крыльях. Верхнее крылышко – белое, нижнее – светло-жёлтое. На втором месте шли лимонницы. За ними – оранжево‐пёстрые с голубыми точками крапивницы, синие мотыльки, красные ленточницы. С трудом поймали парусника, жёлтого махаона, репейницу с переливающимися крылышками.

А вот с траурницей случилась заминка. Бархатная красавица казалась неуловимой. Сядет на ствол берёзы, сложит крылья… Шлёп! Я быстрая, но она ещё быстрее. Стремительно взлетит, выскочит прямо из-под носа да ещё над головой покружится, словно издевается. Опять присядет…

Однажды на несколько дней пропала. Мы с Настей уже решили, что больше не вернётся. А она взяла и появилась, порхнула крылышками и на большую ромашку, словно на столик, села. Хоботок развернула, будто нас не замечает.

Мы решили её обхитрить. Настя с одной стороны двинулась. Я с другой поползла. Ладонь домиком сложила и резко опустила вниз. Раздался хруст. Рука провалилась куда-то и застряла. Стало страшно.

Тяну руку обратно – обо что-то царапается.

Настя подскочила.

– Ты чего? – Траву раздвинула. Из неё крест показался.

Крест был совсем трухлявый, старый-престарый. Местами расщеплённый. Весь в крошечных круглых дырочках от насекомых. Вверх и вниз по нему сновали муравьи.

Что за чудеса? Откуда здесь кресту взяться?

Растения примяли, оборвали опутавшие крест вьюны.

– Смотри, тут табличка есть, – сказала Настя, – только буквы сильно выцвели.

Стукаясь лбами, мы стали разбирать едва видные надписи:

– Васятка и Марьяна Дубковы. 1905–1906 годы.

Значит, мы нашли могилу, в которой похоронены детки, совсем-совсем крохи…

– Вот это да! – выдохнула Настя.

Сразу образовался клубок вопросов. Что за детки? Почему похоронены не на кладбище? Кто закопал их и забыл?

Хотя времени много прошло. Больше ста лет.

Мы понимали, что столкнулись с чужой страшной тайной. И сердце моё наполнилось решимостью эту тайну раскрыть.

Но сначала требовалось привести заброшенную могилку в порядок. Настя сбегала домой. Притащила ножницы, грабли, лопату, банку с водой. Работа закипела. Мы подстригли траву. Лопатой выровняли края холмика. Потом нарвали самых ярких цветов и поставили в банку. Получилось неплохо. Только крест оказался совсем трухлявым и сильно крошился при любом прикосновении.

– Надо моего дедушку попросить, чтобы он новый сколотил, – сказала Настя. – И оградка нужна. Всё же могила. А тут козы да индюки с курами шастают…

Я согласилась. Но гораздо больше меня волновал вопрос, почему деток в таком месте похоронили?

Что, если их взяли в заложники, а потом убили? Вдруг родители так и не узнали, где покоятся их младенцы? И почему за сто лет никто не забил тревогу? Ведь мы наверняка не первые, кто наткнулся на этот заросший погост…

– В бывшем сельсовете есть книга. В ней всё про всех записано, – словно прочитав мои мысли, сказала Настя. – Кто когда родился, женился, помер… Ещё архив в железном шкафу хранится. Там совсем древние рукописи. Их только в самых крайних случаях достают.

– У нас как раз тот самый случай! – загорелась я.

– Это ты так считаешь, – сбила мой пыл подружка. – Только баба Гречаниха, которая канцелярией заведует, без взрослых нас слушать не станет. Скорее шеи намылит и родителям нажалуется.

– Почему?

– Потому что мы несовершеннолетние. Паспортов не имеем.

– А тем, у кого паспорт есть, в архив можно заглянуть?

– Тем, наверное, можно. Но только если это их напрямую касается. Родственникам, например.

– А может, эти детки тебе или мне родственники?

– У тебя есть доказательства, что они наша родня? Нет? А на нет и архива нет.

– Придётся родителей просить, – решила я. – Самим нам с Гречанихой не справиться.

Мы пошли к моей маме. Она и баба Сашура копали в огороде молодую картошку на ужин.

Мама поднимала лопатой пласт земли под кустиком, баба Сашура ловко снимала клубни, повисшие на корнях, а те, что оторвались, аккуратно выбирала из грядки и бросала в ведро. Я присела на корточки, захватила из ямки пригоршню земли с овальными розоватыми картофелинками. Кожица на них была совсем тоненькая, прозрачная. Они напоминали поросят. Если, конечно, приделать пятачки и хвостики…

Настя, заметив, что я отвлеклась, многозначительно пнула меня локтем.

– Мама и баба Сашура! – начала я. – У нас к вам важное дело.

– Ещё кого-нибудь поженить надумали? – улыбнулась бабушка.

– Нет, не поженить. То есть можно и поженить. Но тут совсем наоборот, – окончательно запуталась я.

– Наоборот – то есть развести?

– Что ты! – испугалась я. – Никого разводить не нужно. Нужно привести в порядок могилу. Вот.

– Этого ещё не хватало! Какую могилу? – всплеснула руками бабушка.

– Вы, наверное, какого-нибудь дохлого жука нашли или мёртвую птичку, – предположила мама.

– Никакую не птичку, и не жука. Мы нашли могилку, в которой дети похоронены. А она совсем-совсем заброшена, – возмутилась я.

– И там ещё козы пасутся, – встряла Настя.

– Ты чего-нибудь поняла? – спросила бабушка у мамы.

Мама посмотрела на нас. Строго так посмотрела:

– Объясните, пожалуйста, по-человечески, что за могила. Почему вы решили, что в ней детки похоронены?

– Так на дощечке написано. Которая к кресту прибита. А крест старенький такой… Весь рассыпается!

– Так вы, наверное, про то захоронение, что в терновнике? – догадалась бабушка. – Там младенцы-близнецы, родственники Марьи Трофимовны Ивлевой. Я от своей бабки слышала, что покрестить не успели. Батюшка строгим оказался. Отпевать не стал и запретил ребятишек на кладбище хоронить. Марья, пока поздоровей была, ухаживала. Сейчас хворая стала, далеко от дома не отходит.

– И что теперь? – с замирающим сердцем спросила я.

– В смысле «что»?

– Кто будет за могилой ухаживать? – Меня прямо распирало от возмущения. Как можно запретить хоронить малышей на кладбище?

– Горькая ты моя! – развела руками бабушка. – Наплачешься ещё с таким характером. Оставь дурную затею. Не лезь не в своё дело! Что вам, заняться больше нечем, как только в чужие могилы носы совать?

– Ты злая, – неожиданно для себя кричу я. Рыдаю. Топаю ногами. – Не бывает чужих могил! Вечером сами говорили, что над каждой своя звезда сияет. И мы обязательно приведём её в порядок!

Мама с бабушкой переглянулись и почему-то густо покраснели.

– Мало мне забот было! – проворчала бабушка. – Никак за тобой не углядишь. Интересно, что в следующий раз удумаешь…

– Вся проблема в том, что девочки абсолютно правы, – тихо сказала мама. – Нехорошо, когда на могилах козы пасутся. С другой стороны, мы вряд ли вправе принимать решение, если у захоронения есть хозяйка. Сходите лучше, девочки, со своим предложением о помощи к Марье Трофимовне, заодно и навестите пожилого человека.

– И то дело, – согласилась бабушка, – гостинцев отнесёте. Сейчас соберём.

Через полчаса мы с Настей важно шагали по дорожке вдоль домов. Она – с пакетом, в который упаковали половину варёной курицы, бульон и жареные пирожки. Я – с бидоном парного молока.

– Ну ты даёшь, – смеялась подружка. – Такой скандал закатила! Я думала, тебя мать ругать будет сильно. А она ничего. Добрая. Моя бы непременно наказала…

Улица словно вымерла. Свернулись в трубочку от жары листья акаций. Попрятались в тень куры и козы. Только возле дома Скалкиных, важно выпятив грудь, расхаживал здоровенный индюк. Не то чтобы я индюков сильно боялась. Только у Скалкиных индюк особенный, задиристый и свирепый. Вот и сейчас по зною разгуливал, а не прятался, как все остальные птицы, в тени…

Насторожилась не только я. Настя всё замедляла и замедляла шаги. Потом и совсем остановилась.

– Знаешь, как этот гад дерётся? Алёна Плетнёва жалилась, что ехала она недавно на подводе, а навстречу – индюк Скалкиных. Как подпрыгнет! Как стукнет клювом по руке! Во-о-от такущий синяк остался! – поделилась новостями подружка.

Я сделала вид, что смеюсь. А внутри медленно начал охватывать колотун. Что, если забияка на меня кинется? Только вокруг, как назло, ни одной палки. Что делать? Может, повернуть назад? Мы стоим. И он стоит. Косит лиловым глазом. Шишкой красной трясёт.

– Хозяева! – прохрипела я. – Есть кто живой? Дядя Паша!

Видимо, индюк решил, что зов относится к нему. Потому что развернулся. Крылья вниз опустил. И пританцовывающей походкой направился в нашу сторону!

Не помню, какая сила вознесла меня с полным бидоном молока на огромную яблоню возле забора. Опомнилась, только когда сидела на ветке. Близко к вершине. Внизу стоит индюк. Молоко прямо на него льётся. А он ничего – стоит, перья отряхивает. Головой трясёт.

– Кур-р-рлы-мур-р-рлы…

С другой стороны забора собака скачет. Цепью гремит.

– Гав-гав-гав-гау-у-ув!

Из-за соседского плетня на меня Настя смотрит. Глаза у неё круглые. Кричит:

– Да брось ты этот бидон! Брось!

Я бидон из рук выпустила. Он свалился прямёхонько индюку на жирную спину. Так что у того даже ойкнуло что-то внутри. Разбойник растопырил крылья, присел и замер.

– Ой, мамочки! Убили! Убился! – заголосила подружка противным голосом.

Зычный бас кашлянул и поинтересовался:

– Что происходит?

Это дядя Паша вышел из дома. Спал, наверное, после обеда. А мы его разбудили.

– Цыть, проклятый! – рявкнул хозяин на пса. – Чего разгавкался?

Потянулся. Расправил плечи. Тут и заметил меня.

– Лёля? Ты чего там делаешь?

– Там в-ва-аш-ш ин-н-дю-к-к… – запинаясь на каждом звуке, промямлила я.

– Так ты от него на дерево забралась?

– А-га-га-а-а…

– Хорошее дело, – сказал дядя Паша и направился к калитке.

Я, пока с дядей Пашей разговаривала, совсем забыла про убитого индюка. А тут вспомнила. Ох, настоящее дело будет, когда он увидит, что я с его питомцем сделала…

Но было тихо. Я повернула голову и увидела только пустой бидон в пыли.

– Противник дал дёру, – констатировал дядя Паша. – Можешь слезать.

– Не могу… Голова кружится.

– А залезала как?

– Вы не поверите! Она просто взлетела наверх, – заверещала Настя. – Честное-пречестное слово! Одним махом.

И тут я вдруг испугалась. Так испугалась, что у меня руки и ноги затряслись. И что-то внутри похолодело где-то в районе живота. Я тоненько пискнула:

– Снимите меня!

– Как взлетела, так и слети.

– Бою-у-усь, – заплакала я. – Снимите меня, пожалуйста!

– Ну что за день такой выдался!

Дядя Паша покряхтел и пошёл за лестницей.

Но одно дело – спуститься на землю. Другое – подсчитать убытки после схватки. Гостинцы, которые мы несли, имели потрёпанный вид. Молоко вылилось до последней капельки, бульон – до половины. Бумага, в которую была завёрнута курица, порвалась и запачкалась. Только пирожки выглядели такими же пышными и румяными.

И уже в третий раз за этот злосчастный день я залилась слезами, уткнувшись в живот дяде Паше.

На наше счастье, пришла жена дяди Паши, тётя Галя. Посмотрела на нас – и давай хохотать. Потом повела умываться. Сама спрашивает:

– Далеко путь держите?

Пришлось всё выложить. И про могилу, которую мы в траве нашли. И про бабу Марью, которая одна всю правду про это знает.

Тут тётя Галя сразу успокоилась и сказала:

– Я тоже эту историю знаю. Случилось это в те времена, когда моя бабушка ещё девочкой была. В армии тогда не все мужчины служили. Зато те, кого в солдаты забривали, должны были служить несколько лет. На деревню давали разнарядку, сколько новобранцев поставить. Чтоб без обиды выходило, бросали жребий. Старики за этим следили. Ведь, по правде сказать, мало кто назад возвращался. Уходили – как в чёрную дыру проваливались. Однажды жребий выпал на сына зажиточного мужика. Тот начал парня по докторам таскать. Кого продуктами подмаслил, кого – деньгами. А только справку ему выдали, что юноша к армейской службе не годен. Пришлось жребий перебрасывать. Вытянул его Иван Дубков. А парень только накануне женился. И месяца они вместе прожить не успели. На проводах молодая жена Аграфена сильно убивалась. Цеплялась за мужа. Да так, что старая Дубкова крепко на неё заругалась. Даже ударила. Чтоб не притягивала беду к дому. Вскоре выяснилось, что молодка на сносях. Радовалась она очень. Парнишку ждала. Чтобы муж при таком помощнике отдохнуть смог, когда со службы вернётся. А в итоге родила двойню. Мальчика и девочку. Случилось это в ноябре. Дороги тогда осенние дожди размыли – не пройдёшь, а в телеге – встрянешь. В деревне церкви не было. А до районного центра добираться тяжело, с двумя младенцами и вовсе невозможно. У нас из-за этого у половины деревни были даты рождения перепутаны. Поп сродни чиновнику работал. Когда дитё привезли, тогда и дату рождения в книгу ставил. И бумагу выдавал. У некоторых до полугода такая погрешность имелась. Вот и Аграфена решила ждать до весны…

Только в феврале бумагу похоронную доставили. Убили Ивана. С тех пор Груша словно помешалась.

Каждый вечер выходила за околицу мужа встречать.

Прохожим сказывала, что ждёт его со дня на день в отпуск. Однажды ушла, окна и двери в доме распахнутыми оставила. За детишками смотреть некому было – свекровь куда-то уехала. Малыши простыли и в считаные дни один за другим померли.

Хоронить надо. А поп приехал – и ни в какую. «Не положено, – говорит, – нехристям с православными людьми покоиться». Конечно, если б деньжонок дали, то, может, и помягчел бы. Да откуда? Порешили закопать младенчиков за лугами, на вершине горы. Недолго после этого Аграфена на свете задержалась. Всем миром её хоронили. Хотели к деткам положить. Так снова батюшка не дал. «Жена, – сказал, – на то и поставлена, чтобы детей блюсти. Забрал Бог мужа – сама бы растила. Не мы ей судьи – Бог. Не нам их и соединять». Где могила Аграфены, никто теперь не скажет. Столько всего случилось. Первая мировая, революция, Великая Отечественная. А младенчиков вы нашли. Видно – души ангельские. Негоже с ними обошлись.

Мы с Настей дружно захлюпали носами. А тётя Галя тем временем новый пакет с едой приготовила. Злополучный бидон отмыла. Молока туда налила.

– Девки, хватит рёву давать! Идите! Навестите старуху. Да привет ей от меня сердечный передайте. Скажите: пусть в гости ждёт.

С Марьей Трофимовной мы сразу подружились. Она сначала сильно гостинцам удивилась. Потом ещё больше тому, что мы хотим за могилой ухаживать. Потом растрогалась. Чай вишнёвый заварила. Большую коробку с фотографиями достала. Очень на Ивана и Аграфену посмотреть хотелось.

Долго сидели у неё в комнате, фотокарточки рассматривали. Старинные, пожелтевшие. Выцветшие. Незнакомая одежда. Каменные позы. Рука жены непременно на плече у мужа. Не сохранилось фотографий Ивана с Грушей. Зато о других родственниках нам Трофимовна много интересного рассказала. Кое-что я даже записала. Вдруг пригодится?

Светила полная луна. Мы не спешили по домам – собирали груши. Без них – самых сладких и сочных в деревне – хозяйка ни за что не хотела отпускать нас домой.

А утром взялись за дело. Все нам помогали: и мама с папой, и бабушка, и тётя Галя с дядей Пашей. К вечеру полсела собралось. Сколотили новый крест. Оградку поставили. Могилу дёрном обложили. Красивое место стало. Хотя о могилах так, наверное, говорить не положено…

Настя клятвенно обещала за могилой ухаживать. Потом писала, что к ней и другие деревенские присоединились. Вот и вся история про «чужую могилу». Крест на ней теперь высокий стоит. Издалека видно.

На нашей улице жили трое мальчишек. Двое были нашими с Настей ровесниками. Один на два года помладше. Сначала мы с ними совсем не водились. Они тоже делали вид, что не замечают нас. Задружились мы совсем неожиданно, как в поговорке – после дождичка в четверг. Но не из-за самого дождичка, который на рассвете прошёл-прокатился над деревней в фиолетовой грозовой туче. А потому, что в четверг у нас случился настоящий рыбный день!

Всё началось в среду вечером. Папа вынес рыболовные снасти во двор. Мы с Настей примостились на скамеечке рядом с ним. На глазах простые бамбуковые палки превращались в настоящие удилища! Сначала папа натянул лески, потом приладил грузила, поплавки, крючки. Очень красивые удочки получились. Сразу захотелось взять их и немедленно отправиться на рыбалку.

– Пойти можно. Только вряд ли рыбкам понравятся пустые крючки, – мудро заметил папа.

– Я знаю, знаю, где червяки водятся, – затараторила Настя. – Возле копны соломы, которая с прошлого года стоит. Там земля жирная, перепрелая. Дед Сергей всегда возле этого стога копает, когда удить собирается. Пойдёмте, я покажу.

Мы взяли лопату, баночку, кусок марли и отправились за Настей. Папа копнул – от вывернутого чёрного кома земли пошёл пар. Потревоженные розовые червяки беспомощно извивались, пытаясь понять, что происходит и куда ползти, чтобы спрятаться понадёжнее.

– Ну, рыболовы, вперёд, – скомандовал папа. – Собирайте эту красоту подземную и в банку складывайте.

Мы замялись. Не каждый день приходится брать в руки червяков. И тут неизвестно откуда выскочила любимая бабушкина курочка Тутутуша. Мы даже не заметили, как она за нами увязалась. Но это было очень в её характере. От своих хлопотливых соплеменниц курица Тутутуша отличалась смелым, даже дерзким характером. Она легко клевала еду с рук, могла подпрыгнуть и на ходу выхватить кусок хлеба. Когда бабушка готовила поросятам еду, птица вертелась рядом и без её пробы не обходилось ни одно ведро помоев. Ни одна курица не решалась клевать рядом с Тутутушей. Зато она могла отобрать корм у любой курочки. И даже у петуха.

Тутутуша стала быстро-быстро разгребать мягкую податливую землю и хватать червей. Когда мы попытались приблизиться, курица растопырила крылья и улеглась, давая понять, что эта территория принадлежит ей. Пришлось папе делать подкоп в другом месте.

Я осмелилась взять дождевого червя двумя пальцами. Его сиренево‐лиловое тельце в поперечных полосках-кольцах было прохладным, скользким и очень подвижным. Попав в банку, он тут же свернулся во что-то, по форме напоминающее клубок. Когда набралась половина банки, мы присыпали её сверху землёй, перемешанной с листьями мяты, и завязали марлей.

Пока мы возились, Тутутуша крутилась рядом. Она разворошила новую лунку и азартно поглощала добычу.

Настя подошла поближе и тут же отбежала в сторону.

– Фу-у-у! Там ужасно противные личинки, – воскликнула она. – Наверное, какого-то жука.

Обратно курица пришла вместе с нами и подняла страшный переполох, потому что курятник уже закрыли на ночь.

– Вот же ж бессовестная птица, – ворчала бабушка, запуская Тутутушу домой. – Где тебя только носило?

– Всё, – сказал папа. – Теперь мы в полной готовности. На утренней зорьке можно отправляться на рыбалку. Тем более что завтра у нас четверг – рыбный день.

– А почему именно четверг рыбный?

– Было время, когда в нашей стране боролись за культуру здорового питания, – объяснил папа. – Говорили, что каждый день есть мясо вредно. Поэтому четверг объявили рыбным днём. В столовых из меню исчезли все мясные блюда. Их заменили рыбные, овощные и каши. Сама эта традиция давно канула в Лету, зато выражение сохранилось и вошло в обиход. Надеюсь, завтрашний день подтвердит рыбные традиции четверга.

Я проснулась от шума. В окно звонко барабанили струи дождя. Посмотрела на часы. Они показывали пять. Пора вставать, чтобы не проспать зорьку. Да только куда пойдёшь в такой ливень? Я захлюпала носом, пытаясь сдержать накатившие слёзы.

– Считаешь, от дождя маловато сырости? – бодрый папин голос вывел меня из ступора. Я зарыдала в голос.

– Цыть, – сказал папа и поднёс палец к губам, – реви, пожалуйста, потише. Весь дом перебудишь.

– Так никто уже и не спит, – отозвалась из-за стенки бабушка. – Не горюй, голубонька. Летние грозы азартны, шаловливы – как налетели, так и улетят восвояси. Иди умойся. Пока поедите, от дождика только лужи останутся. Да и те скоро высохнут.

Бабушка оказалась права. Через полчаса туча вылилась. Небо стало прозрачно-голубым. А в зеркальных лужах запрыгали солнечные зайчики.

Прибежала запыхавшаяся Настя:

– Я не припозднилась?

– В самый раз, – папа протянул ей удочку.

Мою он взял сам, а мне вручил корзинку с бутербродами и чаем в блестящем термосе.

Когда мы проходили по улице, из калитки выскочил соседский мальчишка:

– Рыбалить собрались?

– Можем и тебя за компанию взять, – предложил папа. – Даже донка лишняя есть.

– Своя имеется, – важно ответил мальчишка. – Только вы не ждите, дуйте скорее к реке, а то все хорошие места займут. Я быстрый, догоню.

Мы прошли всю улицу, спустились по тропинке. За огородами протекала река Пичужка. Она оказалась широкой и глубокой. Течение несло на волнах смешную бумажную лодочку. Крохотный кораблик героически держал свой путь в дальние края.

– Здесь недалеко есть тихая заводь, – сказал папа. – Там ещё дуб растёт.

Место оказалось отличным. Мы принялись насаживать приманку на крючки. Это оказалось не так просто. Червяки извивались и скользили. Настин шлёпнулся в траву. Я исколола все пальцы.

И вот наконец-то удочка заброшена. На серо-голубой воде торчат только верхушки поплавков.

Настя от восторга запрыгала на одной ножке и громко запела:

– Ловись, ловись, рыбка, большая и маленькая!

– Чего орёшь как дурная? Всю рыбу распугаешь!

Мы дружно обернулись на этот сердитый голос. К нам подошли мальчишки, все трое.

– Рыба тишину любит, – продолжил самый младший. Потом ткнул рукой, усыпанной крупными рыжими веснушками, в мою сторону: – Ты удочку как держишь? Сразу видно, что городская!

– А что, как-то по-особому держать надо?

– А то. Если крупная рыба потянет, то поплывёт твоя донка по волнам к самому Чёрному морю!

– Здесь и крупная ловится? – заинтересовался папа и по очереди протянул мальчишкам руку. – Игорь.

– Мишка.

– Василий.

– Гена.

– А это моя дочь Лёля, прошу любить и жаловать.

Пацаны фыркнули, присели на корточки и стали наживлять на крючки приманку.

– Клюёт! Лёлька, у тебя клюёт! – закричал вдруг папа.

Я подхватила удочку. Из воды показалась золотистая рыбёшка с оранжевыми плавниками и хвостом.

– Карась, – сообщил Василий.

– С почином! – поздравил папа.

Продолжение не заставило себя ждать. Поплавки так и ходили ходуном.

– Может, выпускать мелочь? – засомневался папа, снимая с удочки серебристую рыбку.

– Не, не надо. Лучше их коту скормим. Такое представление устроит – в цирк ходить не надо, – сказал Мишка. – Мы для него мелочь на отдельный кука॔н насаживаем.

– А что такое кукан?

– Иди сюда, покажу.

Мишка потянул за бечёвку, привязанную к колышку, и вытянул из воды целую стайку рыб. Они висели на петлях и отчаянно были хвостами.

– Вы в банку улов складываете, а мы на кукан вешаем и в реку опускаем. Так рыбу проще живой сохранить, особенно на жаре. – Я заметила, что после этих слов Мишка подмигнул Гене.

Тот засмеялся и сказал:

– Хочешь ещё одно чудо? Иди сюда.

Генка кивнул на густые заросли ивы.

– Вон то дерево. Видишь?

– Ну вижу.

– Так вот. Под этим деревом ни одна девчонка устоять не может. Встанет – и тут же бежать. Спорим, что и ты не устоишь?

– Спорим!

– Тогда давай.

Я отважно встала на указанное место. Мишка подпрыгнул и дёрнул за ветку. На меня тут же обрушился целый водопад брызг. Крона ещё не успела высохнуть после дождя.

– Ах вы! – с громким воплем я вылетела со злополучного места.

«Душ» промочил меня с ног до головы. Зато все вокруг, включая предателей – папу и Настю, – покатывались со смеху:

– Проспорила! Проспорила!

Домой отправились, когда солнце вошло в зенит и стало сильно припекать.

– Айда через мост! Так короче, – предложил Мишка.

На мосту лежали коровы и, медленно двигая челюстями, жевали жвачку.

– Пекло настоящее, – сказала я. – Вот дурные животные. Жарятся тут, вместо того чтобы в тень спрятаться.

– Сама ты дурная, – насмешливо бросил Василий, – Они таким способом от мух и слепней спасаются. Если лягут в тень, от них живого места не останется.

Перед тем как разойтись по домам, Гена предложил:

– Приходите к нам, как жара спадёт. Будем Ваську дрессировать.

– Какого ещё Ваську?

– Увидишь, – загадочно пообещали мальчишки.

Вечером Мишка подбежал к нашему забору и закричал:

– Давайте уже! Идите!

Мы пошли к Мишке. Там суетились Василий и Гена. Они с помощью прищепок вешали рыбок на верёвку, где обычно сушили бельё.

Из-за двери сарая, запертого на щеколду, доносилось громкое мяуканье. Кот рвался на волю, отчаянно царапая когтями двери.

– Выпускай, – скомандовал Василий.

Чёрный-пречёрный, без единого светлого пятнышка кот выскочил из неволи и ринулся на запах лакомства. Верёвки были натянуты довольно высоко. Кот присел и, глядя на развешанную рыбу, замяукал ещё отчаяннее.

– Бедный, – сказала я, – хватит уже дразнить животное! Ведь он с такой высоты ни за что рыбу не достанет!

Кот повернул голову и посмотрел на меня. Горящие жёлтые фонари глаз на миг выразили полное презрение. Потом он отвернулся и подпрыгнул. Одна из рыбёшек тут же оказалась у него в зубах.

Я и глазом моргнуть не успела, как кот уже справился с добычей. Молниеносный прыжок – и вот в зубах новая рыбина.

На ужин мы ели, как и положено по четвергам, жареную рыбу с картошкой и малосольными огурцами. Такой вот рыбный день получился.

Кот, который вечно крутился у бабушки в саду и приходил к ней кормиться, обладал вредным, независимым характером. В день нашего приезда я попыталась его погладить. В ответ он грозно зашипел, до крови расцарапал мне руки и исчез, ухитрившись избежать возмездия… Нахальный чёрный разбойник мог в любую минуту запрыгнуть на стол, схватить кусок колбасы или курицы, уронить на пол тарелку, разлить напитки, перевернуть салаты, а заодно перессорить всех гостей. – Как его зовут? – спросила я как-то у бабушки Сашуры.

– Наверно, Васька, – ответила она.

– Почему котов называют Васьками? – размышляла я. – Вот бычок Борька – понятно. Лиса – ясное дело – Алиса. А котика лучше называть Костиком. Котик – Костик. А кот – значит, Кост? Нет: Котя – Костя.

Но ни одного кота по имени Костя я в своей жизни не встречала. Зато Васек – пруд пруди.

В бабушкиной деревне всех котов тоже Василиями именовали. В массе это звучало как безымянный. Мне захотелось исправить такую несправедливость. Как ни странно, но родители охотно втянулись в подбор имени для кота. Получилась целая дискуссия.

– Давайте назовём его Шарбон! – предложил папа.

– Вот мужики! Давай лучше сразу Шайбой! – съехидничала соседка тётка Варвара, которая забежала за солью.

– При чём тут шайба, – обиделся папа. – Шарбон по-французски означает «уголь». А наш красавец как раз чёрный.

Неожиданно «красавец», который лежал на крылечке и делал вид, что наблюдает за хлопотливыми курами, презрительно фыркнул.

– Вот видишь, видишь! Ему иностранная кличка не по душе, – обрадовалась тётка Варвара и тоже решила внести свой вклад в судьбу кота: – Давайте тогда его по-русски Угольком назовём.

– Мяу-мяф-ф-ф! – презрительно отозвался кот.

И тут меня осенило.

– Его зовут Горелик! – закричала я. – Потому что он напоминает не просто уголь, а горящий уголь, с огоньком внутри.

После этих слов кот лениво поднялся и, подойдя ко мне, доверительно потёрся пушистым боком об ноги.

– Всё понимает, – восхитилась мама.

Тётка Варвара заулыбалась. А я замерла, боясь пошевелиться, чтоб не смутить и не отпугнуть котика. Ведь до этого я безуспешно пыталась завоевать его дружбу. Подманивала лакомыми кусочками колбасы и курятины, наливала в мисочку молоко. Но гордый зазнайка знаки внимания игнорировал. Однако несколько раз я замечала, как кот утаскивал трофеи на чердак, резво перескакивая по ступенькам старой почерневшей лестницы.

Однажды я полезла за ним. На чердаке пахло сеном. Под крышей висели гирлянды золотых кукурузных початков. Но дальше начиналась темнота чужого мира, и я не решилась туда проникнуть…

Как ни странно, но новое имя настолько пришлось Горелику по душе, что он даже разрешил себя погладить и почесать за ушком.

Две недели пронеслись незаметно. Накануне нашего отъезда бабушка Сашура решила закатить грандиозный пир! Бабушка зарезала двух куриц и обварила их кипятком. Тётя Оля кур ощипывала. Мама резала салаты, чистила картошку и гоняла нас с подружкой на огород за зеленью и овощами. На летней печке, выстроенной посреди двора, шипело мясо, фырчала картошка и пыхтел, разливаясь ароматом, бордовый борщ…

Когда спа॔॔ла большая жара, двор стал наполняться народом. Из сеней вытащили лавку, разложили стол и застелили белой скатертью. Накрывать начали гости: никто не приходил с пустыми руками. Чего здесь только не было! И мёд – от бледно-жёлтого до коричневого – в сотах; и огромные ярко-красные помидоры; и огурчики свежие – нежно-зелёные, и огурчики солёные – тёмно-болотные, пахучие, пупырчатые, хрустящие на зубах; и домашняя колбаса, и сало, нарезанное толстыми лоснящимися ломтями; и миски с варениками да со сметаной; и вазы с вишнями, яблоками, грушами…

Наконец уселись за стол. Маме говорили комплименты. Потом все поворачивались ко мне и в сотый раз сообщали, как я похожа на «маленькую Лизоньку»… Папа тоже смеялся, но я видела, что он немножко обижается, потому что дома нам всегда говорили, что я «просто вылитый Игорёк».

Когда настало время фирменного блюда, бабушка внесла огромную пахучую кастрюлю и пошла за половником. Гости заметно оживились, стали разбирать ложки. В это время прямо над моей головой очень внятно сказали: «Мяу!»

Мы с Настей как по команде посмотрели вверх. Заинтересованная морда Горелика свесилась с чердака. Кот не мог спуститься, потому что лестницу убрали. Но явно намеревался принять участие в пиршестве.

– Мяу! – повторил Горелик.

– Кис-кис, – давясь от смеха, позвала я.

– Киси-киси, – продолжила Настя.

– Мяв‐вф-ф, – осторожно отозвался Горелик, принюхиваясь к новому блюду.

– Предлагаю отведать борщика, – радушно пригласила бабушка и сняла с кастрюли крышку.

– Мау-у-у! – возмущённо заорал кот.

– Кис-кис, – поддержал кота весёлый стол. – Иди сюда!

– Мяу-оф-ф‐ф!

– Кис-кис-кис!

У кота округлились глаза. Шерсть встала дыбом. Он ещё раз мявкнул и решительно прыгнул прямёхонько в кастрюлю с борщом!

– Мяуо-о‐о‐оф-ф‐ф‐ф! – громко воющего кота вмес-те с бурым фонтаном горячих брызг вынесло из кастрюли.

Над ухом завопила Настя, которая ближе всех сидела к злополучной кастрюле.

Нечто из шерсти и капусты пронеслось по столу, сметая на пол тарелки с закусками, стаканы, ложки и обдавая народ брызгами и кусками еды.

Кот метеором пронёсся по двору, распугивая мирно дремлющих в пыльных ямках кур, и с душераздирающим воем скрылся в огороде.

Мгновение стояла пронзительная тишина, которую всколыхнул вопль бабушки:

– Вот гад скаженный!!!

Мы посмотрели друг на друга. У Насти сарафан из белого превратился в грязно-бурый, с волос свисали ленточки капусты. У тёти Зины на груди брошкой красовался кусок колбасы. К щекам папы прилипли дольки помидоров. А я просто мокла в луже, потому что реки борща стекали именно туда, где я сидела… Я перевела взгляд на бабушку. Она стояла с выражением вселенской скорби на смуглом лице.

И тут на меня напал смех. Точнее, не смех, а настоящая смеховая истерика. Я согнулась пополам, из глаз потекли слёзы… Вслед за мной, словно приняв эстафету, захохотали все. Хором!

В ответ заволновались куры. Они в панике начали метаться по двору, пытаясь удрать подальше. Петух взлетел на забор и грозным басом закричал:

– Ку-ка-ре-ку!

Из соседних дворов бодро откликнулись его собратья. Заливисто забрехали собаки. А на улице у забора собралась толпа соседей, которые пытались выяснить, что у нас происходит.

– Дерётесь или веселитесь? Может, кого разнять требуется? – попытался выяснить чей-то сердобольный голос.

В ответ раздался новый взрыв смеха. Дядя Петя всё время ударял рукой о край стола и повторял как заведённый:

– Ну, дал негодник! Вот дал так дал!

А тётя Нина даже икать начала и всё повторяла:

– Ой, не могу! Ой, я сейчас умру от смеха!

Но со смеха она не умерла, а живёт и сейчас, и даже звонит нам иногда – по праздникам. И кот Горелик тоже жив. Только говорят – борщ он с тех пор начисто разлюбил…

Вот такие деревенские каникулы у нас получились!