Зима 2017 года. Туман опускается на Скопье как смертоносная, но милосердная пелена. Призрачное свечение озаряет улицы для нескольких офисных работников, быстро идущих между зданиями вдоль главных городских артерий. Поверх черных масок-респираторов периодически выглядывают голубые, карие и зеленые глаза. Кафе открыты, но пусты, напоминая глубокие вздохи в равномерном дыхании. Здания медленно возникают и исчезают в смоге, их силуэты смешиваются в тысячу химерных форм.

Когда Скопье оживает, это не приносит облегчения. Необарочные фасады расползаются, как пластиковые паразиты, по скелетам зданий социалистических времен. Бронзовые памятники национальным героям отражают звук шагов, распространяя эхо пустых обещаний великого будущего, разоблаченных хрупкими формами ветхих школ и больниц. В проеме небольшой триумфальной арки виднеются кучкующиеся новостройки, которые выросли как грибы после дождя на восточных окраинах – олигархи и правительство, которое спонсировало македонскую городскую экспансию, вероятно, считают их победой. Для жителей, подрядчиков и горожан они – тревожное свидетельство быстрорастущих долгов.

Израненный, измотанный, недоверчивый – современный Скопье восстанавливается после похмелья от строительного запоя, затянувшегося на десять лет. Предполагалось, что волна городского обновления, анонсированного в 2010 году и известного как «Скопье-2014», удержит на плаву экономику Македонии во время международной рецессии, последовавшей за ипотечным кризисом в США 2007 года – экономическим потрясением, которое на последующее десятилетие заморозило международные кредитные рынки и повлекло за собой несколько кризисов ипотечного и государственного долга в Европе. В теории государственные кредиты, субсидировавшие план «Скопье-2014», представляли собой инвестицию, которая должна была предотвратить распространение финансовой нестабильности на Македонию, сделать страну узнаваемой и привлечь глобальный капитал. На практике средства доходили лишь до немногих компаний. Деньги словно испарялись, не успев добраться до местного бизнеса. Неоплаченные счета же, напротив, никуда не девались.

Как во многих других мировых столицах, спираль кредитования, сделавшая «Скопье-2014» возможным, возникла из пула ликвидных инвестиций, поддерживающих финансовую архитектуру современного капитализма. Необычным было разве что время ее появления. Глобальные кредиторы заинтересовались Македонией именно в тот момент, когда инвестиции в строительство по всей Европе считались безрассудством. Что еще важнее, их кредиты, казалось, предназначались для государственных структур, а не повторяли того неразборчивого поведения, что наблюдалось до глобального финансового кризиса. Правительство Македонии набрало долгов и – теоретически – наличности, которую можно было тратить, но удивительным образом македонский бизнес и граждане едва могли получить кредиты от частных банков или даже выплаты от госорганов. Для них Македония не была страной, купающейся в деньгах. Наоборот, казалось, что страна бедствует от нехватки ликвидности и несправедливых условий труда.

Для тех же, кто придумал необарочные фасады «Скопье-2014», рост строительного и финансового секторов Македонии был чрезвычайно прибыльным. Между 2006 и 2016 годами премьер-министр Македонии Никола Груевский, его двоюродный брат и руководитель службы безопасности страны Сашо Миялков вместе с узким кругом политиков и олигархов использовал ресурсы, предоставленные международными финансовыми организациями, чтобы завладеть активами и упрочить свой контроль над государством и обществом. Под звук ударов кувалд скрытно работали сети вымогательств, насильственных приобретений, политического насилия, арестов, неизбирательной прослушки и запугивания. С каждым евро, шедшим на обустройство городских пространств Скопье, режим Груевского становился физически ощутимым, производя впечатление сильного, реального и неизбежного.

Илл. 1. Статуя Александра Великого появляется из зимнего тумана в Скопье (В русской традиции Александр Великий традиционно называется Македонским, в переводе сохранена версия оригинала)

Находясь в тисках безденежья и деспотичного режима, большинство македонцев чувствовали себя бессильными. Груевский, напротив, казался неприкосновенным, способным контролировать экономику страны и ответить на любые протесты или скандалы. Даже когда в 2015 году оппозиция опубликовала аудиозаписи, которые вскрывали преступления режима, Груевский и его партия «Внутренняя македонская революционная организация – Демократическая партия за македонское национальное единство» (ВМРО-ДПМНЕ) выстояли, оказавшись сильнейшей партией на выборах 2016 года и недосчитавшись всего нескольких мест до нового большинства.

И все же, когда режим, казалось, был готов пережить очередной кризис, он вдруг рассыпался. Вознамерившись помешать (хрупкой) коалиции создать новое правительство, ВМРО-ДПМНЕ попыталась затормозить, бойкотировать и в конечном итоге физически оккупировать македонский парламент, организовав озлобленную толпу бандитов и ярых националистов. В минуты наступившего хаоса и насилия слухи о перевороте распространялись со скоростью лесного пожара. Охваченные паникой, мои друзья и собеседники звонили мне в Нью-Йорк. Они опасались, что армия поддержит режим, и ожидали, что президент Македонии Горге Иванов, ближайший соратник Груевского, объявит военное положение. После нескольких часов хаоса, однако, ничего не произошло. В своей речи Иванов призвал всех сохранять спокойствие. Находившийся в Вене Груевский последовал его примеру. Наконец, вмешалась полиция, удалив поддерживающих ВМРО-ДПМНЕ протестующих, – так аура неуязвимости, окружавшая режим, испарилась.

Как вышло, что режим Груевского, подчинивший себе сердца и умы македонцев, пал так стремительно? И если режим был таким могущественным, почему он оказался неспособным пойти на открытое, крупномасштабное политическое насилие, когда в этом была острая необходимость? Эта книга утверждает, что устойчивость и хрупкость македонского авторитаризма напрямую связаны с формами финансовой экспансии, переживаемой на периферии Европы. Представленное мной этнографическое исследование македонского строительного сектора свидетельствует о том, что режим Груевского процветал благодаря геополитической ценности, которую такая небольшая, окраинная страна, как Македония, обрела в ходе глобального финансового кризиса. Сумев получить доступ к финансовым ресурсам в период заморозки глобального кредитного рынка, Груевский вплел сложные слои финансовой зависимости в городской ландшафт.

В реконструкции Скопье финансовые схемы навязанного кредитования и иллюзорного богатства переплелись с формальными и сущностными процессами в ядре политический жизни Македонии. Вместо того чтобы быть функцией устройств учета или ликвидного капитала, финансы распространялись через пересечения и противостояния множества акторов. Финансовые потоки следовали за властными играми таких фигур, как Груевский, который смог использовать в своих интересах одновременно и ожидание прибыли глобальных финансовых игроков, и жажду признания, которую выражали македонские граждане. В результате в стране, унаследовавшей черты финансовой периферии, возник особый вид неликвидности, где долговые отношения расширялись, но поток денег оставался централизованным и ограниченным. Неликвидность позволила Македонскому правительству на десятилетие монополизировать денежную массу и вынудить бизнес и частные лица согласиться с авторитарной политикой. Неликвидность, скорее усиливая, чем сглаживая финансовую эксплуатацию, ощутимую в Македонии, маскировала структурные зависимости режима – до тех пор, пока режима не стало.

Эта книга рассказывает истории предпринимателей-неудачников, рабочих, увязших в долгах, и честолюбивых бюрократов – и показывает, что экспансия финансов на окраинах Европы превратила идентичности, ценности и надежды на экономическое благополучие в орудия подчинения. Каждая глава предлагает исследование нового места, где столкнулись и переплелись друг с другом финансы и политика. В этой хронике событий авторитарный режим Македонии, оседлав волну финансовой экспансии, сначала проникает во все поры македонского общества и усиливает свое влияние, но в конце концов понимает, что, как и все спекулятивные пузыри, его власть всегда была на грани краха.

Большинство аспектов современной жизни – от продовольственного производства до образования, от ежедневных покупок до контроля за распространением заболеваний и предотвращения катастроф – становятся возможны благодаря долговому финансированию и связаны с ростом или сжатием финансовых рынков. Социологи называют это нарастающее влияние финансовых акторов, рынков и способов мышления финансиализацией – это глобальный процесс, который все больше понимается как социальное, а не экономическое явление[2].

Тогда как ранние исследования экспансии финансов сосредоточивались на ее техническом и функциональном аспектах, благодаря мировому финансовому кризису стало вполне очевидно, что финансиализация пересекается с официальной (а также повседневной) политикой[3].

Уже в 1920-х годах мыслители-марксисты представляли расширение влияния финансов как классовый проект, в котором правящие классы использовали государственные структуры для расширения своего господства. По мнению Гильфердинга, финансовая экспансия была вызвана возникновением крупных монополий, в которых происходило сближение интересов богатейших слоев буржуазии и государственных бюрократов[4]. Столкнувшись с характерными кризисами сверхнакопления, финансовые элиты используют политическое влияние, законодательство и военную силу для открытия новых рынков и трансформации своего производственного капитала в финансовую прибыль. Как следствие, финансиализация привела к драматичным политическим событиям – от войн до смен режимов и (более или менее скрытых) форм колониализма[5].

Экспансия и повышение ликвидности финансового капитала при этом также взаимосвязаны с более тонкими политическими процессами. Социологи под влиянием представлений Фуко о надзоре и дисциплине показали, что финансы воздействуют на коллективную и частную жизнь, переводя противоречивый социальный опыт в ясно считываемые формы. Эта новая идеологическая основа помогает представлять и лучше понимать социальные взаимоотношения[6]. Через дискурсивные и перформативные практики ипотека, кредитные карты и алгоритмы переплавляют «общественные и семейные отношения в шестеренки глобальных спекулятивных финансовых стратегий»[7]. Эти новые технологии распознавания пересматривают понятие «ценности», перестраивая не только стандарты оценки, но даже и субъективные процессы, с помощью которых граждане осмысляют самих себя и, в конечном счете, свои коллективные устремления[8].

Чем более значимой составляющей общественной жизни становятся финансы, тем в большей мере их источники, траектории и воздействие формируются специфическими историческим, социальным и экономическим контекстом[9]. В этом контекстуальном подходе определяющим для финансиализации и ее политического значения является то, как ее присваивают, применяют и встраивают в мораль отдельные сообщества акторов[10]. Это, конечно, легко заметить в среде профессиональных финансистов, неуловимых глав центральных банков и менеджеров хедж-фондов[11], формирующих ее инфраструктуру в соответствии со своим мировоззрением. Но есть и многие другие, чьи действия имеют критическое значение для существования финансов: политические лидеры, приглашающие или заманивающие глобальных инвесторов[12]; менеджеры и бюрократы, которые стремятся заполучить контракты с кредитным финансированием, исполняют их или жонглируют ими[13]; рабочие, рассчитывающие подзаработать на финансовых сделках или вынужденные брать разорительные микрокредиты, чтобы избежать финансового банкротства[14]; и матери и жены, на которых возложена обязанность вносить свой вклад и защищать финансовую стабильность их семей[15]. Эти акторы встречаются с финансами, манипулируют ими и формируют их в разнообразных контекстах, изобилующих моральными дилеммами и противоречиями, находящимися под влиянием индивидуального опыта или стремлений в той же мере, в какой они ограничены, или обусловлены, трендами, которые задаются глобальными финансовыми игроками. Именно эти неравные встречи с открытым исходом делают финансиализацию реальной[16].

Это соображение приводит к концептуальной дилемме: если финансовая экспансия осуществляется множеством акторов, формируется множеством отношений и приводит ко множеству политических последствий, имеет ли все еще смысл говорить о финансиализации как о реальном, отдельном, целостном процессе? В конце концов, большинство сценариев, характерных для финансиализации (то есть получение кредитов, заключение долгового договора, покупка или продажа акций), не подразумевают прямого взаимодействия индивидов с реальными денежными потоками. На практике встречи с финансами предусматривают взаимодействие с чиновниками, долговыми коллекторами, бизнес-партнерами, кредитными скоринговыми системами, банковскими служащими и даже иногда программным обеспечением[17].

Должны ли мы ответить на этот непростой вопрос, отказавшись от представления о финансиализации как действительно существующем процессе в пользу «эффектов финансиализации», так же как в 1970-е годы ученые поставили под вопрос существование государства как предмета исследования?[18] Или нам следует преодолеть неопределенную природу понятия, уточнив его границы, и использовать финансиализацию только чтобы обозначать внедрение специфических режимов калькуляции, которые подчиняют финансовые процессы неолиберальным рынкам, что некоторые начали называть финансиализацией финансов?[19]

Ни одна из этих трактовок не будет продуктивной для таких мест, как Македония. Отказ от концепции финансиализации, отрицание какой-либо целостности ее существования или ограничение этого явления техническими аспектами затруднили бы понимание финансовой экспансии в периферийном контексте, где финансы предстают в особенно противоречивых формах по сравнению с теми, что наблюдаются в торговых залах Лондонской и Чикагской биржи. На этой мировой окраине финансовая экспансия может действовать через различные средства обмена и быть напрямую связана с действиями небольшой клики местных политических лидеров, которые «управляют государственными делами, задействуя методы и инструменты финансовых инноваций»[20]. Эти специфические формы политики, вовсе не являющиеся аномальными, разыгрываются в шизофренической симфонии глобального кредитования и, по сути, приоткрывают завесу над политическими процессами, которые делают возможными некоторые из наиболее абстрактных финансовых инноваций, регулирующих жизнь в ядре глобальной экономической системы.

Виды финансов, наблюдающиеся на мировых перифериях, предлагают третий вариант аналитического подхода к финансиализации: уйти от изучения технических аспектов финансов или сетей их главных операторов и вместо этого обратиться к политическому и экономическому ландшафтам, в которых разворачивается финансовая экспансия. Если финансиализация «порождается гетерогенностью и различиями, а также разнообразными стратегиями бытия и становления особенными типами людей, семьей или сообществ»[21], то тогда технические, социальные и культурные процессы, характерные для финансовых элит, представляют собой лишь один из многих компонентов, образующих финансиализацию. В этой перспективе социоэкономический процесс финансиализации не является ни социальным актором, ни чертой специфической социальной группы, ни серией мимолетных эффектов. Финансиализация, скорее, аналитически определяет политическую и экономическую конъюнктуру, которая дает форму, определяет, поддерживает или структурирует финансовую экспансию – результат более или менее устойчивых взаимодействий, отношений и борьбы, – опосредованную историческим и материальным процессами, которые пересекаются с усилиями государства и отражают опыт общества в глобальной экономической системе[22].

Понимание финансиализации как политической и экономической конъюнктуры представляет собой одновременно и теоретическую, и методологическую задачу. Это значит найти этнографические и аналитические пространства, адекватные для исследования того, как глобальные события, подобные мировому финансовому кризису, взаимодействуют с политическим контекстом общества на периферии, такого как македонское. Это также означает дать голос этнографическим свидетельствам, показывающим, что финансиализация – это не однонаправленный процесс, зарождающийся в Нью-Йорке, Лондоне, Шанхае или Франкфурте и (не)равномерно движущийся в сторону периферии. Как и формы колониального капитализма, описанные Минцем, Ортисом и Коронилом, этот подход к финансиализации представляет собой динамику взаимодействий[23] – ряд неравных отношений, конфликтов и противоречий между центром и периферией, между либеральными лидерами и потенциальными диктаторами, а также глобальными финансовыми институциями и местными рабочими.

Чтобы проанализировать и реконструировать эту интерактивную динамику, я разложил процесс финансовой экспансии в Македонии на пять аналитических компонентов, которые описывают ее историческую и географическую траекторию, ее распространение через множественные кредитные логики и ее переплетение с индивидуальными и коллективными идентичностями. Эти пять аналитических пространств не только дают различные этнографические перспективы, но также выявляют различные виды переплетений – разнообразные отношения, которые вплетают формы финансов в общественную жизнь и порождают неравные, но «значимые связи между людьми»[24].

Выявление отношенческой природы финансиализации требует комплексности – подхода, в котором ожидания прибыли финансистов сопоставлены с опытом других социальных акторов, таких как нуждающиеся рабочие и расчетливые политические лидеры. В македонском контексте это значит понять, почему международные финансовые институты, такие как Deutsche Bank, Citibank и Международный валютный фонд (МВФ), решили инвестировать сотни миллионов евро в Македонию[25] в свете реализуемой Груевским стратегии брендинга и узнаваемости; возросшую способность олигархов рассчитывать на неликвидность, играя на мечтах граждан, которые на десятилетия застряли в нескончаемых циклах экономической стагнации; и плавную интеграцию вредных финансовых схем в план благотворного социалистического неформального кредитования. Без этих частей истории будет невозможно понять, почему финансовая экспансия резко ускорилась во время финансового кризиса, породив призрачные финансовые богатства и хрупкий, но всепроникающий авторитарный режим.

Несмотря на аналитическую ясность этого подхода, сбор данных, необходимых для выявления и исследования этих пяти пространств переплетений, был особенно затруднен постепенным расширением авторитарной политики в Македонии. В 2013–2014 годах, когда я проводил 12-месячное этнографическое исследование строительного сектора Скопье, политические контуры правления Груевского были очень расплывчаты. Собеседники шепотом рассказывали о политически мотивированных нападениях, о мухлеже правительства с госконтрактами, о том, что за бизнесменами и иностранцами, вероятно, активно следят агенты спецслужб, и о гомофобных нападениях на сообщества лесбиянок, геев, бисексуалов, трансгендерных и квир-людей. Эти слухи создавали всепроникающую атмосферу страха и недоверия. Многие жаловались – ставя «философские» диагнозы политической обстановке, которая ощущалась ими как все более репрессивная, – но неохотно называли имена, суммы, а иногда и конкретные примеры, которые могли бы выдать их собственное участие в незаконных сделках.

Эта подозрительность сделала мою работу в поле чрезвычайно обескураживающим и тревожным опытом. Находился ли я под наблюдением? Были ли участники моего исследования честны со мной в своих свидетельствах? Почему многие упорно использовали вымышленные примеры? Были ли виной тому мои недостатки как этнографа? И только после нескольких визитов, когда публикация аудиозаписей воодушевила критиков и оппозицию, я осознал, что ведение разговоров в абстрактном и общем ключе зачастую было проявлением заботы, попыткой моих собеседников защитить нас обоих от раскрытия опасных деталей. Что еще важнее, призрачный ландшафт, который они порождали, стал критически важным аналитическим инструментом для понимания остро политизированной и противоречивой природы финансиализации и ее связи с правлением Груевского. Туманные и при этом опасно балансирующие «на границе реального и мнимого»[26], эти слухи сопровождали каждую неудавшуюся сделку, представляя Груевского всемогущей тенью – не устойчивого автократического государства, а режима, построенного на неуловимых противоречиях.

Пока я собирал данные, расширение влияния авторитарного правительства Груевского стало сказываться на исследовании, вызывая опасения за пределами аналитической части. Несколько компаний, выразивших интерес к участию в ходе предварительного этапа исследования, отказались от общения, опасаясь политических последствий от раскрытия своих финансовых связей. Оказавшись во враждебном ландшафте, я сузил границы включенного наблюдения в некоторых организациях и решил сосредоточиться на Construx – строительной фирме средней величины с финансовыми проблемами, оставшейся на периферии политической сети ВМРО-ДПМНЕ. Проводя время на ее стройплощадках, вместе с бездействующими рабочими ожидая редких поставок строительных материалов и сопровождая некоторых ее (потенциальных) субподрядчиков, я выслушивал сетования мужчин, пытавшихся разобраться с ошибочными финансовыми решениями. Чтобы выявить источники их тревог, я брал интервью у стейкхолдеров, участвовавших в построении финансовых схем Груевского, отслеживая цепочки финансовых потоков, соединявших рабочих-мужчин с администраторами-, менеджерами- и специалистами-мужчинами в нескольких государственных организациях и министерствах, местных и международных строительных компаниях, а также местных и глобальных финансовых институтах. В конечном итоге эти связи привели меня обратно в Construx и его административные офисы, где я сопровождал (или развлекал) архитекторов, планировщиков и ассистентов, и их женский взгляд на вещи представлял совершенно иную сторону финансиализации.

Получившийся в результате нарратив открывается рассказами из разных гендерных перспектив о рабочих дилеммах, которые помогают объяснить противоречивые отношения, воплощенные в финансовой экспансии[27]. Гендерно специфичные стремления, трудности и страхи, как оказалось, одушевляли часто не связанные между собой встречи, вызывавшие финансы к жизни. Выявить сущностные измерения финансовой экспансии помогает тревожный опыт женщин, который я использовал как линзу, через которую рассказана история мужского мира, где финансовые противоречия связывали во взаимном угнетении македонских рабочих, бюрократов и даже итальянских инвесторов. Хотя этот выбор означал меньше возможности прямого высказывания для женщин, он все же позволил мне подчеркнуть общий опыт в постиндустриальном контексте, в котором привилегии, определявшие идентичность мужчин, испарились, и им пришлось с большим трудом искать новые источники социальной значимости. В Македонии Груевского возможность получения доступа к финансам стала одновременно и доказательством, и инструментом преодоления чувства, что рабочие места и, шире, общество феминизировались – как если бы перехват глобального финансирования мог обеспечить новые направления для хищнического, мужского доминирования[28]. Неудивительно, что протест против Груевского возглавили не закаленные мужчины из рабочего класса, а молодые женщины, которые, как показывает илл. 2, вставали лицом к лицу со спецподразделениями полиции и бросали вызов, физический и символический, финансовой магии Груевского.

Эта книга помещает призрак неликвидности, обнаруженный из разных гендерных перспектив, в широкий исторический и географический контекст, разбирая непосредственную эволюцию политической экономии Македонии. Я потратил много времени на анализ формальных показателей, используемых экономистами для описания общего положения экономики Македонии (и соседних стран), и сбор данных в Македонском национальном архиве, архиве Центрального разведывательного управления (ЦРУ) и других подобных источниках, чтобы исследовать обстоятельства в прошлом, которые создавали основу для режима Груевского. В основе этой книги лежат компаративные вопросы, которые были сформулированы в обсуждении моих архивных и количественных изысканий с политэкономистами и финансовыми экспертами. Результатом стал нарратив со смещенным ритмом, в котором количественные и компаративные вопросы пересекаются с экзистенциальной борьбой македонских рабочих и менеджеров – органический подход к политической экономии, вдохновленный критической философией праксиса, присутствующей в большом количестве неортодоксальных марксистских текстов[29], прослеживающей генеалогию масштабных изменений до микроуровня повседневных действий[30]. В этой отношенческой перспективе кризисы, такие как нефтяные шоки 1970-х, постсоциалистический транзит или глобальный финансовый кризис прошлого десятилетия, не являются лишь экономическими переменами. Напротив, они возникают из обычных событий общественной жизни, открывающихся и закрывающихся пространств политического действия и воображения[31].

Илл. 2. Один из символов Цветной революции: женщина-македонка открыто сопротивляется режиму, используя щит полицейского как зеркало. Фото: Огнен Теофиловский

Ключевую роль в этой истории сыграл глобальный финансовый кризис. Чтобы предотвратить его распространение, финансовые институты выдавали профилактические кредиты небольшим периферийным странам, таким как Македония. Груевский использовал эти кредиты, все более недоступные для независимых компаний, чтобы захватить македонскую экономику. Неверные финансовые решения и отложенные платежи укрепили отношения между авторитарными лидерами и олигархами и изменили отношения рабочих и менеджеров между собой. Без гроша за душой, в изоляции, с уязвимой гендерной и профессиональной идентичностью, рабочие и менеджеры пытались восстановить свою индивидуальность в опоре на нелиберальные моральные ценности, которые ВМРО-ДПМНЕ использовала, чтобы править Македонией. С каждой неудачной сделкой люди оказывались привязанными к режиму все сильнее, и этот финансовый поводок, казалось, был повсюду, хотя часто так и не материализовался.

Чтобы понять, почему финансы обрели такую важность для режима Груевского, необходимо проследить его корни в югославской политической экономии и его связи с сетями власти, которые способствовали зависимости социалистической Македонии от глобального импорта и помощи. Между 1945 и 1991 годами Македония была одним из наименее развитых регионов Социалистической Федеративной Республики Югославия (СФРЮ), в которую также входили Словения, Хорватия, Сербия, Босния и Герцеговина, Черногория и два автономных региона – Косово и Воеводина. Благодаря внеблоковому статусу югославского государства, позволявшему СФРЮ иметь дело как с Западом, так и с Советским блоком, недоразвитость Македонии нивелировалась доступом к весьма недорогим кредитам для бизнеса и частных лиц.

Югославские финансы создавали пространство, где политические лидеры, бизнесмены и сотрудники разведки манипулировали международными валютными кредитами, чтобы поддерживать местные производства и гарантировать, что рабочие ощущают рост уровня жизни. В 1970-х рост финансового процветания замедлился в условиях стагнации и инфляции, усугубленных внезапным ростом цен на нефть и глобальных процентных ставок, известных как Волкеровский и нефтяной шоки. С истощением потока международных кредитов европейские партнеры отвернулись от югославской продукции и в начале 1980-х ужесточили политику кредитования. Не сумев получить новые международные займы, Югославия оказалась разорена из-за внешнего долга и гиперинфляции, что открыло путь к выкупам компаний, срежиссированным МВФ и международными кредиторами, в обмен на масштабное ужесточение бюджетной политики и структурные реформы.

В 1990-е годы с падением социалистической системы Югославия, и Македония в особенности, утратили свой геополитический статус и были ввергнуты в спираль финансового сжатия. Схемы дикой приватизации, предписанные международными организациями и реализованные бывшими коммунистическими лидерами, раздробили сферы политической власти и производственной инфраструктуры страны[32]. Как отмечали Вердери и Хамфри, переход от социализма вместо либеральных социальных структур и круга благоприятных возможностей, создаваемых конкуренцией, привел к установлению полуфеодальных порядков, характеризующихся политической раздробленностью и распадом общества[33]. Эта обстановка переходного периода была, судя по всему, полна драматичных, сеющих хаос конфликтов. Олигархи, мафия и банды конкурировали за власть над осколками социалистических государств[34]. В зазорах между этими конфликтами аппаратчики, международные организации и рядовые граждане полагались на старые и новые личные отношения, чтобы преодолеть экономические и бюрократические барьеры путем нелегальных, но морально оправданных компромиссов[35]. Эти неформальные финансовые процессы стали особенно очевидны в периферийных странах, поставленных на грань экономического краха геополитической нестабильностью и криминальной приватизацией, – таких, как Македония, где не только маргинализованные сообщества, но даже государственные учреждения оказались зависимыми от серых форм финансирования и системы семейных связей[36].

Если Македония не скатилась к открытой войне, как многие ее соседи, то только благодаря умелому руководству ее первого президента Киро Глигорова и его консолидированной сети бывших социалистических соратников. В бытность свою министром финансов, Глигоров разработал ряд конституционных реформ в Югославии и договорился о реструктуризации долга в период конца 1970-х – начала 1990-х. Эти международные связи помогли Глигорову добиться мирного вывода могущественной Югославской народной армии из Македонии. Но они же позволили Глигорову взаимодействовать с сетями бывших секретных агентов и руководителей импортно-экспортных операций и снабжать Македонию ресурсами, необходимыми для того, чтобы создать резервы для ее национальных банков и обеспечить другие критически важные услуги, включая доставку лекарств, топлива и продовольствия, ранее поставлявшиеся другими югославскими республиками.

Влияние Глигорова, однако, было недолгим. После того как в 1994 году он был выведен из игры в результате взрыва автомобиля, к власти в Македонии в первые годы переходного периода пришел Социал-демократический союз Македонии (СДСМ). Под руководством Бранко Црвенковского СДСМ ускорил процесс приватизации промышленности. Некомпетентные или нечестные менеджеры, поддерживаемые СДСМ, обанкротили сотни предприятий и присвоили доходы, что привело к потере тысяч рабочих мест. Одновременно македонцы оказались отрезанными от региональных и европейских рынков из-за Балканских войн и двух эмбарго, наложенных Грецией. Находясь на грани экономического коллапса, Македония столкнулась с отказом Греции признавать ее название[37], отрицанием существования македонской нации Болгарией и нежеланием Сербии признавать независимую Македонскую православную церковь. Македонские граждане, прежде свободно перемещавшиеся по миру со своими красными югославскими паспортами, вдруг оказались в экономической и политической изоляции, а свобода от социализма обернулась контрабандным ввозом и вывозом ресурсов из маленькой страны, в которой они были заперты, как в ловушке[38].

Тогда как македонцы пытались самоорганизоваться в неформальной экономике, политические элиты последовали совету международных организаций, которые ратовали за вступление страны в Европейский союз (ЕС) как наилучшее экономическое и политическое решение, способное покончить с финансовой стагнацией. Чтобы стать кандидатом на вступление в ЕС, правое и левое правительства сократили госдолг, провели структурные реформы, снизили госинвестиции и гармонизировали юридические и экономические нормы страны с европейскими. К 2006 году, когда был избран Груевский, страна считалась образцом в проведении неолиберальных реформ в Восточной Европе и следующим кандидатом на членство в Организации Североатлантического договора (НАТО). Но в 2008-м все изменилось. На саммите НАТО в Бухаресте, на заре финансового кризиса, Греция наложила вето на вступление Македонии в альянс и сигнализировала о своей готовности сделать то же в переговорах о вступлении в ЕС. После такого унижения Груевский сменил приоритеты[39]. Время постсоциалистической жесткой экономии кончилось.

Сложно оценить, был ли саммит НАТО 2008 года переломным моментом в отношениях Груевского с Западом или он просто ускорил уже запущенный процесс становления авторитаризма. Ясно, однако, то, что жизнь при правлении Груевского радикально отличалась от того, что граждане переживали в период политического распада и финансовой фрагментации, свойственных для начала транзита. Режим Груевского парадоксально походил на процесс частичного возрождения: отдельные (репрессивные) направления политики использовали финансы, чтобы распространить влияние и централизовать македонское государство, а также внедриться в межличностные и неформальные отношения, ставшие пространством солидарности и смысла в предыдущие десятилетия.

Эта необычная конфигурация власти была отчасти результатом неустойчивого положения Груевского. В 1990-х его политическая клика занимала относительно маргинальные позиции. Связи его семьи с кругами олигархов и сотрудников спецслужб, которые возникли в результате транзита, были ослаблены смертью его дяди Йордана Миялкова. Между 1997 и 2002 годами Груевский, занимая пост министра финансов, сумел обзавестись личными связями и ресурсами, чтобы начать собственное восхождение к власти. Однако только с глобальным финансовым кризисом Груевский и его клика получили возможность преодолеть и замаскировать свое недостаточно центральное положение среди серых кардиналов постсоциалистического периода.

В отличие от стран, где стремительное развитие финансовой сферы облегчило наращивание чрезмерного долга, банковская система постсоциалистической Македонии была очень консервативной. До глобального финансового кризиса международные инвесторы, фонды и даже такие организации, как Всемирный банк и МВФ, проявляли мало интереса к этой стране, предпочитая другие, более прибыльные рынки, – и эта изоляция позволила сделать вывод, что Македония выстояла в шторме «с минимальным воздействием на местную экономику»[40]. В ходе глобального финансового кризиса, однако, неолиберальный стиль Груевского и брендинговые кампании его правительства обратили на себя внимание международных инвесторов. Пока обрушивалась архитектура глобальной ликвидности, македонское правительство сумело получить доступ к инвестициям от акторов, либо заинтересованных в диверсификации своих портфелей, либо стремящихся предотвратить распространение на Балканах долгового кризиса, который уже успел посеять хаос в Греции.

Существенная порция нового государственного долга была направлена на крупномасштабные строительные проекты. Задуманные как способ стимулировать сектор в кризис и повысить международную узнаваемость Македонии, «китчевые» и «неэффективные» городские проекты, такие как «Скопье-2014», вызывали опасения относительно способности Македонии выплатить свои долги. Чтобы поддерживать видимость бюджетной дисциплины, Груевский и его режим разработали хитроумные стратегии отложенных платежей, навязанных кредитов и нестандартных государственных (суб)контрактов. Для олигархов эти условия работали хорошо, поскольку открывали возможности для «творческих» способов отъема собственности. Однако в случае менеджеров и рабочих небольших компаний обещанное Груевским обогащение часто означало эксплуататорские условия труда, из-за которых они теряли и время, и деньги.

Сорвавшиеся сделки и ускользающие богатства, которые отмечали этот все более неравный контекст, заставили многих бизнесменов объяснять разнообразные финансовые неурядицы, мнимые банкротства и быстрое обогащение влиянием ВМРО-ДПМНЕ. Как теневой оператор финансов Македонии режим Груевского казался разрастающейся политической сущностью, призрачной силой, которая получила контроль и расширила свое влияние на македонское государство настолько, что могла повлиять на любую сделку. Подпитываемая фактами и слухами, неликвидность оказалась элементом атмосферы страха и надежды, которые граждане связывали с режимом Груевского, стала экономическим выражением палимпсеста из коллективных ожиданий, тенденций кредитования и политических интриг.

На базовом уровне чудовищная форма неликвидности, существовавшая в Македонии, отражала разворот потоков международных кредитов от частного сектора к государственному, вслед за глобальным финансовым кризисом. Но македонская неликвидность также воплощала собой второй, политический процесс. Отложенные платежи и несостоятельные сделки понимались как ясное доказательство авторитарного присутствия Груевского в повседневных явлениях – почти что инструмент, диагностирующий его растущую власть над македонским обществом. С точки зрения рабочих, бизнесменов и граждан, живущих в стагнирующей постсоциалистической экономике Македонии, неликвидность подкрепляла и усиливала тревоги, противоречия и другие формы социальной уязвимости – это третье, экзистенциальное социальное измерение, с помощью которого неликвидность наполняла личные отношения унынием и бесплодными ожиданиями.

Эти три аспекта неликвидности, отражающие глобальное преобразование кредита, цепочку политических зависимостей и экзистенциальные сомнения, определили постсоциалистическую форму политической магии – политическую и экономическую конъюнктуру, которая сделала режим Груевского реальным не вопреки, а благодаря его противоречиям. Одновременное присутствие и отсутствие денег позволило авторитарному правлению Груевского стать материальным, конкретным и цельным. Обещание финансовых расчетов с глобальными державами и их постоянная отсрочка сделали из Груевского необходимую фигуру, сакральную, почти демоническую сущность, чьи финансовые связи держали македонцев в удушающих путах. Неликвидность оправдывала режим Груевского на эмоциональном уровне, через надежду на восстановление гендерных прав, которые не могли осуществиться в полной мере. Так режим достиг апогея своего существования, скрывшего финансовые и политические опасения в слоях экстрактивного угнетения. В ситуации безысходности неликвидность превратила режим Груевского в последнюю надежду граждан. Покорившись ему и режиму ВМРО-ДПМНЕ, македонцы надеялись выбраться со свалки истории.

Далее, таким образом, последует рассказ о противоречивых отношениях, которые позволили Груевскому опираться на особую форму финансиализации, в которой запутанные, нежелательные и централизованные потоки долговых средств составляли «нормы и механизм власти»[41]. Ликвидность определяет процесс познания, в котором материальные техники, дискурсы и устройства нормализуют как риск, так и «мнимое чувство безопасности и оптимизма»[42]. В свою очередь неликвидность, понятая не как владение активами или форма знания, позволяющая продать активы на рынке, а как набор навязанных кредитных отношений, формировала безнадежную, полупрозрачную оценку геополитического контекста существования Македонии как столкновения между постсоциалистической периферией и глобальным финансовым кризисом[43].

В обстановке, полной противоречий, неликвидность превратилась в непредсказуемую пляску ситуативных и эксплуататорских финансовых связей, которые никого не могли обмануть, но были повсеместными из-за кажущегося отсутствия альтернативы. Экзистенциальные надежды, страхи и формы лишения собственности, сконцентрированные вокруг неликвидности, поддерживали авторитаризм на плаву. Как конъюнктура конъюнктур неликвидность стала предпосылкой, а также одним из следствий централизованного правления Груевского, финансовым пространством между обещанием и реальностью, между надежностью патернализма и реальностью насилия, благодаря которой ВМРО-ДПМНЕ казалась вечной – пока не кончилась.

До 2015 года авторитарный режим Македонии упоминался в международных СМИ главным образом в связи с проектом «Скопье-2014». Происхождение и обоснование проекта, состоявшего из сотен новых зданий и статуй, прославляющих выдуманное эллинистическое и необарочное прошлое, были покрыты тайной. С тех пор предпринимались расследования, чтобы выяснить, сколько он стоил, какие компании выиграли контракты и кто из архитекторов предложил китчевую эстетику плана. Глава 1 рассказывает другую, скрытую историю – она о том, как теневые дельцы вступают в сговор с бывшими тайными агентами, замышляя разрушить бывшие социалистические предприятия и инвестировать во множество объектов недвижимости в Скопье. Глава описывает финансовые сети, находящиеся в центре строительного бума в Скопье, их связь с потребностью в иностранной валюте в социалистическую эпоху и их ключевую роль в поддержке политических амбиций Груевского. Проследив их траекторию в переходный период, глава показывает, как урбанизированная среда стала волшебным устройством, с помощью которого отмываются грязные деньги и двусмысленные властные отношения превращаются в национальную идентичность.

Македония в постпереходный период – это страна, бедная природными ресурсами, с высокой безработицей и небольшим количеством отраслей, создающих добавленную стоимость. Откуда же пришли средства на «Скопье-2014» и другие государственные инвестиции в проекты, связанные со строительством? Глава 2 разбирает международные условия, которые благоприятствовали и структурировали приток капитала в Македонию, фокусируясь на двух столпах финансовой экспансии на периферии (то есть на прямых иностранных инвестициях / ПИИ и фондах помощи). В ней описывается, почему международные инвесторы и организации решили предоставить средства македонскому правительству, несмотря на недостаток доверия, которое характеризовало глобальную экономику. Глава также прослеживает скитания группы итальянских инвесторов, пытавшихся ускользнуть от глобальной неликвидности, перехватив международные инвестиции в Македонии. Их истории описывают местные, ориентированные на ренту структуры, созданные правлением Груевского, и иллюстрируют, как ЕС, внутри которого нарастает неравенство и разобщенность, порождает финансовые периферии и поддерживает авторитарные режимы.

Каким образом международные кредиты преобразовались во власть внутри страны для правительства Груевского? В главе 3 я исследую особенности внутренней финансиализации Македонии, концентрируясь на кризисе неплатежей, последовавшим за глобальным финансовым кризисом, который способствовал возвращению сделок натурального обмена, известных в стране как «компенсация» (макед. компензациja). Намечая траекторию компенсации после социализма и ее связь с македонской банковской системой, глава описывает, как компании, не связанные с политикой, получают платежи товарами, которые им не нужны. Эти объекты, например квартиры или яйца, теряют ценность, обязывая бизнесы либо принимать убытки, либо избавляться от этой собственности, передавая ее субподрядчикам и рабочим. Описывая политическое принуждение и следующее за ним изъятие собственности, глава показывает, что компенсация представляет собой форму навязанного кредита, полностью встроенного в глобальные финансовые потоки. На периферии европейской и мировой финансовой системы необходимость конвертировать стоимость из одного средства оплаты в другое позволяет авторитарным режимам усиливать свою власть, проникая глубоко в человеческие социальные связи.

Время уже давно считается одной из ключевых сил, которая трансформировала фордистское рабочее место в инструмент управления и сформировала экзистенциальный опыт работы. В финансовом контексте, пронизанном неликвидностью, производство не является постоянным, а скорее подчинено ритму выплат долга. Глава 4 фокусируется на нарушении ежедневной рутины, которое происходит, как только неликвидность делает ручной труд практически бессмысленным. Основываясь на детальном описании действий, ритуалов, бесед и пауз, которые характеризуют работу в условиях неликвидности, эта глава описывает стратегии, к которым прибегают рабочие, чтобы вернуть себе агентность и смысл. Глава повествует о поэтическом сопротивлении рабочих и их способности создавать пространства эмпатии в прорехах финансовой неопределенности. Полный потенциала социальных изменений, темп действий, шуток и разговоров рабочих не остается просто перформативным. В условиях финансовой уязвимости иносказательность их общения скатывается в оппортунизм и ослабляет моральную силу противостоять режиму Груевского.

Неликвидность влияет не только на я-концепцию отдельных рабочих, но и на их коллективную идентичность. Глава 5 показывает, как современная неликвидность делает невозможной гетеронормативную и патриархальную маскулинность несмотря на то, что режим настаивает на агрессивной мужественности как фундаментальном компоненте македонской идентичности. Глава следует за группой македонских рабочих-мужчин, занятых в строительной сфере: они пытаются восстановить патриархальный контроль внутри их компании, не будучи способными обеспечивать свои семьи, и им противостоят экономически преуспевающие мужчины – этнические албанцы. Неудача македонских рабочих-мужчин и отказ директора принять ответственность по отношению к их труду делает их беспомощными. Презрение и насмешки – единственное доступное им по иерархии средство – помогают поддержать мужскую солидарность, заставляя рабочих направлять энергию на сдерживание растущей микроагрессии. Глава рассказывает об экзистенциальной неопределенности, в которой пребывают рабочие, как новой модели спекулятивной мужественности, которая соответствует покорности и агрессии, типичной для хрупкого авторитаризма Груевского.

В заключение глава 6 возвращается к последним дням режима Груевского, чтобы предложить другой способ прочтения этой книги. На первый взгляд, книга следует за (исторической) траекторией финансов – из глобальных центров в институты и повседневность Македонии. Заключение, однако, предлагает другой подход к финансиализации (трактующий финансовую экспансию как результат диалектических отношений): как к созданной и воссозданной различными акторами, действующими одновременно, но с разной способностью действовать, внутри македонской политико-экономической системы. Захваченная авторитарным проектом и воплотившаяся в неденежных сделках, монументальных зданиях и экзистенциальных сомнениях, финансиализация усилила противоречия, присущие постсоциалистической Македонии. Такая перспектива демонстрирует пользу расширительного понимания финансиализации: вместо ограничения ее «финансиализацией финансов» (то есть функционированием финансового рынка, движимого в большей степени рыночной логикой) подчеркивается способность финансиализации принимать различные формы и обличья как на периферии, так и в центре глобальной экономики.

Статуя занимает центр площади и возвышается на 35 метров. На вершине белого мраморного фонтана, защищаемый когортой бронзовых гоплитов, орошаемый водяной пылью и расцвеченный светомузыкой, мерцающей красным, синим и желтым тонами, Александр Великий отбрасывает тень на Скопье, и тень его сливается с тенью режима Груевского. В городе, который был перестроен в соответствии с планом «Скопье-2014», ставшим крупнейшей городской инвестицией Груевского, найдется множество исторических фигур из спорной историографии Македонии. План с его восемьюдесятью мраморными и бронзовыми статуями и монументами не делал различий между геноцидальными маньяками и национальными героями – от царя Душана до Гоце Делчева, им всем одинаково рады в «столице китча»[44].

Новая эстетика городского центра задумана как отречение от соцмодернизма и брутализма, а также от увядающей мечты о прогрессе, которую эта архитектура собой воплощает. Большинство зданий, выходящих на главную площадь или близлежащие улицы, уже облеплены необарочными балконами и гипсовыми колоннами, в том числе резиденция правительства – отмеченный наградами архитектурный объект, который Груевский физически и символически отделяет от остального города фигурной металлической оградой. Другие шедевры бруталистской архитектуры встретили ту же судьбу. По самым последним оценкам, «Скопье-2014» состоял из 137 объектов, включая двадцать восемь зданий, пять площадей, восемь многоуровневых или подземных парковок, четыре моста, два фонтана, почти 80 статуй и монументов, триумфальную арку и копию колеса обозрения «Лондонский глаз» – на общую сумму, минимально оцениваемую в 683 млн евро. В реальности «Скопье-2014» выглядел как слепок с Лас-Вегаса, только в одном из беднейших и нетуристических городов Европы.

Илл. 3. Одно из необарочных и неоклассических зданий плана «Скопье-2014». Фото автора

Как только план был обнародован в январе 2010-го, архитекторы, активисты и рядовые граждане вышли на улицу, чтобы выразить несогласие с различными предложениями проекта. Протесты начались с группки 20 активистов, которые сумели привлечь еще 100 урбанистов и интеллектуалов. С момента первого «архитектурного восстания»[45] число людей, несогласных с урбанистическими решениями ВМРО-ДПМНЕ, росло, и в 2015 и 2016 годах проект стал катализатором ежедневных протестов десятков тысяч человек. Горожане из среднего класса, часть которых изначально видела в «Скопье-2014» проект, несущий пользу и возвращающий достоинство их находящемуся в упадке городу, осознали, что он повлек за собой утраты – потерю государственных средств, общественных пространств и, наконец, их собственной политической агентности. К 2013 году 67,3 % жителей были против проекта[46]. В 2014-м местные организации районов Дебар Маало и Карпош 4 начали кампанию, чтобы остановить возобновившийся строительный бум, начавшийся с проектом и угрожавший занять парки и другие земельные участки под жилые здания[47]. Но ВМРО-ДПМНЕ не пошла на попятный. Было воздвигнуто еще больше новых статуй неоднозначным героям македонского прошлого, еще больше новых фасадов было пристроено, еще больше деревьев и общественных пространств было уничтожено, а на их месте появились строительные площадки – иногда это происходило по ночам, под усиленной охраной полиции.

Почему режим был так увлечен перестройкой центра Скопье? Какой смысл заключался в необарочной эстетике, многими признаваемой китчем? Эта глава утверждает, что «Скопье-2014» воплощал собой особую форму финансовой фикции, которая одновременно скрывала и вскрывала противоречия политической и экономической конъюнктуры, укреплявшей режим Груевского. Необарочные городские формы маскировали и даже улучшали исторически неустойчивые отношения Груевского с финансовыми кругами социалистических времен, из которых вышли македонские олигархи первой волны. В то же время эффектные формы городского обновления подчеркивали растущее неравенство и непрозрачные правила финансовой экспансии во времена глобального кризиса. Раздираемые благоговением, страхом и абсурдностью, горожане чувствовали себя бессильными и парализованными – не потому, что они приняли новую эстетику, а из-за противоречий, которые она воплощала.

Несмотря на антисоциалистический стиль, «Скопье-2014» содержал элемент преемственности с финансовыми фикциями социалистической Югославии. С 1960-х инвестиции в городское развитие и трюки с валютой помогали маскировать структурные недостатки югославской и в особенности македонской экономики в глазах международных партнеров. Начиная с перестройки социалистического Скопье и роста македонского строительного сектора, глава разворачивает хронику того, как различные финансовые практики сделали возможным и маскировали рост субстрата из серых, полулегальных отношений между югославской разведкой и бизнес-сообществами, которые до 1980-х поддерживали местную экономику на плаву и после транзита влияли на траекторию постсоциалистических олигархов и Груевского с его союзниками.

Поначалу власть Груевского была шаткой. Его семья накопила политическое влияние в 1970-х и 1980-х годах, главным образом благодаря дяде Груевского Йордану Миялкову, который работал директором крупной импортно-экспортной компании и имел обширные связи с югославским аппаратом госбезопасности. Политическая траектория семьи быстро пошла под уклон в начале 1990-х, когда внутренняя борьба в среде югославских спецслужб усилила конкурирующих бизнесменов и социал-демократическую партию. Находясь в структурно хрупкой позиции, отрезанный от переговоров между бывшими социалистическими менеджерами импортно-экспортных компаний и агентами социалистической разведки, зависимый от сельского электората, Груевский увидел в «Скопье-2014» идеальный проект, чтобы купить нужную ему поддержку. В один момент проект обновления предложил выгодные контракты постсоциалистическим олигархам и был способен канонизировать режим Груевского, превращая Скопье в город мирового уровня в глазах как международных инвесторов, так и местных жителей.

Ярко выраженный политический характер городских финансовых спекуляций ставит Скопье в один ряд с другими постсоциалистическими городами, такими как Батуми, Астана, Баку, София, Пермь и Москва, где монументальные здания с диснеевской эстетикой вытеснили более раннюю социалистическую городскую застройку. В большинстве этих городов урбанистические трансформации включали в себя массовое сооружение новых фасадов. В грузинском Батуми или казахстанской Астане футуристические или неоклассические фасады были приставлены к руинам социалистических времен, что усилило шизофреническую атмосферу надежды, смешанной с цинизмом[48]. Схожие настроения преобладали в разговорах жителей Азербайджана, у которых «технологически совершенные» фасады нового Баку вызывают одновременно надежды на завершение постсоциалистического периода и вопросы о происхождении богатства новой олигархии[49].

Как спектакль или отвлекающий маневр, постсоциалистические фасады перестраивают отношения между государством и гражданами – последних грандиозность и нелегальная природа новых городских декораций одновременно привлекает и отталкивает. На этом общем фоне ставки на (пере)стройку различных городских эстетик диктуются местными политическими контекстами. В Азербайджане, государстве, где с момента падения коммунизма доминирует одна партия/семья, строительство новой столицы отвлекло внимание от нефтяной зависимости страны. В Болгарии непоследовательная серия вегасоподобных проектов, известных как «бандитское барокко» (Mafia Baroque), свидетельствовала о подъеме нового класса предпринимателей, связанного с местными боссами, которые заменили собой архитекторов как главных действующих лиц в вопросах развития города[50]. В Узбекистане эффектная архитектура заполнила собой театральную пустоту Каримова – правителя, перенявшего слежку и бюрократические практики советских времен[51]. В современной России блестящая архитектура обновленной Москвы улавливала коллективное разочарование и приглушала явные формы насилия и общественного контроля.

В случае Скопье весь город был спроектирован как новый фасад – не только для местных жителей, но и для олигархов, режима и международных инвесторов. «Скопье-2014» с его необарочными белыми гипсовыми зданиями позволил Груевскому скрыть денежные потоки, текущие в направлении или из компаний-пустышек, принадлежащих старым и новым партнерам. Вовлекая их в перестройку города, «Скопье-2014» дал Груевскому возможность предложить состоявшимся олигархам прибыль вкупе с символической легитимностью, благодаря которой прошлые незаконные сделки могли быть преобразованы и сокрыты через сделки с недвижимостью. Как эстетическое высказывание «Скопье-2014» было способом подтвердить принадлежность Скопье к мировой сцене, одновременно также предлагая новый нарратив для всего народа Македонии – очищенного от оттоманского, мусульманского или албанского влияний и укорененного в новой исторической преемственности с Александром Великим. Фасады превратили Скопье в вотчину Груевского – место, которое одновременно усиливало его власть и скрывало недостатки его режима.

Но если эта новая финансовая фикция эффективно вызывала одобрение, то не только благодаря своей зрелищности, абстрактности или аффективному воздействию[52]. Горожане, конечно, чувствовали, что «Скопье-2014» лишает их собственного города в глубоко экзистенциальном смысле, что для многих из них выражалось в постоянном страхе перед безжалостными махинациями режима. Экзистенциальная тревога, однако, происходила напрямую из материальности «Скопье-2014». Фасады были физическим воплощением политических и экономических противоречий режима, форм доминирования и коррупции, связанных с конкретными личностями, а не абстрактных, выраженных в числах финансовых потоков. Такое субъективное восприятие, однако, не смогло стать активными действиями из-за внедрения третьего (аффективного) фактора, опосредующего взаимодействие режима и граждан. Напротив, необарочные фасады Груевского и другие городские проекты выбили горожан из городских ритмов и вынудили их обживать новые физические пространства, которые постоянно напоминали о чудовищной коррупции режима и неспособности граждан его изменить. В своей гипсовой материальности «Скопье-2014» перенасытил городскую жизнь новым национальным нарративом и устранил экзистенциальную дистанцию между нацией и режимом, не потому что убедил жителей в том, что они – потомки Александра Великого, а потому что насильно поместил их в ловушку все более неликвидного финансового и городского ландшафтов, полностью отрезанных от сияющего мира глобальных финансов[53].

В отличие от других периферийных городов, где жители были увлечены воспроизведением инновативной эстетики[54], «Скопье-2014» никогда не пытался преодолеть собственных противоречий. Задуманный, чтобы буквально встроить македонцев в новый урбанистический и национальный нарратив, «переизобретая характер и традиции города через глобалистский мегапроект»[55], «Скопье-2014» с каждым годом казался все более абсурдным по своему масштабу, стоимости и исполнению. Необарочные гипсовые фасады не справились с ролью «посредника между бытием и становлением»[56], постоянно напоминая македонцам, что Груевский дал им урбанистическую подтяжку лица вместо работающих больниц, что они сами часто были соучастниками незаконных схем режима – и что им далеко до идеализированного образа истинного, рационального европейского субъекта. Вместо того чтобы создать достоверную глобальную идентичность Македонии, «пластическая операция на Скопье» раскрыла сконструированность и противоречивость стиля правления Груевского, став материальным доказательством существования авторитарного государства, которое граждане не чувствовали себя в силах остановить.

Со временем атмосфера некомпетентности, непоследовательности и бесконтрольности, усиленная проектом, спровоцировала к повсеместному озлоблению. Борьба граждан за жизнь в плохо спроектированных городских пространствах и национальных нарративах перестала подпитывать страх перед беспощадным режимом. Вместо почти волшебного инструмента государственной политики, который бы скрывал и помогал преодолеть хрупкость власти Груевского, городские фасады превратились в объединяющий элемент, мишень для протестов против жестокости режима и символ коллективных неудач македонцев в противостоянии режиму.

Если «Скопье-2014» был настолько эффективен в возвеличивании Груевского и его режима, то главным образом благодаря секретности и слухам, окружавшим его финансовую сторону. Несмотря на беспрецедентное количество критики и внимания, цена, заплаченная правительством и другими государственными учреждениями за проект «Скопье-2014», остается под покровом тайны. Изначально «Скопье-2014» описывался как безобидный кейнсианский стимул для экономики, оцениваемый примерно в 200 млн евро. В 2015 году, когда ежедневные протесты ввергли легитимность режима в кризис международного размаха, журналисты сообщили, что проект, начавшийся в 2007 году, вскоре после прихода Груевского к власти, к 2017 году стоил налогоплательщикам 683 млн евро.

Экономисты, близкие к режиму, заявляли в интервью, что настойчивость Груевского в финансировании такого гигантского проекта в сфере недвижимости была попыткой спасти сектор, находящийся под угрозой коллапса. Однако причины, почему Груевский решил инвестировать в строительство, были куда более сложными. Даже больше, чем другие фирмы, работавшие за пределами Македонии, строительные компании были ключевым элементом социалистического государства. Такие гиганты, как «Бетон» или «Гранит», были местом работы нескольких тысяч человек и воплощали собой стремление Югославии построить лучшее будущее в ландшафте международной солидарности. Уже в 1960-х восстановление Скопье было ключевой частью стратегии социалистического государства по сокрытию собственных экономических проблем, привлечению дополнительных инвестиций и продвижению глобального и локального сотрудничества. Зная эту историю, Груевский использовал «Скопье-2014» как уникальную политическую наживку: чтобы заполучить поддержку олигархов, которые приватизировали этот сектор благодаря своим связям с СДСМ[57], одновременно взывая к чувству ностальгии македонцев по утраченным международным позициям.

По другую сторону стола Т-образной формы, искоса глядя на карту Македонии, сидел человек в добротном голубом костюме. В отличие от других менеджеров, Драги в непринужденной позе сидел в кожаном кресле и спокойно улыбался, приветствуя нас в своем кабинете, в самом сердце «Бетона» – строительной компании, которая интересовала меня из-за слухов о ее связях с правительством. С Драги было непросто встретиться. Я повидал много менеджеров, работавших в «Бетоне», но все они боялись участвовать в моем исследовании без его разрешения, попросить которого они боялись. После недели неотвеченных звонков, Качи, моя хорошая подруга, подключила знакомого, занимавшего важную должность в городской администрации. «Им придется ответить, в конце концов, это ведь это они дают им работу», – сказала она мне.

Так мы там и оказались. Сама по себе встреча прошла очень тепло. Я вкратце рассказал о своем интересе к компании, характере наблюдений за повседневным опытом рабочих, которые я надеялся проводить, и о намерении просмотреть архив компании, чтобы задокументировать социалистические финансовые практики. Драги же увлеченно рассказывал мне про образцовые системы, с помощью которых компания обеспечивала безопасность рабочих. Он повторил по крайней мере трижды, что они следуют каждой из норм стандартов ISO 9001 или 45001. «Конечно, вы понимаете, мы не можем позволить вам самостоятельно работать с архивами. Нужен кто-то, например юрист, вам в помощь», – предложил он ближе к концу разговора. Я заверил его, что буду действовать только с их согласия. Наконец, мы поднялись. Он дал мне свою карточку и пожал мою руку. «Я надеюсь, сегодня мы стали новыми друзьями и сможем остаться друзьями, что бы ни произошло».

На деле не произошло вообще ничего. Дни, недели, а потом месяцы после нашей встречи «Скопье-2014» продолжал разрастаться, а я оставался без ответа. Драги должен был обсудить вопрос с советом директоров и потом связаться со мной, но он так и не сделал этого. Пару месяцев спустя, когда я уже начал работать с Construx, один из главных инженеров случайно услышал полный отчаяния разговор с Качи и предложил позвонить Драги, который оказался его старым другом. На следующий день инженер посмотрел на меня с сожалением. «Ты что, не мог обойтись без упоминания финансов?»

Как и другие финансовые аспекты «Скопье-2014», архивы «Бетона» окутаны тайной, и эта активная иллюзия скорее подтверждает, чем опровергает роль людей вроде Драги как серых кардиналов, которые при желании могли влиять на повседневную жизнь Македонии. Я задумался: было ли в этих архивах что-то, что связывало Груевского с «Бетоном» уже в 1970-е? Способствовали ли социалистические финансовые практики подпольному сотрудничеству олигархов и бизнесменов, которое в конце концов привело к власти ВМРО-ДПМНЕ? Сокрытие архивов, как и сокрытие финансовых ресурсов Скопье, делало режим не просто реальным, но и расширяющимся как во времени, так и в пространстве.

«Бетон» в самом деле был политически значимой компанией со времен социализма, когда македонский строительный сектор переживал годы роста, которому способствовал двенадцатикратный рост Скопье в течение XX века[58]. Этот стремительный рост ускорился после 1963 года, когда мощное землетрясение разрушило 75 % городского центра. Играя на уникальном положении между Востоком и Западом, югославское руководство воспользовалось этой ужасной трагедией, чтобы направить на восстановление города потоки международной помощи, грантов и внутренних инвестиций. Так Скопье «возродилось», преобразовав городскую ткань из «отсталого» регионального центра в «город солидарности», где такие компании, как «Бетон», «Гранит», «Пелагониja» и «Маврово», воплощали планы Кэндзо Тангэ и других звездных архитекторов и демонстрировали способность югославского социализма к (воз)обновлению.

К 1981 году македонский строительный сектор разросся до 61 869 рабочих, тогда как в строительной индустрии Югославии в целом было занято 689 297 человек – это был третий крупнейший по занятости сектор после промышленности и сельского хозяйства[59]. Вместе с предприятиями «Пелагониja», «Маврово», «Илинден» и «Гранит» «Бетон» стал одной из главных компаний, участвующих в восстановлении Скопье. Когда реконструкция Скопье замедлилась в 1970-х, «Бетон» и другие македонские строители начали участвовать в проектах за рубежом, в основном как субподрядчики крупных югославских экспортно-импортных компаний[60]. «Бетон» построил более 25 промышленных заводов, мосты, клиники, административные здания и гостиницы в Чешской Республике. Компания также работала в Ливии в 1978 году, где она возвела два университетских комплекса и несколько жилых зданий. В 1980-м «Бетон» построил военные базы и иракское Министерство нефти[61]. Официально эти строительные подряды были частью широкой стратегии, которая помещала СФРЮ в центр движения неприсоединения. Строительные компании, такие как «Бетон», участвовали в укреплении таких сфер, как оборона, образование и жилое строительство неприсоединившихся стран в сотрудничестве с могущественной Югославской армией. Серия политических совместных проектов и малоприбыльных финансовых вливаний приближалась к тому, что Джоанна Бокман называет «социалистическими финансами», или попытке создать альтернативную финансовую систему, основанную на идее солидарности, а не прибыли[62].

Но, как и реконструкция Скопье, строительная деятельность за рубежом служила не просто «демократизации международных экономических отношений»[63]. Напротив, развитие инфраструктуры в странах из блока неприсоединившихся поддерживало всеобщее восхищение югославской моделью, широко признанной как экономический успех. Материальные результаты социалистических финансов помогли Югославии скрыть проблемы местного производства от международных акторов и получить доступ к выплатам и кредитам в твердой валюте от международных партнеров, которые были ей остро необходимы.

В 1990-х после распада СФРЮ македонским строительным компаниям пришлось резко сократить масштабы своей деятельности. Без логистической поддержки Югославской армии и финансового тыла югославских банков такие компании, как «Бетон» и «Гранит», были не способны вернуть свое оборудование и инвестиции, которые остались в большой степени без оплаты. По мере того как Югославия погружалась в хаос и войну, македонские компании перестали быть символом прогрессивности страны и стали свидетельством ее краха. Без капитала, международных заказчиков или большого домашнего рынка строительные компании пали жертвами недобросовестных инвесторов, которые воспользовались слабым контролем над сделками приватизации и выкупали доли рабочих за гроши. «Пелагониjа» обанкротилась вскоре после приватизации, «Маврово» съежилась в размере и значимости и недавно была куплена хорватской компанией, с которой исторически сотрудничала. «Илинден» выстояла после приватизации, но столкнулась с огромными финансовыми трудностями и скукожилась до незначительных размеров. Только «Бетон» и «Гранит» сохранили сравнимое политическое и экономическое значение в постсоциалистической Македонии.

После падения социализма македонские строительные компании финансово зависели от способности извлекать прибыли из транзита других восточноевропейских стран. «Бетон», к примеру, уволил более половины из 6000 рабочих и принимался за строительные заказы в Болгарии и России, «Маврово» – на Украине и в России. «Гранит» много строил в России, Болгарии и Косово. Даже Construx (изначально – отпрыск «Маврово») работал в Косово и Болгарии, а позднее нанимал рабочих, которые выезжали за рубеж как независимые подрядчики. Однако примерно во время мирового финансового кризиса работы за рубежом резко стало меньше – стоимость контрактов рухнула с 74,3 млн евро в 2007 году до 14,5 млн евро в 2012-м[64]. Без инвестиций в производственный процесс и оборудование македонские строительные компании оказались неспособными соревноваться на глобальном строительном рынке, опасающемся пузырей.

Критическое положение строительных компаний, которые потеряли примерно 5000 рабочих мест в начале мирового финансового кризиса, создало возможности для режима. Только благодаря проекту «Скопье-2014» удалось сдержать нисходящий тренд, индустрии удалось сохранить во время кризиса приблизительно 40 000 рабочих мест и даже довести число сотрудников до 50 000 после 2013 года[65]. Такие компании, как «Бетон» и «Гранит», были буквально спасены проектом «Скопье-2014». Для «Бетона», который принадлежит магнату Минко Йорданову, на этот проект пришлась практически вся прибыль компании за 2011 год. «Скопье-2014» также составлял 30 % прибыли «Гранита», хотя общий доход компании был дополнен другими государственными инвестициями, которые осуществлялись параллельно, например строительством или реконструкцией македонских автодорог.

«Бетон», как и большинство других строительных компаний, был приватизирован в начале 1990-х с помощью серых схем, которые практиковались при социал-демократическом правительстве Бранко Црвенковского. Сотрудники «Бетона» и «Гранита» были в прохладных отношениях с ВМРО-ДПМНЕ Груевского до 2006 года. Сделав свое состояние на импорте и экспорте продукции, связанной со сталью, Йорданов получил скандальную известность в бытность заместителем премьер-министра в предыдущем правительстве СДСМ. Однако после приобретения «Бетона» в 2007-м Йорданов стал более миролюбив в отношении ВМРО-ДПМНЕ, что позволило компании получить невероятную прибыль от строительного бума, продвигаемую «Скопье-2014».

Как другие строительные магнаты, Йорданов все активнее втягивался в узкий круг олигархов, вызывавших одновременно почтение и страх, главным образом, благодаря связям с семьей Груевского. Ключевой фигурой среди этих бизнесменов был, без сомнения, Орце Камчев. Сын влиятельного управленца социалистических времен, Камчев владел бизнес-империей, которая включала в себя текстильную компанию «Орка Холдинг», банк «Стопанска Банка АД Битола», частную больницу «Систина» и Ibis Hotel в центре Скопье. Бизнес-интересы позволили Камчеву обрести значительное международное влияние и заручиться поддержкой могущественных зарубежных политиков, включая бывшего премьер-министра Великобритании Дэвида Кэмерона[66].

Однако самым влиятельным олигархом был не Камчев, а один из его бизнес-партнеров – Сашо Миялков, глава Управления безопасности и контрразведки (Управа за безбедност и контраразузнавање, УБК)[67]. Миялков, за которым в городском фольклоре закрепился образ кровожадного человека, вступил в ряды военной разведки в 1998 году и сразу принялся налаживать тесные личные связи с оперативниками разведки. Став директором УБК в 2006 году, Миялков задействовал эти связи и превратил УБК в орган слежки в интересах режима. Под его наблюдением управление организовало крупномасштабную незаконную операцию, в рамках которой прослушивались 20 000 македонских граждан, бизнесменов, журналистов, зарубежных дипломатов и даже высокопоставленных членов ВМРО-ДПМНЕ[68].

Влияние Миялкова распространялось далеко за пределы его официальных полномочий главы внутренней разведки Македонии. Будучи де-факто владельцем частного охранного агентства «Секјурити Груп Сервисис» (СГС), Миялков обладал практически полной монополией в госконтрактах в сфере безопасности[69]. По утверждениям моих собеседников, СГС предлагала свое «покровительство» частным компаниям. Некоторые из тех, кто отказался от защиты СГС, сталкивались с поджогами, разбитыми окнами и другими загадочными происшествиями – modus operandi, также применявшийся в 1990-х известной болгарской компанией «Мултигруп»[70]. Даже популярные кафе, завсегдатаями которых были интеллектуалы Скопье, в том числе участники активных протестов против «Скопье-2014», охранялись СГС.

Для многих олигархов совместный бизнес с Миялковым мог оказаться обоюдоострым мечом. Доходы (и страх), извлекаемые рэкетом СГС, позволяли Миялкову (и Камчеву) приобретать прибыльные и стратегически значимые компании, такие как сельхозпредприятие «Пелагониjа» и молокозавод «Здравје Радово», владельцев которых тайно вынудили продать свои доли компаниям-пустышкам[71]. Через такие компании, как «Финзи» и «Ексико», зарегистрированные в США или Белизе, принадлежащие посредникам на Кипре, в Швейцарии или Чешской Республике и управляемые непубличными, никому не известными македонскими директорами, Миялков и Камчев сколотили целое состояние. С 2012 по 2015 год «Финзи» и другие компании были вовлечены в десятки международных схем, позволивших олигархам, близким к режиму, втридорога поставлять товары македонским организациям и перенаправлять доходы на офшорные счета, не оставляя следов[72].

Однако у компаний-пустышек была более важная роль, которая интересовала олигархов больше, чем возможность сокрытия денег. «Финзи» и «Ексико» были нужны, чтобы возвращать грязные деньги обратно в Македонию в форме инвестиций в бизнесы, связанные с недвижимостью. Со временем «Финзи» и «Ексико» приобрели доли в компаниях, принадлежащих Камчеву, включая «Бетон Штип» – одного из главных игроков в «Скопье-2014», Ibis Hotel и жилой комплекс Panorama Residence, а также другие быстрорастущие строительные компании, такие как «Искра» и «Адора Груп»[73]. Кроме того, «Ексико» была связана с различными магнатами в сфере строительства и недвижимости в Праге, где продолжительное время жил Сашо Миялков. Коста Крпач, единственный свидетель, способный представить доказательства участия Миялкова в этой сети инвестиций в офшоры и недвижимость, был найден мертвым у себя дома в апреле 2016 года за несколько дней до своего запланированного появления в суде.

В течение десятилетия «Скопье-2014» перенаправляли общественное внимание прочь от сетей бизнес-интересов, которые поддерживали власть Груевского, на вопросы урбанистического национализма и современной коррупции. Бросающееся в глаза отсутствие финансовой прозрачности усиливало чувство, что необарочные здания и гипсовые фасады в действительности были частью масштабной схемы по отмыванию денег, которая включала в себя такие строительные компании, как «Бетон», небольшие дочерние компании и, наконец, сам режим. Это ощущение неизбежной взаимосвязанности, однако, сильно преувеличивало мощь режима и мистифицировало противоречивые отношения с сетью бизнесменов и оперативниками разведки, чье финансовое мошенничество поддерживало югославское чудо и уязвимые финансы Македонии на плаву в период социализма и 1990-е.

Чичко (макед. «дядя») Тито, как он себя называл, производил впечатление мягкого и мудрого человека, привыкшего сталкиваться с запутанными проблемами. Он пригласил меня к себе, в свой скромный двухэтажный дом, расположенный в ничем не примечательной части Црниче, дорогого района с видом на Скопье, предложив стаканчик превосходной ракии, крепкой разновидности бренди. «Я сам ее делаю, да, когда еду в горы, где у меня есть участок земли. Он ни на что не годится, но там я хотя бы могу перегнать хорошую ракию».

Учитывая связи Чичко Тито с импортно-экспортной компанией, базирующейся в Титограде (нынешней Подгорице в Черногории) и Италии, мне было любопытно узнать его точку зрения на происхождение могущества Груевского. Как Груевскому и его режиму удалось найти ресурсы для того, чтобы провернуть эти экономические (и политические) схемы? Согласно некоторым источникам, сеть компаний-пустышек, используемых режимом, была вписана в давние связи семьи Груевского с миром разведки и импортно-экспортных организаций. Однако другие утверждают, что семейство Груевского было относительно мелкой сошкой, вытесненной на второй план олигархами в переходный период. Как Груевскому удалось заручиться поддержкой олигархов и постсоциалистических оперативников разведслужб? Чичко Тито предположил, что чтобы понять, как «Скопье-2014» пересекается с миром нелегальных финансов, необходимо было отследить путь дяди Груевского Йордана Миялкова, отца директора УБК Сашо Миялкова и представителя одной из крупнейших текстильных компаний Makoteks в Чешской Республике. По словам Чичко Тито, вовсе неслучайно, что «управленцы вроде Йордана Миялкова стали могущественными. У них были банковские счета в зарубежных странах, и когда страна развалилась, кто знает, что они сделали с этими деньгами».

Директора и менеджеры импортно-экспортных компаний занимали ключевую позицию в структуре экономики социалистической Югославии как посредники, которые поддерживали видимость югославского экономического чуда. Между 1950 и 1979 годами после отказа от советского стиля управления экономика Югославии достигла среднего уровня роста в 6,3 % в год[74], повысив уровень жизни жителей всех входящих в страну республик[75]. Потребление на душу населения, располагаемый доход домохозяйства и реальные доходы выросли более чем вдвое в течение тридцатилетнего периода[76], что заставило многих, в том числе на Западе, восхищаться и изучать югославскую модель самоуправления.

Это экономическое чудо сильно зависело от иностранного капитала. Начиная с 1950-х СФРЮ имела дефицит платежного баланса, который покрывался зарубежными, особенно американскими, грантами и гуманитарной помощью[77]. Югославское руководство рассчитывало на то, что со временем страна станет «экономически ответственной» и постепенно заменит международный капитал собственными средствами[78]. Но югославская экономика так и не достигла темпа роста, необходимого, чтобы преодолеть зависимость от иностранных финансов. Уже в 1961 году Югославии нужно было рефинансировать ее (номинированный в твердой валюте) долг[79]. К 1961 году страна пережила еще один долговой кризис, когда большая часть чистой прибыли местных компаний пошла на обслуживание зарубежных долгов. Парадоксальным образом ситуация, казалось, улучшилась посреди общего хаоса в экономике 1970-х благодаря денежным переводами от югославской диаспоры в Западной Европе. После нефтяного шока 1973 года СФРЮ воспользовалась кредитами под низкий процент, предоставленными западными странами, чтобы дотировать стагнирующий рост и поддержать местное потребление[80].

Ожидание, что югославское общество исправится благодаря внедрению слободен пазар (свободного рынка), регулируемого «экономическим принуждением»[81] и не зависящего от иностранного капитала, окажется особенно нереалистичным в Социалистической Республике Македонии, одной из наименее развитых республик СФРЮ. Собранные мной данные свидетельствуют, что македонская экономика страдала от неликвидности и убытков начиная с 1950-х, особенно в ключевой для нее сельскохозяйственной отрасли. В отчете 1956 года Секретариат торговли сетует на то, что транспортировка продуктов из Македонии к югославской границе стоит 30 долларов США за тонну, тогда как «от югославской границы или порта до самого дальнего разгрузочного порта за рубежом, будь то Нью-Йорк, Италия, Цейлон, Бейрут, стоит не больше 20–25 долларов США за тонну». Как следствие, «в сезон один килограмм помидоров стоит в среднем 40 денаров в Мюнхене, тогда как (при экспорте из Македонии) <…> самая низкая цена составит 55 денаров, что означает убыток в 15 денаров на килограмм»[82]. Старая инфраструктура социалистических времен, включавшая в себя не охлаждаемые и плохо проветриваемые вагоны, приводила к порче большей части продуктов, таким образом делая помидоры, перец и подобные продукты еще дороже.

На производственном фронте дела обстояли немногим лучше. В СФРЮ наиболее развитые индустрии и обрабатывающие центры были расположены на границе с Западной Европой. В Боснии, Косово, на Юге Сербии и в Македонии были сконцентрированы горнодобыча, тяжелая промышленность и энергетика. Крупные предприятия, такие как ферроникелевый завод «Фени» и металлургический комбинат «Железара», построенные благодаря международным займам, полученным СФРЮ для развития Македонии, так и не возместили первоначально инвестированных средств – отчасти из-за ошибок планирования, отчасти потому, что они были построены во времена, когда в глобальной экономической системе предпочтение отдавалось малой, легкой промышленности[83]. Находясь в рассинхроне с мировой экономикой, македонский товарный экспорт отставал по количеству и качеству и не был поддержан сильной коммерческой сетью. В 1983 году, после 30 лет инвестирования, у Македонии был третий наибольший процент иностранного долга к общественному продукту и третий худший процент экспорта к внешнему долгу в Югославии – хуже результат только у Косово и Черногории[84].

В контексте растущего международного долга СФРЮ сильно зависела от импортно-экспортных компаний в покупке зарубежных технологий, необходимых для отечественных производителей[85] и в продаже за рубеж продукции (иногда) несоответствующего качества и (часто) по завышенной цене[86]. Тогда как восстановление Скопье служило дипломатическим прикрытием для переговоров о помощи без утраты страной международной репутации[87], проблема становилась все насущнее для македонских компаний. В 1975 году Федеральная валютная инспекция (Савезни девизни инспекторат, СДИ) Скопье сообщила о заметных проблемах с компаниями, получающими выплаты за экспортные товары. Поскольку македонские компании имели «низкую кредитоспособность и слабые финансовые возможности»[88], их продукция часто была с дефектами, и зарубежные партнеры не хотели платить без значительных скидок. Как следствие, македонские бизнесы были вынуждены увеличить свои штаты за рубежом, отправляя директоров или менеджеров, «чтобы гарантировать оплату и решать другие проблемы»[89].

Выплаты в иностранной валюте сделали импортно-экспортные компании структурно необходимыми для функционирования югославской экономики. Находясь в зависимости от зарубежного импорта, Югославия использовала свои резервы в немецких марках, долларах США и других иностранных валютах для стабилизации национальной валюты и (фиктивного) обменного курса, который мог вселить уверенность в международных кредиторов, пусть даже ее платежный баланс не всегда был положительным[90]. Когда экспорт пошел на убыль, раздувание видимости здоровья югославской экономики происходило благодаря изобретательности импортно-экспортных менеджеров, которые манипулировали валютными потоками. Между 1970 и 1973 годами такие компании, как Makoteks Йордана Миялкова, продавали произведенные в Македонии текстильные товары, включая куртки из кожзама и другие кожаные изделия, их собственным филиалам в Германии, Австрии и Италии, где крупные суммы в иностранной валюте растворялись. Другие импортно-экспортные компании, такие как Agromakedonija, сообщали о крупных неоплаченных контрактах – или по крайней мере, о суммах в «иностранной валюте, которые не были ввезены в нашу страну»[91]. Расследователи подозревали, что такая отчетность свидетельствовала о формах коррупции, которые позволяли импортно-экспортным директорам и менеджерам скрывать иностранную валюту. У Agromakedonija, к примеру, было более двадцати международных дебиторов, включая ее собственное отделение в Бельгии, которые забирали себе половину комиссионных, заработанных за представительство немецкой компании Frisch, – примерно 500 тысяч дойчмарок. Agromakedonija Sofija использовала приложения к договорам, чтобы завышать цену товаров, и присваивала себе разницу[92].

Различные источники едины в том, что импортно-экспортные компании систематически обходили югославское валютное регулирование. Некоторые компании ввозили товары из Восточного блока, реэкспортировали их своим же компаниям в западных странах в рамках фиктивных сделок, а потом продавали их внутри Югославии, таким образом добывая твердую валюту вместо клириншки долари (клиринговых долларов) – квазивалюты, использовавшейся для расчетов между социалистическими странами[93]. Другие делали наоборот. Они декларировали свой импорт как товары из западных стран, чтобы получить доступ к субсидиям для импортеров, тогда как они покупали товары более низкого качества из Восточного блока, часто через клиринговое соглашение[94]. Фальшивые неоплаченные счета, занижающие импорт или экспорт (когда товары были оплачены, но не завезены или экспортированы), были настолько распространены, что, по утверждению некоторых, сводная статистика Югославии стала полностью недостоверной[95].

С точки зрения инспекторов из Скопье эти махинации с иностранной валютой вредили экономике Югославии и означали, что югославские компании де-факто «предоставляли кредиты и финансировали зарубежные компании»[96]. Чичко Тито интерпретировал это иначе. По его мнению, фиктивные продажи были необходимы, чтобы поддержать югославскую экономику и сохранить доверие международных партнеров. Фальшивые счета позволяли определенному объему валюты исчезнуть из официального обращения. Эта иностранная валюта затем продавалась по значительно более высокому курсу, чем разрешенный югославскими банками – внутри страны или за рубежом. Полученная прибыль пополняла счет компании-экспортера или шла на поддержку других испытывающих трудности компаний. На самом деле, поскольку различные ограничения лимитировали объем импорта некой долей экспорта (обычно около 80 % в 1970-х), компании таким образом подталкивали к тому, чтобы экспортировать с убытком, если это позволяло им импортировать запчасти, необходимые для производственных процессов их югославских партнеров.

Подменяя собой югославские институты как «посредников между зарубежным подрядчиком и местным производителем»[97], импортно-экспортные компании, их финансовые директора и зарубежные представители принимали участие в практиках, которые подпитывали иллюзию югославского чуда и позволяли выживать местным компаниям, особенно в Македонии. Именно здесь зарубежные представители овладели тайными силами. Вместо того чтобы приговорить нежизнеспособный македонский бизнес к банкротству, зарубежные представители превратили убытки от переоцененного экспорта в прибыль с помощью регулярных конвертаций, сокрытия и трансформации иностранных валют на международном рынке, давая Югославии возможность поддерживать ее раздутый обменный курс и сохранять доступ к международным кредитам.

Эти финансовые иллюзии начали рассыпаться в течение 1980-х годов. Второй нефтяной шок (1979–1985) поставил Югославию под колоссальное давление международных кредиторов. Иностранные кредиторы вынудили СФРЮ подогнать обменный курс к реальной стоимости[98], что удорожило импорт. Отчаянно пытаясь «всеми правдами и неправдами раздобыть твердый нал», чтобы избежать падения динара – югославской валюты – и блокировки зарубежных кредитов, федеральные контрольные органы начали менять свои надзорные стратегии. Импортно-экспортные компании побуждали к массовому экспорту, даже если это означало бы нарушение официальных правил или получение убытка[99]. В то же время инспекция ужесточила контроль за частными лицами. В 1981 году СДИ обнаружила 9173 нарушения кодекса (на 20 % больше, чем в предыдущем году) и ввела в действие «более строгую политику штрафов»[100]. Объектами этого расследования были концертные залы, туристические агентства, спортивные клубы и даже цирки и ярмарочные комплексы[101].

В меморандуме от 23 августа 1982 года под грифом «совершенно секретно» сотрудникам СДИ в Скопье поручается контролировать банки, открывающие валютные счета. Банки, говорится в меморандуме, должны переводить 15,9 % или 20,9 % поступлений иностранной валюты на специальный валютный счет Национального банка Югославии – чтобы «гарантировать оплату бензина и растительного масла, погасить обязательства федерации и обеспечить необходимые ресурсы для обслуживания фиксированных и гарантированных обязательств перед зарубежными странами»[102]. Тон записки настоятельный. Без иностранной валюты на кону оказывалось выживание всей Югославской Федерации.

Хотя уловки импортно-экспортных директоров отложили экономический коллапс Югославии, они все же не могли помочь его избежать. К середине 1980-х югославская экономика была парализована из-за взмывшего до 19 млрд долларов США внешнего долга, падающего импорта и угрожающих темпов инфляции, превышавших 3000 % в 1990 году[103]. В 1991 году Словения и Хорватия объявили независимость, ввергнув регион в кровавую гражданскую войну. Однако для импортно-экспортных компаний этот раздробленный ландшафт открывал возможности. Имея личные связи во многих странах, купаясь в ликвидном нале в твердых валютах и привычно лавируя с помощью финансовых хитростей в зыбких сетях финансовых отношений, импортно-экспортные директора вроде Йордана Миялкова оказались в выгодной позиции и стали ключевыми экономическими и политическим игроками. Но были и другие акторы, чья деятельность давала бывшим югославским республикам доступ к иностранным валютам, зарубежным счетам и деловым кругам – многие из них имели связи с могущественным югославским аппаратом спецслужб, в особенности Службой государственной безопасности (Служба за државна безбедност, СДБ) и Службой контрразведки Югославской армии (Контраобавештајна служба, КОС).

О политической карьере Йордана Миялкова ходит много слухов. Доподлинно известно, что после работы директором пражского филиала Makoteks в 1991 году он был назначен министром внутренних дел в первом правительстве независимой Македонии, где он присоединился к друзьям семьи, таким как министр юстиции Горги Наумов и премьер-министр Никола Клюсев. Тогда как эта Штипска врска (земляческие связи уроженцев города Штип), несомненно, важна, все же довольно удивительно, что ключевая роль в новом правительстве, которая включала в себя ответственность за руководство могущественными силовыми структурами, такими как югославские спецслужбы, была поручена гражданскому лицу, не имеющему соответствующего опыта в сфере безопасности. Материалы, публиковавшиеся в газетах в 1990-е, говорят о том, что в Миялкове было что-то, чего не увидишь невооруженным взглядом, в том числе связи со всемогущей КОС.

Первым, что я заметил в Еве, были ее глаза – добрые и живые, как будто они не бывшего агента КОС, а девушки-подростка. Однако, когда в нашем разговоре я упомянул о своем исследовании, ее улыбка постепенно угасла – на меня смотрело загадочное лицо мраморной статуи. Теперь ее глаза, прозрачные, как чистое горное озеро, следили за малейшим движением моего лица, выжигали кожу, просчитывая мои намерения. Я каким-то образом сумел заставить себя продолжать. Как мне рассказал один бывший сотрудник Makoteks, про Йордана Миялкова было известно, что он встречался с сотрудниками СДБ у себя в офисе еще до работы в Праге. Кто-то говорил, что он входит в круги тех симпатизантов правых, кто составил ядро ВМРО-ДПМНЕ – группы, действовавшей главным образом подпольно в социалистический период. Ева, понизив голос, сказала, что «если это правда и он работал и со спецслужбами, и с националистами, тогда он, наверное, был двойным агентом, двоjник».

Я переглянулся с Николой, македонским исследователем, помогавшим мне на этом деликатном этапе моего исследования. Ева первой упомянула, что Йордан Миялков мог действовать как двойной агент – работая или на националистические группы, или, как кто-то предполагает, на другие страны. Но кем были эти «другие»? Ева не была уверена: в сделки с участием армии сотрудники КОС были вовлечены, а вот чтобы помочь нам разобраться в гражданских вопросах, ей не хватает информации. Makoteks определенно находилась в периметре СДБ.

Только встретившись с Чичко Ванко, бывшим сотрудником СДБ, мы получили новые инсайты о карьере Миялкова. Хорошо одетый человек, Чичко Ванко, казалось, непринужденно рассказывал нам пикантерии (пикантные истории) и детали операций с участием давно почивших людей – он был противоположностью Евы, которая старательно поддерживала уклончивую, неопределенную манеру разговора. После нескольких часов беседы я спросил его, был ли Йордан Миялков в самом деле коллаборантом югославских спецслужб. «Па да, – разразился он. – Конечно, он был нашим коллаборантом! Его досье толще его самого!» Его искренность застала нас врасплох. Никола ухватился за эту возможность и насел на него. Он был двоjник? Чичко Ванко немного помедлил: «Ну, он работал на КОС, так что мы как бы позволили армейским иметь с ним дело». По словам Чичко Ванко, у СДБ на карандаше были большинство директоров компаний, работавших за пределами страны[104]. Служба не контролировала саму деятельность компаний, но «мы знали, чем они занимались. Миялков был мелким спекулянтом – продавал валюту на черном рынке. Но мы это терпели, потому что это не делало стране вреда».

Могли быть и другие причины, почему югославские спецслужбы терпели (а возможно, оберегали или поощряли) такие схемы с иностранной валютой, по крайней мере, после того как структуры были реформированы в конце 1960-х. Например, они могли использовать импортно-экспортные компании как прикрытие для нелегальных операций вроде воровства технологий или контрабанды оружия, алкоголя и наркотиков (особенно амфетаминов) в обмен на остро необходимые доллары США или дойчмарки – это явление задокументировано в болгарских спецслужбах социалистических времен[105].

Подобные схемы возникали по всему региону в ходе войн в 1990-е и на ранних этапах приватизации[106]. Социалистическая Югославия, однако, не нуждалась в использовании подпольных каналов, чтобы торговать с западными странами или с блоком неприсоединившихся. СФРЮ рутинно заключала оружейные или строительные сделки с неприсоединившимися странами в обмен на доллары или природные ресурсы[107]. Начиная с 1970-х, однако, в отчетах СДИ неоднократно упоминает црни фондови – безымянные черные фонды, принадлежащие зарубежным представителям югославских компаний. По мнению бывших директоров, такие фонды состояли из небольших объемов золота или иностранных валют, доступных топ-менеджерам для бесконтрольных расходов. СДИ, кажется, была склонна полагать, что черные фонды были результатом растрат или мошенничества со стороны жуликоватых директоров. Чичко Ванко, в свою очередь, считал, что в основном черными фондами пользовались югославские спецслужбы. По его версии, запасы наличности, неучтенные и не отслеживаемые, а также счета в немецких, швейцарских и других западных или восточных банках, оформленные на югославские фирмы, были необходимы, чтобы осуществлять тайные операции между Востоком и Западом.

Вовсе необязательно описанные выше разнообразные функции черных фондов исключали друг друга. Даже в большей степени, чем в Болгарии и Румынии, спецслужбы которых были известны своей репрессивной тактикой, сотрудничество с югославской тайной полицией подразумевало обоюдовыгодные отношения. КОС, СДБ и их разнообразные воплощения оказывали коллаборантам полезные услуги, варьировавшиеся от «упрощения доступа к запутанной бюрократии до игнорирования <…> контрабандных операций»[108] в обмен на нужную информацию. Импортно-экспортные директора действительно описывают отношения с агентами разведки как напряженные, но компанейские. В конце концов, они действовали схожим образом: импортно-экспортные директора привыкли перемещать валюту и манипулировать ею, задействуя свои отношения, тогда как для югославских спецслужб отношения были валютой вполне буквально[109]. Этот близкий способ видеть мир и действовать в нем сделал импортно-экспортные компании естественным орудием тайных операций? – и эта сцепка делала спецслужбы критически необходимыми для огромного количества компаний, втянутых в фикцию югославских валютных манипуляций.

С ростом региональных и этнических противоречий в 1980-е сотрудники спецслужб стали настраиваться на потенциальный экономический и политический хаос, что изменило конфигурацию отношений спецслужб и импортно-экспортных компаний. С распадом Югославии и поворотом к «серому» рынку в начале 1990-х годов это запутанное сотрудничество постепенно преобразовалось в продуктивные бизнес-предприятия, зачастую спонтанно и без четкого планирования. Чичко Ванко сам понял, что его методы полицейской работы устарели для текущего политического сценария. Как многие его коллеги, он ушел из службы и организовал различные бизнесы, в которых пользовался наработанной сетью контактов и коллег, чтобы выстроить (более или менее) успешные коммерческие предприятия.

Македонским сотрудникам КОС повезло меньше. Между 1992 и 1996 годами новостные ресурсы, такие как «Плус» и «Фокус», обнародовали предполагаемые планы КОС подстроить инциденты, которые оправдали бы сербское вторжение в Македонию. В этих обвинениях общеизвестная наднациональная позиция КОС и бывших офицеров Югославской армии была представлена как доказательство этнической неоднозначности. После распада СФРЮ бывших югославских офицеров начали представлять как иностранных агентов, вынашивающих заговор против македонского народа. Вскоре за этими кампаниями последовали политические меры, когда новое правительство провело чистки в рядах полиции, разведки и армии, чтобы избавиться от этого тайного влияния, уволив, разжаловав или «устранив» различных македонских офицеров, служивших в Югославской армии и спецслужбах[110].

«Плус» и «Фокус» не публиковали имен или планов, связанных с другой главной разведывательной структурой – СДБ. Большинство моих источников из сообщества сотрудников спецслужб утверждают, что это не было случайностью. Напротив, выборочная публикация имен в македонской прессе свидетельствовала о сотрудничестве Киро Глигорова, могущественного коммунистического лидера и первого президента независимой Македонии, и СДБ с целью избавиться от верхушки вновь образованной Македонской армии, включая ее разведывательное управление[111]. Это было естественным следствием десятилетий тесного взаимодействия между СДБ и местными политическими лидерами, которые после 1960-х могли «контролировать отбор директоров республиканских отделений СДБ и полностью контролировать деятельность отделов СДБ нижнего уровня в рамках своих компетенций»[112]. Что важнее, ликвидация бывших кадров КОС позволила Глигорову и СДБ, называвшейся теперь ЮБК, стать единственными игроками, которые могли оказывать влияние на международные сети торговли и контрабанды, и главными собеседниками для любого амбициозного македонского олигарха.

В начале 1990-х годов международные сети серой торговли были критически важны для экономической и политической жизни в Македонии. Будучи не в состоянии торговать со своим важнейшим партнером, Сербией, из-за различных эмбарго, объявленных в связи с югославскими войнами, а затем парализованная экономической блокадой со стороны Греции, независимая Македония отчаянно нуждалась в доступе к зарубежным рынкам. На институциональном уровне македонский Национальный банк нуждался в иностранных валютных резервах, чтобы стабилизировать свою валюту, тогда как государству твердая валюта требовалась для оплаты импорта товаров, включая лекарства и военную технику. Благодаря альянсу ЮБК и Глигорова сеть бывших македонских сотрудников спецслужб и импортно-экспортных компаний превратилась в инфраструктуру для контрабанды нефти, сигарет и оружия на Балканах, которая давала беспрецедентное влияние в стране тому, кто ею управлял.

Груевский и его семья не занимали заметного места в плане Глигорова. В декабре 1991 года, спустя всего девять месяцев нахождения на должности министра, Йордан Миялков погиб в автомобильной катастрофе. Газеты стали писать, что ВМРО-ДПМНЕ, Миялков и КОС как-то связаны, утверждая, что Миялков участвовал в антипатриотических и просербских заговорах[113]. В 1994 году партия Миялкова, ВМРО-ДПМНЕ, проиграла парламентские выборы, уступив полную свободу действий Глигорову и его преемнику Бранко Цвернковскому, лидеру посткоммунистической СДСМ, пришедшему к власти после того, как Глигоров получил увечья при взрыве автомобиля в 1995-м.

При поддержке ЮБК Црвенковский провел начальный этап приватизации, который открыл путь первому поколению «легитимных» олигархов. При мягком правительстве социал-демократов менеджеры были вольны приватизировать компании, как им заблагорассудится. К 1995 году половина социалистических предприятий была продана частным инвесторам, которые платили за них в среднем 6,5 % их оценочной стоимости[114]. Среди новоявленных бизнесменов были Трифун Костовский и Минко Йорданов – выходцы из импортно-экспортной сферы. В частности, они работали в Польше и России на компанию «Технометал Вардар», которую сотрудники спецслужб югославских времен описывали как один из главных хабов для подпольных операций. Международные сети также лежали в основании богатств других магнатов, включая Штерьо Накова, владельца телеканала «Альфа», винодельни «Сковин» и транспортной компании «Фершпед»; Хари Костова, директора «Комерцијална банка»; и Велия Рамковского, владельца различных медиа, включая телеканал А1.

Первая македонская олигархия возникла не без ожесточенного сопротивления. С 1994 по 1998 год газеты изо дня в день сообщали о скандалах, банкротствах и сокращениях, которые приводили к ужасающей безработице, экономической стагнации и ежедневным забастовкам. Македонские граждане, уставшие от коррупции, наказали Црвенковского и СДСМ на выборах 1998 года, на которых большинство получила ВМРО-ДПМНЕ. Изменений к лучшему это, правда, не принесло. Дикой приватизации позволили продолжиться, и Македония стала главной точкой входа для контрабанды нефти, оружия, лекарств и других ресурсов в Сербию и из нее в ходе натовских бомбардировок Косово в 1998–1999 годах[115].

В этот переломный момент Груевский с группой ближайших союзников эксплуатировали положение Груевского как министра финансов, чтобы закрепиться в сером мире олигархов и сотрудников спецслужб[116]. Не получив поддержки со стороны первых олигархов, связанных с лагерем СДСМ, Груевский и его клика начали восстанавливать связи Миялкова внутри македонского сообщества спецслужб, получая доступ к чувствительной информации о сделках между импортно-экспортными компаниями, спецслужбами и другими олигархами[117]. По некоторым предположениям, Груевский не только собирал компромат, но и с помощью мутных схем присвоил капитал трех средних по размеру банков – «Експорт-Импорт Банка», «Алмако Банка» и «Радо Банка»; последний в конце концов обанкротился и потерял капитал на сумму свыше 50 млн евро[118].

При том, что сложно дать оценку этим слухам, вполне можно себе представить, что Груевский и его новые союзники из македонских спецслужб использовали «Македонска Банка» или другие проблемные банки, чтобы управлять движением капиталов и создавать или консолидировать старые и новые деловые связи на Балканах. Димитров, например, утверждает, что в Болгарии для бывших спецслужб использовать неустойчивые банки для вывода капитала за рубеж было обычной практикой[119]. По крайней мере, один из обанкротившихся македонских банков «Македонска Банка» систематически переводил свои средства в «Евроаксис Банка» – российскую финансовую организацию с сербским капиталом, принадлежащую одиозному сербскому бизнесмену[120]. Тогда как однозначных доказательств по этому делу представлено не было, все же есть признаки того, что эти банкротства могли позволить ВМРО-ДПМНЕ выстроить партнерство с целым рядом зарубежных спецслужб, включая сербское Агентство безопасности и информирования (Безбедносно-информативна агенција, БИА). Возможно, по этой причине агенты БИА были в толпе, которая штурмовала парламент в 2017 году.

Агенты спецслужб населяют сумеречный ландшафт, где правда, факты и связи не четко определены, но, словно тени, отплясывают и скользят. В этом мире полутеней социалистические сети импортно-экспортных менеджеров пересекались с аппаратом югославской госбезопасности и формировали траекторию постсоциалистических олигархов. Второстепенный игрок из периферийной страны, Йордан Миялков открыл дверь в этот мир своему сыну Сашо Миялкову и его двоюродному брату Николе Груевскому. Теперь уже им предстояло отбросить собственные тени на серый ландшафт, созданный уже состоявшимися олигархами. Для этого им нужен был яркий, слепящий свет – что-то вроде впечатляющих необарочных зданий и гигантских бронзовых статуй.

«Скопье-2014» опирался на социалистическое наследие финансовых схем, создавая новые альянсы между македонскими олигархами первой волны и узким кругом приспешников Груевского. Большинство могущественных олигархов начала 2000-х были связаны с СДСМ и не испытывали восторга от Груевского. С другой стороны, этих олигархов прельщали потенциальные доходы, которые можно было сделать на городских спекуляциях. Они знали, что нерешенные вопросы денационализации и банкротства обрушили стоимость земельных участков в Македонии. Участки, которые все же были оформлены в частную собственность, зачастую принадлежали лицам, не имевшим капитала, необходимого для их эксплуатации.

Хотя эта ситуация предоставляла превосходные возможности, олигархи, инвестировавшие в недвижимость, опасались, что обвал рынка может раскрыть источники их богатства. Другие с осторожностью относились к инвестициям, боясь привлечь нежелательное внимание со стороны местных и международных властей. Лучшим сценарием для успокоения тревог олигархов был калейдоскоп инвестиций в строительном секторе. Фееричный, китчевый «Скопье-2014» превзошел самые смелые ожидания. Работая как брендинговое устройство, проект с его избыточной эстетикой позволил олигархам эксплуатировать разрыв между текущими ценами на землю и будущими доходами, основываясь на растущих ставках аренды жилья и земли. С толикой удачи возросший энтузиазм вокруг городского облика Скопье мог бы скрыть или даже стереть историю происхождения их богатств[121].

Помимо сокрытия хрупкости режима и создания условий для городских спекулятивных сделок, «Скопье-2014» был призван повлиять на то, как жители из рабочего и среднего класса воспринимают свое городское окружение. Под предлогом украшения города гаргантюанский план городского редевелопмента ограничил свободу действий людей в окружающем их пространстве и привязал Македонию к маскулинной фигуре Александра Великого и меланхоличной ауре довоенной Центральной Европы. «Скопье-2014» расшатал устоявшиеся представления о городской и национальной идентичности, обновив эстетику иррендентизма, которая импонировала горожанам из рабочего класса, но не городским элитам. Когда рабочим разонравилась избыточность проектов «Скопье-2014», скопjяни (макед. «жители Скопье») оказались окружены местами, которые они больше не узнавали, внутри национального нарратива, который был им чужд, и в сюрреалистичном ландшафте, в котором они чувствовали себя пойманными в ловушку и ничтожными. Этот новый контекст вызывал страх, сомнения и подозрения – не по поводу происхождения денег, пущенных на городские инвестиции, или сетей олигархов, а относительно принадлежности горожан к собственному городу. Как экзистенциальный и физический процесс городские спекуляции начали разъедать чувство автономии горожан и убедили их в том, что правительство Груевского было неуязвимым и всемогущим режимом, а не малочисленной, раздробленной олигархией.

Здание Государственного архива должно было излучать европейскую ауру и претендовать на статус наследия, доставшегося от македонских предков. Однако, как и большинство проектов «Скопье-2014», здание было плохо спроектировано и построено из дешевых материалов. Несмотря на внушительный ценник в 40 млн евро, в фасаде использовался совсем тонкий слой мрамора и большое количество полиэстера. В туалетах на целом этаже не шла вода, а отделаны они были второсортным окрашенным мрамором или керамической плиткой. Сложная орнаментация здания создавала удобные укрытия для полчищ голубей, которые оставляли следы своего обитания на белом экстерьере здания. Подвал, в котором предполагалось разместить хранилище архива, регулярно затапливало, что вынуждало сотрудников использовать прежнее хранилище и вручную переносить документы (см. илл. 4). Учитывая жалобы сотрудников на недостаточное количество солнечного света и плохой воздухообмен, вкупе с хлипкими полами и окнами и плохо спроектированными внутренними помещениями, здание архива оказалось не самым удачным вложением денег.

Илл. 4. Подвал (и хранилище) Государственного архива Македонии после протечки. Обратите внимание на стопки документов на полу, в непосредственной близости от следов протечки. Фото: аноним

Большинство скопьян, казалось, больше задевал символический и материальный вес Госархива и других зданий проекта «Скопье-2014», чем низкое качество строительства. По словам жителей из среднего класса, проект причинял им неудобство и ограничивал их в том, как они передвигались по городу, обживали и представляли себе его. Через новую городскую семантику необарочных монументов и националистических героев жителям говорили, что их город теперь стал больше, лучше и более европейским. Но они не могли больше прогуливаться ни по набережным реки, теперь оккупированным монументальными зданиями, такими как Государственный архив, ни вблизи здания правительства, которое теперь было обнесено забором. Если они хотели отдохнуть на лавочках недалеко от старого вокзала, то было уже невозможно присесть в небольших скверах социалистических времен, надо было лавировать между сияющими новыми фасадами и сидеть на лавках вокруг новой штаб-квартиры ВМРО-ДПМНЕ.

У большинства жителей центра, особенно из среднего класса, «Скопье-2014» вызывал негодование. «Это не мой город», – вторя друг другу, говорили мне молодые профессионалы и пожилые пенсионеры. Собеседники, которые провели свою юность, сидя в парках без газонов или катаясь по обшарпанным бетонным парапетам, знали каждый уголок и закоулок модернистского города, по которому они перемещались, приветствуя знакомых на каждом шагу. По словам исследователя и архитектора Срджана Йовановича-Вайса, эти скопьяне находили красоту в своей среде, даже в запустении, потому что «некоторые из самых футуристичных общественных пространств пребывают в удивительной запущенности, но при этом остаются собой, что бы с ними ни происходило»[122]. Старожилы из исследования Дорины Пояни обожают «мрачную красоту» Скопье. В версии 2014 года город, однако, заставляет их чувствовать, что они «задыхаются», «зашли в тупик», что их «подмяли под себя» или «придушили»[123]. Вместо того чтобы приблизить горожан к (недостижимому) будущему, необарочные здания приковали скопьян к набору античных символов, охватывающих период от сербской версии неоклассицизма 1930-х до времен Греции Александра. Целью этих урбанистических интервенций было прилепить новый слой гипсовых личин на прежние социалистические символы, ломая отношения людей с пространством и напоминая формы насилия, которыми джентрификация изгоняла жителей из центров городов[124].

Илл. 5. Одно из самых известных «удивительно запущенных» пространств, населенное и переопределенное молодежью Скопье. Фото: автор

Однако горожане из рабочего класса воспринимали «Скопье-2014» иначе. Спекулятивный строительный бум, который сопровождал проект, позволил горожанам, стесненным в средствах, приобрести жилье с помощью различных кредитных схем, таким образом преодолевая трудности в получении адекватного жилья, с которыми рабочие сталкивались еще во времена социализма[125]. Как показывает работа Димовой, помпезный и своеобразный характер кичевой эстетики копировал, но одновременно и искажал мир европейской роскоши в своего рода символическом реванше, который нравился рабочим, лишившимся привилегий при переходе от социализма[126]. «Раньше в Скопье было нечего посмотреть, нечего сфотографировать», – подытоживает работница, как будто запостить в Instagram фотографию дочери, сидящей на необарочном льве, было для нее маленькой, но важной моральной победой.

Рабочие-строители считали, что «Скопье-2014» возвращает поруганные воспоминания об их собственной значимости во времена социализма. Все рабочие из «Бетона» и «Гранита», у которых я брал интервью, критиковали режим и особенно общую стоимость проекта, однако его эстетику они находили интересной. Бузо, строитель узкой специальности, сказал, что «делать электропроводку внутри моста было тяжело. Мы работали, подвешенные в воздухе в очень неудобном положении. Но интересно тоже было. Нечасто удается сделать такой особенный проект, так что мне понравилось». Один из архитекторов, которого я буду называть Констандином, был откровенен: «Это был трудный проект. Там были разные поверхности, разные материалы, и нам нужно было использовать особые технические приемы. Я получал удовольствие от сложностей проекта, это меня бодрило». Затем он стал рассказывать мне о том, как ему пришлось на ходу придумывать решения из подручных средств, а потом вдруг он перешел к другим остроумным решениям, которые использовал в прошлом, еще в югославский период.

Эти голоса показывают, как «Скопье-2014» выдвинул на передний план «жгучее политическое желание мирового признания» – признания, которое рабочие утратили в постсоциалистический переходный период[127]. Однако время шло, и это желание довольно быстро улетучилось. Огоньки и поющие фонтаны отлично работали как фон для фотографий и игры в жизнь в красивом городе. Моим собеседникам они показались менее приятными, когда их атаковали тучи комаров и мошек, которые размножились в сырой, подсвеченной среде, созданной «Скопье-2014». Фотографии также получались не очень из-за сильного «тумана», который с 2013 года стал постоянным явлением зимней жизни в македонской столице. Вызванный высоким уровнем взвешенных частиц PM2,5 и PM10 в воздухе, этот туман привел к неделям отмен рейсов и даже значительному числу преждевременных смертей. Согласно Институту общественного здоровья Македонии (2015), «в стране приблизительно 1350 смертей в год происходят в связи с загрязнением воздуха взвешенными веществами. <…> Загрязняющие частицы стоили македонской экономике примерно 253 млн евро, или 3,2 % ВВП, в 2011 году»[128].

Улицы Скопье были наэлектризованы летом 2016 года, когда тысячи людей ежедневно выходили на марш, требуя отставки Груевского. «Сегодня тот самый день, мы собираемся занять здание парламента», – говорила одна женщина. «Довольно! Поддержим Специальный трибунал!» – скандировала другая. Каждый раз выбирая новый маршрут, протестующие всегда в конце концов оказывались у одной из достопримечательностей «Скопье-2014». Собравшись вместе, протестующие из самодельных пращей метали бомбочки из краски в парламент и другие государственные здания или обливали разноцветными красителями из водяных насосов новенькие необарочные фасады монументов или министерств.

Идея окрасить воду фонтана под статуей Александра Великого в красный цвет, символизирующий кровь, пролитую режимом ВМРО-ДПМНЕ, возникла по крайней мере за год до этого на встрече, в которой участвовали не более дюжины активистов. Настроение было мрачным, а в комнате царила атмосфера неуверенности, подозрительности и страха. «Мы должны взорвать весь этот чертов проект», – сказала одна из сидящих женщин, утрируя свое раздражение. Другим было неловко от этого всплеска эмоций, а она продолжала сокрушаться по поводу вялой реакции сограждан. Несмотря на годы протестов против режима и его городской политики, активисты не преуспели в том, чтобы помешать реализации «Скопье-2014». В течение многих лет правительство беспрепятственно вырубало деревья, устанавливало новые статуи и нанимало сомнительных субподрядчиков. «Но что мы можем сделать? Народ (Македонии) – это просто бессмысленное стадо. Нам недостает критической массы, вот в чем проблема», – подвел итог активист, потом отвернулся и закурил сигарету. На той встрече и многих других, ей предшествовавших, активисты, вместо того чтобы обсуждать возможные действия, пускались в бесконечную критику, которая была направлена не на режим, но на них самих и их собратьев-скопьян – особенно за их неспособность действовать коллективно[129].

С точки зрения активистов, эта неспособность действовать была прямым следствием буквальной материальности «Скопье-2014». Не без сходства с городской театральностью, к которой прибегали другие авторитарные или фашистские режимы[130], необарочный урбанизм подчеркнул строгое разделение городского пространства, которое задало македонской нации этнические ориентиры[131]. Несмотря на громкие протесты[132], статуи гоплитов, христианских святых и одиозных антиалбанских лидеров наполнили городской центр, ставший пузырем македонства внутри старого социалистического города, который стер нехристианских македонцев из национальной памяти.

Но пагубные эффекты «Скопье-2014» также распространялись на тех субъектов, кто был включен в новое определение македонства. В центре своего националистического пузыря проект помещал историческое движение ВМРО, антитурецкую группу повстанцев, действовавших в ходе Балканских войн XIX века, чьим наследником объявила себя ВМРО-ДПМНЕ. В пропагандистских материалах, таких как показанный по телевидению документальный сериал «Скопје продолжува» («Скопье продолжается»), строительство нового Скопье представлялось как необходимое следствие македонской борьбы за независимость, которая была наконец обретена благодаря ВМРО-ДПМНЕ. Македонскую нацию вели (а точнее, угрожая, сопровождали) к ее новому дому Груевский, Миялков и внутренний круг членов ВМРО-ДПМНЕ – такая сцена была изображена на фреске, созданной по заказу Груевского для штаб-квартиры ВМРО-ДПМНЕ.

Несмотря на то что картина выполнена в стиле соцреализма, она удивительно правдива. Так же, как и в других авторитарных государствах Восточной Европы[133], Миялков и Груевский были, в сущности, центром системы кровного родства, которая породила «Скопье-2014» и связанную с ним сеть компаний-пустышек. Никола Клюзев, первый премьер-министр независимой Македонии, был кумом (свидетелем жениха) Йордана Миялкова. Сашо Миялков, сын Йордана и двоюродный брат Груевского, был кумом Жарко Луковского, который владел «Ексико», одной из компаний-пустышек, через которую проходили инвестиции по всей Македонии. Сашо Миялков также был кумом Орце Камчева, владельца «Орка Холдинга», соинвестора вместе с «Ексико» во множество компаний-пустышек и богатейшего человека в Македонии[134].

Создатели, выгодоприобретатели и идеологи нового Скопье, Груевский и Миялков использовали «Скопье-2014», чтобы продвигать новую городскую и национальную идентичность, в которой было слишком много их собственной семьи. Изначально это определение македонской идентичности нравилось приезжим и жителям из рабочего класса. Но какой честный македонец будет чувствовать себя по-настоящему дома в городе и, соответственно, в народе, который, казалось, принадлежал одной-единственной семье? Вместо того чтобы создать новую единую национальную идентичность, самим своим масштабом и невозможностью скрыть коррупционные сделки «Скопье-2014» делал очевиднее искусственность македонского национализма – вместе с классовыми, гендерными и городскими расколами, которые разделяли этническое македонское сообщество.

Активисты и скопьяне во втором или третьем поколении вдруг стали сомневаться в своей способности найти понимание со славяноязычными этническими македонцами, которые, по всей видимости, разделяли китчевую эстетику. В дискуссиях активистов «Скопье-2014» словно спровоцировал правый пролетарский апокалипсис, худший в неспокойной истории постсоциалистической Македонии. Могли ли активисты ожидать, что кто-нибудь, в особенности униженные горожане из рабочего класса, будет оппонировать новому национальном образу, создаваемому «Скопье-2014», чьи обещания были буквально вырезаны в похожем на камень гипсе? «Может быть, „Скопье-2014“ – это то, чего мы заслуживаем», – предполагали некоторые активисты, как будто китчевая, сфабрикованная идентичность может подходить усвоенной ими неспособности действовать.

Символическое встраивание македонской нации в родословную Груевского, осуществленное с помощью необарочных монументов и фасадов, растворилось в 2015 году, когда компрометирующие записи раскрыли репрессивные методы режима и повсеместно совершаемое им насилие. Внезапно фасады стали восприниматься не как свидетельство вездесущности режима, но как знак его вопиющей жестокости, превратившись в материальное проявление противоречивости фигуры Груевского, которое воодушевило волны протеста. Когда активисты безнаказанно бросали флаконы с красной краской в главный фонтан и стали раскрашивать его гипсовые монументы, ВМРО-ДПМНЕ превратилась в объект насмешек, хрупкую политическую структуру, не способную остановить осквернение городских пространств, в которые она вложила столько смысла. Акт непослушания заразил других протестующих, которые тут же приняли на вооружение раскрашивание и обезображивание монументов «Скопье-2014» как характерный символ новой Цветной революции. Раскрашивание и загрязнение белых необарочных поверхностей как будто разрушили ауру неуязвимости режима. По словам непосредственного участника, «будто с плеч свалился тяжеленный груз. Мы вышли на улицы, бросали краску и пигменты в эти монументы, и это было как внезапный взрыв энергии и радости».

Илл. 6. Жители Скопье высыпали на улицы во время Цветной революции. Фото: Ванко Дзамбаский

Нет никаких сомнений в том, что финансы подчиняются всеобщему закону прибыли. Но стоит только им соприкоснуться с жизнью человеческих существ, как финансы становятся частью сложной сети социальных отношений[135]. Финансовые продукты, такие как мобильный кошелек, микрокредиты и ипотека, переплетены и формируются жизнями клиентов и граждан, которые используют их для создания или преодоления границ – даже при личном взаимодействии[136]. В проекте «Скопье-2014» переплетение финансов и социальной жизни приняло монументальную форму. Воплощенные в необарочных фасадах, гигантских статуях и множестве перенаселенных второсортных жилых домов, финансовые спекуляции нарушили городские ритмы Скопье, погружая жителей в новый, очевидно неудобный национальный нарратив, который помогал материализовать режим Груевского.

Поначалу многие македонцы, особенно выходцы из рабочего класса, приветствовали китчевую природу «Скопье-2014». Как эстетика избытка, китч, казалось, воплощал их запрос на признание, который, по ощущениям жителей из рабочего класса, распространялся на всю нацию[137]. Но это чувство изменилось с ростом количества статуй и усилением загрязнения воздуха. К 2014 году большинство моих собеседников чувствовали себя зажатыми в границах нового Скопье, погрязшего в финансиализации, с его нефункциональной архитектурой и плохо спроектированными пространствами. Вместо того чтобы укреплять македонскую идентичность и прославлять семью Груевского, «Скопье-2014» стал восприниматься как прикрытие для коррупции и свидетельство неспособности македонцев доверять друг другу и действовать коллективно.

Необарочные фасады скрывали некоторые весьма непатриотичные действия. «Скопье-2014» был реципиентом внушительного потока государственных инвестиций, которые преподносились международным инвесторам и донорам как невинный кейнсианский стимул, необходимый, чтобы смягчить глобальный финансовый кризис и поддержать местные компании, отрезанные от международных рынков. Вместо этого режим Груевского использовал «Скопье-2014», чтобы направлять государственные инвестиции офшорным компаниям и укрепить свою сеть союзников.

Когда Груевский пришел к власти в 2006 году, правительство ВМРО-ДПМНЕ не контролировало достаточного количества экономических ресурсов, чтобы соперничать с другими македонскими олигархами. Семья Миялкова, занимавшая наиболее заметное положение внутри режима, действовала в сфере импортно-экспортных операций в период социализма, то есть в секторе, достигшем значительного влияния благодаря структурной зависимости Югославии от зарубежных технологий и валюты. Под пристальным вниманием югославских спецслужб менеджеры, такие как Йордан Миялков, использовали ограниченное количество иностранной валюты, полученной от югославского экспорта, для покрытия растущих потребностей югославского бизнеса и институтов. Когда Югославия распалась в начале 1990-х, Миялков и другие будущие олигархи оказались в центре борьбы бывших югославских спецслужб – так начался спад, продлившийся до избрания Груевского премьер-министром. К моменту, когда ВМРО-ДПМНЕ закрепилась в македонских спецслужбах, вокруг СДСМ сложился круг могущественных олигархов. Как раз тогда инвестиционные схемы «Скопье-2014» оказались полезным политическим инструментом. Пузырь городских спекулятивных сделок позволил режиму ВМРО-ДПМНЕ заручиться поддержкой других македонских олигархов, которые теперь получили возможность отмыть свои серые капиталы через вложения в недвижимость.

Этот исторический контекст подчеркивает политические истоки урбанистической спекуляции в Македонии. При этом внутри пузыря «Скопье-2014» югославские валютные манипуляции, кража собственности в постсоциалистический период и нынешняя эра финансовых схем, нацеленных на извлечение сверхприбыли, были частично скрыты от общественного внимания. На смену теневым социалистическим финансовым сетям и фикциям пришел гиперреальный строительный ландшафт, который вынудил скопьян приспосабливаться к неудобным физическим и экзистенциальным ситуациям. Тогда как Груевский представлял себе необарочную эстетику как повествование, восславляющее роль его семьи в реваншистской Великой Македонии, более старшее поколение представителей среднего класса из Скопье ощущало себя беззащитным перед самой тканью своих городских сообществ, единство которых скопьяне могли различить в ландшафте, созданном «Скопье-2014», но идентифицировать себя с которыми не могли[138].

Илл. 7. Мужчина озадаченно смотрит, как рабочие собирают статую коня Александра. Фото автора

В чем-то родственные социалистическим финансовым схемам, где валютные спекуляции и городская реконструкция помогли замаскировать слабую экономику страны и получить международную помощь, «Скопье-2014» должен был ввести в заблуждение македонских граждан. Через этот проект скопьяне воспринимали «видимую нормальность очевидно неограниченной власти – грандиозных планов, свободных обязательств, незаконных действий»[139]. Осознавая собственную беспомощность, горожане не подвергали сомнению достоинства проекта, но задавались вопросом о том, кто из их сограждан-македонцев извлекал из него выгоду и почему они не сумели поддержать друг друга в противостоянии агрессивному урбанизму Груевского. Парадоксально, но неспособность необарочных фасадов произвести слаженный, правдоподобный «всеобъемлющий механизм формирования нации»[140] со временем не сыграла на руку критикам проекта. Напротив, знание, что декорации для сомнительных сделок среди постсоциалистических олигархов, такие как «Скопье-2014», продолжают существовать, заставляло активистов и горожан обращать все более критический и тревожный взгляд на самих себя. Словно бы «Скопье-2014» подстегивал как экономическую спекуляцию, так и экзистенциальную – эпистемическая головоломка, в которой критические вопросы о соучастии или неспособности жителей противостоять режиму скрывали хрупкость власти Груевского.

Построение такого спекулятивного пузыря в сфере недвижимости требовало значительных и непрерывных инвестиций. К счастью для Груевского, глобальный финансовый кризис сформировал состоятельную финансовую аудиторию, заинтересованную в новых низкорискованных возможностях для инвестирования, включая спекуляции в городском ландшафте Скопье. Пузырь в сфере недвижимости, созданный «Скопье-2014», делая Македонию понятной для международных финансов, создал условия для сближения двух отдельных источников финансовых потоков – одного, укорененного в югославской неликвидности, валютных махинациях и секретных сделках, другого – опосредованного международной неликвидностью. Эта связь, более сложная, чем отношение подчинения, стала ключевым элементом режима ВМРО-ДПМНЕ и его паразитического ландшафта.

Когда финансы перемещаются из центра в периферию, они редко следуют за абстрактными расчетами прибыли. Наоборот, они воплощают собой мечты, ожидания или кошмары. В процветающих восточноевропейских городах ипотека и потребительские кредиты служат выражением аппетитов среднего класса к потреблению и космополитичной жизни. В более депрессивных частях периферии финансы связаны с мрачными историями стагнации, в которых надежды на прибыль и реальные потери зачастую представляют две стороны одной сделки.

В этой главе я уделяю внимание общественным парадоксам, благодаря которым Македония стала точкой притяжения для международных финансовых спекуляций. С точки зрения глобальных инвесторов, до мирового финансового кризиса не было особых причин интересоваться инвестированием в Македонию – страну, превратившуюся в финансовое захолустье в результате десятилетий политической и экономической нестабильности. Чтобы развернуть этот тренд и «нанести Македонию на карту», правительство Груевского запустило брендинговую кампанию, которая, казалось, отражала приоритеты развития, намеченные международными организациями, с целью превратить страну в резервуар рабочей силы для компаний, заинтересованных в релокации производства. Привлекая приток инвестиций в создание новых производств, помпезные речи Груевского и приукрашенная статистика изображали Македонию как страну, полную возможностей для международных инвестиций. Подразумеваемый производственный ренессанс обещал золотое дно как для искушенных международных инвесторов, так и для граждан Македонии.

В какой-то степени кампания Груевского была успешной. В период с 2006 по 2015 год несколько международных компаний начали инвестировать в Македонию, благодаря чему она попала в десятку стран, наиболее успешных в проведении экономических реформ. Их примеру последовали финансовые организации, предлагавшие кредиты для обновления инфраструктуры и делавшие ставку на дальнейшую открытость страны зарубежным финансам. С 2007 по 2015 год госдолг Македонии вырос в три раза в абсолютном выражении – примерно с 1,3 млрд евро (20 % внутреннего валового продукта [ВВП]) до 4,1 млрд евро (46 % ВВП)[141], то есть гораздо быстрее, чем у других стран региона[142].

Однако международные инвесторы были гораздо более осторожными, когда дело касалось частного сектора. Большинство нашли условия ведения бизнеса непрозрачными и начали сокращать кредитные линии компаниям в ожидании финансовой нестабильности. За исключением нескольких транснациональных групп, большая часть иностранных бизнесменов, с которыми я встречался в Македонии, не были теми миллиардерами и менеджерами международного калибра, которых Груевский призывал в своих выступлениях. Это были мужчины-предприниматели, испытывающие финансовые затруднения и пострадавшие от европейского кризиса в личном и профессиональном плане. В основном они приезжали из стран, скатившихся на периферию Европы, и видели в Македонии последнюю надежду. Вместо того чтобы приносить с собой рабочие места и деньги, эти зарубежные микроинвесторы привозили тревожные ожидания – мечты о богатстве, подпитываемые притоком европейской помощи, кредитов и инвестиций, которые поддерживали строительную лихорадку правительства Груевского.

Оказавшись в Македонии, однако, иностранные бизнесмены быстро осознавали, что перехват международных финансов был болезненным, а иногда и опасным процессом. Микроинвесторы оказались в полном хаоса ландшафте, отрезанными от крупных европейских корпораций или институтов, в окружении бизнес-партнеров, пытавшихся вытянуть из них деньги, которых у них не было.

Если микроинвесторы оказались не бенефициарами, а объектами финансовых схем извлечения прибыли, то только благодаря тому, что Груевский манипулировал тайной историей экономического упадка Македонии. В стране, некогда бывшей частью социалистической Югославии, в сердцевине политической и финансовой жизни Европы, с падением социализма македонские бизнесмены и управленцы чувствовали, что их социальная жизнь разрушена. Греческие эмбарго, криминальная приватизация (см. главу 1) и этнические конфликты отрезали македонцев от доступа к внезапному и мощному притоку дешевых денег, которым воспользовался средний класс в таких странах, как Португалия, Ирландия, Италия, Греция и Испания (называемых оскорбительной аббревиатурой PIIGS [игра со словом pigs – англ. «свиньи». – Примеч. пер.]).

К 2010 году казалось, что этот общественный контекст вот-вот изменится. Глобальный финансовый кризис обнажил уязвимость быстро растущих стран Южной и Восточной Европы. Микроинвесторы направились дальше на восток в поисках дешевой рабочей силы, чувственных удовольствий и госконтрактов, порождая новые надежды в стагнирующей экономике Македонии, словно их приход был знаком грядущего богатства. Играя на давней жажде общественного признания, Груевский и его режим подстегнул эти ожидания и изобразил европейских инвесторов дойными коровами, из которых можно было выжимать ренту – но только под патронажем режима ВМРО-ДПМНЕ.

Последовавшие затем непростые встречи (encounters), отягощенные разницей в ожиданиях прибыли, образовали своеобразный рентный ландшафт, в котором бизнесмены и управленцы из Македонии и ЕС пытались использовать свое геополитическое положение, чтобы извлечь материальные и экзистенциальные выгоды. В отличие от классических примеров ренты, под которой понимается незаработанный доход от владения собственностью, трения, производимые различными хищническими расчетами в круговороте финансов, стали продуктивными для режима в политическом смысле – именно из-за противоречий между ними[143]. Вместо того чтобы способствовать процессу абстракции, при котором финансовые потоки высвобождают экономические отношения из их социальных контекстов, встречи европейских инвесторов с функционерами или местными бизнесменами и администраторами порождали хаотичную среду, полную физического насилия и эксплуатации. Подверженные непредвиденным и постоянным угрозам, крупные инвесторы и европейские институты вступали в напряженные, противоречивые, но в конечном счете симбиотические отношения с режимом ВМРО-ДПМНЕ, образуя культурную и политическую конвергенцию, которая усиливала рентный подход, уже заложенный в европейскую помощь. Далекая от внезапных богатств или пресловутой «стены денег», финансиализация на европейской периферии повлекла ряд неудачных сделок и более-менее фиктивных рент, которые создали основу для становления могущественного и при этом хрупкого авторитарного режима.

Странная это была просьба. Директор Construx – строительной компании, в которой я провел большую часть исследования в 2013 и 2014 годах, – хотел, чтобы я зашел в его кабинет. Его помощник ничего не хотел объяснять по телефону – только то, что это имело какое-то отношение к итальянцам.

В кабинете директора я увидел Марко и Джованни, двух бизнесменов средних лет с северо-востока Италии, в сопровождении Николы, македонского партнера, который выступал в роли их переводчика. Сидя рядом с директором, я слушал, как Никола рассказывал о строительном растворе с термо- и шумоизолирующими свойствами, который разработали итальянцы. Директор, которому его рабочие дали прозвище Усатый, казалось, не был впечатлен болтовней Николы. Однако каждый раз, когда он напрямую обращался к Марко и Джованни, на медленном, но правильном итальянском, с просьбой посмотреть сертификаты, которые удостоверяют характеристики материала, Никола вмешивался и давал уклончивый ответ. «Тогда мы поговорим снова, после того как увидим документы. Пока что вы будете на связи с Фабио, он моя правая рука в этих вопросах», – заключил директор. «Разузнай о них все, что можешь, – шепнул он мне на ухо, когда мы выходили. – Я тебе доверяю».

После этой беседы директор забыл об итальянцах. А Марко и Джованни, наоборот, зацепились за его слова. Марко позвонил мне через неделю. Они были неподалеку, заканчивая мощение территории нового восьмиэтажного жилого дома с бригадой молодых албанских мужчин из соседнего города Тетово, и предложили встретиться, чтобы обсудить возможное сотрудничество. Я мало чем мог им помочь, но мы решили встретиться за чашечкой салепа, традиционного турецкого зимнего напитка, чтобы поговорить об их делах.

Марко переехал в Македонию после того, как итальянская компания, на которую он работал дома, обанкротилась в 2010-м. Поначалу работая консультантом, Марко понял, что у Македонии огромные объемы высококачественного карбоната натрия (кальцинированной соды или природной соды. Помимо пищевых и бытового использования сода используется в ряде отраслей промышленности. – Примеч. науч. ред.), который он мог бы переработать в патентованный материал с отличными термо- и шумоизоляционными свойствами, в покупке которого будут очень заинтересованы строительные компании в Македонии. В 2012 году он переехал в город на западе страны. Там он нашел посредника, который согласился на него работать, смешивая продукты, которые он покупал через перекупщиков из различных рудников в регионе, – сложный процесс, необходимый для того, чтобы сохранить в секрете формулу и обойти монополию на карбонат натрия международных компаний, которые владеют македонскими рудниками.

Марко рассказывал мне, как он пригласил Джованни помочь ему с логистикой, когда Джованни прервал нас, потянув Марко за руку и показывая на улицу. «Я видел его… там, позади… Я думаю, это он». Марко на секунду овладело беспокойство, а потом он махнул рукой. «Нет, не он. Пойдем». Джованни, все еще встревоженный, пожал плечами и стал рассказывать. «Я занимался продажей электрики, знаешь, всякой – от систем освещения до декора и люстр. Но из-за кризиса мне пришлось закрыться, так я тут и оказался». Зимой 2013 года они еще не начали полномасштабного производства их материала и работали с небольшими количествами. С помощью Николы, их местного партнера, партнеры брали какие-то подработки, в основном финальную отделку мощения или напольного покрытия, что помогало им в установлении полезных контактов. Эту сторону бизнеса курировал Лолло, который до этого работал в Италии и выступал в качестве их «страховки» благодаря тесным связям с местной полицией.

Сперва Марко и Джованни казались воплощением самой сути логики капитала. Родом из страны, находящейся в ядре глобальной экономики, эти двое отправились на восток в поисках новых возможностей, когда доходы на итальянском рынка упали. В Македонии они разработали новый продукт из материалов, которые им не принадлежали, в надежде получить прибыль, эксплуатируя недорогую рабочую силу страны.

И все же этот дуэт в корне отличался от большинства инвесторов, которые обычно делают грязную работу капитала. У них не было денег. Как тысячи других итальянцев, и Марко, и Джованни незадолго до того потеряли работу и столкнулись с периодами нестабильной неполной занятости, когда страна переживала рост безработицы (12,5 % в 2013 году, с пиками выше 40 % для людей моложе 25 лет)[144]. Кризис был особенно чувствителен для северо-запада Италии, где жили Марко и Джованни, – здесь сеть малых и средних предприятий, когда-то бывших моторами экономики «третьей Италии», превратилась в территорию экономического бедствия[145]. В период с 2007 по 2016 год промышленное производство в Италии сократилось на 22 %, и государственный долг страны вырос примерно со 100 % ВВП в 2007 году до 130 % в 2014-м[146]. С 2008 по 2013 год свыше 59 000 компаний закрылись, то есть в среднем каждый час происходило по два банкротства[147].

В гнетущем экономическом климате посткризисной Италии таким предпринимателям, как Марко и Джованни, не было места. Они были слишком старыми для низовых позиций, слишком молодыми, чтобы отойти от дел, и слишком неквалифицированными для некоторых высокотехнологичных компаний, где были открыты вакансии. Вынужденный содержать семью, Марко занимал технические позиции в компаниях, работающих за рубежом, оставив супругу и двоих детей. Джованни, в свою очередь, переходил с одной поденной работы на другую и из-за нараставшего отчаяния со временем отдалился от жены и дочери.

Так что вместо денег микроинвесторы, такие как Марко и Джованни, привезли в Македонию комплекс надежд и стремлений. Для них Македония была вторым шансом – фронтиром, где они надеялись изменить к лучшему не только свое экономическое положение, но и социальное. Для таких микроинвесторов, как этот итальянский дуэт, низкий стандарт жизни в Македонии означал, что даже без особого капитала они могли позволить себе общаться с другими предпринимателями, ходить на вечеринки и играть в обществе завидную роль – предпринимателей, а не безработных граждан.

Чтобы по-настоящему преуспеть как бизнесмены и добиться уважения, которого, по их ощущениям, они заслуживали, Марко и Джованни нужно было нечто большее, чем деньги. Как и многие другие экспаты, работающие в Восточной Европе[148], Марко и Джованни особенно беспокоило, что они неспособны самоутвердиться в Италии как мужчины. В Македонии, напротив, они могли верховодить (низкооплачиваемыми) рабочими или по-свойски тусоваться с другими иностранными инвесторами-мужчинами. Там их европейство, статус и небольшие инвестиции позволяли им флиртовать с македонскими женщинами, которые воплощали собой их идеал белой, европейской или средиземноморской красоты, – и все это без особой конкуренции.

Однажды вечером я пошел вместе с Марко и Джованни на открытие эксклюзивного лаунж-бара, который рассчитывал привлечь нуворишей, близких к правительству Груевского. Когда я протискивался сквозь массу плотно прижатых друг к другу тел, Джованни бесцеремонно потянул меня за рубашку. «Посмотри на него! – сказал он, показывая на отрывающихся Марко и его домработницу. – Мне тоже нужно найти подружку!» – заявил он. Я следил за его взглядом, который сканировал помещение и задержался на платье, облачавшем пышное тело эффектной женщины средних лет. Вскоре Марко, его домработница и приятель ушли, чтобы выпить в другом месте. Джованни, однако, настоял, чтобы я остался как его второй пилот, нацарапал свой номер на бумажке, оторванной от пачки сигарет, и собирался с силами, чтобы сделать шаг. И все же он колебался. Этот малюсенький, жалкий обрывок бумажки нес на себе груз целого мира в смятении.

Джованни, не в силах сдвинуться с места, начал изливать мне душу, как если бы разговор о семье мог заставить исчезнуть образы, которые только что наполнили его сознание. Джованни рассказал мне о напряженных отношениях с дочерью и о тяготах, которые Марко с семьей переносил в Италии. На мгновение он даже отвел взгляд от своего македонского объекта желаний, потерявшись в мысленном лабиринте. Но в конце концов возбуждение взяло верх. Он подошел к ней, завел разговор, непринужденно передал записку и ушел. В такси он совсем измучился. Хорошая это была идея? Она перезвонит? Может, он был слишком прямолинеен? Мы так и этак рассматривали эту ситуацию, пока не добрались до кубинского бара, где Марко неистово танцевал со своей домработницей, в то время как еще один их друг-итальянец очаровывал трех очень молоденьких девиц. Дружески обнимая Джованни и меня, он представил нас друг другу и потом заказал еще одну бутылку белого вина. «А неплохое!» – крикнул он нам, с раскрасневшимся лицом. «Ого-го-о-о-о!» – ответил Джованни, держа в руке бокал. Я поднял свой бокал со стыдливой полуулыбкой.

Гендерная траектория Марко и Джованни являет собой сложную картину происходящего в ситуации экспансии финансов на периферии. Их профили заметно отличаются от финансовых инвесторов, если не в хищнических амбициях, то, по крайней мере, в их способности использовать глобальные финансы в своих интересах. Так что же делает микроинвесторов действующими лицами финансиализации, если они не располагают существенными суммами для инвестирования в Македонии? Ответ представляет собой один из первых парадоксов финансовой экспансии на периферии: финансовая экспансия в действительности может подпитываться присутствием инвесторов с ограниченными ресурсами, поскольку финансиализация зиждется не на фактическом трансфере капитала, а на его иллюзии.

В производственном процессе создание добавленной стоимости и прибыли происходит через трансформацию капитала и труда в услуги или товары. В случае финансов, однако, вовсе не обязательно что-либо производить, чтобы создать ценность. На самом деле, верно обратное. Меньший капитал может увеличить монетарную стоимость акций или других финансовых продуктов. Как хорошо продемонстрировала Кэрин Хо, оценки акционеров могут повысить стоимость акций во время разукрупнения компании, когда демонтируются ее функционирующие части[149].

По словам инвесторов, которых я интервьюировал как в Македонии, так и в США, подобный спектр ожиданий оказывает влияние на то, как финансисты принимают решение, инвестировать в какую-то страну или нет. Привлекательной страну делает не столько объем капитала или ситуация с производством, сколько ожидания, что другие инвесторы также будут вкладывать в нее, тем самым повышая стоимость ранее принятых финансовых решений. Таким образом, чтобы зародилась финансовая экспансия, необходима инфраструктура грез, ожиданий и надежд, которые формулируются вокруг особого представления о том, что считается ценностью, – своего рода культурная инфраструктура из слов и видимостей[150], которая при должных материальных условиях может превратить периферийную экономику в обоснованное направление для инвестиций.

В таких странах, как США, также как в странах Восточной Европы, рискованные экономические практики могут быть плодотворными для извлечения ренты благодаря специфическим технологиям оценки. В работах Марты Пун и других социологов финансов кредитный скоринг, рейтинговые стандарты и иные подобные расчетные инструменты позволяют иностранным инвесторам сравнивать долговые продукты и рассчитывать маржу прибыли в сферах жизни, которые сами по себе совершенно несопоставимы[151]. Благодаря адекватным моделям прогнозирования инвесторы могут с уверенностью делать ставки на шансы выпадения дождя в Парагвае, уровень прибыльности жилищных облигаций в Сакраменто или вероятность предотвращения эпидемии эболы в Сьерра-Леоне[152].

В постсоциалистической Македонии данные, необходимые для построения надежных инструментов оценки, были в основном недоступны. Напуганные высокой безработицей, политической и экономической напряженностью, финансовые институты исторически были осторожны в отношении требований ликвидности для заемщиков и процентных ставок по новым кредитам, что привело к застою в финансовой сфере. В начале 2000-х, несмотря на потребность в новом жилье, лишь у 2 % македонских домохозяйств была ипотека[153], вместо нее полагаясь на целый ряд формальных или неформальных финансовых схем, таких как объединение семейных займов или реструктуризация кредитов социалистических времен. К середине 2000-х экономическая обстановка была настолько неопределенной, что было невозможно использовать инструменты кредитного рейтинга или даже более традиционные метрики, основанные на собственности, чтобы продемонстрировать готовность страны принять международные финансы.

Чтобы справиться с непроницаемостью македонской экономики, Груевский баллотировался с программой повышения прозрачности и проведения экономических реформ, которая встретила широкое одобрение международного сообщества, особенно за намерение открыть Македонию для иностранных инвестиций. В начале своего срока Груевский создал Invest in Macedonia – агентство, занимающееся маркетингом Македонии как тихой гавани для глобальных финансов. Укомплектованное командой по меньшей мере из двадцати экономических промоутеров, находящихся в прямом подчинении премьер-министру, Invest in Macedonia регулярно посещало международные ярмарки за рубежом, уделяло персональное внимание иностранным компаниям, заинтересованным в релокации, и подготавливало почву для правительственных роуд-шоу, в которых Груевский лично выступал посредником в деловых сделках, – и все это с расчетом привести в Македонию по меньшей мере 138 заводов и 62 700 рабочих мест на общую сумму инвестиций, превышающую 3,8 млрд евро[154].

Чтобы завладеть вниманием глобальных инвесторов, агентство сильно потратилось на кампанию по ребрендингу, нацеленную на улучшение международной репутации Македонии[155]. Invest in Macedonia регулярно покупало эфирное время на главных международных каналах, таких как Британская вещательная корпорация (BBC), устанавливало билборды в международных аэропортах (в том числе в аэропорту Стамбул имени Ататюрка) и создавало и распространяло десятки видеороликов, рассказывающих о природных красотах Македонии. Эти видео, снятые всемирно известным кинорежиссером Милчо Манчевским, представляли историю Македонии как континуум, связывающий империю Александра Великого с Македонией Груевского. Используя исторические новоделы и китчевую архитектуру необарочного Скопье, Македонию представляли как экзотическое и одновременно чувственно-футуристическое направление для туристов, доступное благодаря недорогим авиаперелетам. Втайне от общественности Груевский субсидировал Wizz Air, венгерскую авиакомпанию-лоукостер, специализирующуюся на Восточной Европе, и заключил сомнительную сделку по реконструкции аэропорта Скопье «Александр Великий». Такие авиакомпании, как Turkish Airlines и позднее Alitalia, Qatar Airlines и Emirates, стали предлагать международные рейсы в Македонию через Стамбул, Париж, Милан, Венецию, Доху, Дубай и другие города.

Но главный козырь промоматериалов Invest in Macedonia заключался в высококвалифицированной и недорогой рабочей силе. В проспектах, диаграммах и графиках агентство всеми силами старалось показать, что македонские рабочие не только недорого стоят, но также обладают необходимыми навыками и образованием – и готовы работать на износ на любого предпринимателя, который будет достаточно проницательным, чтобы воспользоваться преимуществами четырех специальных экономических зон, уже созданных в Скопье, Штипе и Тетово, или девяти других, которые планировалось создать по всей стране. Компании, решившие инвестировать в эти зоны, могли воспользоваться 10-летними налоговыми каникулами, скидками на коммунальные услуги, строительными льготами до 500 000 евро и землей с готовой к использованию инфраструктурой. Компании не платили НДС (налог на добавленную стоимость) или таможенные сборы, если производили товар на экспорт, а также личные или корпоративные налоги в первые десять лет, по истечении которых они должны были облагаться налогом по единой ставке в 10 %[156].

Отчасти изображение Македонии в качестве резервуара доступной и коммодифицированной рабочей силы было стратегическим решением, которое использовало хорошо известный глобальный индикатор ПИИ (прямые иностранные инвестиции) как прогнозный показатель финансовых возможностей и будущих доходов[157]. Формирование бренда Македонии как привлекательного направления для прямых иностранных инвестиций в производственном и софтверном секторах укрепило существующие в мире фантазии о Восточной Европе как о пространстве, одновременно достаточно примитивном, чтобы служить одним из фронтиров Европы, но более близком и понятном по сравнению с другими развивающимися странами.

Несмотря на этот глобальный резонанс, широко разрекламированные инвестиции Груевского в городское обновление и его брендинговая кампания сработали лишь частично. Груевскому удалось привлечь несколько крупных международных конгломератов: Johnson Controls открыл производство чехлов для автомобильных кресел; бельгийская компания Van Hool – производство автобусов; а мультинациональная химическая компания Johnson Matthey открыла производство катализаторов контроля выбросов в Македонии и стала самым важным экспортером товаров. Однако в общем и целом стратегия Груевского привлекла предпринимателей, подобных Марко и Джованни, приехавших с других окраин Европы с очень небольшим финансовым капиталом, доступным для инвестирования.

На протяжении десяти лет его правления этот приток мелких инвесторов дал Македонии лишь 579 млн евро прямых иностранных инвестиций, одну шестую того, что ожидал Груевский[158]. Вместо того чтобы стать важнейшим источником финансов, как это случилось в других странах Восточной Европы[159], эта финансиализация в опоре на ПИИ стоила македонскому государству свыше 159 млн евро, потраченных на субвенции и промоактивности. Компании потратили 92,1 млн евро на зарплаты и заработали 235 млн евро прибыли. По сути дела, «деньги македонских налогоплательщиков были использованы на создание прибыли для иностранных компаний»[160].

В течение десятилетий, предшествовавших глобальному финансовому кризису, многие европейские предприниматели реагировали на финансовые трудности переносом своей деятельности за рубеж, сначала инвестируя в южные окраины Европы, а затем – далее на восток, в бывшие социалистические страны. Македония присоединилась к игре в привлечение иностранных инвесторов одной из последних. Другие европейские страны, такие как Ирландия, Греция и Испания, стали свидетелями того, как миражи богатств стали явью, и воплотили мечты о самореализации почти за десять лет до брендинговой кампании Груевского. Так почему же предприниматели вроде Марко и Джованни перебрались в такое периферийное пространство – туда, где строительный бум бледнел на фоне испанского или ирландского пузыря в сфере недвижимости? Какие культурные инструменты помогли микроинвесторам вообразить себе Македонию как готовый к эксплуатации, феминизированный фронтир, изобилующий потенциальными богатствами и чувственными наслаждениями?

Странная притягательность Македонии Груевского коренилась в еще одном финансовом парадоксе, а именно в увеличившемся неравенстве, которое поразило внутреннюю и международную жизнь стран внутри ЕС. В отличие от общепринятого представления большинство проблем, с которыми столкнулись европейские экономики во втором десятилетии XX века, были результатом не только мирового финансового кризиса. Напротив, опыт периферийных стран, таких как Македония, показывает, что глобальный финансовый кризис усугубил формы неравенства, которые распространились с 1990-х годов, когда произошло разделение Европы на ядро и периферию в зависимости от способности стран получать доступ к финансовому дерегулированию, манипулировать им и извлекать из него прибыль.

Официально европейские реформы, начавшиеся с Маастрихтского договора (1992 год), были призваны поддержать политическую и экономическую интеграцию блока и (продолжающийся) процесс расширения на восток. Вместе с введением евро в качестве общей валюты союза и последующим Пактом стабильности и роста, подписанным в 2011 году, эти реформы обещали принести политическую стабильность и экономическое процветание на весь континент. Однако внедренные механизмы мало учитывали различия в экономических возможностях и показателях стран-членов. На самом деле, вводя конкретные ограничения на государственные расходы и больше полагаясь на рыночную динамику, ЕС активно шел по пути, который расширял возможности экономик одних стран-членов за счет других. То, что выглядело как экономическая стабильность для Германии, означало жесткую экономию и экономический застой для стран южной и восточной периферии, и эта экономическая политика в результате привела их к уязвимости перед кризисом и способствовала последующему подъему популистских лидеров[161].

Введенные в 1990-е годы нормативные акты ЕС, имея целью поддержание сильного евро и стимулирование конкуренции, были выгодны экспортоориентированным экономикам, таким как Германия, и финансовым налоговым убежищам, таким как Люксембург, Нидерланды и Великобритания[162]. Опираясь на крупные компании, способные инвестировать в передовые технологии, Германия укрепила свое первенство в экспорте и позволила своим компаниям аккумулировать рекордные прибыли, которые превзошли прибыли конкурентов по ЕС благодаря политике замедления роста заработной платы. При этом в странах Южной Европы (PIIGS) малые и средние предприятия начали уступать позиции своим конкурентам из Северной Европы, чей размер позволял им умножать свои прибыли на финансовых рынках[163].

Но если североевропейские конгломераты и смогли получить рекордные прибыли, то только благодаря экономическому упадку стран Юга Европы. Благодаря мягкому регулированию ЕС банки Северной Европы давали в долг новообретенные деньги своим южным соседям[164], чей все более неконкурентоспособный частный сектор, особенно домохозяйства, стал зависеть от растущего уровня долга[165]. На фоне сокращения государственных инвестиций, требуемого во имя финансовой стабильности, единая валютная зона способствовала установлению нереалистично низких процентных ставок по долгам и поддерживала порочную форму финансовой унификации, основанную на долговых пузырях Юга, прибылях и капитале Севера[166].

Когда спекулятивные пузыри схлопнулись, страны Южной Европы оказались ввергнуты в продолжительный политический и экономический кризис – тот самый, который Марко и Джованни испытали на себе в Италии. Вместо того чтобы бороться со структурным неравенством и практиками кредитования, которые плодили долговые пузыри, посткризисная экономическая политика ЕС лишь «ограниченно, частично и постепенно»[167] решала проблему доминирования финансовых интересов Северной Европы[168].

Под угрозой бегства капитала[169] в регулирующей среде, для которой характерна практика «вращающихся дверей» (переход политиков на управленческие позиции в крупный бизнес. – Примеч. пер.) и интенсивное лоббирование со стороны финансовых институтов[170], Европейский центральный банк (ЕЦБ) начал покупать государственные облигации с помощью механизма, называемого количественным смягчением. В какой-то степени эта мера облегчила ситуацию стран с высокой долговой нагрузкой, обеспечив выплаты кредиторам, но не снизив бремя должников. Тем временем ЕС в сотрудничестве с другими международными институтами навязал Ирландии, Испании, Португалии, Греции и, в некоторой степени, Италии пакеты дисциплинарных мер жесткой экономии, что способствовало приходу к власти консервативных лидеров и вызвало волну стагнации и банкротств среди малых и средних предприятий[171].

В этом контексте у Марко и Джованни не было особых стимулов для переезда из Италии в другие страны Южной Европы. Вместо этого они устремили свои взоры на восток, заинтригованные возможностями, открывшимися в результате восточного расширения ЕС в 1990-х годах. Включение Восточной Европы в состав ЕС ускорило массовый спад производства, благосостояния и процветания в бывших социалистических странах. Доктрина шоковой терапии и преступная приватизация, навязанные постсоциалистическим государствам международными организациями и поддержанные ЕС, привели к демонтажу большей части социалистической экономической и политической инфраструктуры. Столкнувшись с ростом безработицы и растущим долгом, восточноевропейские страны обратились к иностранным, главным образом европейским, инвесторам, что открыло возможности для предпринимателей, ищущих более дешевую рабочую силу, но одновременно увеличило, а не сократило экономический разрыв между Востоком и Западом.

Экономический и материальный упадок постсоциалистической Европы вскрыл давнюю историю подчиненного положения региона по отношению к Западной Европе[172] – периферийного статуса, который маркировал восточноевропейцев как полупримитивных существ, преступников, гиперсексуалов, добычу или хищников[173]. Со временем эти представления усугубились рядом политических решений, которые превратили культурные предубеждения в правовую дискриминацию. Например, даже после вступления Румынии и Болгарии в ЕС в 2007 году на их граждан распространялись ограничения по трудоустройству; когда эти ограничения были официально сняты в 2014 году, отдельные страны ЕС (в том числе Великобритания, Франция, Нидерланды и Бельгия) сохранили специальные требования для граждан Румынии и Болгарии, включая особые заявки на получение разрешения на работу[174]. Неудивительно, что жители Восточной Европы оказались объектом широко распространенного расизма со стороны своих «цивилизованных» кузенов – некоторыми исследователями эти отношения все чаще характеризуются как неоколониальные[175].

В экономическом плане Восточная Европа была вынуждена играть на две стороны со своими западными партнерами. Постсоциалистические страны, географически связанные с центральноевропейскими экономиками, такие как Польша, Венгрия, Словакия и Чехия, получили значительные инвестиции в промышленность, особенно от немецких производителей автомобилей и телекоммуникационного оборудования[176]. Страны Балтии (Эстония, Литва и Латвия), в которых были проведены масштабные гипернеолиберальные реформы, вместо этого привлекли процентный капитал из Германии, Нидерландов и других стран Северной Европы, что способствовало значительному росту потребительского кредитования и, в частности, ипотеки[177].

Илл. 8. Долг домохозяйств в процентах ВВП в некоторых странах Восточной Европы. Источник: МВФ

Илл. 9. Банковские активы в процентах ВВП в некоторых странах Восточной Европы. Источник: Raiffeisen Research, Народната банка на Република Македонија

К началу 2000-х годов европейский финансовый сектор воспроизвел в Центральной и Восточной Европе многие из финансовых уязвимостей, которые ранее возникли в странах Южной Европы. Только югославские республики, особенно Сербия, Босния, Косово и Македония, пострадавшие от этнических войн и раздробленные на мелкие, дисфункциональные рынки, оставались практически не встроенными в европейские финансовые потоки, и это периферийное положение превратилось в преимущество после мирового финансового кризиса, когда страны, пережившие формы массовой финансиализации, стали подавать признаки финансовой нестабильности.

Когда в Хорватии резко выросли долги домохозяйств и невозвратные кредиты, а словенские банки оказались на грани краха, международные организации начали проявлять повышенный интерес к домохозяйствам в странах с меньшим уровнем закредитованности, таких как Македония и Сербия. С 2003 по 2010 год македонские и сербские домохозяйства нарастили свой кредитный портфель с 2 % и 4 % ВВП до 18 % и 20 % ВВП соответственно (см. илл. 8)[178]. Как показано на илл. 9, банковские активы Македонии выросли с 38 % ВВП в 2000 году до 60 % ВВП в 2008 году и 75 % в 2014-м[179], что свидетельствует о более позднем, но непрерывном накоплении финансового капитала в стране по сравнению с другими странами региона, возможно, слишком робком, чтобы привлечь внимание глобальных девелоперов и хедж-фондов, но на котором надеялись заработать инвесторы из других регионов Европы, уходящих на периферию[180].

Воодушевленные осторожным расширением потребительского кредитования, обещаниями государственных инвестиций и брендингом страны, европейские бизнесмены, такие как Марко и Джованни, решались попытать счастья в Македонии, зачастую имея при себе полурабочие идеи и скромные сбережения. Однако, начав инвестировать в Македонию, бизнесмены довольно быстро понимали, что для получения прибыли от финансиализации страны им придется иметь дело с острыми противоречиями, возникшими по воле все более деспотичного режима.

Во время нашего последнего вечера в баре Марко и Джованни предложили отвезти меня домой в Италию на рождественские праздники. Однако с наступлением декабря оба итальянца постоянно откладывали свой отъезд, а потом и вовсе перестали отвечать на мои звонки и сообщения. Только в марте следующего года со мной связался Марко, который заявил, что потерял свой телефон, и пригласил меня посетить его новую компанию в Струге, городе на западе страны. Когда мы встретились, он был с Бесартом, энергичным и харизматичным албанским инвестором, который церемонно подвел и представил Марко как мозг и душу их нового совместного предприятия. Когда мы остались наедине, Марко сказал, что этот спектакль был необходим:

Этим их злоключения только начинались. Потом Никола пытался украсть некоторые инструменты, с которыми они работали, организовал встречу в Construx за их спинами и преследовал их, когда Марко и Джованни решили отстранить его от небольшого заказа, над которым они работали, когда мы познакомились. Хотя речь шла о небольшой сумме (около 5000 евро), они отчаянно нуждались в деньгах, чтобы оплатить материалы, используемые на более крупных проектах. К тому же было Рождество, а у них не было денег, чтобы заплатить за бензин и вернуться домой.

Наконец, 24 декабря Марко и Джованни получили деньги. С 5000 евро в руках они вернулись в свой дом, чтобы собрать вещи и попытаться добраться до Италии до начала рождественских праздников. На полпути между Скопье и Тетово их подрезала черная машина. Это был Никола с двумя головорезами. «Они вышли из машины, избили нас и забрали деньги, а также наши телефоны и часы. Ты же знаешь, что я служил в армии? Я не реагировал, потому что боялся, что у них есть оружие, и позволил им избить себя до полусмерти». Марко и Джованни сразу же обратились к своему партнеру и другу Лолло, который их прикрывал. «И к концу дня они нашли их! С нашими деньгами, наличными, телефонами, со всем, что они у нас украли! И знаешь, что они сказали? Лолло и его друг из полиции ничего не могут поделать. И тогда я понял. Они нас поимели».

Без денег, без работы, даже без бензина, чтобы добраться до Италии, Марко и Джованни были сломлены – физически и душевно. Они поговорили с Бесартом, который дал им немного денег, чтобы они могли вернуться домой и навсегда забыть о своих делах. Джованни быстро последовал его совету. Ему не хотелось разбираться ни с Лолло, ни с другими македонскими партнерами. Не имея возможности заручиться поддержкой итальянского посольства, македонских судов и учреждений или других международных организаций, Джованни чувствовал, что они исчерпали возможности македонского рынка и общества; оставаться там означало оказаться в опасности, не имея никакой уверенности в прибыли.

Однако Марко слишком много вложил в Македонию. Эмоционально он заново открыл для себя удовольствия и те свои стороны, которые, как ему казалось, он уже потерял. Кроме того, его материал был почти готов и мог произвести фурор на строительном рынке – ну или он убедил в этом Бесарта, который радушно принял его в Струге и в албанском социальном мире. «Знаешь, здесь, среди албанцев, я чувствую себя защищенным. Они меня прикрывают по-настоящему. И я знаю, что Бесарт передал Николе и другим, чтобы они больше не связывались со мной».

Бесарт делал все возможное, чтобы представить Марко как своего уважаемого гостя и партнера, отчасти чтобы заставить его и всех остальных забыть о его прошлой неудаче (и доверчивости), но также чтобы упрочить их партнерство. Бесарт не только профинансировал производство материалов Марко и встроил его в свою деловую сеть, но и начал строить завод по производству химикатов и других сопутствующих товаров. Глаза Бесарта загорелись, когда он привел меня на площадку, где строилась фабрика, и он сиял от гордости и радости, отмечая, что двадцать лет назад ему нечего было есть, а теперь он будет владеть фабрикой, которая производит вещи. Итальянский щеголеватый технолог в его колоде карт повышал престиж, если не шансы на немедленную прибыль, его расширяющегося бизнеса.

Конфликты, подобные тем, в которые оказались вовлечены Марко и Джованни, не были чем-то неслыханным и для других итальянских инвесторов, работавших в Македонии, хотя в явные формы насилия они перерастали редко. После периода идиллического гедонизма многие инвесторы сообщали, что стали жертвами мошенников или сталкивались с ожиданиями дополнительных выплат – этот враждебный климат заставил некоторых покинуть страну.

В центре большинства этих разногласий были различные оценки того, как правильно разделить зачастую мизерную прибыль, полученную благодаря притоку европейских финансов. Македонские партнеры ожидали от международных инвесторов дополнительных сумм, выходящих за рамки официального соглашения, – выплат, которые они считали законными, учитывая десятилетия постсоциалистической периферизации страны. Однако для международных и итальянских бизнесменов эта рента являлась свидетельством коррупции, свойственной македонскому обществу.

«Почему кубометр цемента стоит одинаково в Македонии и в Италии? Мы знаем, что здесь, в Скопье, вы платите рабочим 300 евро в месяц, а в Италии – вчетверо больше. Но цена на цемент одинаковая». У меня не было ответа на вопрос Дженнаро. В конце концов, это он был экспертом: он руководил македонским офисом итальянской компании, специализирующейся на надзоре за строительными работами на гражданских объектах, уже в течение года, успев поработать в Камбодже и Узбекистане. Я только что провел двенадцать часов под летним солнцем, следуя за ним по стройплощадке крупного инфраструктурного проекта, и мы оба достаточно устали, чтобы поделиться жемчужинами мудрости на заброшенной парковке. «Потому что некоторые расходы, – сказал Дженнаро, потирая друг о друга большой и указательный пальцы в очень итальянском жесте, намекающем на деньги, – нельзя ужать. Иными словами, здесь вы платите меньше за труд, но у вас есть дополнительные расходы на… вы же понимаете?!.»

Едва слушая, я смотрел на него пустыми глазами. Обеспокоенный отсутствием реакции, Дженнаро пожал плечами и решил говорить без обиняков:

Ожидание платы за разрешение использовать один продукт вместо аналога; выжимание денег за косвенное содействие сделкам; взятки за доступ к строительным материалам – для Дженнаро, Марко и Джованни эти ожидания прибыли представляли собой незаконную практику, поскольку они не создавали новой стоимости. Напротив, они присваивали, урезали и уменьшали стоимость существующих контрактов. Итальянские инвесторы понимали ренту как непродуктивную, незаработанную и пагубную «прибыль, не зависящую от труда»[181] – порожденную способностью их партнеров монополизировать не землю или средства производства, а доступ к социальной и политической инфраструктуре, необходимой для монетизации своего участия в жестком финансовом ландшафте Македонии[182].

Македонские бизнесмены, с которыми я беседовал, признавали, что вокруг международных инвесторов сложилась странная атмосфера враждебности и что некоторые из используемых средств, такие как манипуляции системой международных грантов, действительно были незаконными. И все же многие оправдывали эти действия. Что такое несколько тысяч евро для международных компаний, которые собирались заработать миллионы благодаря государственным грантам, предоставленным Македонии? Даже если бы они захотели действовать, македонские субподрядчики мало что могли сделать: конкурсы на проекты фальсифицировались изнутри Министерства финансов Македонии – министерства, которое жестко контролировалось Ставревским, одним из ближайших союзников Груевского.

С этим согласны чиновники, работавшие в государственных учреждениях. Чиновники ВМРО-ДПМНЕ воспитывали враждебное отношение к международным партнерам, предпринимателям и, в более широком смысле, к финансовым возможностям. Администратор, отвечавший за проекты ЕС, например, вспоминал, что коллег, «которые купились на точку зрения режима», поощряли использовать преимущества своего положения и без стеснения использовать ресурсы ЕС на сомнительные расходы. Мой собеседник был вынужден одобрять отпуска в виде финансируемых Евросоюзом учебных поездок или тимбилдингов. Чиновники из другого министерства вспоминали, как их выстраивали в очередь, кричали на них, а затем штрафовали на сумму до 30 % от зарплаты за то, что делились информацией с международными финансовыми партнерами. Вместо этого, как сказали им бывшие министры ВМРО-ДПМНЕ, они должны были так прижать своих партнеров из ЕС, чтобы «те даже не знали, как выбраться из переговорной».

В рабочей среде, утратившей благоговение перед европейским управлением, несколько администраторов нашли приятным играть в жесткую игру с международными институтами, как если бы извлечение ренты из международных партнеров могло компенсировать десятилетия невыполненных обещаний и патерналистских лекций о «правильных» экономических практиках. Извлечение ренты позволило македонским бизнесменам и управленцам воспользоваться своим неравным партнерством с Европой и превратить свое подчиненное положение в прибыль – эту игру Груевский и его клика призывали македонцев воспринимать как игру с нулевой суммой, в которой их собственные экзистенциальные или материальные желания (нормального) состояния и политического признания могли быть выражены только через отчаянное мошенничество или экстрактивное поведение, которые обязательно сталкивались со стремлениями иностранцев.

Экстрактивный ландшафт, в котором оказались международные инвесторы в Македонии, составлял новый парадокс стратегии Груевского. Приток иностранных инвесторов был крайне важен для режима, поскольку он раздувал статистику о рабочих местах и занятости в Македонии, способствуя общему ощущению открытости македонской экономики для неолиберальных реформ, что делало страну более привлекательной для международных доноров и агентств. Почему же Груевский так стремился усложнить жизнь международным инвесторам, возбуждая надежды македонских администраторов и бизнесменов на обогащение и настраивая их против своих международных партнеров? Что можно было получить, превратив финансиализацию в игру позиций, в окопную войну рентных ожиданий?

Как оказалось, злоключения микроинвесторов, таких как Марко и Джованни, были очень полезными с политической точки зрения – не для македонских партнеров, а для режима и, в меньшей степени, для крупных и институциональных инвесторов. Истории о проблемах микроинвесторов широко распространялись среди международного сообщества, заставляя даже менеджеров международного уровня чувствовать себя подверженными непредсказуемому и постоянному вытягиванию денег. Чтобы избежать этих надвигающихся неприятностей, международные инвесторы и менеджеры крупных компаний соглашались вступить в сложные отношения с режимом ВМРО-ДПМНЕ. Дженнаро рассказывал мне:

«Постоянно чувствуется давление», – добавил он. Давление, которое, по мнению Дженнаро, становилось лично для него невыносимым. Подкуп и прессование других – не то, чем он хотел бы зарабатывать на жизнь. Рассказывая дальше свою историю, Дженнаро сделал глубокий вдох и откинулся в своем черном кожаном кресле. «Я попросил свою компанию о переводе. Я уже собирался уезжать, но тут случилась вся эта история с Украиной, и я больше не мог туда переехать. Но, знаете, мой предшественник тоже не выдержал. Ты либо переезжаешь, либо оказываешься, как он, с тремя любовницами, проводя каждые вторые выходные в Салониках, чтобы с ними трахаться».

Туллио, менеджер другой итальянской компании, работавшей над политически чувствительным проектом реконструкции города, также был очень обеспокоен тем, что экономика Македонии становится все более экстрактивной, и его обеспокоенность граничила с паранойей. В середине одной из наших встреч он понизил голос и тяжело оперся на стол, приглашая меня приблизиться. Тоном заговорщика Туллио сказал:

Хотя в то время я не придал значения этим опасениям, Туллио оказался прав. Телефоны зарубежных бизнесменов действительно прослушивались, что подтвердили записи, просочившиеся в прессу несколько лет спустя (см. главу 1). В отличие от микро-инвесторов, таких как Туллио или Джованни, предприниматели, сотрудничавшие с режимом, сталкивались с более прямыми угрозами, что позволило им разработать стратегии борьбы с сомнительными компаньонами. По признанию Туллио, формы экстракции, с которыми крупные инвесторы сталкивались в экономике Македонии, были «прозрачными». Он знал, какие тендеры на проекты могут быть подстроены, и поэтому мог решить, избегать их или, наоборот, принять участие, но не для того, чтобы выиграть, а чтобы снизить цены на госконтракты и надуть своих македонских «партнеров».

У Туллио или Дженнаро, примерно представлявших себе, когда администраторы требуют взятки или одолжения, был выбор и, как ни парадоксально, преимущества. Те, кто платил, получали широкий доступ к режиму ВМРО-ДПМНЕ. У некоторых крупных инвесторов был мобильный телефон премьер-министра на быстром наборе. Но даже такие инвесторы, как Дженнаро или Туллио, не имевшие этих привилегий, могли использовать свои «прозрачные» экстрактивные отношения с режимом, чтобы отсечь таких, как Марко и Джованни, которые увязли в ожесточенных схватках по перетягиванию каната с другими отчаявшимися бизнесменами. Вместо того чтобы конкурировать за финансовые возможности, крупные инвесторы могли найти общий язык с представителями режима в параллельных начинаниях рантье – тех начинаниях, которые отлично встраивались под зонтик ЕС и его помощи странам-кандидатам, таким как Македония.

В период с 1992 по 2017 год Македония получила в общей сложности 3,2 млрд евро в рамках проектов помощи, в основном в виде низкопроцентных кредитов, торговых кредитов, грантов на развитие и структурных европейских фондов, – эти средства помощи правительство предъявляло в доказательство своего растущего успеха в привлечении иностранных инвесторов и своей приверженности этой цели. К этому правительство добавило значительные займы от таких организаций, как МВФ (234 млн евро), Всемирный банк (277 млн евро), Международный банк реконструкции и развития (229 млн евро) и других частных национальных и международных банков – организаций, у которых было много сотрудников на местах и которые были отлично осведомлены о том, какими методами режим делает бизнес. Итак, если международные и особенно европейские институты знали о склонности режима к экстрактивным и авторитарным методам, то почему они продолжали поддерживать Груевского, предоставляя помощь и средства, которые помогли режиму продержаться более десяти лет?

В момент откровенности Туллио указал на близость подходов и интересов между помощью от ЕС, авторитарным режимом Груевского и крупными итальянскими инвесторами – сходную экстрактивность, которая была столь же неудобной, сколь и очевидной. «Послушайте, – сказал он мне, – я ведь итальянец, верно? Не то чтобы такого не происходило в Италии». Не везде, помнится, подумал я. Но, прежде чем возразить, я понял, что его замечание не было стереотипом об итальянцах, а представляло собой реальный комментарий о том, какую работу инвесторы, подобные ему, выполняли в Македонии – это экстрактивная деятельность, которая была не так уж и несопоставима с ожиданиями ренты, подпитываемыми чиновниками ВМРО-ДПМНЕ.

Несмотря на более крупный портфель, чем у Марко и Джованни, Туллио и Дженнаро приехали в Македонию не для того, чтобы инвестировать и создавать новые предприятия на собственные средства. Их инвестиции зависели от получения европейских грантов, международной помощи или македонских госконтрактов. Но для этого такие менеджеры, как Туллио и Дженнаро, полагались на удивительное и порой полное противоречий сотрудничество между подобными им бизнесменами, еврократами и режимом Груевского. Эти отношения были основаны на подкармливании и исключении микроинвесторов и в то же время поддерживали укрепление авторитарного режима.

Менеджеры, вроде Марко и Джованни, чувствовали себя преданными этим очевидным сближением, которое, по их мнению, объясняло, почему итальянские институты казались такими невосприимчивыми к их проблемам. Но для таких бизнесменов, как Туллио и Дженнаро, управлявших инвестиционными портфелями среднего размера, это сотрудничество было крайне важно. Предварительные подсчеты средств, выделенных в рамках Инструмента содействия на этапе подготовки к вступлению в ЕС (Instrument for Pre-Accession Assistance, IPA) в период с 2009 по 2011 год, показывают, что только 54 из 460 млн евро были выделены непосредственно македонским бенефициарам, учреждениям и компаниям. В целом же больше всего от средств ЕС в Македонии получили подрядчики из Германии (52 млн), Австрии (19 млн), Испании (16 млн), Франции (15 млн), Великобритании (10 млн) и Италии (8 млн), не считая контракта на строительство автомагистрали стоимостью 200 млн евро, выигранного греческим подрядчиком, и около 20 млн евро трансграничных и местных инвестиций, доставшихся болгарским подрядчикам[183].

Поддержание этих напряженных, но симбиотических отношений было главной задачей еврократа. Привыкшие жить в пространстве конкуренции между уходящими на периферию политическими и экономическими системами, еврократы понимали свою финансовую помощь как инструмент создания ощущения присутствия ЕС и получения им прибыли и одновременно принесения пользы конкретной стране, выигравшей проект. В эту игру разные европейские страны играли в симбиозе с Груевским, в большей степени заинтересованные в экономической прибыли, чем в стабильности[184]. Этого можно было добиться только в том случае, если македонские чиновники были удовлетворены, и это обстоятельство привело к очень тесному взаимодействию и сотрудничеству, часто чреватому напряженностью, в рамках управления огромным количеством проектов, направленных на укрепление и гармонизацию македонских институтов. Как напряженность, так и тесное сотрудничество между еврократами и чиновниками режима Груевского привели к одному из последних парадоксов финансиализации в Македонии – синкопированному резонансу между экстрактивными стратегиями македонского режима и европейских стран, примером чего является проект «Устойчивое рыболовство» – финансируемая IPA совместная инициатива «морских министерства» Рима и Скопье[185].

Проект «Устойчивое рыболовство» был задуман как возможность извлечь экономическую и экзистенциальную выгоду из европейской помощи для периферии. Для руководителя проекта Антонио эта возможность касалась прежде всего его будущего карьерного роста. Имея за плечами около семи лет работы в Морском министерстве Италии, он был молодым, энергичным и трудолюбивым чиновником, который уже успел поработать на других европейских должностях. Чтобы убедить своих македонских коллег выбрать итальянское предложение, Антонио привлек к сотрудничеству известных итальянских экспертов по рыболовству, объединив их опыт и знания вместе с четким проектом и роскошным ужином после презентации. В конце концов, Антонио был «самым большим paraculo» (итал. «оппортунист». – Примеч. пер.), как он сам любил мне напомнить, – менеджером, способным адаптироваться к неожиданным проблемам, манипулировать другими и при этом остаться в выигрыше. Именно на такой стиль paraculo рассчитывало итальянское Морское министерство, чтобы наладить экстрактивную синергию с македонскими бюрократами и найти взаимовыгодные способы получения доступа к будущим европейским фондам.

Оказавшись в Македонии, Антонио нанял Мартину, менеджера/ассистента, и Софию, переводчицу; как он объяснил мне, женщин он нанял, потому что с ними «легче работать, они более щепетильные» и легче принимают иерархические роли. Но это гендерное высказывание было не единственным способом, которым Антонио утверждал свой авторитет. В первой из многочисленных стычек он пошел наперекор македонскому министру, который обещал работу своим протеже. Хотя они были готовы пойти на компромисс, итальянцы все равно оставались главными.

В основном деятельность команды заключалась в организации перелетов экспертов из Италии в Скопье для помощи македонцам в разработке правовых документов, регулирующих и поощряющих рыболовство. Сюда входили составление графика семинаров, организация выездов на места и развлечений для итальянских экспертов в Македонии. Однако для Антонио ценность проекта была больше его технической и даже финансовой составляющих. Он задумал для команды гораздо более амбициозный план, который соответствовал идее Рима использовать проект как показательный пример нового направления итальянского международного сотрудничества на Балканах. В то время как команда упорно работала над изменением законодательства в области устойчивого рыболовства, Антонио, Мартина и другие их коллеги пытались сделать проект отправной точкой для более обширных инвестиций между Италией и Македонией, и эти усилия были крайне важны для допуска итальянских институтов к переговорам о финансовых потоках, движущихся между Балканами и Европой. Антонио быстро сблизился с новым итальянским послом, который помогал с контактами нужных людей и компаний для участия в коктейльных вечеринках, церемониях открытия и международных культурных мероприятиях. Что особенно важно, он общался как с итальянскими экспертами, так и с местными управленцами, приглашая их в клубы или на ужины и следя за тем, чтобы их желания исполнялись.

Тогда как некоторые еврократы находили оскорбительным, когда сотрудничество зависело от одолжений или «выгод», Антонио делал ставку на эти ожидания и их эмоциональное измерение. Поработав над другими европейскими проектами, он понял, что поощрение и удовлетворение некоторых материальных желаний местных управленцев – это самый эффективный способ продвинуть собственную повестку. Не имея глубоких культурных связей с местным обществом[186], Антонио полагался на культурную (а зачастую и организационную) проницательность Мартины. Обаятельная и энергичная, Мартина тратила большую часть своего времени на сглаживание недоразумений, возникавших из-за противоположных экстрактивных ожиданий итальянских и македонских коллег – этот управленческий и эмоциональный труд компенсировался весьма щедрой (по македонским меркам) зарплатой, но кроме того возможностью быть независимой от алчного контроля чиновников ВМРО-ДПМНЕ. Принимая активное участие в культурных мероприятиях и дипломатических званых вечерах, Мартина чувствовала себя частью эксклюзивного круга мировой элиты и ощущала вкус дипломатического образа жизни, который, вероятно, мог дать ей шанс в полной мере проявить себя. Мириться с ненормированным графиком, сверхурочной работой и флиртом со стороны Антонио было небольшой платой за то, чтобы компенсировать годы экономического неблагополучия.

В общем и целом македонские бенефициары оценили и использовали в своих целях стратегию Антонио. Эффективность команды, а также предвосхищение Антонио и Мартиной желаний местных управленцев позволили им действовать сообща как в законных, так и в корыстных целях. Однако Антонио приходилось быть осторожным и не проявлять излишней щедрости. Управленцы с ирредентистскими взглядами на европейские финансы могли легко зайти слишком далеко, прося его оплачивать случайные расходы или устроив скандал из-за преференций, оказываемых другим коллегам. Особенно остро эти противоречия ощущались на тех мероприятиях, которые были воплощением властной иерархии среди европейских стран, например в учебных поездках. Поездка в Италию меняла местами македонцев и итальянцев в роли гостеприимных хозяев. В кои-то веки именно македонских экспертов, а не европейцев будут баловать как почетных гостей – от этой возможности администраторы ВМРО-ДПМНЕ не хотели отказываться, даже если это приводило к конфликтам настолько ожесточенным, что весь визит приходилось отменять.

Помимо умиротворения македонцев, Антонио и его команде приходилось считаться и с другими ожиданиями. Для Рима и Брюсселя рыболовный проект открывал возможности для извлечения стратегических, политических выгод. Рим направлял в Скопье «важных» экспертов, для которых из средств проекта предлагались щедрые командировочные, VIP-обслуживание и другие почести. Морское министерство хотело, чтобы проект удался, дабы повысить свои шансы выиграть будущие проекты, получить деньги из Брюсселя и сохранить политическое влияние в европейских кругах. С другой стороны, чиновники ЕС придавали особое значение стратегии видимости, которая предполагалась проектом. Проектом был предусмотрен бюджет на такие вещи, как кружки, ежедневники, календари и другие промоматериалы с флагами ЕС и названием проекта, при этом тратить средства на такие продуктивные инструменты, как смартфоны или исследования, было нельзя. В каком-то смысле ЕС рассматривал этот проект как средство легитимации собственного присутствия, подчеркивая его цивилизационную ценность, которая скрывала другие экстрактивные процессы, стимулируемые притоком капитала помощи.

Благодаря этой институциональной поддержке проект обеспечил возглавлявшим его менеджерам определенный успех. Македонские бенефициары в Морском министерстве и за его пределами полюбили и проект, и Антонио настолько, что попросили его остаться на двух дополнительных проектах, длившихся два года после истечения первоначального контракта. Большая часть команды осталась работать с Антонио, а Мартина воспользовалась полученным опытом, чтобы начать карьеру в области международного развития за рубежом. Антонио произвел впечатление на своих начальников в Риме и создал сеть контактов, которая позволила ему после возвращения продвинуться по служебной лестнице в министерстве, хотя и не без значительной доли задержек, разочарований и борьбы.

Разработать идею, которая поможет избежать банкротства, и перепридумать свою мужественность; перехватить европейские гранты; превратить европейскую помощь в престиж и политическую видимость – эти разные, порой противоречивые цели влекли итальянских бизнесменов, инвесторов и еврократов в сторону македонского строительного бума, питая их надежды завладеть финансовым капиталом, который стекался на одну из последних экономических периферий Европы.

Эти стремления выжать прибыль, мотивы которых разнятся от жизненных дилемм до рациональных расчетов, отражают социальный контекст, в котором происходит финансовая экспансия на периферии, – по этому извилистому пути итальянские инвесторы пытались убежать от европейского кризиса на восток. Европейские инвесторы и бизнесмены двигались в Македонию, привлеченные тем, как Груевский преподносил страну как безопасную гавань для международного капитала. При всей своей своевременности эти усилия в конечном итоге не смогли привлечь крупных сумм инвестиций в производство в виде ПИИ. Вместо богатых финансистов в Македонию отправились «инвесторы»-авантюристы без особых ресурсов, и не чтобы привезти с собой «стену денег», а чтобы попытаться перехватить европейские фонды помощи, полученные македонским государством для строительства «Скопье-2014» или других проектов.

Однако в Македонии надежды иностранных предпринимателей пришли в столкновение с экстрактивными мечтами местных бизнесменов и управленцев, в основании которых лежали переживания от потерь, усиливаемые ирредентистской позицией ВМРО-ДПМНЕ и ставшие возможными благодаря казавшейся радикальной трансформации ЕС. После десятилетий экономической и социальной стагнации в постсоциалистическом мире глобальный финансовый кризис наконец показал, что от недобросовестных приватизаций и сделок пострадала вовсе не только Восточная Европа. Спекулятивные операции раскололи само ядро европейского проекта, обострив неравенство между различными производственными системами и ввергнув экономическую структуру южных стран в чистилище жесткой экономии. Наконец, во время глобального финансового кризиса нахождение на периферии превратилось в актив, который македонцы могли использовать для извлечения материальных и моральных выгод от своих международных партнеров.

Противоречия, вызванные такими различными ожиданиями прибыли и ренты, стали экзистенциальной основой финансиализации, опираясь на которую ВМРО-ДПМНЕ превратила собственный режим в безжалостный и репрессивный. Для иностранных предпринимателей, как и для местных управленцев, финансиализация соответствовала пространству обоюдной эксплуатации, насыщенному давлением и мошенничеством, избежать которых трудно, поскольку они исходят из многих, часто непредсказуемых, направлений. В этой слабо идентифицируемой, но экзистенциально гнетущей атмосфере режим, казалось, был повсюду, привязывая и македонцев, и иностранцев к взаимно разъедающим отношениям.

Если эти рентные ожидания и оказались политически полезными, то именно потому, что отдельный человек зачастую был неспособен их осознать. Менеджеры, такие как Марко и Джованни, бежавшие от экономической разрухи в Италии и шедшие за денежным следом, ведущим в Македонию, смогли лишь увидеть, как он рассеивается за тем, что они представляли себе машинерией режима. Их неудачные сделки и частичные успехи укрепляли иллюзию, что финансовых возможностей было предостаточно – нужно было только присоединиться к ВМРО-ДПМНЕ, чтобы воспользоваться их плодами. Но даже те, кому все же удавалось получить доступ к международным финансам благодаря своим новым позициям в администрации ВМРО-ДПМНЕ, были притесняемы, конфликтовали и часто были не способны добиться реальных привилегий. В конце концов, принадлежность к режиму не решала проблемы фрагментарного, недостаточного и строго контролируемого характера финансового углубления в Македонии[187].

Еврократы и менеджеры крупных европейских компаний нашли изобретательные способы извлечь выгоду из репрессивного аспекта финансовой экспансии в Македонии. Итальянские чиновники поняли, что у них много общего с администраторами ВМРО-ДПМНЕ, особенно когда речь заходила о расхищении средств ЕС в личных или политических интересах. Закрывая глаза на экстрактивный подход ВМРО-ДПМНЕ или даже делая на него ставку, еврократы и крупные европейские инвесторы смогли ограничить международную конкуренцию за европейские гранты, что представляется конвергенцией, обычной для европейской периферии, где финансиализация объединяет различные экстрактивные векторы в зловещий, гнетущий симбиоз. Такая взаимозависимость, полная конфликтов и обмана, демонстрировала параллельную, несколько рекурсивную динамику финансиализации – процесса, который, как будет объяснено далее, коренился как в денежных выгодах, так и в экзистенциальных парадоксах.

Эти неудобные связи и устремления также представляли собой предел власти Груевского. Подобно геополитической позиции России, основанной на инкорпорации и саботаже политической жизнеспособности соперничающих государств[188], центральная технология господства Груевского присвоила себе дисфункциональные характеристики финансовой экспансии на периферии. Режим ВМРО-ДПМНЕ превратил поощряемое ЕС финансовое углубление в ландшафт, пронизанный надеждами на добычу, но лишенный соответствующей ликвидности – сценарий, в котором эти стремления мог реализовать только сам Груевский. Пока македонцы верили в квазимагическую силу Груевского и всепроникающие угрозы, а международные игроки считали это удобным для собственной стратегии, режим продолжал манипулировать притоком иностранных финансовых средств и превращать их в принудительный кредит внутри страны. Однако, как только равновесие нарушилось, Груевский оказался без твердой почвы, на которой могла бы удержаться его авторитарная машинерия.

Во время глобального финансового кризиса большинство стран, которые переживали пузырь на рынке недвижимости, оказались в полном замешательстве. В Испании, Греции и Ирландии стройплощадки замерли, в то время как инвесторы и ипотечные заемщики изо всех сил старались избежать банкротства. Однако в Скопье недвижимость и финансовый сектор начали процветать именно в тот критический момент, когда большинство мировых финансовых организаций воздерживались от кредитования строительных компаний.

В финансиализации Скопье была еще одна странность. В отличие от других пузырей на рынке недвижимости расцвет строительной отрасли в Скопье не привел ко всеобщему благосостоянию, росту зарплат или хотя бы массовой доступности кредитов. В отличие от других финансиализированных экономик, таких как Испания или США[189], где дешевые кредиты и ипотека на время повысили зарплаты, уровень жизни и количество денег, циркулирующих в экономике, в Македонии зарплаты стагнировали, а инфляция была отрицательной. Большинство опрошенных мной бизнесменов сетовали на то, что экономика Македонии в значительной степени неликвидна и что такая неликвидность заставляет бизнес полагаться на натуральные платежи, называемые компензација (макед. «компенсация». – Примеч. пер.).

На первый взгляд, компенсацию можно понимать как форму бартера, при которой компании поддерживают друг друга, обмениваясь товарами в тяжелый период кризиса. Это было общей отправной точкой в рассказах менеджеров многих компаний, включая директора Construx. После долгих объяснений о своей марже прибыли он предположил, что самый разумный способ ведения бизнеса – это обмен квартир на услуги. С помощью компенсации подрядчики и субподрядчики могли помочь друг другу и избежать транзакционных издержек, налагаемых македонским банковским сектором, известным своей агрессивностью.

Однако по мере того как я продолжал собирать свидетельства о компенсации, этот благостный образ становился все более зловещим. Финансовый директор компании Construx признался, что даже в его собственной компании компенсация использовалась как обратный путь для получения денег, а не для обмена услугами. Сначала определяешь, у кого есть деньги, а затем пытаешься найти последовательность обмена, которая позволяла бы конвертировать труд и товары в деньги.

«Компенсация? – спросил Илько, бизнесмен, у которого я только что брал интервью. – Ой, нам потребуется целый день, чтобы про это поговорить». Затем он продолжил:

В этот момент Илько остановился, повернулся ко мне и провел ладонью по потной лысой голове.

В конечном счете большинство бизнесменов были согласны с Илько. Хотя понятие «компенсация» часто использовалось для описания гибкого континуума отношений, включая выгодные горизонтальные обмены, к 2013 году оно обычно обозначало принудительные сделки, которые часто обесценивали труд тех, кто получал товары. Если вам платят через компенсацию, настаивали мои собеседники, то вы, скорее всего, получите вещи, которые вам не нужны, а значит, потеряете деньги.

Если компенсация была таким скверным видом обмена, то почему же она была такой повсеместной? Этот вопрос еще больше ставит в тупик, если учесть, что экономические показатели вроде бы свидетельствуют о том, что страна не была в ситуации серьезного кризиса ликвидности. Официальные данные свидетельствуют, что у македонских банков было все в порядке с капитализацией. Местные банки и некоторые компании имели значительные запасы наличности как в македонских денарах (MKD), так и в других иностранных валютах. Однако компании, с которыми я работал, не могли получить оплату, сталкивались с постоянными проблемами с наличностью и часто участвовали в сделках компенсации, особенно если они не были связаны с режимом ВМРО-ДПМНЕ.

В этой главе я анализирую сделки компенсации, чтобы понять, как финансиализация может работать без большого объема наличных денег. Нехватка денежной массы в Македонии Груевского имела более долгую историю, обусловленную отсталостью социалистической эпохи и периферийной ролью Македонии в мировой экономике. В то время как македонский бизнес переживал худшие последствия глобального кредитного сжатия, македонское правительство расширило свой доступ к глобальному кредиту. Груевский и его союзники использовали эти деньги, вообще-то предназначенные для стабилизации македонской финансовой сферы, чтобы принуждать компании к токсичным сделкам, в которых оплата производилась либо не вовремя, либо товарами. В результате режим и связанные с ним олигархи получали денежные кредиты в обмен на товары – обесценивающиеся и ненужные товары. Расширяя экстрактивный ландшафт в бизнес-секторе (см. главу 2), компенсация позволила ВМРО-ДПМНЕ стать монополистом денежной массы и внушить идею, что в Македонии нет денег, – перефразируя Несветайлову, создать иллюзию неликвидности, при которой режим ВМРО-ДПМНЕ казался неизбежным и вездесущим[190].

Отчасти компенсация стала такой токсичной потому, что она была нормой для македонской экономики со времен социализма. Будучи периферийной страной с неконкурентоспособной экономической системой, Македония пострадала от множества экономических коллапсов. Притом что компенсация возникала в разные критические моменты, ее значение и последствия сильно разнились. При социализме компенсация способствовала развитию производства. В первые постсоциалистические годы она распределяла накопление капитала и помогала сетям неформальных сделок выжить в условиях резкой фрагментации политической и экономической жизни. При Груевском же компенсация позволила режиму ВМРО-ДПМНЕ трансформировать заемные средства международных кредиторов – следствие мер по смягчению последствий кризиса – в принудительное кредитование внутри страны.

Большинство антропологических исследований натуральных обменов посвящено двум конкретным экономическим процессам – «примитивным» деньгам и бартеру[191]. В первом корпусе литературы говорится о том, что примитивные деньги, такие как латунные прутья, ткани и ципреи, не являются рудиментарным и отсталым средством обмена, а участвуют в очень сложных платежных системах. Часто некоторые из этих видов денег используются только для определенных видов обмена (связанных с промыслом или престижем) и сосуществуют с другими средствами обмена, используемыми в других сферах[192].

Однако в контексте капиталистических обществ антропологи обычно понимают возрождение натуральных обменов и бартера как альтернативу, а не дополнение к обычным бумажным деньгам. В Восточной Европе, Латинской Америке, а в последнее время и на Юге Европы возрождение сетей натурального обмена и обмена товара на услугу объясняется как следствие политических и экономических кризисов. В странах, где наличные деньги внезапно становятся недоступны, бартер превращается в средство обеспечения повседневного выживания[193].

Бартер как вид натурального обмена, осуществляемого равными и свободными партнерами с несопоставимыми интересами, позволяет людям находить эквивалент своим желаниям на основе конкурентных, рациональных и корыстных расчетов[194]. При этом бартерные сделки удовлетворяют потребности рынка, важнее в них культурная оценка неотъемлемых свойств объектов. Для сравнения: когда обмен осуществляется через обезличенную валюту, конкретные качества обмениваемых объектов стираются абстрактной ценностью валюты, которая может быть использована для покупки любого объекта[195].

В этой перспективе бартер трактуется как противоположность финансовому долгу. «Одна из возможных схем, используемых для распределения того, что экономисты назвали бы товарами и услугами»[196], финансовый долг указывает на иерархический процесс социальной смерти, который ликвидирует общинные отношения человеческих экономик[197]. Абстрагирование общин от земли предков или подчинение страны экономической рациональности сбалансированного бюджета неизбежно ведет к опустошению, поскольку культурные формы взаимности искореняются в угоду денежным интересам[198].

Однако все больше этнографических исследований показывают, что разница между натуральным и финансовым долгом может быть преувеличена, поскольку ни финансовому долгу, ни натуральным сделкам не требуется абстракция, чтобы порождать угнетение. В своих исследованиях конвертируемости различных платежных средств и товаров и Ферри, и Роджерс отмечают, что денежные и неденежные формы долга могут сосуществовать, воспроизводя международную иерархию и делая положение уязвимых групп населения менее устойчивым[199]. Другими словами, конвертация материальных и даже нематериальных форм стоимости в различных платежных системах предоставляет возможности для получения прибыли и политической власти тем, кто может монополизировать этот процесс, – эта мысль становится все более очевидной в возникающей литературе о платежных платформах[200].

То же самое справедливо в отношении финансового долга. Как утверждает Стаут, ипотека может быть вписана в моральные отношения, которые одновременно повторяют системное неравенство[201]. На самом деле, финансовый долг часто играет центральную роль в социальных отношениях, что заставляет его распространяться и прилипать к различным сообществам. Например, как показывает Паломера, растущая задолженность мигрантских домохозяйств с низким доходом в Испании стала возможной благодаря неформальным знаниям, которые передавали друг другу мигранты схожего этнического происхождения[202]. Подобным образом исследования микрокредитования показывают, что нуждающиеся женщины «вписали работу по поиску и погашению кредитов в существующие рамки домашнего труда», часто вгоняя себя в непосильные долги, чтобы оправдать гендерные ожидания[203].

Как вид натуральной сделки, напрямую связанный с денежным кредитом, компенсация занимает пространство между абстрактным финансовым долгом и социализированным бартером. Принуждение к принятию ненужных яиц или квартир является осязаемым, личным и часто двусмысленным, представляя собой пагубную связь, которая может сделать встроенный долг еще более коварным[204]. Как форма оплаты, компенсация ставит вопрос о связи между стоимостью, ценностью и трудом и подчеркивает, как финансиализация предоставляет политическим и экономическим элитам множество инструментов для произвольного принятия решений о «заслуженном вознаграждении за труд»[205]. Ее способность соединять и переводить социальную и финансовую логику обусловлена более широкими политическими и социальными процессами, которые в случае Македонии привели к нарастанию ее эксплуататорской мощи по мере того, как страна переходила от югославской модели ко все более неолиберальной и авторитарной политической экономике.

С 1945 года натуральные обмены составляли важную часть международной торговли социалистических стран и, как правило, подразделялись на три вида. Первый – классический бартер, при котором товары обменивались напрямую, «как в случае с 5000 британских легковых автомобилей в обмен на изделия венгерского производства»[206]. Второй вид иногда называли «свитч-сделками» (switch trading) – он был направлен на восстановление баланса между странами, имеющими клиринговые соглашения. В случаях, как было у Югославии и Албании или Австрии и СССР, две страны договаривались о прямом обмене товарами, совокупная стоимость которых аннулировалась бы в течение определенного периода. Когда это было невозможно, одна из стран продавала «клиринговую единицу» третьей стране, которая была готова купить товары у страны с дефицитом. Последним видом натуральных обменов была компенсация.

Иногда называемая аналитиками соглашениями об «обратном выкупе»[208], компенсация дополняла денежные и финансовые платежи между социалистическими и капиталистическими странами. Фактически компенсация представляла собой натуральный обмен и бухгалтерскую практику, которая замыкала круги непогашенных кредитов. Естественно, внешнеторговый бартер усиливался в период финансовых кризисов, особенно в 1980-е годы, когда он помог восточноевропейским странам сэкономить существенное количество валюты и сократить долг[209]. Однако бартерная торговля никогда не была остаточной практикой. Скорее, это был метод снижения неопределенности рынка и преодоления колебаний экспорта – настолько популярный, что «в Европе торговые банки [имели] отделы компенсации»[210] даже в период кредитной экспансии в 1970-х годах.

Тогда как в документах ЦРУ подчеркивалась значимость компенсации как посредника в международных обменах[211], она также играла важную роль в экономике самой Югославии. Решая проблемы компаний с получением платежей, компенсация помогла социалистической системе выжить в условиях вялой производительности и неуклюжей интеграции в мировую экономику без сокращения зарплат и льгот, предоставляемых работникам.

Как и большинство социалистических стран, Югославия страдала от значительных колебаний в производстве. Однако, в отличие от Румынии или СССР, эти флуктуации не были результатом жесткой экономики, которая заставляла директоров запасаться материалами, чтобы избежать наказания в случае невыполнения (нереалистичных) показателей, предусмотренного планом[212]. В большей степени, чем в других странах Восточной Европы, югославские колебания были связаны с интеграцией страны в международные финансовые и товарные рынки и ее зависимостью от них. Именно доступность дешевых кредитов, поток международных денежных переводов и цены на импорт товаров легкой промышленности делали производство югославских компаний неопределенным.

Как уже говорилось в главе 1, югославская экономическая система не могла развиваться такими же темпами, как западные экономики. Нуждаясь в постоянных вливаниях твердой валюты, югославские компании пытались манипулировать валютными ограничениями и правилами бухучета. Однако эти изощренные уловки не привели к успеху на системном уровне и, возможно, снизили общую платежеспособность страны в 1960-е и 1970-е годы, когда международная экономика приблизилась к глобальному замедлению.

Македонские политики были особенно озабочены «проблемой ликвидности» как на федеральном, так и на республиканском уровне[213]. В апреле 1971 года Исполнительный совет Социалистической Республики Македония отметил, что глобальный экономический спад привел к снижению ликвидности в югославском государстве. Как следствие, Македония, часть югославской периферии, получила меньше новых инвестиций из федерального центра, чем другие югославские республики (15 % ежегодного прироста против 32 % в среднем), часто через программы, которые «не были обеспечены необходимыми средствами»[214] и которые распределялись со все большими задержками[215]. Федеральные средства, которые все же попадали в Македонию, как правило, уходили на реконструкцию Скопье или направлялись обратно в другие республики Югославии, где находились наиболее технологически развитые компании[216].

В интервью бывшие директора социалистических предприятий высказывали мнение, что именно это сокращение югославских инвестиций ввергло компании и банки в неликвидность. Документы действительно свидетельствуют о том, что колебания кредитов и инвестиций СФРЮ влияли на способность банков финансировать платежи между компаниями. Поскольку в банках периодически могли заканчиваться наличные деньги[217], в 1970 году 22 000 македонских рабочих испытывали проблемы с выплатами[218], а в первые три месяца 1971 года 4500 рабочих получали или сокращенный, или минимальный доход, или вообще оставались без выплат. Даже такие крупные македонские компании, как «Железара» (6300 рабочих), металлообрабатывающий завод имени Тито (1800 рабочих), химический завод OHIS (2800 рабочих) и крупный завод «Алумина Скопje», выплачивали зарплату рабочим с задержкой от 2 до 14 дней.

Однако если банки были неликвидными, то основная причина заключалась не в недостатке федеральных средств и кредитов. В период с 1965 по 1970 год объем кредитов в македонской экономике почти удвоился. Но вместо того чтобы направляться на инвестиции в производство, эти деньги использовались для покрытия убытков македонских компаний – выплаты зарплат рабочим или предоставления им дешевых потребительских кредитов или ипотеки[219]. Подобная практика, необходимая для обеспечения занятости и роста уровня жизни, ограничивала способность македонских компаний платить своим поставщикам и инвестировать в технологические разработки. Македонские компании, зависимые от технологий из других республик, продолжали импортировать больше, чем экспортировать, и испытывали все большие трудности с получением прибыли[220]. В 1969 году четверть македонских компаний, в основном сельскохозяйственных, работала с некоторыми убытками[221] и приносила 8 % убытков всей СФРЮ, обеспечивая при этом лишь 5 % ее общего дохода[222].

Македонским компаниям, не способным расплатиться по долгам, не оставалось ничего другого, как наращивать обязательства друг перед другом, связывая каскад ресурсов с непроданными запасами, неоплаченными требованиями покупателей и убытками. Например, компания «Железара» задолжала 180 млн денаров поставщикам, но ей в свою очередь покупатели были должны 300 млн денаров. Эти взаимные долги замедляли оборот активов в македонской экономике, который был самым низким среди республик (с индексом 3,5 против среднего показателя 4,6)[223] и имел тенденцию к дальнейшему замедлению, поскольку компании прибегали к векселям и акцептни налози (макед. «акцептные поручения»)[224].

По оценкам македонских властей, требовалось что-то предпринять, пока серьезная и, вероятно, растущая задержка платежей[225] не переросла в широко распространенный «психоз неликвидности». Чтобы не заставлять сотрудников предприятий тратить «десятки дней каждый месяц» на поиск способов «обеспечить средства для выплаты зарплат рабочим»[226], коммунистическое руководство прибегло к хитроумному набору клиринговых соглашений, называемому мултилатерална компензациjа (макед. «многосторонняя компенсация»). Поскольку платежи между предприятиями не обрабатывались банками, а проводились через Государственную бухгалтерию (СОК)[227], югославские лидеры могли выявлять цепочки задолженности, которые начинались и заканчивались на одном и том же предприятии, что позволяло централизованно урегулировать их без необходимости денежных расчетов.

Тогда как югославское государство видело в компенсации инструмент поддержки производства и занятости рабочих[228], отдельные менеджеры, у которых я брал интервью, быстро уловили потенциал извлечения прибыли, заложенный в этих клиринговых циклах. Когда наступала очередная волна компенсации, менеджеры со связями раздували свои требования и тем самым обеспечивали себе не-вполне-социалистическую прибыль, которая помогала расплатиться с другими долгами или увеличивала их личный доход.

Если же компенсацию не удавалось провести через простой механизм учета, то все становилось еще запутаннее. Случай с металлургическим комбинатом Смедерево показывает, что в некоторых случаях социалистическое государство напрямую организовывало замысловатые схемы натуральных платежей между фирмами[229]. Как и другие подобные предприятия тяжелой промышленности, комбинат должен был получить техническое перевооружение, которое превратило бы его в промышленную жемчужину югославской производственной системы. Тем временем частично обработанные железные слэбы отправлялись на другие югославские металлургические заводы, где их дорабатывали и отправляли обратно для окончательной полировки.

Неудивительно, что этот запутанный обмен товарами между компаниями стал финансово неустойчивым. Банки (принадлежавшие государственным предприятиям) начали выдавать кредиты почти под отрицательные проценты. Когда и этого оказалось недостаточно, Социалистическая Республика Сербия навязала другим компаниям соглашения по покупке даже бракованной продукции или компенсации комбинату материалами, такими как руда, запчастями или твердой валютой, которая была единственным способом получить доступ к иностранным технологическим решениям.

Как показывает пример Смедерево, социалистическое руководство использовало компенсацию для перераспределения рисков и доходов в экономике. От прибыльных компаний требовали компенсировать убытки нерентабельных фирм либо деньгами, либо товарами. При этом предполагалось, что общая стоимость труда не уменьшится, а государство уравновесит долги и кредиты, накопленные разными компаниями. Как любили говорить директора социалистических компаний, государство «замыкало круг» кредитов между компаниями и отвязывало оклады, зарплаты и даже прибыль от наличия денег[230].

Переход от социализма породил особый вид неликвидности: если, с одной стороны, демонтаж производственной системы привел к кошмарному сценарию для безработных, то, с другой стороны, процесс приватизации позволил менеджерам лишить бывшие государственные компании их активов. В условиях возросших потребительских ожиданий при раздробленном рынке в Македонии возродилась компенсация как форма обмена, с помощью которой нарождающийся класс мелких городских предпринимателей мог использовать серую наличность и неформальные отношения для накопления капитала.

Король компенсации, по словам его сына, мог заключать частные сделки в натуральной форме именно благодаря демонтажу СФРЮ. В этом случае две компании были заинтересованы в товарах разного рода, но не могли рассчитывать на социалистическую инфраструктуру для их обмена. Предприниматели, такие как Король компенсации, могли найти желаемые товары на разных национальных рынках и получить прибыль. Это было особенно важно для Македонии, страны с неразвитой потребительской индустрией. Поскольку Македония занимала нейтральную позицию во время Балканских войн и укрепила свои прочные связи с Сербией после греческого эмбарго, компенсация процветала наряду с другими видами неформальной торговли и контрабанды, которые связывали Скопье с Нишем и Белградом.

Падение социалистической системы сыграло решающую роль для этого нового воплощения компенсационных обменов в другом смысле. Поскольку бывшие социалистические компании были приватизированы и лишены своих активов недобросовестными менеджерами, работников либо массово увольняли, либо часто расплачивались с ними такими товарами, как сырные бочки, купоны на покупки в продуктовых магазинах или трикотажные изделия. Поскольку все больше компаний блокировали свои счета и переставали платить поставщикам и субподрядчикам[231], многие граждане, включая большинство работников Construx, решили хранить пачки наличных, часто конвертируя их в более стабильную иностранную валюту, такую как дойчмарка, – крайняя мера, оправданная страхом, что некоторые македонские банки могут вскоре рухнуть. Таким образом, компенсация вновь возникла как способ выживания, с помощью которого раздробленная экономическая система могла превращать товары в деньги через неформальные отношения.

Этот вид постсоциалистической компенсации обеспечивал ликвидность так же, как в других частях Восточной Европы это делал бартер, – путем согласования желаний и передачи ценностей в период политической фрагментации[232]. Кроме того, это был способ для близких бизнесов помогать друг другу, предоставляя кредит с помощью натурального обмена. Эквиваленты компенсации также опирались на «различия», но не между разными моральными сферами ценности и оценки. Они опирались на разные рынки, на разное наличие спроса и предложения или на разную денежную цену, которую платили за товар по разные стороны от недавно определенных национальных границ.

Благодаря компенсации стал возможным социальный рост множества мелких предпринимателей, не имевших денежного или экономического капитала, но способных и желающих участвовать в цепочках неденежных сделок, которые в итоге позволили им пополнить ряды мелких собственников капитала. Через неформальные каналы, на которые политическая элита смотрела сквозь пальцы, компенсация стала социально приемлемой альтернативой денег, которая могла приносить прибыль в условиях дисфункционального государства.

В начале 2000-х годов компенсация приняла совершенно иную форму. Вместо того чтобы быть механизмом выживания, компенсация стала частью центростремительного импульса в экономике Македонии. В этих условиях компенсация означала серию принудительных кредитных отношений, грабительский характер которых был тем более ощутим, чем более та или иная компания была дистанцирована от режима ВМРО-ДПМНЕ.

Я встретил Марко в первый же день, когда приехал на стройплощадку. Он слонялся возле приподнятого над уровнем земли контейнера, где находился офис начальника. В течение следующих нескольких дней я часто видел, как он приходил и уходил, когда Тони, начальник, вызывал его для решения каких-то проблем, или просто заходил из вежливости, и тогда его рокочущий голос оглашал воздух. Самое удивительное, что у него, казалось, всегда была наготове шутка для каждого: другие менеджеры или директора фирм-субподрядчиков зависали с ним, смеясь и рассказывая истории. У Боби, сидевшего чуть пониже контейнера, было другое мнение о Марко. «Я проработал у него около шести месяцев, – сказал он мне, беспокойно куря сигарету, – а он так и не заплатил мне. Он обещал мне 500 евро в месяц, но никогда не платил вовремя. „У меня нет денег“, – говорил он мне все время. „Вот аванс в 100 евро“, – и вот уже три месяца, как я ничего не получаю. У меня нет страховки, я не плачу налоги и социальное страхование. Что мне делать?»

В конце концов Боби ушел из компании. Он присоединился к другой фирме, работавшей на том же объекте, вместе с семью бывшими сотрудниками Марко. Оставшись с пятью подчиненными, Марко внезапно исчез с объекта, появляясь лишь изредка и без предупреждения. Вместо этого он усилил свое виртуальное присутствие в офисе компании, чтобы решить свои проблемы с компенсацией. Ему предстояло получить квартиру за работу, которую он выполнил на двух разных зданиях. Но поскольку его основная компания испытывала финансовые трудности, а банк заблокировал его счет, он умолял Construx (компанию-подрядчика) заплатить ему через другой счет, принадлежащий дочерней компании, которой он владел.

Для Марко компенсация представляла собой проблему, хотя и не такую острую и неотложную, как для Боби. С одной стороны, он должен был стать обладателем относительно желанного и стабильного материального блага – квартиры; с другой стороны, было непонятно, когда и как это произойдет – и произойдет ли вообще. Почти год спустя после той первой встречи мы с Марко сели поговорить, и он без надежды в голосе описывал свою сложную ситуацию.

Компенсация поставила под угрозу финансовую стабильность Марко и ухудшила его отношения с Боби. Его компания уже выполнила половину работы, когда Construx предложила расплатиться квартирами. Хотя у него был контракт на денежную сумму, которую он не хотел разглашать, он согласился на условия Construx. Отчасти он считал, что должен поддержать Construx, компанию, которая была очень лояльна к нему в прошлом и имела хорошую репутацию. Но у этого морального обязательства была и темная сторона: Марко прекрасно понимал, что если он не пойдет на условия Construx, то рискует быть исключенным из круга привилегированных субподрядчиков. В такой маленькой стране, как Македония, где царит безработица, выпадение из этого круга могло быть равносильным изгнанию из бизнеса. Не зная, как еще можно вернуть хотя бы часть причитающихся ему денег, Марко решил, что компенсация будет для него лучшим вариантом.

В конце концов, провести компенсацию не составляло труда. Многие собеседники вспоминали о сделках, заключенных за ужином или выпивкой. Действительно, для многих из них компенсация имела ярко выраженный оттенок человечности, окрашивающий неформальные и порой взаимовыгодные сделки, которые они так часто заключали в годы перехода от социализма. Бухгалтеры и юристы соглашались – с их точки зрения, компенсация означала просто закрытие долга контрагента с передачей кредитору права собственности на актив, как правило, квартиру.

И все же в большинстве собранных мною рассказов о компенсации был отрезвляющий момент – момент, когда дружеские соглашения не оправдывали ожиданий. В то время как денежный платеж был бы концом сделки, в случае с компенсацией она была лишь началом серии других конвертаций, которые часто не могли реализоваться. Субподрядчикам приходилось ждать, пока компания закончит строительство квартир. Затем они должны были получить право собственности, что было сложным и длительным процессом, поскольку регистратор недвижимости находился в процессе перехода к цифровизации, а квартиры должны были быть освобождены банками, которые обычно контролировали их, используя в качестве залога по кредитам. Наконец, субподрядчикам, таким как Марко, приходилось продавать квартиры на рынке, где цены на жилье были все более волатильными.

С 2007 по 2015 год строительный сектор Македонии рос бурными темпами. Если исключить гражданское строительство – сектор, объем которого удвоился в 2013 году и утроился в 2015 году по сравнению с 2010-м, – производительность жилищного сектора Македонии в 2015 году составляла около 180 % от уровня 2010 года, что прямо противоположно траектории стран ЕС, переживавших схлопывание пузыря на рынке недвижимости начала 2000-х[233].

Интенсивная строительная деятельность в Македонии не всегда оборачивалась прибылью[234]. Аналитика первых лет[235] свидетельствует, что строительный сектор наращивал задолженность; квартиры продавались все реже, что вынуждало такие компании, как Construx, все чаще предлагать рекламные скидки. Средняя цена квартир также неуклонно снижалась. Несмотря на усилия правительства по субсидированию ипотеки для молодых пар, покупатели, казалось, не могли позволить себе номинальную цену около 1200 евро за квадратный метр в доме среднего качества в приличном районе.

В 2013 году квартира, полученная как компенсация, была обузой. Не только субподрядчик был вынужден тратить все больше времени и сил на продажу квартиры, но сама ее стоимость неизбежно быстро снижалась. Вместо обмена равноценными товарами компенсация представляла собой обмен одного товара (труда), стоимость которого якобы была постоянной, на другой (квартиру), стоимость которого съеживалась. Компенсация способствовала установлению новых отношений между трудом, товарами и деньгами, которые приносили убытки в отсутствие политических связей, необходимых для того, чтобы быстро сбыть товары.

В худшем случае компания Марко, как и большинство компаний, которые я изучал в ходе своего исследования, могла переложить бремя компенсации на сотрудников. Это означало увольнение работников – зачастую и так нанятых без постоянных контрактов – или удержание их на работе простым обещанием будущего дохода и выплатой им денег, едва достаточных для того, чтобы выжить и прийти на работу. Если для директоров компаний компенсация означала риск неустойчивости бизнеса в условиях падения раздутого рынка, то рабочие воспринимали компенсацию как даже более мощный механизм неустойчивости – механизм, с помощью которого они полностью теряли контроль над денежной стоимостью своего труда.

Крсте и Боско, оба работники Construx, как и множество сотрудников строительного сектора, непосредственно испытали на себе действие компенсации. Для Боско компенсация была связана с автомобилем:

Если бы он не согласился на компенсацию, у него не было бы возможности получить обещанные деньги. Без политических связей суды были просто бесполезны, а поскольку его клиент был важным человеком, у того была прекрасная возможность манипулировать правовой системой. У Боско не только не было шансов бороться через институты, но он также боялся за свою физическую безопасность, если бы пришлось пойти против представителя режима ВМРО-ДПМНЕ. Не имея возможности мобилизовать политическую поддержку, Боско в конце концов остался с навязанным имуществом, которое было ему не нужно, и в итоге он оказался на грани банкротства.

В некоторых случаях в компенсации присутствовали более явные формы насилия. Крсте, ростом 1,6 метра, был известен на стройке своим мягким характером. Но потратив год на вымаливание у своего предыдущего работодателя задержанной за полгода зарплаты, он не выдержал. Он отправился в офис компании и сел в зале продаж. «Все деньги, которые вы заработаете сегодня на продажах, я заберу себе. А если вы ничего не продадите, я заберу вещи из вашего магазина, пока долг не будет погашен». Он весь покраснел, вспоминая этот инцидент, а движения его тела становились все более беспокойными по мере того, как он продолжал:

В конце концов Крсте получил часть денег, то есть, трансформировав трудовые отношения в насилие, он сумел избежать угрозы компенсации и фактически превратил кровь в деньги.

В компенсации заложено куда большее насилие, чем (редкие) физические нападения или (гораздо более распространенная) психологическая и экзистенциальная незащищенность, о которых говорилось выше. При температурах от –15° до +45°C рабочие работают в 10–12-часовые смены, в течение которых им приходится выполнять физически тяжелые задачи с помощью самых примитивных технологий. Несмотря на небезопасные условия труда, медицинская страховка предоставляется только вместе с официальной денежной зарплатой. Если же компания не выполняет свои налоговые обязательства, государство урезает все выплаты работникам, включая страховые и пенсионные.

Компенсация перекладывает бремя социальной защиты и безопасности с работодателей на плечи работников. Если рабочие получает оплату через компенсацию или работают в компании, которая в ней участвует, то они лишены доступа к государственному здравоохранению, который им необходим, учитывая риск получить травму на работе. И хотя в последнее время правительство ужесточило контроль над строительным сектором с целью снижения риска для здоровья рабочих и борьбы с несчастными случаями на производстве, очевидно, что главная причина этих мер – в желании взимать штрафы с компаний, которые используют нелегальную рабочую силу или не платят налоги как положено. Поскольку почти у каждой компании найдется нарушение в одной из этих сфер, проверки стали главным политическим оружием для давления на предпринимателей, которые не желали поддерживать ВМРО-ДПМНЕ. Такие компании, как Construx, периодически подвергались проверкам и жили в постоянном страхе нарваться на обвинения и штрафы. При этом случаи гибели строителей на крупных проектах, поддерживаемых правительством, полностью игнорировались.

Для большинства строительных компаний Македонии компенсация была неизбежным злом, открывающим доступ к государственным контрактам в условиях, когда другие источники финансирования были наперечет. Отчасти это было следствием того, что македонские банки не спешили давать деньги в долг экономике, печально известной своей нестабильностью. С 1992 года, когда счета в твердых валютах, таких как доллары или дойчмарки, были конфискованы македонским правительством для пополнения своих резервов[236], в стране выросло количество просроченных долгов[237]. В 1994 году безнадежные кредиты составляли 80 % портфеля «Стопанска Банка», крупнейшего банка Македонии, который в то время принадлежал государству[238]. В 2000 году 26 % кредитов были просрочены, а межфирменная задолженность «усугубляла проблему нехватки ликвидности» и составляла 32 млрд македонских денаров[239]. На рубеже веков несколько небольших банков объявили дефолт, в том числе «Експорт-Импорт Банка», «Радо Банка» и «Алмако Банка».

Эти опасения уменьшились в начале 2000-х, когда европейские, главным образом греческие, финансовые институты взяли под контроль банковскую систему Македонии. В период с 2005 по 2008 год кредиты росли в среднем на 40 % в год[240]. И все же при первых признаках глобальных потрясений европейские финансовые институты, владевшие македонскими банками, провели переоценку структурных слабостей македонской экономики и решили переориентировать кредитование на клиентов, которых они считали надежными, даже если они финансировали большинство кредитов за счет внутренних депозитов, а не за счет мусорных деривативов и других рискованных финансовых продуктов[241]. В 2013 году рост кредитов предприятиям был почти нулевым, в то время как залоговые требования взмыли примерно до 300 % суммы кредита[242]. Кредитованию предприятий македонские банки предпочитали покупку государственных долговых обязательств, увеличив их портфель с 3 % в 2011 году до 10 % в 2015-м[243].

Большинство независимых строительных компаний, как раз тогда, когда им требовалось финансирование, столкнулись с проблемами при получении кредитов. С другой стороны, компании с хорошей репутацией или связями с правительством смогли переупаковать свои просроченные кредиты в новые займы, что позволило банкам обойти резервные требования и стабилизировать уровень неработающих кредитов (non-performing loans, NPLs) на нереалистично низком уровне в 11 % общего объема кредитов[244]. Так же дело обстояло и с отдельными гражданами. Новоиспеченные госслужащие рассказывали мне, что главным преимуществом их должности была возможность конвертировать надежную работу в статус надежного заемщика для получения частных потребительских кредитов или ипотеки. Индивидуальные кредиты были еще важнее для тех, кто, прежде чем получить постоянный контракт в государственном учреждении, вынужден был работать на добровольной основе без оплаты в течение длительных периодов времени, иногда даже нескольких лет[245].

В то время как для частных предприятий мировой финансовый кризис означал резкое сокращение объема кредитов, для государственных финансов Македонии он стал благом. С 2008 года нарастала усталость регуляторов, центральных банков и международных организаций от последствий заморозки средств для государственного долга. Столкнувшись с угрозой многочисленных дефолтов по госдолгу, директор ЕЦБ Марио Драги в своей знаменитой речи Whatever it takes (англ. «чего бы это ни стоило») заявил о своей готовности выкупить долговые обязательства европейских стран, подвергающихся спекулятивным атакам. Это наряду с политикой количественного смягчения, проводимой другими центральными банками, обеспечило доступность дешевых денег на мировых рынках и стимулировало инвестиции в долгосрочные государственные долговые обязательства[246].

Эта геополитическая ситуация, отмеченная неопределенностью глобального кредитования и риском дефолтов по государственным долгам, парадоксальным образом открыла Груевскому возможность получить доступ к международным кредитам и монополизировать их, а также превратить компенсацию в политический инструмент. До 2007 года Груевский довольно неохотно сотрудничал с международными финансовыми институтами, продолжая вместо этого проводить политику жесткой экономии и неолиберальные реформы. В 2008 году на фоне спада иностранных инвестиций и денежных переводов из Европы, а также ухудшения торгового баланса македонским регуляторам пришлось истратить свои резервы и пополнить их за счет внешних займов, чтобы сохранить привязку македонского денара к евро[247]. К началу 2010 года, когда воздействие мирового финансового кризиса на европейские экономики становилось все более ощутимым, МВФ и другие европейские институты стали уделять повышенное внимание региональной стабильности на Балканах и предложили Груевскому экономическую поддержку. В 2011 году Груевский подписал с МВФ соглашение о Линии превентивной поддержки и ликвидности (Precautionary Credit Line, PCL) на сумму 480 млн евро с явной целью предотвратить возможный вторичный эффект от греческого долгового кризиса, и учитывая, что крупные македонские банки и стратегические компании, в том числе главный нефтеперерабатывающий завод страны, принадлежали греческим инвесторам, этот неблагоприятный сценарий не казался таким уж невероятным.

По представлениям МВФ, PCL представлял собой крайнюю меру, механизм на случай экономической катастрофы, призванный помочь Македонии успокоить рынки и инвесторов. В марте 2011 года, спустя всего два месяца с подписания соглашений, Груевский объявил внеочередные выборы и взял из PCL 220 млн евро. По официальной версии, эти деньги потребовались для решения проблем, связанных с политической нестабильностью, которая возникла на фоне выборов. На деле же они помогли частично профинансировать части проекта «Скопье-2014» вместе с еще 130 млн евро, которые Груевский привлек в ноябре 2011 года от Deutsche Bank и Citibank под частичную гарантию Всемирного банка[248].

Внезапно международные частные инвесторы заинтересовались госдолгом Македонии, который предлагал более высокую доходность и относительно низкий риск в условиях крайне низких процентных ставок в мире. К 2015 году правительство регулярно отправлялось в роуд-шоу и встречи с крупными инвесторами для размещения казначейских векселей и еврооблигаций на международных рынках и в результате сумело утроить долг страны в абсолютном выражении с 1,3 млрд евро (20 % ВВП) в 2008 году до 4,36 млрд евро (47,9 % ВВП) в 2015-м[249].

В то время как благодаря мировому финансовому кризису ВМРО-ДПМНЕ наслаждалась медовым месяцем с международными инвесторами, рядовые македонцы оказались в совершенно иной ситуации. Заработная плата стагнировала, застряв на уровне около 350 евро в месяц, инфляция оставалась относительно низкой, а сбережения продолжали оставаться крайне низкими, достигнув минимума в 15,4 % в 2007 году[250]. Правительство Груевского практически не инвестировало в социальную сферу – заметное исключение составляли строительство, пенсии и наем чиновников – и заморозило средства, выделенные в бюджете.

Правительство Македонии не могло потратить все деньги, которые оно получало на международных рынках. Чтобы подпитывать экстрактивные схемы, которые обогащали олигархов за счет ничего не производящей недвижимости (см. главу 1), Груевскому пришлось зарезервировать оставшиеся деньги на обслуживание долга. Это привело к значительной задолженности правительства, включая возврат НДС, которая, по оценкам МВФ, составляла 2 % ВВП в 2014 году[251], но, с учетом платежей по госконтрактам, несомненно, была выше (см. илл. 10, где приведены оценки из ряда других источников). Даже такие строительные гиганты, как «Бетон» и «Гранит», контролируемые близкими к правительству бизнесменами, сталкивались со значительными задержками государственных платежей. Более мелкие компании, такие как Construx, ждали оплаты или возмещения НДС более двенадцати месяцев. В 2012 году проблема усугубилась, затронув международных подрядчиков, и дипломатические трения были упомянуты в ежегодном отчете МВФ, когда, по консервативной оценке, задолженность правительства составила 5,6 млрд македонских денаров[252].

Илл. 10. Задолженность госсектора как процент ВВП Македонии. Источники: Всемирный банк, «Международная долговая статистика», Национальный банк Республики Македония. Данные любезно предоставлены Гани Рамадани

К 2014 году у подрядчиков с ограниченным доступом к банковским кредитам быстро заканчивались деньги, стоило прекратиться государственным инвестициям, что приводило к появлению токсичных кругов межфирменных долгов[253]. «Мы влипли – они как будто перекрыли кран», – сказал мне директор другого строительного предприятия. Шла настоящая борьба за то, чтобы включить правительственный кран и войти в круг подрядчиков, работающих с госучреждениями. Компании прекрасно знали, что для победы в крупных тендерах требуется стандартная взятка в размере 10 % валовой стоимости проекта. Но существовали и другие обременительные финансовые ограничения, с которыми приходилось смириться для получения государственных инвестиций и которые зачастую включали в себя навязанное кредитование, отсрочку платежей и принудительное пожертвование инфраструктуры или общественных объектов.

В муниципалитете Аэродром в Скопье, где преобладают правые настроения и этнические македонцы, такие выплаты приняли неожиданную форму: пожертвование церквям. Будучи одним из самых быстрорастущих районов, Аэродром стал объектом многочисленных инвестиций со стороны как местных властей, так и частных инвесторов. В недавнем прошлом турецкий холдинг Cevahir возвел первую из четырех 40-этажных башен – рекордно высокую для сейсмоопасного Скопье. Сразу после этого муниципалитет стал ускоренно устанавливать христианские символы, в том числе 20-метровый железный крест, чтобы отвадить покупателей-мусульман и сохранить в муниципалитете этническое превосходство славяноязычных, православных македонцев. Тем временем частные девелоперы и строительные компании принялись возводить церкви. На территории площадью около 1 кв. км строительные компании за последние десять лет «пожертвовали» восемь церквей[254].

«Мито (макед. „взятка“) – вот что это такое», – прокомментировал директор компании Construx, у которого, как и у многих других профессионалов в этой сфере, не было сомнений по поводу интерпретации этих пожертвований. Его самого заставили построить церковь в другом районе. «Либо это, либо деньги. Но церковь хотя бы приносит людям пользу», – объяснил другой сотрудник Construx. Пожертвование церкви компенсировалось одолжениями со стороны местных и центральных властей, включая получение тендеров или возможность купить денационализированную землю по более низкой цене. Но что еще важнее, церковь могла понравиться потенциальным покупателям из числа этнических македонцев, заинтересованных в новых ЖК.

Олигархам, которые терпели условия режима, в свою очередь, позволялось эксплуатировать субподрядчиков, навязывая им компенсацию и другие сомнительные сделки без юридических последствий. В одном из многочисленных примеров, с которыми я столкнулся, руководитель проекта, входившего в план «Скопье-2014», рассказал, как трудно было компании-субподрядчику вести дела с инвестором, близким к правительству.

Из-за возможности – или иллюзии – получения хотя бы каких-то денег компании были готовы пойти на значительный риск. Бизнесмены, с которыми я работал, сходу отвергли мысль, что компенсация, с которой они сталкивались, была аналогом старых, беспроигрышных форм бартерного обмена. Напротив, по их словам, «государство-мафия»[255] душило их с помощью этих экстрактивных сделок. Вместо того чтобы быть «неформальным», моральным[256] способом выжить и создать некоторые из промежуточных структур, существующих в Сербии[257] или Боснии[258], компенсация вынуждала подрядчиков или субподрядчиков предоставлять кредит компаниям, близким к правительству, которые могли приберечь свои денежные ресурсы для других инвестиций.

В сделке с лифтом субподрядчик взял на себя финансовый риск, используя квартиры, которые он получил в рамках компенсации. Подрядчик – олигарх, близкий к ВМРО-ДПМНЕ, – избавился от своего портфеля трудно продаваемых квартир[259] и оставил большую часть своих денег в качестве пресловутой приманки для других отчаянных субподрядчиков. Неудивительно, что распространение компенсации стало одной из причин, по которой 1 % граждан, получающих сверхдоходы, увеличил свою долю собственности с 6,8 % в 2007 году до более чем 12 % в 2014 году, что является самым высоким показателем в Европе[260].

Даже строительные компании, находящиеся в оппозиции к ВМРО-ДПМНЕ, такие как Construx, участвовали в этой эксплуатации. Construx, имевшая потенциальный доступ к деньгам за счет продажи квартир, могла навязывать компенсацию другим субподрядчикам[261]. «Мы предлагаем им компенсацию», – сказал мне один из менеджеров Construx. «Что, если они не согласятся?» – «А вы думаете, у них есть выбор?»

Выходя из ресторана, где я общался с менеджерами Construx, я вспомнил разговор, который был у меня несколькими месяцами ранее с директором другой, успешной строительной компании. Сидя в кафе, он смотрел на меня стеклянными глазами, опасаясь делиться подробностями своего бизнеса. Вопросы, которые я задавал, с упором на финансы, вызывали у него подозрение. Его опасения были понятны. Хотя я не был шпионом, агентом под прикрытием или членом оппозиционной партии СДСМ, своим состоянием он был обязан режиму, от которого получил значительные инвестиции. Для него не существовало мирового финансового кризиса. Опасаясь не получить реального ответа, я вскользь заметил, что рынок жилой недвижимости склонен к образованию пузырей. «Рынок? – он засмеялся. – Вы считаете, я сумасшедший? Я бы никогда не стал инвестировать в свободный рынок!»

Эта фраза улавливала общее настроение в Скопье. Большинство бизнесменов отвергли идею, что рынок городской недвижимости может быть независимым от правительства. Македонские собеседники самых разных политических убеждений сходились во мнении: в Скопье доминировала «городская мафия», «спрут, который душит вас» или «система, которая тянет вас на дно». Действительно, многочисленные слои насилия и угнетения, обнаруженные в компенсации, свидетельствуют, что оценки бизнесменов были основаны на реальном опыте лишения собственности, который поощрялся режимом Груевского. И все же принятие токсичных сделок компенсации и их дальнейшее воспроизведение не всегда было необходимостью, и не всегда происходило по вине Груевского.

Многие из проблем, которые служили фоном неликвидности в Македонии, существовали еще до режима ВМРО-ДПМНЕ. Со времен социализма экономика Македонии была периферийной как для мировой капиталистической системы, так и для Югославии. Затем Македонию выпотрошил постсоциалистический переходный период в 1990-х и дестабилизировала череда экономических и политических потрясений до наступления мирового финансового кризиса. В этом более широком историческом контексте Груевский мог воспользоваться внезапной заморозкой международных кредитов, доступных компаниям, и внезапной доступностью средств для правительств и потребителей. Такими проектами, как «Скопье-2014», его режим мог создать мираж прибыли перед бизнес-сектором, переживающим кризис, и нормализовать виды эксплуатации, которые последовали после того, как призрак рассеялся.

На этом более тонком уровне компенсация принесла режиму Груевского больше пользы, чем просто выкачивание ценности из периферийной македонской политэкономии в пользу его союзников и родственников. С распространением «психоза неликвидности» компании, которые могли бы платить наличными, как правило, прибегали к компенсации и заставляли субподрядчиков соглашаться на токсичные сделки. Обвиняя правительство во взаимных формах эксплуатации, македонские компании оказывались все более связанными друг с другом новыми финансовыми узами, иногда как жертвы, но часто как инициаторы принудительных кредитных отношений, и эта ситуация представляет собой довольно резкое отклонение от других подверженных финансиализации экономик, где кредиты предлагались, а не навязывались[262].

К 2013 году, в отличие от начального этапа перехода от социализма, граждане не могли оплачивать счета, налоги или продукты с помощью компенсации. Македонцам были нужны деньги как платежное средство для большинства повседневных операций – никто не хотел оказаться аутсайдером, незадачливым обладателем ненужных товаров. Когда получатели компенсации пытались заставить других заключать подобные сделки, неликвидная финансиализация македонцев напоминала финансовые пирамиды, в которых инвесторы получали прибыль, основанную на квотах новых участников, а не на реальном доходе от их капитала[263]. Чтобы поддерживать схему в рабочем состоянии, компании иногда завышали цены на 20, 30 и даже 40 %. Поддерживая издержки для строительных компаний на высоком уровне, субподрядчики запускали восходящую спираль виртуальных цен, что создавало дополнительные проблемы для строительных компаний, находящихся в уязвимом положении.

И все же компенсация была гораздо более опасной схемой по сравнению с другими спекулятивными предприятиями, такими как схемы Понци. Провал схемы Понци обычно диктуется неспособностью приносить прибыль и, как правило, приводит к краху всей пирамиды, когда не удается найти новых участников. Компенсация, напротив, процветала в отсутствие прибыли. Поскольку мировой финансовый кризис сделал финансирование и получение прибыли в строительном секторе все менее достижимым, компании оказались заложниками нежелательных кредитов. Но поскольку эта система уходила корнями в трудовую эксплуатацию, а не в фиктивные инвестиции финансового капитала, у компенсации не было очевидной кризисной точки. Пока у рабочих и бизнесменов были деньги на еду и они были убеждены, что режиму ВМРО-ДПМНЕ нет альтернативы, их труд можно было постоянно мобилизовать для предоставления дополнительных кредитов политически связанным компаниям. А в мире, который все больше воспринимался как полностью насыщенный всепроникающим режимом Груевского, не было особого смысла пытаться искать альтернативы.

Когда я спросил сына Короля компенсации о планах на будущее, он отпил импортного пива и некоторое время смотрел в окно. Затем он ответил:

Эти слова резюмируют роль, которую компенсация играла в Македонии Груевского. Она была агентом особого рода неликвидности, посредством которого могущественное авторитарное государство перехватывало международные потоки капитала и превращало их в принудительный кредит. Натуральные платежи, проводимые через компенсацию, формировали отношения, в которых все больше и больше ресурсов нужно было вкладывать, чтобы произвести хотя бы какой-то выхлоп.

В такой системе превращение труда в деньги через товары происходит неравными темпами. Многие осознали всю подлость компенсации слишком поздно, уже накопив непомерную сумму денежного кредита, выплачиваемого товарами, которые они не могли продать. До тех пор компенсация была похожа на мечту; подобно деривативу на будущее, она была лишь знаком на бумаге, который уравновешивал колонку минусов одним-единственным плюсом, рукопожатие – улыбкой, или тревожное раздумье – остроумной шуткой. После заключения сделки, однако, компенсация превращала рабочую силу в автомобили, квартиры и церкви – в прошлом свидетельства успеха и статуса, которые во времена режима служили ширмой для драмы денежных потерь и принудительного труда.

Компании буквально сражались за то, чтобы попасть в токсичные сделки компенсации, которые обещали хотя бы призрачный намек на деньги. В этом смысле компенсация сигнализировала не о фрагментации и распространении различных и более мелких политических властей, как утверждают большинство источников литературы о постсоциалистических обменах[264], а о воссоздании структуры, похожей на партийно-государственную, которая доминировала в македонской жизни экономически и политически. Построенная на эмоциональном и материальном наследии социалистических систем натуральных платежей, эта новая политэкономия была гибридным сочетанием социалистических и неолиберальных методов власти, посредством которых натуральные обмены вплетали финансовые потоки в македонскую ткань.

Укорененная в некоторых коллективных ожиданиях государственного патернализма без надежд на равенство, компенсация накрепко привязала квазипирамидальный строительный бум к эксплуатации труда и политическому покровительству. Для некоторых это было облегчением. Директор компании, близкой к ВМРО-ДМПНЕ, метко заметил, что только дураки полагаются на рынок. Он и многие другие предпочли политическое господство неликвидности. Для других это стало полезным приемом. Construx не был дураком, но его все дальше и дальше отодвигали от политико-экономического центра. Оказавшись в сложном рынке, Construx все больше был склонен прибегать к компенсации. В конце концов, если правительство наживалось на них, почему бы им не делать то же со своими субподрядчиками? Результатом стал каскад рисков, неопределенности и ненужных товаров, которые легли на плечи тех, кто сам оказался в основании политической и экономической пирамиды.

Когда мои собеседники сталкивались с компенсацией, они чувствовали бессилие. Большинство из них знали или довольно рано поняли, что компенсация заставит их потерять деньги и время. Они также чувствовали, что у них нет другого выбора. Компенсация проверяла бизнесменов на прочность, и они оказывались лицом к лицу с призраком финансового краха. Как выразился директор Construx, его субподрядчики уже фактически инвестировали в компанию, работая или предоставляя материалы в счет будущей оплаты, – если они не принимали компенсации, то сталкивались с рисками финансиализации в одиночку. Если же, с другой стороны, они все же соглашались на компенсацию, то становились напрямую вовлеченными в судьбу компании, заключая сделку Фауста, которая могла привести к еще большей экономической катастрофе, но которую такие компании, как его, могли использовать, перекладывая вину за свои неудачные решения на правительство.

Эти постоянные и преувеличенные напоминания о способности Груевского навязывать циклы компенсации сыграли на руку правительству ВМРО-ДПМНЕ. Убежденные в том, что экономика полностью находится в руках режима, предприниматели присоединились к пирамидальной системе ВМРО-ДПМНЕ по причинам, выходившим за рамки экономического оппортунизма. Так они смогли найти экзистенциальную опору перед лицом цунами неликвидности и финансиализации, даже если именно система ВМРО-ДПМНЕ делала ее такой угрожающей. Как сказал директор Construx, «вне (системы) выжить невозможно. Но если вы в ней оказались, Бог вам в помощь».

На македонских строительных площадках мало найдется моментов приятнее послеполуденных часов в октябре. Теплые солнечные лучи окрашивают в земляные тона сверкающие вихри пыли, украшающие силуэты рабочих. Аэрационная установка молча ждет, когда ее покроют новым слоем остатками красной краски – близкого к первоначальному, но не совсем того же тона. Гораст появляется, неся некогда желтую лестницу, латаную-перелатаную бесконечным множеством металлических гвоздей и заплатками, – практически лестницу-киборг. «Знаешь, это, – пыхтит Гораст, беря молоток из ящика с инструментами, – давно пора было бы выбросить. Но нет, я снова чиню ее. – Затем он остановился, на мгновение задумавшись посреди сюрреалистичной тишины стройплощадки. – Вот, мой друг, что такое Македония».

Македония – сломанная стремянка. Диагноз Гораста был остроумным, смешным и одновременно очень едким. Постоянно ломающаяся лестница передает отчетливое ощущение потери надежды в будущее, чувство, что небольшие проявления заботы, как исправление дефектов или ретушь деталей, обречены на неудачу и будут во вред социальному и индивидуальному росту человека. Вместо того чтобы быть инструментами построения будущего, сломанные лестницы обездвиживали рабочих в настоящем, расходуя их энергию на попытки починить разрушенную среду, которая становилась все более хрупкой.

Разваливающиеся лестницы, нехватка краски и другие признаки надлома наполняли рабочие места атмосферой тщетности – ощущением разрыва между действиями рабочих и последствиями, между их жизненными устремлениями и политической и экономической конъюнктурой, в которой они жили. К октябрю 2013 года несколько македонских строительных фирм запутались в паутине финансовых долгов и были заняты лишь борьбой с кредитным кризисом и политическим давлением правительства Груевского. Вместо того чтобы закупать материалы и платить субподрядчикам, такие компании, как Construx, направили свои ресурсы на поиск новых покупателей, даже если это означало остановку текущих строительных проектов или задержку всех других платежей. Средства постепенно иссякли, что привело стройки к медленной и болезненной остановке. Рабочие, которые гордились тем, что являются созидающими гражданами, способными превращать инертные строительные материалы в гостеприимные дома, стали выполнять рутинную работу или вовсе ничем не заниматься – в ожидании денег, материалов, объяснений – чего-то, что помогло бы им прояснить их будущее.

В изоляции на стройплощадке рабочие все острее чувствовали свою бесполезность, и не только потому, что не могли выполнить как следует ни одной задачи, но и оттого, что их деятельность практически никак не влияла на судьбу Construx. Разрываясь между желанием уволиться и страхом найти худшие условия в другом месте, рабочие спрашивали себя, не погружается ли их жизнь в некое небытие, меланхолическое переживание «скорби, печали и утраты», которое вызвано их внутренней неспособностью связать воедино нынешние действия и будущие результаты[265]. В этой серости и неопределенности казалось, что их пропыленные жизни – ловушка, а они – изгои, зависшие в пузыре аномальной лени, в то время как мир вокруг них гонится за мечтами о финансовых спекуляциях.

Ощущение небытия в октябре 2013-го, локализованное и четко очерченное, очень отличалось от других моментов остановки, которые были характерны для социалистических и постсоциалистических рабочих мест. Со времен Второй мировой войны македонские компании были известны нестабильным производственным ритмом, который сказывался на качестве экспортируемой продукции и денежном потоке. Временами зарплаты и продвижения по карьерной лестнице также ставились на паузу, и эти задержки становились причиной серьезных частных проблем, но все же не были настолько ощутимыми, чтобы разрушить общее ощущение движения вперед в общественной жизни (см. главы 1 и 3). Эта соотнесенность ритма на рабочих местах с направлением развития общества в целом сохранялась даже в периоды гиперинфляции в 1980-х и экономического коллапса начала 1990-х, когда македонские рабочие столкнулись с более радикальным чувством неопределенности.

С распадом социалистической Югославии македонская производственная система расстроилась. Без рынков сбыта, без ресурсов, без кредитов социалистические предприятия закрывались, переставали платить зарплату и приходили в упадок – часто после приватизации за гроши. Наблюдая стремительную деиндустриализацию, рабочие обнаружили, что путь к либеральному, прогрессивному обществу размыло потоком бездарных реформ свободного рынка. Македония теперь напоминала грязную пустошь, из которой невозможно выбраться.

В отличие от неликвидности Груевского стагнация, последовавшая за переходным периодом, была коллективным опытом, который характеризовался переживанием ошеломительных перемен, а не индивидуальной пассивностью. Крах фабрик вызывал в рабочих не ощущение «конца жизни» – экзистенциального состояния, в котором профессии и образ жизни рабочего класса потеряли всякий смысл[266], – напротив, он подтолкнул их к мобилизации сначала как рабочих, затем как этнических групп, а далее – внутри родственных сетей. Не соглашаясь с неопределенными условиями труда и потерей лучшего будущего, рабочие воспринимали заводские цеха и стройплощадки как пространство социальной артикуляции. Рабочие и граждане часто брали на работе отгулы сначала для участия во всеобщих воинственных акциях, а затем, выражая личный протест, таким образом создавая сложные связи, которые переработали транзитный период в коллективный опыт, – так вся страна целиком оказалась загнана в яму[267].

Кризисы, которые я наблюдал на рабочих местах в Construx (и других компаниях) в 2013 году, ощущались совсем иначе. Инвестиции Груевского в недвижимость привели к выборочной активизации строительной деятельности и очагам возрождения идентичности рабочего класса. Компании с нужными связями извлекли огромную прибыль из ситуации неопределенности вокруг платежей, возможной благодаря тому, что режим мог манипулировать международными кредитами во время финансового кризиса. По всему Скопье здания росли как грибы; бригады каменщиков превращали кирпичи в дома, а пот – в деньги. Так вдруг возникли разрозненные островки надежды на прогресс и богатство.

Но только не в Construx. Рабочие компании задавались вопросом: почему именно у них дело не клеится? В 1990-е сложно было бездействовать, когда все испытывали трудности. Но физический и экономический ступор, в то время как другие, казалось, могли двигаться вперед, ставил под сомнение индивидуальную способность оставить след в мире, то есть означал буквальный кризис присутствия, из-за которого рабочие чувствовали себя оторванными от мира, не имея четкого понимания, что произошло и что можно сделать, чтобы это исправить. Это Груевский и его режим ввергли Construx в финансовую яму? Или это компания ошиблась в своих инвестициях? А может быть, виноваты мировой финансовый кризис или жадность банкиров, лишивших Construx необходимых кредитов? Вопросы без ответов подпитывали липкое, разъедающее небытие, которое медленно вползало в их жизнь.

В октябре 2013 года рабочие Construx начали малоинтенсивную, всеохватную и все же невидимую борьбу, чтобы сдержать свое растущее чувство тщетности – и именно эту борьбу я описываю в этой главе. Чтобы заново изобрести подобие практической и индивидуальной нормальности во времена неопределенности, рабочие манипулировали одним из немногих оставшихся под контролем ресурсов – своим временем. Корректировка темпа своей работы помогла им ощутить контроль над собственным рабочим ритмом и прервать бесконечное беспокойство о своем будущем и будущем своих семей. Замедляясь, останавливаясь или ускоряя темп своих социальных взаимодействий, рабочие могли брать на себя ответственность за моменты неопределенности и превращать их в пространства возможности и эмпатии. Их темпоральные ухищрения составляли «сплетенное время» (woven time) – временно́е пространство, которое не только связывало различные виды «деятельности в единое полотно повседневности», но и подтверждало творческие способности рабочих в материальном и отношенческом мире[268].

Переплетения времени выражали «творческий импульс… на арене ожидания»[269]. С помощью этих риторических и агентных стратегий рабочие находили способы действовать даже в условиях непредсказуемых перспектив – задача непростая на постфордистских рабочих местах[270], – и это помогало минимизировать наиболее серьезный психологический ущерб, связанный с их нестабильностью[271]. Правда, это также порождало еще большую неопределенность, что ухудшало неустойчивые условия труда рабочих. Остроумно пошутив в нужный момент, можно развеселить недовольного покупателя недвижимости настолько, чтобы избежать судебного иска к компании, – но только до следующей задержки со стройкой. Предаваясь воспоминаниям и мечтам, рабочие могли чувствовать, что контролируют свою рабочую деятельность, но не строительство здания, завершение которого замедлялось еще больше, умножая число рассерженных покупателей[272].

Возможно, будь они не рабочими, занятыми ручным трудом, а финансовыми инвесторами, плетение времени могло бы превратить неопределенность в прибыль за счет хеджирования риска будущих доходов[273]. Однако в их текущем затруднительном положении мягкие временны́е уловки лишь усугубляли асинхронность финансов, жизни и работы, которая и без того довлела над их рабочими днями. Тогда плетение времени приняло мрачный оборот. Когда рабочие почувствовали, что погружаются в небытие, их временны́е ухищрения превратились из творческих актов в нигилистические жесты, и агентность стала синонимом политического подчинения.

Когда я впервые ступил на македонскую стройплощадку, меня поразила красота ее пограничного состояния. Повсюду лежали железо, кирпичи и песок – материалы, ожидающие, когда они станут чем-то другим. Для большинства же моих собеседников из среднего класса идея посещать стройки и каждый день общаться с рабочими была довольно малопривлекательной. Незавершенные участки не-совсемности (not-yetness) обнажали неприятную подноготную их собственного неуверенного подъема по социальной лестнице – как будто сам вид стройки, и особенно строителей, разрушал иллюзию того, что они наконец распрощались с отчужденностью своего постсоциалистического состояния.

Строителям вполне ожидаемо не нравилось, когда их осматривали и оценивали городские жители. Из-за простого присутствия «мирных жителей» даже теплые октябрьские дни сковывала ледяная тишина, сопровождаемая тяжелыми и подозрительными взглядами. И все же этот холодный прием оттаивал от энергичных рукопожатий и громогласного смеха, когда посетители признавали творческую силу рабочих. Ворочая кирпичи, а не обрабатывая данные, строители воплощали надежды Македонии в буквальном смысле на строительство лучшего будущего. Но эта мечта испарилась в 1990-е с крахом социализма. К 2013 году рабочий-строитель выглядел все более неуместно в стране, пытавшейся переизобрести себя как страну интернет-технологий и диджитал-специалистов.

Однако лиминальность имела свои преимущества. Рабочие могли использовать строительную площадку как свое место, исполняя короткие рассказы, песни или лимерики, которые на время отменяли «нормальный» порядок вещей и через насмешку чествовали их необычную внешность и запах. В компании Construx это потворствование неуместности даже породило фиктивный язык, «строительную речь», насмешливый, импровизированный идиом, который рабочие сколачивали и мастерили из собственных северо-восточных диалектов. Незавершенный язык для тех, кто жил незавершенным.

В отличие от представителей среднего класса, привыкших потреблять уже готовые объекты и пространства, рабочие Construx идентифицировали себя с процессом строительства – преобразующим освоением построенной среды, которое вписало их труд в долгую историю каменщиков, мастеровых и ремесленников. Для половины рабочих это наследие было одновременно и даром, и проклятием, передававшимся от отца к сыну в течение многих поколений. Их семьи переезжали из деревень на востоке и севере страны и сделали периферию Скопье своим новым домом, став последними мигрантами с 1950-х годов, занявшими земли, которые освободились после (более или менее принудительного) отъезда югославских турок.

Процесс строительства, выражавший их контроль над не-совсемностью, вызывал у рабочих чувство гордости – притом не агрессивной, а наполняющей счастьем уверенности в себе. Наделив пот и рутину достоинством и серьезностью, они рассчитывали отвоевать себе место в истории и обществе. Способность подчинить материю и самих себя преобразующей жизнь дисциплине помогала им оправдать свое пограничное существование как фундамента общества – рабочие любили вспоминать об этом в неумолимых ритмах рабочего процесса. Изнурительный темп жизни, который налагал ограничения на их физическое существование уже в пять утра[274], сам по себе стал ключом к синхронизации их бытия с «гражданской жизнью», даже если именно из-за этой временно́й дисциплины они были вынуждены пропускать столь многое из происходящего за пределами рабочего места.

Безвылазно находясь на своих рабочих местах и подчиняясь жесткому временно́му графику, рабочие все же находили способ вписать свои дни, и особенно перерывы, в сезонные жизненные циклы страны. Летом в обеденный перерыв в 11:00 рабочие готовили свой ланч из помидоров, цукини и перца. Осенью они приносили домашнее вино или ракию, которую большинство из них гнали по выходным, и за обедом лились истории о мужском братстве в соответствии с сезоном. Зимой же каштаны, маринованная капуста или даже свиные шкварки появлялись на столе уже в семь утра – особенно в полные радостного возбуждения дни после забоя домашних свиней.

Такие вкрапления времени общения в рабочий распорядок смягчали холодную темень или палящее солнце, сопровождавшие их труд. Менеджеры поощряли или, по крайней мере, терпели внеплановые перерывы, на которых выпивали и отмечали (макед. слави) ритуальные праздники и чествовали домашних святых. Почти каждую неделю несколько коробок вафель с кремом (макед. наполитанки) или арахисом из магазина-дискаунтера были праздничной трапезой по случаю дня рождения или домашнего события. Эти маркеры времени делали лиминальность рабочих не такой плоской и примиряли их трудовую жизнь с социальным миром.

«Она пришла? ОНА ПРИШЛА! ДА-А-А! УРРА-А-А!» С этим криком сонная атмосфера октябрьского полудня разбилась вдребезги, как облако, пробитое одним солнечным лучом. Рабочие с волнением повыскакивали из своих укрытий, чуть ли не рысцой бежали, чтобы услышать, что скажет Фолко, при этом обнимаясь и тряся друг друга. Заразившись эйфорией, несколько товарищей побежали в местный магазин и принесли сок, вино и печенье. Когда они вернулись, пыльная доска и тачка уже были расставлены – импровизированный алтарь, вокруг которого рабочие пели и танцевали оро, сцепив руки и качая ногами, пара шагов вперед, пара шагов назад.

Стихийное празднование в честь Фолко было вызвано одним простым словом плата (зарплата) – словом, которого они с нетерпением ждали. В течение двух месяцев рабочие почти ежедневно звонили, чтобы узнать, выплатила ли их компания Construx зарплату. «Има нешто?» («Есть ли что-нибудь?») – спрашивали они по телефону, а потом друг у друга. «Ништо» («Ничего»), – отвечали им, и это болезненное заявление эхом разносилось по молчаливой стройке, как шелестящее облако разъедающей тревоги.

Илл. 11. Рабочие празднуют получение зарплаты. Фото автора

В отсутствие денег рабочие принялись экономить на мелочах. Первыми жертвами стали печенье, вино и напитки. Но со временем небытие захватывало новые области жизни. На втором месяце задержки слави или праздничные поводы стали неуместными или слишком накладными. Когда после шести месяцев нерегулярного поступления средств остановилась поставка строительных материалов, рабочие стали чувствовать себя на рабочем месте, как в клетке, – им и не платили, и не давали возможности нормально работать. За восемь месяцев задержки ништо приобрело мрачные коннотации, угрожающие их семьям, их будущему и самому смыслу их жизни. Со слезами на глазах Нико вспоминал чувство унижения, которым было пропитано рабочее место. «На Пасху я всегда покупаю себе новую рубашку. Это не так много, но я делаю это каждый год. В этом году… в этом году я не смог себе этого позволить». В наступившей тишине раздались низкие возгласы досады. «А в эти выходные у моей дочери день рождения. Что же мне делать? Торт ведь стоит денег. Что я могу ей подарить? Не говоря уже о вечеринке! Но она же ребенок, как ей понять, что у меня нет денег?»

В простоях, которыми были заполнены их дни, рабочие зацикливались на этом вопросе. Как их поймет остальной мир – ведь теперь у них нет денег, чтобы оправдать свою лиминальную трудовую жизнь или длительную отлучку от семей. Как воспримут друзья и родственники их внезапный отказ от участия в праздниках и свадебных торжествах? Как они, рабочие, могли смириться с тем, что будут выполнять мелкие, рутинные задачи без оплаты, в то время как на строительных площадках вокруг кипела работа? Ништо, повторяли они друг другу в ответ. Они ничего не могли объяснить или сделать, это было признанием финансового бессилия, которое подтачивало другие стороны их жизни. Болезненное, медленное небытие грозило поглотить их заживо.

Растянувшееся во времени вытеснение смысла и деятельности из строительной работы стало темпоральным измерением неликвидности Груевского. Эта темпоральность, «подвешенная между повседневным выживанием и далекими горизонтами утопистского будущего», взяла штурмом даже такие благоразумные и солидные компании, как Construx[275].

Компания, основанная в 1991 году двумя друзьями, которые, по словам директора, «встретились в темном подвале, где было два сломанных стула и ведро», на протяжении почти двадцати лет была образцом медленного и неуклонного роста. В 1990-е компания занималась небольшими проектами, работая в основном как проектная студия и нанимая сторонние бригады. Эта работа привела к более крупным проектам для местных банков и иностранных посольств, что убедило менеджеров нанять постоянную команду рабочих, а затем начать самостоятельное строительство многоквартирных домов и инфраструктурных объектов в одном из самых быстрорастущих районов Скопье.

С приходом к власти Груевского Construx столкнулась с дилеммой. Из-за нежелания поддерживать режим компания получала меньше государственных контрактов и менее выгодные условия от кредиторов. В то же время казавшийся масштабным строительный бум, запущенный правительством, которое было сформировано ВМРО-ДПМНЕ, оживил угасшие надежды строителей по всей стране. Каждый день инвесторы, не имеющие опыта работы в этом секторе, создавали новые компании и начинали новые (более или менее легальные) жилищные проекты, надеясь заполучить либо государственные средства, либо покупателей, имеющих доступ к кредитам на покупку первого жилья (см. главу 3). Это практически не оставило Construx выбора. С таким количеством новых конкурентов и заинтересованных покупателей ее менеджеры сочли, что самый высокий шанс выжить – это пойти ва-банк, вложившись в строительный бум, чтобы не быть захлестнутыми волной плохих, но дешевых квартир. В 2011 году, после того как Construx привлекла внимание македонского общества как четвертая по темпам роста и самая успешная строительная компания страны, она отказалась от долгосрочных контрактов с международными инвесторами, чтобы заняться строительством более прибыльных жилых зданий для местного рынка.

К октябрю 2013 года компания построила несколько девятиэтажных зданий и еще три находились в стадии строительства, для чего были наняты тринадцать новых топовых сотрудников (четыре инженера, три землеустроителя, один архитектор, два финансовых эксперта и три планировщика), что фактически удвоило административный штат. В жилом комплексе Den, расположенном в новом жилом районе Скопье, завершались последние отделочные работы; Pool, расположенный в одном из исторических районов Скопье, должен был быть закончен в ближайшее время; Nest, надстройку над существующей восьмиэтажкой, планировалось завершить летом 2014 года, но получилось закончить только в конце 2016-го. Вынужденная работать одновременно на несколько фронтов, Construx решила отказаться от политики найма подрядчиков только для специализированных этапов, таких как электрика, сантехника или стальные конструкции. Чтобы опередить конкурентов, Construx должна была быстро нанимать больше субподрядчиков, в том числе компании, занимающие более дружественную позицию по отношению к правительству Груевского, но все же управляемые родственниками директоров Construx.

Чтобы поддержать ускоренный темп инвестиций, компания решила увеличить свои кредитные линии и больше полагаться на банки. Благодаря участкам под застройку, купленным по дешевке в начале мирового финансового кризиса, у Construx не было проблем с получением кредитов и началом строительства. Но по мере того как кризис углублялся, а международные инвесторы, которые владели македонским банковским сектором, становились строже в отношении сроков и менее гибкими в отношении платежей[276], эта возможность превратилась в обременение. «Алфа Банка», один из основных партнеров Construx, почти перестал финансировать деятельность компании. «Стопанска Банка», один из крупнейших банков страны, повысил требования к залогу и вынудил Construx предоставить в качестве залога значительную часть строящихся зданий. В этих новых условиях выручка от продажи квартир сначала шла на погашение кредитов Construx, что лишило компанию ликвидности и доходов на ранних этапах строительства.

К концу 2013 года ситуация становилась все более отчаянной. У Construx было очень мало денежных резервов, три здания, которые нужно было достроить, и мощные конкуренты, которых прямо или косвенно поддерживало правительство[277]. Компания, вынужденная отдавать приоритет погашению долга, а не инвестициям, принялась нагружать субподрядчиков, поставщиков и даже рабочих растущими долгами. Со временем субподрядчики перестали работать или стали настолько неряшливыми, что не могли выполнить свои задачи, не поставив под угрозу репутацию Construx, построенную на качестве строительства. Внезапно «ближайшее будущее» компании стало казаться туманным, исчезающим в ловушке неликвидности Груевского[278].

Поэтому компания обратилась к собственным рабочим. Вынужденная соблюдать жесткий график погашения кредита, Construx надеялась, что сможет заставить своих майстори (мастеров-каменщиков) ускорить завершение строительства зданий, попросив их работать сверхурочно. Но без финансовой инфраструктуры, позволяющей компенсировать их труд или закупать материалы, эти усилия оказались тщетными. В течение зимы 2013-го и первых месяцев 2014 года Construx все меньше удавалось согласовывать сроки выполнения своих работ и финансовых обязательств, что полностью нарушило временной горизонт, регулировавший работу стройплощадки. Чем больше давление, связанное с погашением финансовых обязательств, заставляло Construx направлять свое внимание на добычу денег, маркетинг или выплату штрафов (или процентов) за задержки, тем более хаотичным становился график работы.

Тем временем на строительной площадке все более неопределенное ближайшее будущее сменила серия чрезвычайных ситуаций, сбоев и задержек, которые наполняли ожидание рабочих своеобразными, пусть и противоположными, проблемами. На первый взгляд, «неликвидное» рабочее место казалось пустым, лишенным времени и значимых задач, островком жуткого затишья в строительном пузыре Скопье. Но это небытие было также наполнено – сомнениями, слухами, проблемами, которые нужно было решать, не имея ни в чем уверенности и опоры.

Непосредственная проблема заключалась в том, что у большинства рабочих были долги – как правило, небольшие потребительские кредиты или кредиты на ремонт жилья, а также несколько более крупных долгов, связанных с проблемами здоровья[279]. Во всех случаях, кроме двух, когда рабочие вынужденно использовали свои дома в качестве залога, эти кредиты зависели от их стабильной занятости и репутации самой Construx. Теперь, когда компания столкнулась с финансовыми трудностями и кредиты были нужны рабочим как никогда, банки стали досаждать им ежедневными звонками с вопросами о пропущенных платежах. Настойчивые и унизительные звонки и письма из кредитных учреждений или телефонных компаний вселяли в работников чувство личной вины за то, что было им неподвластно. Эта ситуация служит еще одним доказательством того, что в финансиализированной Македонии для выживания было недостаточно постсоциалистических стратегий, таких как, например, хроническая неоплата счетов и содержание небольшого участка с овощами и фруктами, курами или свиньями.

Чтобы успокоить кредиторов, рабочие урезали все расходы, не связанные напрямую с выживанием. Они отказались от подарков для своих маленьких детей, договорились о покупке университетских принадлежностей и перестали покупать одежду, хотя и старались сохранить немного мелочи для еженедельных ставок на футбол. Когда этих мер стало недостаточно, рабочие начали брать частную подработку – то, что они делали раньше, но перестали во время недавнего строительного бума. Длинные дни и смены по выходным в Construx стали не только бессмысленными, но и реальной помехой, небытием, которое сковывало работников и заставляло их терять ощутимый доход.

Пример Матея показателен. Живя без отца, с матерью-пенсионеркой, он нуждался в дополнительном доходе, чтобы содержать семью, с недавних пор не имея регулярной зарплаты. Он попытался зарабатывать на жизнь, делая ставки на спорт, особенно футбол. Но дело шло не так, как он рассчитывал, и через несколько месяцев он потерял счет своим прибылям и убыткам. Тогда он начал работать официантом в местном ресторане, где праздновали свадьбы и другие торжества; это означало, что по пятницам, субботам и воскресеньям ему приходилось задерживаться до двух-трех часов ночи. Работая в Construx семь дней в неделю со сменами по десять часов в день (восемь часов по выходным), все лето и большую часть зимы 2013 года, он был как выжатый лимон.

Матей спал всего по два-три часа за ночь. И однако же он никогда не опаздывал. Он не жаловался и не переставал скользить по рабочему месту с быстротой и ловкостью официанта круизного лайнера. Но не всем удавалось поддерживать столь высокий моральный дух, и со временем зацикленность на деньгах сказалась на производительности труда. Рабочим неизбежно приходилось все больше растягивать смены, связанные с трудоемкой деятельностью, чтобы сохранить основную энергию для свободного времени, когда их труд будет действительно оплачен. «Мы работаем, но, будем честны, мы не то чтобы по правде работаем», – признался один из рабочих, когда они обсуждали возможность забастовки.

Экономия энергии в течение рабочего дня для того, чтобы вложить ее в подработку после смены, была обычной временно́й тактикой в македонской строительной отрасли, особенно среди этнических македонцев. Большинство крупных, ранее социалистических компаний, таких как «Бетон» или «Гранит», платили квалифицированным рабочим всего 150 евро в месяц (9000 денаров) за 8- или 9-часовые смены без дополнительных денег на обеды или транспорт. По мнению рабочих, чтобы выжить, семье из четырех человек требовалось около 500 евро в месяц (30 000 денаров). Причина, по которой они держались за эти рабочие места, заключалась, по их словам, в том, что они давали медицинскую страховку и пенсию, тогда как подработки обеспечивали их выживание.

Рабочие могли уйти из Construx и попытать счастья в успешной компании, такой, как та, которую я назову Imagine. «Я думал об этом, расспрашивал, ну, понимаете, – признался мне Марко холодным январским вечером. – Но там ты ни на что не рассчитываешь, хозяин измывается над тобой, у тебя нет машины, которая помогла бы поднимать и спускать тяжелый груз. Там ты просто кусок мяса на ногах». В условиях финансовой неопределенности менеджеры компаний, у которых был доступ к деньгам, обретали огромную власть над своими рабочими. Компания Imagine, например, была известна своими зверскими условиями труда (см. илл. 12). На одной из новых стройплощадок работа начиналась в пять утра и продолжалась без перерыва до позднего вечера, даже когда температура воздуха поднималась выше 45°C. Как рассказал один рабочий Imagine, когда хозяин появлялся, он выкрикивал приказы и оскорбления в адрес рабочих, так что они начинали работать быстрее – или в страхе забивались в темный угол.

Большинство таких компаний совмещали легальную работу и работу «вчерную». У многих рабочих не было контрактов, льгот, отпусков и страховок. Некоторые работодатели декларировали в налоговой лишь часть доходов своих сотрудников. Как правило, все, что превышало минимальную зарплату в 9000 денаров, выплачивалось наличными. Хотя такая схема и решила некоторые сиюминутные проблемы работников Construx, она создавала дополнительные проблемы в дальнейшем, поскольку незадекларированная зарплата сокращала их пенсии или лишала их права на медицинскую страховку.

Илл. 12. Рабочие без страховки стоят на строительных лесах, опуская вручную материалы на стройплощадке одного из конкурентов Construx. Фото автора

По сравнению с работой в этих компаниях условия в Construx были райскими. До 2013 года компания платила рабочим очень хорошо, по крайней мере по македонским меркам: чернорабочие зарабатывали 300 евро в месяц, а у квалифицированных мастеров зарплата достигала 500 евро. Что еще важнее, компания декларировала всю зарплату для целей налогообложения, а значит, после выхода на пенсию рабочие получали социальные пособия, рассчитанные из этих 500 евро. Даже когда рабочие теряли медицинскую страховку[280], Construx предлагала возместить им расходы на лечение и продолжала платить взносы в пенсионный фонд.

Этот специфический контекст усиливал сомнения, которые мучили рабочих Construx в дни неопределенности. С одной стороны, они испытывали чувство привязанности к компании, всегда поступавшей с ними очень честно и возглавляемой владельцем, которого они уважали. Но, с другой стороны, они не могли не замечать повторяющиеся признаки очевидного упадка. В этом шизофреническом ожидании, без информации, объятые тревогой, рабочие каждый день думали по-новому. То они были убеждены, что лучше оставаться на прежней работе, где они чувствовали себя недооцененными, но могут сохранить силы для подработки. То, наоборот, они, казалось, были готовы уйти в успешные компании, где вместе с достойной зарплатой и признанием мастерства их ждали жестокие условия труда и потеря будущей пенсии.

Некоторые молодые работники, вынуждаемые финансовой неопределенностью и готовые обменять повышенную эксплуатацию на реальные деньги, решили попытать счастья на рынке труда. Они посчитали, что поскольку до пенсии еще далеко, то терять им нечего, а жертвовать настоящим ради неопределенного будущего нерационально. После полугода задержки зарплат, с апреля 2014-го по апрель 2015-го, семь самых молодых работников уволились. Один из них нашел работу водителем грузовика, другой – на автозаправке, двое уехали в Германию и Словению, а один устроился в иностранную компанию по производству автомобилей. Еще двое, однако, передумали и через день вернулись в Construx. Осенью 2015 года они снова уволились, но летом 2016 года вернулись к работе в Construx. Пожилые рабочие, которые могли представить себе выход на пенсию в своем (не столь отдаленном) будущем, решили остаться и переждать кризис[281] в надежде на надежную пенсию – она была необходимым якорем для преодоления мрачного и неопределенного будущего, даже если это означало дополнительную подработку в настоящем[282].

Рабочие, решившие остаться в Construx, по-прежнему переживали из-за неудач на стройке в среднесрочной перспективе и мучились сомнениями, что делать – в долгосрочной. День за днем их время на стройплощадке было заполнено тривиальными экстренными случаями, которые отвлекали их энергию от более важных строительных задач, и это «хроническое непостоянство»[283] перечеркивало их стремления и превращало работу в пустые спектакли – имитацию работы, по блестящему определению Райковича[284]. Задержки продолжались, и рабочие чувствовали, что тонут в экзистенциальном небытии, топкой неопределенности, которая препятствовала продвижению их работы, лишая их физические задачи смысла и цели.

В этом контексте небольшие акты упорядочивания окружающего мира, придания ему материальности или направления обретали более глубокий смысл. Обеденные ритуалы позволяли рабочим внести определенную долю нормальности в свой рабочий график. Управляя перерывами, приостанавливая работу и подстраивая ее под свое настроение, они получали определенную степень контроля, пусть лишь над возможностью представлять себе альтернативные варианты будущего без страха быть стертыми из этого будущего финансовыми соображениями.

Несмотря на теплые тона отделки, к осени 2013 года Pool стал вызывать глубокую тревогу, особенно на закате, когда его тень разрасталась, словно памятник бессилию Construx. Уже несколько недель руководство Construx заверяло покупателей, менеджеров и рабочих, что здание готово. Почти все было на месте – крыша, вентиляционные системы, кабели, даже фасады и кондиционеры. Не хватало лишь нескольких критически важных коммуникаций: водопровода, электричества и мусоропровода – невидимых систем, отсутствие которых делало величественное здание совершенно непригодным для жизни. Каждый день рабочие отделывались от разгневанных покупателей, которые не могли взять в толк, почему те занимаются мелкими деталями, а не решают структурные проблемы, из-за которых более шестидесяти семей не могут вступить во владение купленными квартирами.

Внутри здания атмосфера была ненамного лучше. Пыль и тишина, единственный признак жизни – затхлый запах сигарет, явное свидетельство того, что где-то рабочий устроил себе перерыв. Несколькими этажами выше Фолко, прораб, лежал с закрытыми глазами, а его напарник Дино размышлял на соседнем балконе о своих злоключениях. Некоторое время никто не разговаривал. Наконец голоса извне прорвались сквозь смутную атмосферу, вернув их к утомительному занятию – укладке планок в щели между деревянными половицами и на другие поверхности. Фолко, наиболее опытный из них, измерял размеры и углы, Дино вырезал планки циркулярной пилой, проклиная здание и всех, кто в нем работал, за плохое выравнивание пола, из-за чего им приходилось бесчисленное количество раз вырезать и подгонять по форме каждую деталь.

Словно бесшумный призрак, Александр внезапно появился за нашими спинами. Добрые полчаса мы говорили о Дилане Доге, Корто Мальтезе и других комиксах, которые он читал и издавал в Македонии, отвлекаясь на его авторскую работу и прошлое незадачливого управляющего отеля. Мне было немного неловко от того, что мы заболтались, но Алекс меня успокоил. Если у Construx не будет денег, чтобы нанять сантехников и электриков и заставить муниципалитет двигаться вперед, эти паузы ничего не изменят.

К 10:40 утра я присоединился к остальным семерым рабочим в маленькой голой мастерской, служившей одновременно раздевалкой и столовой. Открытые кирпичи и деревянные вешалки ручной работы окружали ветхий стол, изрезанный несколькими поколениями рабочих, и множество импровизированных мест для сидения. Перевернутые пластиковые ведра, деревянные скамейки или разрозненные стулья, покрытые ржавчиной; стопка плитки или паркетной доски, камень, ступенька – все что угодно могло служить сиденьем, если только оно было покрыто пластиком. Подложить кусок ПВХ или пластика под мягкое место, по словам рабочих, – это единственный способ защититься от пыли, настоящего проклятья рабочего места. Но, как и попытки взять время под контроль, сдерживание губительных частиц оказалось безуспешным. Еда, одежда, ногти – все имело вкус и запах пыли, отчетливую затхлость, смыть которую было невозможно, оставалось только выбросить ее из головы.

Матей, заместитель кладовщика, собрал трапезу, отвлекая большинство от затхлых мыслей и ощущений. Баночка из-под корицы, наполненная солью, овощи с чьего-то огорода и белые пластиковые контейнеры с едой одновременно появляются на столе, передаются туда-сюда, сопровождаемые шутками и фривольными замечаниями. Мы методично разворачиваем еду. Кто-нибудь, обычно Алекс, наполняет стаканы всех присутствующих безымянной газировкой, независимо от того, кто за что заплатил – неприятно, когда кто-то не может заплатить за выпивку, но еще неприятнее, когда одни пьют, а другие нет.

Обед сообщает порядок и направление рабочему дню, и это открытие отмечается самоотверженным размахиванием обертками и редким ворчанием, когда кебапчинja (макед. «мини-кебабы из говядины на палочке») падает на пол. Те, кто ест суп, ломают хлеб с серьезностью, полной самоиронии, а те, кто заказал дешевую холодную нарезку, макают ее в сметану. Вскоре трапеза заканчивается: мы с удовлетворением смотрим друг на друга. Иногда бывает домашнее вино или прошлогодняя ракия, хотя многие уже купили виноград на этот сезон. После стаканчика говорить легче, и разговор переходит на политику, спорт или старые времена. Иногда Игорь, пожилой мужчина, который раньше был профессиональным официантом, рассказывает о своей службе в охране Тито. Так или иначе, последнее слово всегда остается за Матеем. Сначала он объявляет результаты спортивных ставок, затем называет нас поименно, чтобы получить с нас деньги, которые мы должны за еду, особое внимание уделяя Игорю, который не умеет толком писать и читать. Часто Дино ложится на скамейку, с восхитительной решимостью притворяясь, что отдыхает или спит. Иногда он так решительно настроен, что храпит, но резко просыпается, когда последний политический спор переходит в громовой хохот.

Когда после тесного общения за обедом выходишь из напитывающего пространства «офиса» и поднимаешься наверх, в гранитные коридоры, чувствуешь отчужденность. Пустые белые квартиры словно отвергают рабочих – те не могут ни позволить их себе, ни достроить. Иногда в частично обставленных комнатах происходят странные диалоги, подключающие игру воображения. В тот вечер Фолко и Дино не могли понять, почему хозяева решили сделать шкаф над дверным звонком. Обдумывая ситуацию, Фолко садится на стул и оглядывается по сторонам. «Здесь бессмысленно ставить стол», – говорит он. «Ну, – отвечает его партнер Дино, – все зависит от того, где стоит телевизор… Вот если поставить его сюда, – он перемещается туда, где должен быть телевизор, – тогда… Нет, на самом деле его не видно. Так глупо». Они ходят туда-сюда и трогают все в этой квартире, которую никогда не смогут купить. «Сядь, – говорит мне Фолко. – Неважно, чем мы занимаемся. Теперь это бесполезно».

Я сижу и думаю, сколько человеческой энергии, времени и жизни было закачано в эти пустые квартиры. В отличие от покупателей, для которых эти пространства пусты, рабочие знают их историю и могут распознать следы собственного присутствия – следы, которые необходимо стереть, чтобы квартира начала уготованную ей жизнь. И все же в этом безвременье, сидя на обтянутых пластиком стульях, Дино и Фолко не перестают задаваться вопросом: а что, если бы они были владельцами, а не рабочими? Они пользуются неподвижностью момента, чтобы разобраться с этим воображаемым собой и поразмышлять об альтернативных жизнях, в основе которых есть что-то большее, чем пустое время и пластиковые контейнеры. Дино, кажется, получает от этого такое удовольствие, что теряет всякий интерес к работе. В конце концов Фолко возвращается к половицам и называет несколько новых размеров для планок. Дино отвечает: «Нет». Он бросает кусок планки на пол, теперь уже с криком: «НЕ-Е-ЕТ!» Фолко встает и хватает его за ухо, начиная шуточный бой. «Ну же, не дури, уже поздно. На чем мы остановились? 176, 170. Давай уже». Дино смеется и включает пилу. Назад, к «реальному» времени.

Как и Дино, другие рабочие с удовольствием манипулировали своим временем, вплетая воображаемое будущее в свои рабочие будни или удерживая настоящее с помощью еще одной шутки или лишней сигареты. Лишенные возможности идентифицировать себя со своей работой, они могли выражать свою агентность, замедляя производительность и диктуя собственный темп – тем самым создавая пространство, где возвращали себе значение. Растягивать время и отклоняться от «нормального» рабочего процесса означало для них принимать неопределенную темпоральность, порожденную нестыковками между строительными и финансовыми сроками. Трепетное внимание к церемониальным трапезам и постоянные попытки сесть на «чистые» пластиковые поверхности – это свидетельство их попыток навязать новый временной горизонт, направляя течение времени к новым социальным целям или позволяя своим мечтам, страхам и присутствию заполнить пустоту окружающего пространства. Буквальная противоположность «кризису присутствия», порожденному финансовой неопределенностью[285].

Временны́е стратегии, расширяющие, сжимающие или перенаправляющие поток событий, опосредовали не только отношения между рабочими, их окружением и их будущими «я». Плетение времени использовалось и в интерактивных ситуациях, таких как разговоры. Когда приезжали разъяренные покупатели или субподрядчики и угрожали подать на компанию в суд, рабочие пытались разрядить обстановку, манипулируя временем, которое регулировало их взаимодействие. Парадоксально, но изменение темпа разговоров и соединение надежд на будущее с прошлым опытом приводили к принятию неопределенности, в которой у покупателей, рабочих и субподрядчиков был общий горизонт возможностей.

И меня, и Тони все еще трясло. Когда мы впервые увидели женщину средних лет, заходящую на стройплощадку, мы предположили, что она – одна из многих покупателей, обеспокоенных судьбой своей квартиры. Но когда мы поняли, что в ее движениях не было нерешительности, когда она входила в приподнятый офис Тони, нам стало не по себе. Это была инспектор, присланная «Стопанска Банка» для проверки условий на стройплощадке и подтверждения того, что работы ведутся по плану. На основании ее отчета банк должен был одобрить или отказать в выдаче последнего транша кредита, который был нужен Construx для продолжения своей деятельности. Учитывая недавние проблемы, Construx не могла позволить себе отстать от графика и упустить столь необходимое денежное вливание. Но они на самом деле отстали, и когда инспектор позвонила своему боссу и заявила, что все в порядке, казалось, что Тони совершил чудо.

В здании не было ни света, ни воды – частично из-за задержек по вине самой Construx, но в основном из-за неопределенности в вопросе, как, где и кем будет проложена под землей инфраструктура. Документы и планы, в которых описывались места расположения существующих систем, были утрачены в 1990-е. Хотя Construx и другие инвесторы в этом районе платили инфраструктурный налог[286] и использовали план, утвержденный муниципалитетом, отмеченные на нем объекты не соответствовали тому, что было обнаружено на местности. В последующие недели инженеры и планировщики муниципалитета спрашивали нас, что они должны построить. К всеобщему ужасу, они понятия не имели, как подключить здание Construx к существующей сети и где вообще должна располагаться инфраструктура. Когда же в конце концов они нашли какое-то решение, построенный ими трубопровод оказался размещенным не на том уровне. Здания на южной стороне улицы не могли подключиться к канализации, потому что их трубы находились слишком низко, в то время как у зданий на северной стороне трубы были расположены слишком высоко. Теперь Тони, менеджер стройплощадки Pool, был вынужден найти решение.

С учетом финансовых затруднений, которые испытывала Construx, приемлемые решения было трудно найти. Я часто видел, как Тони сидел за своим столом, медленно курил сигарету, глядя в никуда. Внезапно он начинал обсуждать какую-нибудь идею или шутить, как будто эти слова могли развеять парализующую атмосферу небытия, воцарившуюся в комнате. Для тех покупателей, которые уже продали свои дома и которым некуда было идти, Тони организовал импровизированную систему электро- и водоснабжения – буквальный временной пузырь, который позволил некоторым «счастливым» (или отчаявшимся) покупателям оказаться в обставленных гостиных, тогда как во всем остальном здание отставало от графика. Именно в одну из таких квартир с искривленным временем, из которой доносились разговоры и аромат домашней еды, мы с Тони и зашли с инспектором – прекрасно понимая, что если она заглянет в любую из соседних квартир, то наша песенка спета.

Когда инспектор ушла, мы на секунду замерли, обливаясь потом в каком-то экстатическом трансе. Внезапно Тони повернулся ко мне и перекрестился, возведя глаза к потолку. «Я лгу, как много я лгу… дай мне снова перекреститься. Боже мой, я не могу лгать, я не умею лгать… а ты мне помог! Просто чтобы ты знал, ты мне очень помог, рассказав об Италии, о том, что она могла бы связаться с тобой, чтобы помочь своей племяннице, которая там учится. <…> Я подумал: ладно, пусть они говорят об Италии!»

Тони выстроил весь разговор как отчаянную попытку растянуть, сократить и соединить временны́е рамки обмена, чтобы увести общение от пустых квартир и к взаимовыгодному будущему. Для Тони это означало сплести воедино сразу три временны́х измерения. Во-первых, он манипулировал темпом диалога. Он менял темы, вызывал в воображении личные и интимные временны́е переживания, сокращал или удлинял время, в течение которого инспектор должна была запросить дополнительную информацию. Во-вторых, он изолировал или соединял прошлое и настоящее, заново вспоминая давно забытые обещания или, наоборот, помещая их в отдаленный период истории, одновременно вызывая в памяти будущее, полное возможностей. В-третьих, он создавал общее пространство неопределенности, в котором и он, и инспектор пусть и с дискомфортом, но могли находиться, осознавая, что его нераскрытый потенциал лучше, чем его (потенциально?) катастрофическая реальность.

В самом начале Тони закрутил темп разговора, чтобы не дать инспектору забрести в другие комнаты, темные и безводные. Свой громогласный хохот он использовал как способ помешать профессиональному осмотру здания и хватался за любые намеки на личные темы, которые могли бы разрядить наш обмен мнениями и сузить для инспектора окно возможности задавать вопросы. Как только он узнал, что ее племянница учится в Милане, он ввел в разговор меня, задавая вопросы, чтобы продемонстрировать мою полезность как итальянского ученого.

Затем он попытался присвоить себе язык и умолчания инспектора, чтобы сделать ее своей соучастницей в поединке. С умышленной неохотой Тони признался, что «они не обеспечили электричество» в холлах – частичное признание небрежности, которое успокоило любопытство инспектора, не позволив ей узнать, что электричества вообще не было. Конец разговора показателен для результатов «плетеного времени» в Македонии: обе стороны удовольствовались (не)комфортной золотой серединой неопределенности. Не во всех квартирах есть свет. Но в нескольких есть. Причины этого неясны, и оба не против на этом остановиться.

По пути к выходу Тони подслушал телефонный разговор инспектора, в котором она упоминала ресторан, куда собиралась пойти поужинать. Как только она закончила, он похвалил заведение: «О, этот ресторан? Это отличное место, чтобы поесть лягушачьи лапки. Вы должны пойти туда немедленно – здесь больше нельзя терять ни минуты, лягушачьи лапки не ждут». Вызывая в воображении интимную и личную атмосферу расслабленного семейного ужина восхищенным и почти завистливым голосом, Тони вплел будущее инспектора в наше настоящее и дал ей вескую причину покинуть стройплощадку без лишних расспросов.

То, как мастерски Тони сплел воедино в разговоре сразу несколько темпоральных направлений, было самым безупречным случаем из многих ситуаций, когда рабочие или менеджеры, которых просили разбираться с проблематичными рабочими отношениями, прибегали к неопределенности как риторическому совместному производству. Субподрядчики часами ждали перед дверью директора Construx, не зная, примет ли их директор и вообще будет ли он на месте. Когда они встречались, директор расплывчато отвечал на их просьбы об оплате. Покупатели, не зная, как обстоят дела с их квартирами, приходили на стройплощадку с турецкими сладостями (локум), кофе и содовой. Тони шутил и рассказывал о старых временах и погоде, о чем угодно, только не о том, что они хотели знать.

Я был удивлен, узнав, что в большинстве случаев эффективными оказываются стратегии, позволяющие отложить конфронтацию или признаться в незнании. Утверждать, что не знаешь, было одновременно нереально (Тони был руководителем стройки) и при этом морально приемлемо. Напоминающее о прежних социалистических временах, а также о постсоциалистической неопределенности, «я не знаю» (не знам) могло быть использовано как последнее средство, чтобы продемонстрировать свое бессилие в иерархии компании. Оно вызывало общее чувство небытия, которое открывало между двумя сторонами окно эмпатии, основанной на практиках, а не на официальной политике (хотя согласно внутренней политике Construx каждый вопрос должен был передаваться вверх по управленческой цепочке)[287].

Но почему вообще кто-то мирился с неопределенностью? Если было ясно, почему Construx использует неопределенность, чтобы держать своих кредиторов на расстоянии, почему кредиторы покупались на это? Зачем инспектору принимать неопределенные ответы, если ее интересы очевидны? Уходя, она задавала вопросы, которые, без сомнения, были у нее с самого начала. Но она подняла их только тогда, когда было уже слишком поздно получить исчерпывающие ответы. Тони снова мобилизовал неопределенность как дискурсивный троп, заявив, что не знает достаточно об электричестве. В этот момент нам с Тони стало ясно, что инспектор поняла нашу уловку, но вместо того чтобы продолжить, она предложила Тони выход из положения, предположив, что в «некоторых» квартирах свет есть. Она предпочла получить (не)удобную и неопределенную золотую середину в виде итальянского контакта для своей племянницы вместо того, чтобы припирать Тони к стенке. Сплетенное время дало Construx перевести дух, а инспектору – потенциальную выгоду в будущем. Это был момент взаимного признания, который на время развеял ощущение небытия, порожденное финансовыми проблемами.

Я был свидетелем того, как многие другие руководители строительных компаний пытались подобным образом добиться своего. Они выслеживали менеджеров Construx в офисе или в их любимом ресторане и часами вели с ними разговоры. Часто беседы развивались так, как я и ожидал. Директор Construx водил их по кругу, а просители вторили ему, пока он или она не находили способ изложить свои просьбы. И иногда эти расспросы увенчивались успехом. Я видел, как директор Construx брал телефон, чтобы одобрить выплату хотя бы некоторых из запрошенных сумм. Сплетая время воедино, собеседники в Македонии вели сложные переговоры, в которых оба партнера участвовали в производстве неопределенности, хотя и с разными целями и интересами. Директор Construx поддавался на некоторые из этих хитроумных риторических игр, воспоминания о совместном прошлом или обещания будущих совместных предприятий. Точно так же инспектор приняла расплывчатый ответ, взяла мой номер и отправилась есть лягушачьи лапки. Плетением времени «приходится заниматься, – подтвердил директор другой компании. – Ты идешь туда, молишься, рыдаешь, и, может быть, они что-нибудь тебе дадут».

Я подозреваю, что в решении инспектора принять неопределенные ответы крылось что-то еще. Возможно, в отчаянной попытке Тони сплести время инспектор распознала симптом все более гнетущей политической и экономической конъюнктуры. Ни Тони, ни инспектор не были в своей тарелке в этом рельефе неопределенности; тем не менее они признали свою общую заинтересованность и уязвимость в плетении времени. Это трансформирующее и плодотворное пространство, вероятно, позволяло простым гражданам ориентироваться во все более эксплуататорском и несправедливом ландшафте финансовых обязательств, поддерживаемых режимом Груевского, если они проявляли друг к другу снисходительность.

Попытки удержать мгновение, большие паузы и манипуляция темпом разговоров были попытками вплести неопределенность в отношения и починить разладившуюся жизнь с помощью новых пространств возможной эмпатии. Однако, несмотря на добрые намерения, «плетение времени» не смогло изменить ни структурной зависимости рабочих, ни обязательств их компании, ни ощущения упадка, которое сопровождало их в пустые рабочие будни. На самом деле, сплетенное время даже ставило новые моральные проблемы.

Взять, к примеру, Тони. Инженер 64 лет, один из восьми детей православного священника, Тони с трудом оправдывал свое поведение с покупателями, субподрядчиками и даже инспектором. Он высоко ценил труд и с неподдельным удовольствием обсуждал технические трудности, с которыми сталкивался на протяжении своей долгой карьеры. По его мнению, то, чем он занимался в Construx, сильно отличалось от тех решений насущных проблем, которые он находил, работая в социалистических строительных компаниях. При социализме альтернативные решения были направлены на то, чтобы заставить прогрессивную систему работать. В современной же Македонии его уловки воспроизводили эксплуатацию, против которой не было никаких средств. Что еще важнее, решение сиюминутной проблемы не примиряло императивы финансовой выгоды с императивом труда. Сегодняшние ухищрения обманывали покупателей или рабочих – и были ложью, как он сказал после ухода инспектора. А он не любил лгать.

Другие рабочие тоже сталкивались с чем-то подобным. Импровизированные ритуалы общения, от последовательности приемов пищи до воображения себя владельцем пустующих квартир, позволяли лишь на время придать смысл их повседневной деятельности. Когда у них ломались инструменты и их снова приходилось чинить или когда они умоляли хоть что-то рассказать о затруднениях компании, а им говорили: заткнись и работай, – их лица темнели от нахлынувшего чувства унижения. Вместо того чтобы поместить их в центр широкого социального мира, финансиализированное рабочее место разрушило их иллюзии и обнажило их собственную ненужность.

Рабочие-строители оказались в ловушке экономических сил, на которые никак не могли повлиять, – именно так финансиализация при правлении Груевского повлияла на их жизнь. Эти ощущения отражали структурные изменения, который повлек за собой режим. Отсутствие политических связей выливалось в финансовые трудности, что вынуждало такие компании, как Construx, поставить финансовые соображения выше производственных. Трудовые будни становились все более хаотичными и бессмысленными, и перед рабочими встал очень непростой выбор относительно их будущего. Не в силах изменить свое затруднительное положение или принять взвешенное решение о будущем, им оставалось лишь прибегать к хитростям, риторическим уловкам и другим временным мерам, то есть смириться с неопределенностью как пространством действия.

Парадоксально, но эти меры лишь усилили неопределенность. Чтобы противостоять чувству небытия, которое порождали макроэкономическая реструктуризация и неликвидность, рабочие использовали временны́е тактики, напоминающие социалистические и постсоциалистические времена[288] и направленные на одомашнивание неопределенности. Они делали перерывы, признавались в невежестве, работали на двух работах и при необходимости приспосабливались к продлению рабочего времени, выражая тем самым некоторую агентность и смысл в ландшафте, пораженном темпоральной шизофренией.

Не всегда бывало понятно, как два собеседника оценивают попытки друг друга произвести и одомашнить неопределенность. Находясь где-то между худшими проявлениями оппортунизма и похвальным желанием выполнить работу, плетение времени создавало проникнутое недоверием пространство для возможного сотрудничества, в котором люди могли играть с эмпатией. Вместо того чтобы стать жертвой превратностей финансовых рынков или других препон для деятельности[289], македонские рабочие пытались наполнить неопределенность экзистенциальными и отношенческими измерениями и превратить ее в новое темпоральное измерение – сплетенное время, которое через акты импровизации давало работе смысл как внутри, так и вне режима Груевского[290].

С точки зрения сплетенного времени, неопределенность не была противоположностью действия. Она не отрицала прошлого и не делала будущее невозможным. Скорее, неопределенность производилась межсубъектным актом соединения прошлого и настоящего и предвосхищения действия в новых формах, которые не подчинялись ожиданиям линейного прогресса, – явление, наблюдаемое в других обществах, подверженных финансовым кризисам[291]. Когда рабочие плели свое время на строительной площадке, где я проводил исследование, они часто проделывали в нем дыры, аккуратно включая неоднозначность в свой временной континуум. Неопределенность давала им пространство для маневра и возвращения своей ценности как личностей и агентов – той ценности, которую они утратили в условиях все более жесткого и иерархичного политико-экономического сценария Македонии.

Неопределенность и сплетенное время были эффективны в создании временных пространств эмпатии, которые действовали как экзистенциальная защита от растущей бессмыслицы работы в условиях авторитарной финансиализации. Однако в материальном плане они не смогли помочь отдельным людям или их компаниям вернуть себе устойчивое положение в ходе финансиализации. Финансовые обязательства предполагают весьма четкий график погашения, и хотя неопределенность могла отложить отрицательный отчет инспектора или требование рабочего, она не приводила к реальной реструктуризации долга. Тони успешно использовал неопределенность в тот раз, но от финансовых ограничений невозможно было избавиться с помощью неопределенности. В долгосрочной перспективе Construx была обязана увеличить объем ресурсов, предназначенных для погашения финансового долга.

Рабочие продолжали пребывать в неопределенности на фоне растущего долга по зарплате и лишенные возможностей, которую давала ликвидность. В то время как плетение времени создавало пространства действия и смысла, еще более медленный ритм работы не помогал улучшить ситуацию в Construx в целом. Неопределенность все больше стала напоминать прекарность (precariousness) – трудовые отношения со свойственной им острой экономической депривацией, которые в большей степени угнетали рабочих, чем предоставляли им какие-либо возможности. Плетение времени, не исправив с течением времени их положения, стало олицетворять очередной экзистенциальный сбой, доказательство того, что рабочие были обречены, от природы ущербны и не способны решить свои проблемы без вмешательства внешней силы[292]. Этой внешней силой, всемогущей и всепроникающей, была ВМРО-ДПМНЕ.

Создавая видимость смысла существования и контроля над ним, плетение времени направляло деятельность человека в непродуктивное русло, истощая его силы в попытках отсрочить катастрофу, а не предотвратить ее. Когда временное пространство эмпатии исчезло, рабочие обнаружили, что все глубже увязают в небытии строительной площадки. Теперь они уже были готовы на все, чтобы измениться и приблизиться к идеологии режима ВМРО-ДПМНЕ, который сделал оппортунизм и низкую продуктивность визитной карточкой своего правления. Вместо того чтобы заставлять рабочих искать радикальных перемен, плетение времени «работало в обе стороны… как стратегия социального созидания [и] как процесс кооптации для сохранения власти»[293]. Чем больше рабочие полагались на плетение времени, тем труднее им было думать о своем подвешенном во времени существовании как о пространстве для солидарности или объединения[294]. Вместо того чтобы открывать пространство для оспаривания своих условий существования, иллюзорность плетения времени подталкивала рабочих к принятию авторитарной идеологии Груевского. В конце концов, так ли уж велика была разница между подчинением режиму и утоплением в небытии?

Возможно, это из-за пыли. Возможно, из-за бесконечного повторения бессмысленных жестов. А может быть, это ностальгия по молодости, когда жизнь была тяжела, но наполнена ощущением социального прогресса. Чем больше рабочие чувствовали, что теряют контроль над своими рабочими буднями, тем больше они предавались мечтам, представляя себя сидящими на веранде со стаканчиком ракии в руке, в один из теплых вечеров, которыми славится Скопье. Это бегство в мир воображения дарило чувство удовлетворения и убавина (буквально «красоты»), которое, казалось, возвращало рабочих в центр социального мира – их социального мира, – населенного друзьями- и товарищами-мужчинами. Убавина воплощалась в гармонии раскатистых смеющихся баритонов, в которых чувствуется необузданная энергия, под аккомпанемент ароматов только что приготовленной еды и звона (опустошенных) бутылок, которые где-то на заднем плане убирали их трудолюбивые жены.

Этот мир, вращающийся вокруг мужчин, с его праздничным изобилием казался невозможно далеким в тот вечер, когда я навестил Крсте в его новой роли ночного сторожа Construx. Он уверял, что работа несложная. Да, приходилось не спать всю ночь, но это время вне обычных рабочих часов позволяло ему брать дополнительные «частные» заказы в течение дня. Сидя в своей импровизированной каморке под треск телевизора с побледневшей картинкой, он полуспал-полубодрствовал. А когда он все-таки задремывал, то, по его словам, мог свернуться калачиком на своем неудобном пластиковом стуле, который он сделал помягче с помощью небольшой подушки и старого коврика.

Крсте позарез нужна была частная подработка и дополнительные деньги, которые она приносила. Они с женой уже несколько лет пытались зачать ребенка и хотели проконсультироваться с новыми врачами, чтобы понять, почему у них так долго не получается. «Стресс на работе не способствует, – признался он, понизив голос и опустив глаза, возможно, стыдясь своих неудач – в работе, в заработке, в продолжении рода. – Если говорить про задержку зарплаты, то мои коллеги только говорить горазды. Они ничего не делают – ни забастовок, ни акций, ничего. Но если ты не с ними, вы же их видели, они обращаются с тобой, как с собакой». Крсте взволнован и раздосадован, и его слова эхом отражаются от кирпичной кладки и голых ступеней, которые ведут на верхние этажи. Так мы сидели, а отголоски медленно растворялись в темной ночи.

Когда Крсте назначили новым ночным сторожем жилого комплекса Nest, большинство его коллег ополчились против него. Внезапно традиция совместных трапез и социальные ритуалы, с помощью которых рабочие пытались придать своей неопределенной жизни смысл, были прерваны с плохо скрываемой мужской оскорбленностью – я и раньше ощущал эту разлитую в воздухе и разрушительную враждебность, но никогда прежде с такой остротой. С углублением кризиса в Construx среди рабочих, однако, все меньше было дружеских моментов и все чаще сквозили затаенные подозрения, расщеплявшие полноту мужского мира, которой все так желали, на мириады скрытых разногласий.

В этой главе я размышляю над гендерными парадоксами, которые начали проникать на рабочие места в Македонии параллельно тому, как разрасталась финансовая сфера (и режим Груевского). Особое внимание я уделяю непростым решениям, которые рабочие вынуждены были принимать в ситуациях выбора, пытаясь быть «мужчинами» во враждебном экономическом и политическом ландшафте. По мере того как финансовые расчеты стали брать верх над физически тяжелым и ручным трудом, мужчины-строители ощутили, как размывается их мужественность. В ситуации неликвидности надежды рабочих на сохранение умеренного патриархата были поколеблены коллегами-женщинами, которые были настроены играть ведущую роль, этническими албанцами, делающими финансовые успехи, и их собственными директорами. Причиной и разрешением этих тревог, в которых рабочие видели стремление общества превратить их в квир-субъектов[295], был режим, чья этномаскулинная политика казалась мужчинам из рабочего класса твердыней в хаотичном ландшафте экзистенциальных и (неудавшихся) экономических спекуляций.

Случай Construx отражал общую тенденцию в современной экономике, при которой финансовая экспансия меняет не только режимы работы, но и гендерные идеологии[296]. До конца 1960-х годов гендерные иерархии как в западных, так и в социалистических странах были выстроены на основе фордистской модели крупномасштабных, вертикально интегрированных отраслей, ориентированных на массовое производство[297]. Хотя ее реальные характеристики и социальная значимость в обществе вызывают споры[298], общепризнанно, что в идеологическом плане фордизм «создал рабочую силу, которая была четко сегментирована по гендерному признаку»[299], восприняв за норму гегемонистскую позицию мужчин как кормильцев и задвинув на задний план решающий вклад женщин-рабочих в экономический и социальный прогресс[300]. Иными словами, для мужчин фордистские работодатели приберегали обеспеченные профсоюзной поддержкой и относительно стабильные рабочие места, тогда как женщины оказались вытесненными на низкооплачиваемые, неквалифицированные должности или в домашнюю экономику.

Эта гендерная иерархия стала меняться с ускорением технологических инноваций. С начала 1970-х годов производители начали перемещать свои заводы на периферию глобальной мировой системы и автоматизировать наиболее механизированные части производственных процессов. На смену тяжелому физическому труду, который исчез в значительной части Северной Америки и Европы, пришла карьера в сфере обслуживания или работа, связанная с особой точностью, которая из-за изнурительных условий труда или более прекарного характера, как правило, предлагалась женщинам[301]. Однако в советах директоров этих «инновационных» секторов по-прежнему преобладали менеджеры-мужчины, которых все больше привлекали спекулятивные, а не производственные возможности. Связанный с законодателями и корпорациями личными связями и кредитными отношениями, растущий класс мужчин-финансистов, напористых и готовых к риску, стал гегемоном начала XXI века, популяризируя новый вид гендерной идеологии, которая утверждала финансы как новое, отчасти завуалированное средство мужского господства.

Финансиализированный капитализм, настойчиво предлагающий микрокредиты и новый спектр продуктов и карьерных траекторий, ориентированных именно на женщин, казалось, обещал новые возможности для достижения гендерного равенства благодаря доступу трудоспособных женщин к кредитам и предпринимательству. Однако под оболочкой инклюзивности расширение прав и возможностей (empowerment), которое обеспечивала финансиализация, как правило, было «структурировано так, чтобы не угрожать властному положению мужчин»[302]. В финансиализированных экономиках женщины представали объектами финансовой эксплуатации[303] или проводниками на рынке «заботы» или «эмоций»[304], не способными извлечь значительной выгоды из глобальных спекулятивных возможностей. Эта растущая видимость женщин и редкие успехи некоторых представительниц высшего или среднего класса или негетеросексуальных мужчин, которым вопреки всему удавалось занять видное положение, способствовали распространению тревоги среди гетеросексуальных мужчин из рабочего класса, маргинализированных финансовой экспансией. Многие из них, не имея перспектив и при этом оставаясь встроенными в идеологию мужской гегемонии[305], воспринимали финансиализацию как разворот гендерных ролей – катастрофу, лишавшую их, как им казалось, заслуженных привилегий и вынуждавшую стать пассивными, феминизированными или квирными индивидами[306].

Илл. 13. Рабочий, погруженный в себя, размышляет о своем будущем. Фото автора

Этот гендерный ресентимент часто причисляют к культурным факторам, которые привели к тому, что рассерженный рабочий класс стал испытывать отвращение к западной и городской элитам, их финансовым и квир-ценностям[307]. В переживающей деиндустриализацию Македонии противоречия между гегемонистскими ожиданиями и реальностью лишений «синих воротничков» действительно подготовили благодатную почву для авторитарной политики. Тогда как на международном уровне Груевский подавал свой режим как меритократический, предъявляя высокопоставленных политиков-женщин или законодательство, чувствительное к гендерным вопросам, его внутренняя политика была напрямую адресована реваншистской мужской аудитории. При правительстве ВМРО-ДПМНЕ миллионы евро были направлены на строительные проекты, прославляющие маскулинные истоки Македонии, – в результате центр Скопье был наводнен десятками статуй героев, воинов и служителей церкви.

И все же было бы заблуждением трактовать привлекательность режима среди македонских мужчин-рабочих как вариант «культурной реакции», при которой агрессивные формы финансовой маскулинности транслировались в простые этнические и гендерные границы. Скорее наоборот, гендерная идеология Груевского не сводила противоречия мужчин из рабочего класса к простым эпистемологическим дихотомиям, а усиливала их. Вместо того чтобы реконструировать упрощенный социальный мир, в центре которого находились бы рабочие, Груевский навязал модель патриархального господства, которую большинство рабочих не могли принять из-за финансовых схем режима. Оставшись без зарплаты и работы – в условиях, когда коллеги-женщины вынужденно перестали регулировать отношения в мужском коллективе, – мужчины-строители осознали, что их маскулинность разрушается, превращаясь в пустое означающее, заполнить которое они пытались, рассуждая не о будущем успехе, а о том, кто виноват в их неудаче[308]. В этой атмосфере нарастающего напряжения мужественность стала порождать, а не разрешать парадоксы. Шизофреническое пространство отношений, вместо того чтобы дать мужчинам возможность солидаризироваться против гегемонии[309], позволяло режиму жить за счет социальных противоречий, которым он помог появиться.

В своей знаковой речи, произнесенной 31 января 2015 года, премьер-министр Никола Груевский публично осудил Зорана Заева, лидера главной оппозиционной партии, назвав его предателем. По словам Груевского, Заев вступил в сговор с иностранными спецслужбами, чтобы получить или подделать записи телефонных разговоров, которые наносят ущерб правительственным чиновникам. Груевский изобразил Заева аморальным трусом, который прибег к шантажу, поняв, что не сможет победить Груевского в открытой борьбе на политических выборах. Правительство ВМРО никогда бы не опустилось до подобных заговоров, заключил Груевский: «Потому что мы македонцы, а не маленькие македонцы» («Ние сме Македонци, не Македончиња»).

То, как Груевский подчеркивал свой истинно македонский дух, отражало хрупкую геополитическую историю страны и ее мультикультурный характер – обстоятельство, вызывающее большую тревогу у македонцев, вынужденных каждый день сталкиваться с произвольным толкованием собственной национальной принадлежности. В 2006 году к власти пришла ВМРО, пообещав вернуть достоинство Македонии и ее народу вопреки притязаниям любой соседней страны[310]. Своими проектами городского обновления Груевский возобновил политическую напряженность в отношениях с Грецией и сформулировал ясный, визуальный нарратив о том, кто такие настоящие македонцы. Как и Александр Великий, македонцы были мужественными, агрессивными воинами, которые сражались с врагами и оберегали свою беззащитную родину – ее символизировали несколько статуй женских героинь, в основном изображавших заботливую мать.

Именно такие образы Груевский стремился вызвать в воображении аудитории в своем телевизионном обращении. В лагере ВМРО-ДПМНЕ были настоящие македонские патриоты, готовые встать плечом к плечу со своим лидером и сражаться с врагами нации. Заев, напротив, был «маленьким» македонцем, кастратом, который втайне замышлял подрыв выбранного народом политического строя, – обратившись за помощью к иностранным державам. Короче говоря, такой ничтожный негодяй, как Заев, не был македонцем и, следовательно, вообще не был мужчиной – этот факт члены ВМРО и сочувствующие связывали с его социалистическими убеждениями, как будто быть левым обязательно означало отречение от мужественности.

На самом деле, критические высказывания по поводу того, как маскулинность воплощалась в социалистических субъектах, звучали в Македонии и раньше, еще до 1990-х годов. Югославские интеллектуалы и даже их полусатирические инкарнации, например в киносериале Tesna Koža, предполагали, что бюрократический праксис югославского социализма предает цели гендерного (и экономического) равенства, заставляя некоторых мужчин брать на себя женские, зависимые роли. На более глубоком уровне, однако, этот ход мысли предполагал, что социалистический дискурс гендерного равенства, часто обращенный к вопросам женской эмансипации, подразумевал подчиненное положение женщин в обществе. В более или менее явной критике, прозвучавшей во время протестов 1968 года, студенты и югославские феминистки утверждали, что патриархальная структура страны делает «идеологически невозможным достижение женщинами реального равенства»[311]. Действительно, мало того, что ответственность за домашний быт почти целиком лежала на женщинах, одновременно их поощряли к выходу на рынок труда, где их брали на самую низкооплачиваемую работу (например, на текстильное производство)[312].

Несмотря на эту гендерную иерархию, социалистические риторика и права не были лишь фасадом. Женщины обладали политическими и экономическими правами, включая детские сады и оплачиваемый отпуск, которые были сопоставимы с правами в «первом мире», если не более существенны[313]. Если гендерные иерархии позволяли мужчинам сохранять контроль над общественной жизнью женщин, то зачастую оправданием этому служили социалистическое равенство и мораль – чистый лист, который приветствовал любые идентичности в процессе трансформации в новый тип мужчины/женщины. В фильмах, листовках, на парадах и даже на спортивных соревнованиях югославская пропаганда чествовала мужчин- и женщин-спортсменов, как профессионалов, так и любителей, представляя их тела не как объекты сексуального желания, а как механических провозвестников социалистического прогресса[314].

Однако не все мужчины и женщины в СФРЮ удостаивались одинакового почета. При социализме мужчины и женщины привлекали более или менее пристальное внимание и получали различные возможности в зависимости от их этнической принадлежности. Например, женщин-мусульманок, живших на селе, особенно поощряли к участию в любительском спорте, поскольку их двойные маркеры «маргинальности» должны были быть «интегрированы» в югославский социалистический проект. Напротив, македонские мужчины-рабочие, символы спорной, но геополитически важной части страны, занимали центральное положение в границах панславянского и социалистического братства[315].

Обращение с гражданами, выражающими различные гендерные и этнические идентичности, отражало важнейший компонент управления СФРЮ. Даже в большей мере, чем в других странах Восточной Европы[316], децентрализованная структура югославского социализма защищала (но и ограничивала) идентичности, которые были по природе этническими и гендерными. Это постоянное балансирование между социалистическим равенством и этническими и гендерными иерархиями было сформулировано в лозунге Братство и јединство (сербско-хорватск. «Братство и единство»), служившем признанием этнических различий, объединенных в общность[317].

Провозглашение равенства и единства, братства – а не сестринства – признавало гегемонистскую позицию и подтверждало преобладание (определенных) мужских этнических групп непосредственно в ткани коллективного прогресса. Для тех мужчин-славян, промышленных рабочих, югославский социализм был не только пространством привилегий, но и пространством альтруизма. Македонские рабочие-мужчины могли думать о себе как об абстрактных социалистических субъектах, объединенных братством и не отягощенных гендерной или этнической идентичностью, при этом сохраняя некоторое символическое превосходство над женщинами и представителями других этнических групп – именно благодаря своей символической приверженности системе, которая отчасти была направлена на достижение коллективного прогресса. Товарищество, которое они ощущали, было символическим и одновременно практическим; по словам многих пожилых рабочих Construx, оно объединяло как товарища Тито, так и их неквалифицированных коллег (мужчин и македонцев). Именно это чувство вновь и вновь возникало в те самые моменты убавина – «справедливого» и «прогрессивного» порядка, когда социальность рабочих подпитывалась патерналистским государством и заботливым вниманием их жен.

С финансовым кризисом 1980-х годов в Югославии всплыли на поверхность старые этнические противоречия, разрушив ощущение гегемонистской гармонии, которое характеризовало опыт югославских рабочих-мужчин. Прежде абстрактные субъекты, хранители коллективного прогресса, мужчины-рабочие столкнулись с массовой безработицей, санкциями и, в конце концов, кровавыми войнами. Лишившись возможности проявить свою мужественность через работу, подавленные этническими конфликтами, мужчины стали определять свою мужественность в исключающих этнических терминах. Гегемонистская маскулинность постсоциалистической Югославии, понимаемая как способность мужчин защищать женские тела нации от этнически других или причинять им насилие, отказалась от любых притязаний на социальный прогресс и низвела женщин до объекта сексуальных фантазий[318].

То, что маскулинность все больше переплетается с этническими проблемами, было очевидно и в Македонии – стране, избежавшей худшего из балканских конфликтов. Экономическая неразбериха 1990-х годов позволила оказавшимся на обочине общества, например мужчинам-албанцам, использовать прежние стратегии выживания, используя обширную международную сеть родственников-эмигрантов для обретения политического и экономического влияния. В результате, в то время как большинство мужчин в Македонии переживали периоды острой нехватки наличных денег и тяжелой безработицы, иностранные денежные переводы позволили албанским мужчинам повысить уровень потребления, открыть собственные компании и стать инвесторами за пределами этнической ниши. Эта относительная экономическая мобильность албанцев заставила македонских мужчин выглядеть и чувствовать себя «маленькими македонцами»[319].

«Знаете, мне жаль македонских мужчин», – сказал мне Гани в 2014 году, когда мы ехали с ним в Скопье из Западной Македонии. Гани, албанский бизнесмен, двадцать лет проработал за границей, начав мойщиком посуды и в итоге став владельцем недвижимости в начале 2000-х годов. Вынужденный вернуться в албанскую общину Македонии из-за краха европейского рынка недвижимости, он увидел, что вокруг него расцветают возможности для бизнеса.

Проработав несколько лет с иностранными компаниями – производителями строительных материалов, Гани решил начать собственное производство в Македонии, располагая первоначальными единовременными инвестициями, существенно превышающими те суммы, которые большинство моих знакомых македонских бизнесменов смогли бы, может быть, накопить за несколько лет. Он не мог понять, почему македонцы так злятся на своих албанских собратьев. Успешных албанских предпринимателей, таких как он, больше занимали деньги, чем вопрос национальности – да, по его словам, они не всегда действовали по правилам, но ведь и их македонские партнеры тоже. Так какой смысл их ненавидеть?

После этого вопроса он выдержал короткую паузу, молча смотря на дорогу. «Представьте себе, их девушки, ну, знаете, лет двадцати, идут со мной, пятидесятилетним албанцем, всего за 2000 денаров (35 евро). Я, в принципе, могу переспать с любой молодой македонской девушкой, если захочу». Мое лицо, должно быть, приняло шокированное или скептическое выражение, потому что Гани достал телефон, подключил его к автомобильным динамикам и стал листать контакты. Вскоре ответил женский голос, говоривший по-македонски. Жестом попросив меня не делать громких звуков, Гани попросил прощения, что не звонил ей в последнее время, но пообещал, что они увидятся в выходные. Затем он сказал: «Но ты должна сказать, что я нравлюсь тебе больше, чем все остальные». После того как женщина ответила «да», Гани вздохнул, попрощался и повернулся ко мне с грустным выражением лица.

Сценарий, при котором обычные молодые македонки занимаются сексом с пожилыми албанскими мужчинами за небольшие подарки, был для македонских рабочих самым жутким кошмаром. Поскольку экономический хаос 1990-х годов отнял у рабочих-мужчин возможность утверждать свою мужественность в общественном пространстве, они обратились к частной сфере родственных связей, чтобы вернуть достоинство своего существования – не как рабочие, а как товарищи и отцы семейств. Дарко, например, вспоминал о неформальных условиях работы в начале переходного периода как об экспериментах по налаживанию связей, когда его отношения с коллегами, соседями и менеджерами помогли ему выжить в условиях экономической разрухи в стране. Благодаря фиктивным квазиродственным связям ему удавалось устраиваться на подработки в качестве субподрядчика сначала в Македонии, а затем в России и на Украине, где его мужественность валидировалась многочисленными сексуальными контактами с местными женщинами из бедных слоев.

Вернувшись домой, Дарко и другие рабочие растеряли большую часть своей экономической и социальной привлекательности. В Construx они нашли этнически однородное пространство, которое могли контролировать благодаря товарищеским связям, которыми они обзавелись за границей. Чтобы расширить это пространство непререкаемого мужского авторитета, строители усилили символический контроль над сферой отношений своих жен и дочерей, таким образом вернув его в лоно традиции, когда мужчина монополизировал эмоциональное и/или сексуальное внимание женщины, чтобы предотвратить проблемы, связанные с межэтническими интимными связями[320]. И все же, как показывает история Гани, без статуса и денег эта патриархальная мечта оказалась несбыточной. Без этой иллюзии контроля над своим семейным кругом македонские мужчины чувствовали себя лишенными мужского достоинства и вынужденными признать собственную немощь.

На практике возрождение патриархальной маскулинности в постсоциалистический период происходило благодаря незаметному труду женщин. Жены, женщины-коллеги и даже дочери добавляли «третью смену управленческой работы к своей обычной двойной смене профессионального и домашнего труда»[321], чтобы строительные площадки или частная сфера домашнего хозяйства представляли собой пространства неоспоримой мужской власти. В жилом комплексе Nest, самом новом и сложном объекте компании Construx, управлять маскулинностью рабочих выпало на долю Натальи, менеджера объекта, которая уже давно помогала рабочим не потеряться в их противоречивых патриархальных устремлениях. И все же в условиях неликвидности Наталье было все труднее разрешать конфликты рабочих, не нарушая иерархии компании и не ставя под угрозу собственную финансовую стабильность.

У Натальи, женщины в возрасте за пятьдесят, за плечами было больше тридцати лет опыта руководства стройплощадками. Рабочие называли ее тетушкой, подтрунивая над ней за манеру говорить быстро и на одном дыхании. Но при этом ее очень уважали и внимательно слушали, даже когда ее слова вызывали серьезные разногласия. В отличие от менеджеров-мужчин Наталья не избегала конфликтов. Когда возникали проблемы, она вызывала рабочих в свой кабинет по одному и без обиняков обсуждала их вопросы. «Я стараюсь им помочь», – сказала мне Наталья после одного из таких случаев.

Сильная женщина, которая в одиночку спасла свою семью от банкротства после того, как ее муж потерял работу, Наталья считала свой стиль управления стилем постсоциалистической матери. Когда «ее рабочим» требовалась помощь, она приходила на выручку – не потакая их выходкам, а находя способы противостоять им, которые усиливали и укрепляли их чувство (мужской) ответственности. Благодаря зачастую незаметному труду Натальи рабочие оставались сфокусированными и дисциплинированными, тогда как ее навыки переговорщика гарантировали, что какие-то материалы поступали, чтобы рабочие могли по-прежнему сохранять подобие достоинства. Эта постоянная необходимость предвидеть, рекомбинировать и разрабатывать стратегию в отношении рабочих и зданий часто вызывала у нее головную боль, но Наталья считала ее своим неизбежным бременем.

Так оно и было. На работе тебя все время дразнят и подвергают сомнению твою мужественность на основании воображаемых признаков. «Эй, Фабио, – обратился ко мне однажды Капетан (бригадир), пока мы все сидели без дела после (или до) перерыва. – Так тебе нравится секс с мужчинами? Ну, знаешь, гнака гнака гнака» (ударяя одной рукой, сжатой в кулак, по ладони другой, открытой, изображая анальный секс). Внезапно все рабочие повернулись ко мне с легкими улыбками на лицах. Смутившись, я рассмеялся. «Не знаю. Я никогда не пробовал! Если хочешь, можем пойти и выяснить это вместе. Пошли?» На секунду в воздухе повисло напряжение, и десять пар глаз метнулись обратно на удивленное лицо Капетана, а я подумал, не слишком ли прямолинейным был мой пикантный ответ. Потом все рассмеялись. Развеселившись, Капетан похлопал меня по плечу и одобрительно пожал мне руку. «Ты ведь понимаешь, что я шучу?» Другие поддержали его: «Мы просто шутим».

Эти шутки, иногда похабные, были маркерами близких отношений между рабочими, они ограничивали пространство, предназначенное для тех, кто готов признать стремление рабочих к (мужскому) равенству. Западные антропологи, местные рабочие, временные субподрядчики, зашедшие на объект покупатели, даже Наталья, начальница стройки, – все, кто задержался в рабочем пространстве достаточно долго, подвергались одинаковым испытаниям: «Они всегда пытаются меня напоить. Они передают мне ракию и смотрят, выпью ли я, – рассказала мне Наталья. – И я пью. Глоточек. Но потом они снова передают мне ракию, и тогда я уже не пью. Я притворяюсь». Эта уловка, по признанию Натальи, не обманывает рабочих, но ее смысл не в этом. Суть в том, чтобы признать их проявления мужественности и позволить им одерживать символические победы, которые незаметно укрепляли гендерную гегемонию на рабочем месте. Это позволяло рабочим чувствовать себя настоящими мужчинами и одновременно помогало избегать неприятностей, которые случались, если рабочие выпивали слишком много без ее присутствия.

Наталья была убеждена, что главная причина, по которой рабочие уважают ее (и, к ее удивлению, меня), заключается в том, что она взяла на себя тяжелый и незаметный труд управлять их мужественностью, став совершенным воплощением традиционных гендерных ролей постсоциалистического рабочего места. Эти отношения, однако, не позволяли Наталье быть собой на стройке. Как «тетушка» Наталья должна была сдерживать свою женственность и приберегать ее для частных случаев.

В молодости Наталья иногда приходила на работу на каблуках и прямо со стройки шла в кафе, где часто была единственной женщиной. Пока я проводил исследование, она носила длинный серый фартук и шерстяные кофты, которые вместо зарплаты получил ее муж и которые они не успели перепродать. Вместо того чтобы самоутверждаться в качестве профессионала из среднего класса, как она делала в молодости, Наталья прятала свое тело – из смеси расчета и покорности, которая исключала любой символ строптивой независимости на рабочем месте. Старая толстовка скрывала инаковость Натальи на рабочем месте, позволяя ее рабочим воображать стройплощадку оазисом мужественности, где она не представала ни профессиональным менеджером, ни объектом мужского завоевания, а была их непоколебимым, заботливым опекуном[322].

В середине 2000-х организации по защите прав женщин при поддержке международных фондов, в том числе USAID и UNWOMEN, оказывали давление на правительство Македонии с тем, чтобы оно приняло меры против гендерного неравенства в македонском обществе. Радуясь возможности представить себя в образе неолиберального поборника меритократии, ВМРО-ДПМНЕ приняла антидискриминационные законы и разработала государственные стратегии, которые включали в себя меры, учитывающие гендерную проблематику[323]. Это привело к резкому росту числа женщин в политике. Доля женщин, избранных в парламент, увеличилась с менее чем 8 % в период с 1990 по 2006 год до более чем 34 % в 2014 году, причем некоторые из них заняли видные посты в ближнем круге режима Груевского[324]. Постепенно все больше и больше женщин стали занимать руководящие должности в частных компаниях, и эта растущая заметность женщин сделала их вклад в общественную жизнь более очевидным и, как ни парадоксально, представляющим угрозу[325].

Эти позитивные изменения, совсем небольшие, чтобы быть значимыми, тем не менее послужили аргументом для идеологии режима ВМРО-ДПМНЕ. В своих речах, обращенных к обездоленным мужчинам из рабочего класса, ВМРО-ДПМНЕ преувеличивала достижения женщин, называя их «волной эмансипации, пришедшей из западных стран», которая ставит под угрозу обычаи и семьи Македонии[326]. В речи Груевского 2015 года это столкновение приняло цивилизационные масштабы и представало эпичной борьбой между традиционными гендерными ценностями «настоящих» македонцев и квирным, феминным влиянием «маленьких македонцев» и их иностранных союзников.

Гендерная паранойя ВМРО-ДПМНЕ возлагала вину за лишения мужчин-рабочих в первую очередь на международных акторов, наглядной иллюстрацией чему служит кампания против Джорджа Сороса, венгерско-американского финансиста еврейского происхождения, известного своими масштабными проектами и филантропической деятельностью. По иронии судьбы, его критиковали и левые, и правые за финансирование «открытых» рыночных обществ и участия в демократических процессах. В пропаганде режима Сорос и «соросоид(и)» (буквально – последователи Сороса) стали оскорбительными понятиями, используемыми при описании бесправия, которое терпели рабочие-мужчины, чтобы переложить вину за ухудшение экономического и социального положения македонских рабочих на продолжающийся процесс квиризации общества. Став ярлыком для всех, кто критикует правительство, слово соросоид использовало гендерную тревогу рабочих-мужчин, чтобы заглушить голоса несогласных и выставить их угрозой македонской нации[327] и ее патриархальному порядку.

На стройплощадках страхи перед квирным и женским влиянием находили отклик у рабочих – «синих воротничков», что подпитывалось опытом экономической маргинализации. По мере того как компания все больше наращивала финансовые долги, «синим воротничкам» становилось все труднее находить смысл в своих бессмысленных рабочих буднях, оправдывать свой труд перед менеджерами или даже перед своими семьями. Получая оплату с постоянными задержками, рабочие чувствовали, что их затягивает в экзистенциальную черную дыру и они не справляются с ролью кормильцев, мужей и отцов. Они ежедневно теряли свою репутацию, тогда как компания, казалось, смещала свои интересы в сторону отделов урбанистики или архитектурного дизайна, где большинство сотрудников составляли женщины.

Тот факт, что рабочие Construx ощутили этот экономический сдвиг как кризис маскулинности, легко объясним. В то время как строительные площадки стояли на месте, в офисах дизайнеров Construx кипела деятельность под ритмичный стук каблуков и женские голоса. В офисах в центре Скопье заключалось большинство новых сделок, привлекался дополнительный капитал и объявлялись новые конкурсы проектов. Там женщины-менеджеры по продажам Construx убеждали молодые пары или пенсионеров вложить свои сбережения или подождать еще несколько месяцев, прежде чем подавать на компанию в суд за срыв сроков – гигантский труд по управлению эмоциями и отношениями, которым сотрудницы административного, юридического и финансового отделов занимались, чтобы удержать компанию на плаву вопреки ошибочным решениям ее директоров-мужчин.

«Синие воротнички» Construx возмущались тем, что оказались не у дел. Но особенно их беспокоило то, как разрушение мужской иерархии компании дестабилизировало положение строительной площадки в воображаемом мужском порядке строительного мира. Если компания идет ко дну, рассуждали они, то директор как патриарх был обязан сообщить им об этом, как мужчина – мужчинам, что уже не раз случалось в их постсоциалистических приключениях. Однако с самого начала задержек зарплат директора-мужчины Construx прятались – забаррикадировались в своих кабинетах или прикрывались административными отговорками. В этих условиях «синие воротнички» сетовали, что даже уборщицы и ассистенты администрации, работавшие в офисах компании, знали о будущем больше, чем они – тот самый педерски (квирный) подход, при котором финансовый долг, казалось, подрывал гендерный фундамент их компании.

Если рабочие списывали кризис компании на влияние квира и женщин, то у Натальи и Вероники, офис-менеджера Construx, было другое объяснение. По признанию этих двух женщин, административные и управленческие должности в Construx действительно занимали больше женщин, чем раньше. Но не из-за этого компания нарушила свое обещание мужского взаимного уважения. Женщины, в том числе Наталья и Вероника, были глубоко заинтересованы в поддержании мужского начала в рабочих и в значительной степени разделяли с рабочими постсоциалистическое видение строительства как сферы, где доминируют мужчины – причем настолько, что зачастую они ограждали рабочих-мужчин от неразберихи и сложностей, вызванных экономическими неурядицами. Поэтому проблема заключалась не в том, что у женщин было больше власти, чем в прошлом, а в том, что женщины во власти были структурно ограничены в возможности помогать рабочим. Из-за финансовых сложностей в Construx способность Натальи и Вероники принимать решения все больше ограничивались менеджерами-мужчинами. Так они оказались в тупиковой ситуации, когда, заботясь о достоинстве рабочих, они шли наперекор желаниям директоров и одновременно ставили под угрозу собственное финансовое будущее.

С ноября 2013 года круг обязанностей Вероники расширился. Она отвечала на телефонные звонки, направляла гостей и клиентов, удовлетворяла мимолетные прихоти Усатого: она приходила первой и уходила последней, вынужденная бегать между госучреждениями, клиентами и поставщиками, с которыми Усатый не хотел соприкасаться. Как и большинство женщин на руководящих должностях, Вероника имела доступ к важнейшей информации о финансовом положении компании, которую раньше она или передавала рабочим напрямую, или организуя общение с директором. Однако с усилением неликвидности ее коммуникация стала предметом пристального внимания. Подвергаясь оскорблениям, когда что-то шло не так, и опасаясь за свою работу, Вероника отстранилась от рабочих и стала козлом отпущения за молчаливую позицию директоров-мужчин.

Финансиализация требовала от женщин, таких как Вероника и Наталья, провести переоценку постсоциалистических «культурных норм и договоренностей о социальных обязательствах», которые определяли их как заведующих рабочим местом, в центре которого находятся мужчины[328]. Их ситуация была подобна ловушке: забота о семье вынуждала меньше заботиться о рабочих – и женщин, таких как Вероника и Наталья, часто переполняло чувство вины. Наталья видела, как страдают ее рабочие, все сильнее ожесточаясь друг против друга в то время, как вокруг них рушится их мужской мир. И все же, если бы она рассказала им о том, что знает или подозревает, ее могли уволить, а этого она не могла допустить.

Большинству сотрудниц Construx, как и Наталье, приходилось заботиться о безработных мужьях или больных родственниках. Не имея возможности ни уволиться, ни формировать политику компании, они постоянно испытывали угрызения совести за свое молчание – молчание, навязанное им директорами-мужчинами именно из-за растущего влияния женщин на финансы компании. Иногда они возвращались из офиса Усатого, где только что обсуждали новые планы по получению внешних контрактов, которые могли бы спасти другие инвестиции компании, с красными глазами и слегка смазанным макияжем – следами слез, стыда и гнева, пробившихся сквозь их стоические улыбки.

К декабрю 2013 года рабочие стали переживать по поводу реальной возможности краха – экономики, существования, мужской идентичности – из-за непрекращающихся задержек на стройплощадке. Поскольку финансовые маневры компании не принесли никаких результатов, кроме усугубления неликвидности, рабочие начали с беспокойством исследовать рабочее место и друг друга в поисках знаков, рассуждая о том, что может предсказать надвигающийся кризис или на ком лежит вина за продолжающийся спад.

В основном эти рассуждения, «подпитываемые возбуждением от ожидания»[329], вращались вокруг мужественности как экзистенциального пространства и языка, который позволял рабочим выражать и обсуждать нарастающую неустойчивость своего положения. На фоне крушения мира мужских интересов шутки и подтрунивания рабочих превратились в полные горечи упражнения по унижению мужского достоинства. На какое-то мгновение, поставив под сомнение мужественность другого рабочего, они избавлялись от ощущения небытия – пока оно не испарялось, поддерживая безрадостную атмосферу недоверия и обид. Чем чаще рабочие обменивались угрозами и оскорблениями, тем больше времени им приходилось тратить на то, чтобы справиться с гневом и неприязнью. Без активного участия Натальи этот эмоциональный труд отнимал у них силы и сводил на нет возможность коллективного сотрудничества. По словам Крсте, его коллеги-мужчины, казалось, страдали от шизофрении: их внешне безучастная позиция скрывала нарастающую враждебность, которая была готова взорваться из-за того, что они не позволяли себе проявлять сострадание.

Возьмем, к примеру, рассказы о сексуальных успехах. Я был свидетелем бесчисленных моментов, когда рабочие-мужчины делились яркими подробностями своей интимной жизни, чтобы создать горизонтальные связи между собой и скрепить символической печатью свою общую принадлежность к мужской экосистеме стройплощадки. Однако к концу 2013 года это концентрированное переживание маскулинности было переполнено недоверием. В контексте неликвидности и бессмысленности работы истории о сексуальных похождениях, казалось, работали на выявление «недомужчин». В результате возникла поистине шизофреническая атмосфера, в которой за принижением мужественности друг друга сразу же следовали поспешные попытки разрядить напряженность и приглушить нарастающий гнев.

«Вы когда-нибудь трахали черную женщину?» – спросил Ристо, обычно неразговорчивый, с полуулыбкой и полувожделением, написанным на его лице. Прежде чем кто-то из присутствующих успел ответить, он пожал плечами («Конечно, нет», – добавил он) и стал хвастаться своими мужскими подвигами.

Этот рассказ, вполне возможно, приукрашивающий реальность, побудил других рабочих рассказать о своих былых сексуальных похождениях с бедствующими украинскими или русскими женщинами, хихикая и жестами указывая в сторону Кутлияца, который молчал и очевидно испытывал неловкость. Ристо злобно подкалывал его, пока взволнованный Кутлияц не почувствовал себя обязанным заявить о собственной мужской доблести.

«Ага, конечно, как же», – комментировали другие рабочие, не слишком впечатленные рассказом Кутлияца, с презрением, готовые перейти к другим темам. Ристо, однако, не унимался. У такого «цыгана», как Кутлияц, нет шансов переспать с русскими красавицами, сказал он насмешливым тоном. Кутлияц, явно раздосадованный, стал бормотать: он не цыган, что они вообще понимают, он не цыган! «Не верь им, Фабио», – смог он наконец вымолвить после длинной череды тяжелых вздохов и невнятных ругательств. Внезапно рабочие вокруг нас разошлись, кто-то посмеиваясь, кто-то в смущении. Дарко, взглянув с укоризной на Ристо, сухим и торопливым жестом призвал Кутлияца вернуться к работе. Кутлияц, с чувством облегчения и одновременно задетый за живое, продолжал что-то бормотать, исчезая в утешительной глубине пыльного подземелья Nest, унося с собой свое израненное мужское достоинство.

К 2014 году оскорбительных намеков на этническую и гендерную нечистоту, подобных адресованным Кутлияцу, стало больше. Часто эти оскорбления были направлены на рабочих, выделявшихся из-за особенностей фенотипа или поведения. Другой всеобщей мишенью был Горги, представитель профсоюза, который также был смуглым. У Горги было техническое образование, как у Натальи, что помогало ему находить частную подработку; в отличие от других рабочих у него всегда водились деньги. Поначалу и Кутлияц, и Горги старались не придавать значения этим оскорблениям. Но после того, как несколько месяцев подряд их обзывали цыганами, которым «нравится брать сзади», они были на грани срыва. Часто избежать драку помогало только вмешательство коллеги, который вставлял шутку, похлопывал по плечу или обращался с надуманной просьбой о помощи.

Вероятно, снятие напряжения было своего рода заботой, с помощью которой рабочие помогали друг другу избежать эскалации конфликта. И все же, в отличие от усилий Натальи, этот эмоциональный труд не восстанавливал доверие, разрушаемое с каждым оскорблением. С ростом напряженности на рабочем месте налаживание отношений делало очевидным зависимость Кутлияца и Горги от посредничества со стороны других рабочих. Эта странная форма заботы и не стирала вину отдельного человека, и не оставляла в неприкосновенности индивидуальную способность действовать. И все же, рассуждали другие рабочие, что им еще оставалось? Если они не готовы уволиться, то у них не было других способов избежать открытой конфронтации, даже если эти проявления заботы в конечном итоге подрывали коллективную солидарность, а не способствовали ей.

Из-за все более гадких стычек и токсичных форм заботы рабочим становилось сложнее принимать коллективные решения и поддерживать друг друга в критические моменты, опираясь на общую для всех мужскую идентичность. После поездки за границу я вернулся на стройплощадку холодным январским днем 2014 года, сразу после православного Рождества, в который по совпадению проходило собрание, на котором рабочие планировали обсудить задержку выплат и взвесить имеющиеся варианты. Атмосфера была не очень благостной. «Как так вышло, что ты вернулся, а для нас ничего не привез? – рявкнул Капетан с напряжением в голосе. – Тебе следовало бы проставиться (треба да не частис)!» Застигнутый врасплох, я пробормотал, что не понимал этого и не знаю, куда идти. Несколько пар глаз оглядели комнату, молча удивляясь «совпадению». Почему я явился именно в этот день с пустыми руками? Меня кто-то предупредил? Неужели Усатый подослал меня шпионить? Когда молчание стало совсем неловким, Дино, один из наименее инициативных рабочих, предложил пойти со мной и помочь с покупками, к счастью, положив конец измышлениям, становившимся все более драматичными.

Нагруженные четырьмя литрами вина, содовой, снеками и сладостями, мы вернулись как раз в тот момент, когда Капетан закончил рассказ о недавних проблемах компании и их влиянии на нестабильную жизнь рабочих. Затем слово взял представитель профсоюза Горги, который зачитал два написанных им письма. Первое письмо официально созывало собрание рабочих; второе было заявлением, написанным на юридическом и шаблонном профсоюзном языке, в котором рабочие требовали, чтобы директор официально проинформировал их о состоянии финансов компании и, в частности, о причинах задержек с выплатами.

Едва Горги успел дочитать, как в зале раздался невнятный гул. Дарко вскочил: «Это слишком резко. Мы не можем выдвигать требования, это его компания. Мы не можем ничего навязывать!» Наталья, разрываясь между своими ролями, высказалась в том же духе: «Вот именно, это абсурд. Мы должны его спросить, но не в таком агрессивном тоне!» Капетан согласился: «Да, действительно, мы должны умолять его (да го замолиме) рассказать нам». Горги, чувствуя себя очень неловко, огляделся и, увидев, что большинство рабочих согласны, вышел покурить. В конце концов Боян сел за стол, взял карандаш и сказал: «Как вам такое? Уважаемый директор, мы на вас рассчитываем». По комнате прокатились звуки одобрения, а рабочие, теперь уже довольные тем, что их требования изложены на языке благожелательных патриархальных отношений, предлагали альтернативные формулировки. Атмосфера быстро стала душевной и веселой, и рабочие единодушно (и беспорядочно) зааплодировали окончательному тексту. «Уважаемый директор, мы рассчитываем на вас. У всех нас есть семьи (фамилиарни луѓе) и долги. Мы знаем, что у вас сейчас временный кризис, но мы просим вас (ве замолуваме) сказать нам, когда вы нам заплатите». Когда они медленно выходили, Дарко сказал мне: «Видите? Вот в чем проблема с профсоюзом в частной компании. Он просто не работает, решает все босс (газда), а мы просто работаем за деньги».

Патриархальным тоном письма Дарко, Капетан и другие пытались примирить свои противоречивые переживания того, что по их ощущениям требовал от них все более угнетающий политический и экономический ландшафт. Несмотря на уменьшение своей роли, рабочие чувствовали себя вправе рассчитывать на почет и признание как создателей нового Скопье – по мнению некоторых, эту роль необходимо было вернуть, заняв мужественную и агрессивную позицию. В действительности, однако, это было невозможно. Рабочие мало что могли сделать, чтобы взять свою жизнь под контроль – разве что предъявлять претензии друг другу, а затем прилагать значительные усилия на то, чтобы справиться с нарастающим разочарованием.

В этой противоречивой обстановке Дарко и Капетан взывали к патриархальной солидарности – форме мужественности, которая помогала им в 1990-е годы ориентироваться в сложных трудовых отношениях и сформировать иерархическую взаимосвязь, благодаря которой они оказались в России, на Украине и, в конечном итоге, в Construx. Дарко, Капетан и другие объясняли, что избыточное экономическое и социальное давление не позволяет им быть настоящими македонскими мужчинами. Но они могли быть мужчинами – как ни странно, благодаря директору. Если рабочие все с большим трудом могли объединиться самостоятельно, то письмо давало проблеск надежды на то, что Усатый укрепит объединяющие их узы зависимости. С их помощью рабочие могли бы вернуть один из аспектов своей маскулинности, то есть восстановить мужские узы было возможно через их общую зависимость от его патриархальной власти.

На этот раз, однако, план не сработал. Вместо того чтобы укрепить вертикальные и горизонтальные связи, письмо обнаружило уязвимость и неорганизованность рабочих – пробоину в их коллективной идентичности, с помощью которой можно было сломить их сопротивление. Разыгрывая неправдоподобную сцену, Усатый позвонил Горги и притворился разъяренным от того, что они использовали слово «кризис». Как посмели они предать его и компанию, распространяя такие гнусные обвинения? Все больше теряя из виду цель этого представления, разгневанный Усатый пригрозил уволить Горги, если тот не раскроет, кто написал письмо. Не выдерживав давление и устав от требований и вопросов, Горги сломался. Наталью, Дарко и Капетана срочно вызвали на совещание. «И вот Горги, этот трус, обвинил меня и нас, представляешь, хотя именно мы пытались всех утихомирить, – сказала мне Наталья. – Мы пришли, а Усатый стал орать с остервенением, а потом заявил, что мы можем увольняться, здесь и сейчас, если не желаем работать».

После этого случая рабочие оказались еще более растерянными и беззащитными. Остатки патриархальной взаимовыручки и взаимозависимости, которые они надеялись восстановить с помощью своего письма, разбились о множество унизительных проблем, поставив их перед неприемлемой перспективой увольнения. На рабочем месте дела обстояли еще хуже. Вместо того чтобы способствовать укреплению уникального пространства мужской взаимозависимости или горизонтальных связей, месяцы все более мерзких шуток разрушили линии общения и солидарности. Некоторые рабочие, включая Горги, стучали на других, и Капетан и Дарко были полны решимости призвать их к ответу – как будто это могло избавить рабочую среду от токсичности. Но был ли Горги единственным злодеем? Другие рабочие стали сомневаться в намерениях своих лидеров. В конце концов, именно Капетан и Дарко выступили за письмо – и они же советовали каждому думать о своем будущем самостоятельно, отдельно от коллектива.

Подозрения и слухи распространялись с молниеносной скоростью. Одни предполагали, что Горги не только шпионил, но и присвоил деньги из общей профсоюзной кассы перед самым отъездом на заработки за границу. Другие утверждали, что Дарко и Капетан специально давали плохие советы, чтобы избавиться от других рабочих и повысить собственные шансы на получение зарплаты. Наконец, все ополчились на Крсте, нового ночного сторожа, чья работа, по слухам, была наградой за то, что он шпионил за ними. Все чаще сваливая вину друг на друга и подозревая друг друга, рабочие своими руками ликвидировали те немногие очаги коллективного действия и солидарности, которые только начали зарождаться. У Крсте случился нервный срыв. Несколько человек, в том числе Горги, ушли. А те, кто остались, обвиняли друг друга в неспособности действовать сообща и требовать перемен. Эта ситуация, по мнению большинства рабочих, оставляла им очень мало возможностей быть настоящими македонцами.

Я фотографировал жизнь рабочих на стройплощадке больше года. Эти снимки позволяют ретроспективно рассмотреть, как день ото дня менялся характер отношений рабочих в их попытках справиться со сложностями, вызванными неликвидностью. На раннем этапе моего исследования их закаленные, крупные тела оказывались перед камерой в товарищеских объятиях и игривых позах – так рабочие пытались придать очарование повседневной рабочей рутине, которая, как им казалось, ускользала из их рук (см. главу 4). Но с наступлением зимы в Скопье моменты дружеского общения все чаще перемежались с вынужденными улыбками и горькими раздумьями, праздными взглядами, блуждающими по пустым, голым комнатам, встречающими лишь пар от собственного дыхания.

К началу 2014 года задержки зарплаты и отсутствие полноценной работы разрушили представление о том, что «синие воротнички» действительно вносят значимый вклад в деятельность Construx. В отличие от других посткризисных ситуаций, таких как были в Египте[330] или на Украине[331], где неспособность рабочих проявить свою мужественность побуждала их участвовать в националистических движениях, македонские строители, казалось, были объяты параличом. Они не могли или не хотели протестовать против нестабильности своего экономического положения, особенно если это предполагало что-то большее, чем воззвания к благосклонности их менеджеров. Такой отказ от коллективных действий был, однако, результатом глубоких гендерных противоречий – бессистемной перетасовки гендерных гегемоний, которые рабочие пытались (и не смогли) унаследовать, освоить или наскоро перестроить.

После краха социализма на рабочих местах в Македонии произошла ретрадиционализация гендерных ролей, когда мужчины определили для себя «безопасное» пространство («safe» space) мужественности в домашнем хозяйстве или на предприятии. Однако по мере того как финансовые возможности превращались в неликвидность, «синие воротнички» видели, что формы социалистической или постсоциалистической гомосоциальности не помогали адекватно решать проблему обесценивания их труда. Хотя рабочие пытались взывать к патриархальному долгу своих менеджеров, который помогал им получить выгодную работу за границей в 1990-е годы, директора едва ли были способны вернуть достоинство их роли. И все же, несмотря на крах их мужского мира, рабочие с трудом воспринимали себя через реваншистскую мужественность, культивируемую ВМРО-ДПМНЕ. «Синие воротнички» пусть и поддерживали осуждение режимом сил, способствующих квиризации общества, все же не могли ни отбросить свою прежнюю социальность, ни примирить этномаскулинную мужественность со своим прекарным положением.

Увязнув в новых для себя дисфункциональных трудовых отношениях, рабочие все больше разочаровывались, экспериментируя с различными неэффективными модальностями мужественности. Неспособные принять свою мужскую идентичность как актив, который принесет им достаток, престиж или просто нормальность, мужчины обратили свои размышления внутрь, погрузившись в мучительные переживания или разъедающие подозрения. Эта форма спекулятивной маскулинности – приводящая в замешательство, изнуряющая, иногда даже одурманивающая – означала порождение и разрешение конфликтов в ситуации, когда никто в точности не знал, что значит быть мужчиной, кроме того, что значат бесконечные раздоры и налаживание отношений. Задача куда более трудная, чем строительство или разрушение кирпичных стен.

В схеме пирамиды принудительного кредитования, описанной в главе 3, взаимовыгодные отношения натурального обмена превратились в формы лишения собственности – точно так же постоянные сомнения рабочих в мужественности друг друга превратили проявления солидарности в моменты социального исключения, из-за которых рабочие были неспособны поддерживать друг друга и действовать сообща. Тем временем женщины и негетеросексуальные мужчины оказались выбиты из равновесия[332]. Часто оказываясь в центре внимания, женщины, такие как Наталья и Вероника, становились объектами нападок как виновницы проблем рабочих-мужчин – они феминизировали или делали квирным рабочее место, но не тем, что они могли сделать, а вынужденным отказом от актов заботы. Перестав быть управляющими мужским рабочим пространством, Наталья и Вероника, все больше зависимые от прихотей директора, теперь несли еще одно бремя в дополнение к своему незамечаемому домашнему, рабочему и эмоциональному труду: чувство вины.

По мере того как этот комплекс спекулятивных представлений разъедал существующие гендерные парадигмы и отношения, один социальный институт представал незыблемым и неуязвимым – режим ВМРО-ДПМНЕ. Парадоксально, но мужчины, которые с трудом сводили концы с концами из-за экономической и политической иерархии режима, стали лелеять идею стать его иждивенцами. Дело не в том, что рабочие Construx надеялись внезапно решить все свои проблемы с помощью режима. Конечно, некоторые представляли себе, что им будут платить более регулярно и избавят от (части) постоянных эмоциональных потрясений, если Construx примкнет к политическому кругу Груевского.

Однако большинство знали, что компании из окружения Груевского страдают от других форм прекарности, основанных на трудовой, а не финансовой эксплуатации. Если рабочие упоминали режим Груевского, то только когда хотели избежать обвинений друг друга или оправдать собственное бессилие. Указывая на Груевского как на конечного виновника их собственных бедствий, рабочие представляли себя пешками в пирамиде мужественности и агентности, где Груевский занимал недостижимую вершину и был своего рода опорой, которая давала рабочим некоторую передышку от их уже шизофренической мужской социальности.

Пологие холмы, поросшие зреющими злаками и виноградниками; прилавок за прилавком завален помидорами, которые продают мешками; длинные ряды стаканов для ракии, сочное мясо жарится на углях. Эти плотские удовольствия, предлагаемые на фоне великолепного пейзажа, отдаленно напоминающего старинные рассказы об османских интригах и искреннем смехе, характеризуют Республику Македония как удаленную, но жизнелюбивую страну, где нет стресса от конкуренции между хедж-фондами с Уолл-стрит, или драматичных историй, которыми наводнены кредитные ассоциации трущоб, которые часто становятся объектом исследования финансовых антропологов. Однако буколический ландшафт Македонии скрывает глубокие противоречия. Эти экономические трения, уходящие корнями в давнее наследие финансового дефицита и долгов, достигли апофеоза во время мирового финансового кризиса и стали важнейшим инструментом авторитарного режима Груевского. Оцените следующий анекдот:

Как и рабочие из анекдота, большинство моих собеседников относились к своим финансовым проблемам с толикой цинизма. Многие утверждали, что не знают, как им удается наскрести денег, чтобы хватало на жизнь. Но, конечно же, не благодаря официальному трудоустройству. Их заявленные зарплаты были либо слишком низкими, либо нерегулярными, поскольку компании, казалось, все реже были в состоянии платить друг другу и своим сотрудникам. Чтобы покрыть повседневные траты, многие рабочие влезали в долги, не будучи уверенными, что (или когда) смогут их вернуть, особенно если они не пользовались определенным покровительством со стороны правительства ВМРО-ДПМНЕ. Но не у всех работодателей дела шли плохо. После консолидации городской мафии Скопье горстка олигархов стала процветать, что доказывает: долги рабочих были частью более масштабного процесса лишения собственности, присущего авторитарному правлению Николы Груевского.

Кто были эти олигархи, откуда у них деньги и как им удавалось заставить эти деньги исчезнуть – эти вопросы витали в воздухе, сгущаясь в вихрь подозрений, который в течение десятилетия укреплял режим, а не его оппозицию. Мало кто из граждан верил, что «Скопье-2014» с его националистическими статуями, необарочными фасадами и захваченными городскими парками отвечал общественным интересам; еще меньше людей верили в «случайность» происшествий с оппонентами режима, чьи здания иногда блокировались, закрывались или даже разрушались инспекторами, или чье участие в протестах срывалось толпами «внезапно появившихся» контрпротестующих. Обостряя ощущение, что режим замешан во всех сферах общественной жизни, эти публичные трюки и окружавшие их слухи подрывали уверенность граждан в том, что они могут хотя бы как-то противостоять правительству, готовому проехаться катком по любому, кто встанет на его пути.

Поддерживаемая «попытками разгадать и использовать в своих интересах видимые и невидимые»[333] политические и финансовые механизмы режима, эта атмосфера саморазрушительных спекуляций достигла парадоксального апогея 27 апреля 2017 года. В ночь, когда после двух лет политического кризиса[334] должно было быть сформировано новое правительство СДСМ, ВМРО-ДПМНЕ позволила толпе проплаченных головорезов и разгневанных граждан ворваться в Собрание, законодательную палату Македонии. На видео запечатлены эмоционально напряженные сцены: члены парламента прыгают с балконов, баррикадируются в кабинетах или готовятся драться за свою жизнь, пока полицейские безучастно стоят в стороне и отказываются вмешиваться. Снаружи здания сюрреалистическая атмосфера страха и напряженного ожидания заглушала шум города, а не верящие в происходящее граждане, следившие за фрагментированным освещением событий, были завалены слухами о готовящемся перевороте.

В последующие месяцы я обсуждал этот инцидент с несколькими людьми, находившимися в здании парламента. Некоторые рассказывали, как прятались в темных коридорах или забирались под столы. Там они выжидали, оказавшись в ловушке, считая минуты до того, как их обнаружат и побьют. Другие пытались оказать сопротивление в драке – по их словам, для них это был последний героический поступок перед мрачным концом. Почти плача, эти немолодые мужчины и женщины все еще не могли поверить, что им удалось выбраться живыми и, в большинстве случаев, невредимыми. Почему же Груевский позволил полиции прийти им на помощь после того, как сначала отверг их призывы о помощи? И почему президент, близкий союзник Груевского, отказался от объявления военного положения после того, как полностью переиграл их?

Подобное чувство бессилия я находил повсюду в ходе моего исследования. Рабочие-строители и бизнесмены-неудачники утверждали, что их экономическая судьба зависит от прихотей и финансовых схем Груевского. Действительно, Груевский смог привлечь международные кредитные линии, а также инвестиции с низким риском и высокой прибылью, и купался в (взятых в долг) деньгах, в то время как большинство бизнесменов страны были по уши в долгах. Однако у режима Груевского обнаружились удивительные границы, нетипичные для других авторитарных правительств в регионе. Такие компании, как Construx, не связанные с режимом, сумели сохранить свой бизнес, несмотря на то что были отлучены от государственной финансовой кормушки. Даже если, как предполагали мои собеседники, Груевский использовал тайную полицию для прослушки компаний, организации схем отмывания денег и рэкета, он не смог помешать этим фактам просочиться в публичную сферу.

В этой книге я предположил, что для понимания характера и колорита авторитарной власти Груевского необходимо изучить его способность ухватиться за финансовую экспансию в Македонии и манипулировать ею. Груевский был неспособен мобилизовать государственное насилие отчасти потому, что его режим не был укоренен в глубинных структурах государства, включая сообщество спецслужб. Вместо этого режим излучал ауру власти благодаря своей способности манипулировать экосистемой неоплаченных долгов, отложенных поставок материалов и сомнительных сделок. Эта инфраструктура отношений зависела от международной конъюнктуры, сложившейся в мировой финансовый кризис, когда международные инвесторы внезапно обратились к таким «враждебным» местам, как Македония[335]. Груевский оседлал эту специфическую финансовую волну, чтобы установить повсеместное и все же хрупкое политическое господство, где дисфункциональные кредитные отношения усиливали контроль режима над страной, даже когда экономические выгоды оставались эфемерными. За блестящими фасадами необарочных зданий скрывались неустойчивые экономические схемы, основанные на самоповторяющейся эксплуатации, – вряд ли это достаточно прочный фундамент для успешного государственного переворота.

Эти неожиданные противоречия режима ВМРО-ДПМНЕ проистекали из его растущей зависимости от финансиализации в формировании нестабильных социальных отношений. В этой экономической обстановке государственная власть и финансовые процессы смешивались с личными связями, что резко отличало ситуацию от стерильных, безличных форм насилия, порождаемых экономической абстракцией в западных экономиках[336]. В случае Македонии финансовое насилие возникло не из-за регламентации экономического положения механическими процессами, такими как кредитный скоринг, а из-за новых зависимостей между людьми с разным доступом к экономическим ресурсам, то есть между режимом и олигархами, между потенциальными инвесторами и местными бюрократами, между работодателями и рабочими.

Македония, вне всякого сомнения, – небольшая страна, где отношенческое измерение финансов особенно очевидно. Тот факт, что для получения потребительского/государственного кредита или принудительного натурального обмена в Македонии полагаются на личные связи, а не на алгоритмы «черного ящика», вряд ли позволяет считать страну примером высокотехнологичной среды, где все более экзотические долговые продукты определяют барочные отношения между финансами и реальным миром. Но ведут ли финансы себя так уж иначе в более сложных системах? Как показывают последние исследования науки и технологий (STS), алгоритмы воспроизводят социальные предубеждения своих создателей[337]. А разве машины и вычисления не используются для удовлетворения потребностей и интересов менеджеров (а иногда и инженеров) в самых высокотехнологичных современных хедж-фондах? Спекулянты с Уолл-стрит действуют не в социальном вакууме. Напротив, финансовые брокеры часто принимают решения о хеджировании долговых продуктов, руководствуясь геополитическими или даже эмоциональными соображениями. Затем эти продукты путешествуют по всему миру, и их используют или перепродают индивиды или сообщества, стремящиеся удовлетворить различные потребности, связанные с отношениями, – от заботы о семье до утверждения гендерной и личной идентичности и влияния на политическое будущее сообщества[338].

Следовательно, если финансы имеют сильную отношенческую составляющую, то крайне важно понимать их вариации. Различные процессы финансовой экспансии порождают различные комплексы отношений в различных культурных, исторических и геополитических контекстах. Очевидно, например, что Македония воспринималась иностранными инвесторами как фронтир – контекст, привлекательный в большей степени для отчаявшихся бизнесменов из ЕС, чем успешных. Разорившимся предпринимателям Македония сулила мужские победы, и этот хищнический настрой был невозможен в других странах. Для рабочих же приток финансов представлялся процессом феминизации, который лишал их центрального положения в производственном процессе и перестраивал патриархальные обязанности на строительных площадках. Финансовая экспансия, выражавшаяся в хищническом отношении к женщинам, определяла взаимоотношения между различными группами мужчин, переживающих кризис, и приводила к фрагментации коллективных идентичностей, что часто являлось одним из проявлений социального паралича, усиливавшего привлекательность режима Груевского.

Эти гендерные противоречия были связаны со сговором международных инвесторов и режима, а также с конфликтами внутри местного сообщества: этот своего рода палимпсест гендерных взаимодействий демонстрирует, как финансовая экспансия Македонии с самого начала была в корне сформирована глубинными социальными отношениями. Восхождение режима Груевского не было, таким образом, процессом восстановления отношений в ландшафте, социальность которого была опустошена финансами, – поланиевским двойным движением, которое такие авторы, как Микуш[339], связывали с подъемом ультраправой политики в Хорватии. Напротив, как хищнические ожидания международных акторов и местных рабочих, так и процессы финансиализации направлялись и связывались с ожиданиями, надеждами и мечтами, которые были обусловлены определенной политической конъюнктурой.

В свете глобального финансового кризиса становится все более актуальным этнографическое объяснение жутких политических ландшафтов, которые порождают финансовую экспансию или возникают из-за нее[340]. Антропологи располагают богатым каноном политэкономических подходов, на которые можно опереться, – от (пост)марксистских до феминистских перспектив[341]. Если случай Македонии и учит нас чему-то, так это тому, что следует переосмыслить эти подходы, чтобы сосредоточиться как на структурах, определяющих действия и образ мыслей наших собеседников, так и на порождающих силах финансиализации – какими бы неопределенными ни были их пути и формы[342]. Драматические и сюрреалистические противоречия между инвесторами, политическими лидерами и рабочими высвечивают нечто большее, чем трения между глобальным капитализмом и местной реальностью. Скорее, моральные проблемы и парадоксы финансиализации свидетельствуют о появлении совершенно новых политических процессов, вызванных к жизни столкновением финансов и множества различных социальных акторов[343].

Сплетая воедино различные слои социальной ткани, финансовая экспансия создает новые возможности для комбинаций интересов, акторов и убеждений формировать политику общества – как на экзистенциальном, так и на физическом уровне. Финансиализация взаимодействует с материальными механизмами власти, позволяя узкому кругу лиц, контролирующих кредитные и денежные потоки, диктовать правила налогообложения, определять развитие инфраструктуры и манипулировать ценностью и значением труда как в экономическом, так и в социальном плане. Способствуя усилению централизации власти, финансовая экспансия подпитывается новыми социальными представлениями и ожиданиями – надеждами и мечтами, отражающими геополитический статус страны и способными придавать очарование своей недостижимости, делая граждан активными участниками или, как в случае с македонскими рабочими, заблуждающимися сторонниками все более деспотичных и авторитарных политических структур.

После стремительного краха международной финансовой фирмы Lehman Brothers в 2008 году и последовавшего за ним глобального кредитного кризиса иллюзорный характер финансовых спекуляций привлек к себе пристальное внимание. Многие общественно-политические комментаторы бросились разоблачать запредельную жадность Уолл-стрит и экономические стратегии, стоящие за социальным неравенством. Для этих комментаторов абсурдность кризиса коренилась в циничном расширении кредитного предложения. Коммерческие банки, ипотечные компании и другие финансовые институты усердно предлагали новые финансовые продукты потребителям, круг которых расширялся благодаря многолетней стагнации заработной платы и ослаблению системы социальной защиты. Чем больше долгов одобряли банки, тем больше виртуальных активов они могли продать на финансовом рынке. Переупакованные в кредитные продукты, приносящие потоки будущей прибыли, такие финансовые инструменты, как ипотечные кредиты, деривативы, залоговые обязательства и кредитные дефолтные свопы, циркулировали среди алгоритмов и трейдеров в Лондоне, Токио, Сингапуре, Франкфурте и Нью-Йорке, и этот процесс подпитывало самоусиливающееся убеждение, что стоимость будет расти до тех пор, пока существуют рынки, независимо от кредитоспособности исходного продукта.

Антропологи, однако, отмечали, что не обязательно быть особенно жадным, чтобы присоединиться к опасной пляске спекулятивных финансов. Вступая в сложные и хищные финансовые схемы, финансисты руководствуются довольно банальными мотивами: от желания хорошо сделать свою работу до удовлетворения от крупных заработков. Вместо эксцентричных «волков с Уолл-стрит» брокеры и трейдеры напоминают офисных сотрудников – нечувствительных к риску, который подразумевают фьючерсные кредитные инструменты, и нормализующих свое участие в спекулятивных операциях как одну из сторон своей повседневной рутины[344].

А что же обычные граждане? Почему мы так легко ведемся на спекулятивные кредитные схемы и верим их обещаниям сверхъестественного богатства? Антропологи предполагают, что, возможно, расширение финансовых рынков сродни магическому мышлению: оккультные верования в будущее богатство заслоняют лишения, на которые обрекает постоянно развивающийся «казино-капитализм»[345]. Как иначе можно объяснить распространение схем Понци или пирамид, в которых инвесторам обещают невероятные доходы, получаемые за счет капитала, вложенного новыми членами, а не за счет реальной прибыли? «Перекидывая мостик между настоящим и будущим»[346] в местах, где общество переживает переходный период, схемы получения быстрых денег воплощают надежды на финансовую прибыль, которая оправдывает предполагаемые недостатки общества, включая его маргинальное положение бывшей колонии, благодаря квазимистическим действиям политических, а иногда и религиозных лидеров[347].

Подобные социальные устремления, коренившиеся в длинной истории периферизации Македонии, консолидировались вокруг режима Груевского и его финансовых схем. Для социалистической Македонии, страдавшей от неэффективной экономики со времен Второй мировой войны, доступ к субсидируемым кредитам одновременно подпитывал и ограничивал возможности прогресса. Когда Югославия распалась, а македонская экономика схлопнулась, граждане оказались в опустошенном социальном ландшафте. В одночасье простые македонцы превратились из уважаемых социалистических трудящихся в безработных, олицетворяющих собой результат европейской политики исключения. Застряв в стране, политическая самостоятельность которой подвергается сомнению, и игнорируемые теми же международными финансовыми потоками, которые питали их при социализме, македонцы стали воспринимать свою борьбу за экономическое выживание как доказательство недостатков, присущих им как нации[348].

Ситуация начала меняться во время мирового финансового кризиса. В отличие от других европейских граждан македонцы не могли пользоваться преимуществами кредитования в 1990-е годы. Эта (вынужденно) чистая кредитная история превратилась в актив во время мирового финансового кризиса, когда центральные банки неуклонно снижали стоимость денег, а на рынках царила нестабильность. Внезапно обязательства международных организаций по предоставлению профилактической помощи небольшим периферийным странам, таким как Македония, привлекли полчища спекулянтов, инвесторов и бизнесменов, жаждущих получить сравнительно более высокую прибыль от македонских облигаций или извлечь какую-то выгоду из европейских денег.

Но если европейские инвесторы так бессовестно наживались, почему македонцы должны были отказаться от возможности выжать все возможное из европейских финансов? Режим, безусловно, пытался втолковать согражданам эту точку зрения и настаивал на том, что приток европейских денег стал поворотным моментом в истории страны. Благодаря деловой хватке Груевского македонцам не нужно было умолять о месте за европейским столом. Они могли просто сесть за стол и, возможно, даже изменить свою судьбу. Режим призывал местных бюрократов и бизнесменов переосмыслить собственный отложившийся опыт периферизации не как свидетельство неполноценности, а как доказательство новой взаимозависимости с Европой. Получение средств ЕС благодаря отсталости страны давало власть как македонским бизнесменам, так и бюрократам. Пришло время использовать эту власть, чтобы выжать деньги из европейских партнеров, вместо того чтобы просто подчиняться их процедурам и оправдывать их ожидания.

Однако этот процесс не был безболезненным. Внезапный приток денег в закрома Груевского сопровождался сопоставимым сокращением инвестиций в частном секторе, болезненно напоминая о десятилетиях финансового голода. Множество мелких и крупных предпринимателей надеялись зацепиться за государственные инвестиции, такие как проект «Скопье-2014», чтобы вернуть часть средств и компенсировать крах горизонтальных механизмов, которые поддерживали компании на плаву в финансовом и экзистенциальном плане во время переходного периода. Несмотря на давление финансовых ожиданий местных бизнесменов и граждан, режим не мог инвестировать в страну, сохраняя при этом платежеспособный профиль для международных инвесторов. Вместо этого власть создала концентрические круги принудительного кредитования, которые обрекли политически нелояльные компании на финансовые трудности и заставили граждан уверовать в кредитные схемы ВМРО-ДПМНЕ как наилучший способ поправить экономическое положение – эта «вера» не зиждилась на экономическом оптимизме, а была продиктована страхом, цинизмом и сомнениями, которые режим взращивал в течение долгого времени.

Принятие македонцами режима как способа превращения их истерзанного чувства принадлежности в источник эксплуататорской выгоды, представляет новое видение, отличное от типичных этнографических описаний путей проникновения финансов в социальную ткань общества. Убедительность обещаний богатства, которые давал Груевский, объяснялась вовсе не возможностями режима перераспределять богатство. Ауру режима поддерживало «неисполнение им услуг»[349] и его способность умножать материальное неравенство и сознательную (само)эксплуатацию. Этот парадокс требует концептуального аппарата, способного охватить одновременно надежды и страхи, желания и неудачи, то есть такого теоретического подхода, в рамках которого мрачная материальность македонских практик принудительного кредитования может быть прочитана через усвоенный опыт финансовых лишений. Этот подход дает тонкое понимание тактических маневров политических элит и бизнесменов, но также и рабочих, действующих в складках экономических преобразований.

Определение этого материального и экзистенциального пространства, вероятно, останется предметом споров среди антропологов финансов. В этой книге я посчитал важным обозначить парадоксы финансиализации с помощью концепции неликвидности, понятой не только как свойство рынка, но и как политическая и экономическая конъюнктура, ставшая нормативной и распространившая рентные ожидания в македонском обществе. В классическом представлении под рентой понимается незаработанная прибыль от владения землей или другими ресурсами. Но если воспринимать собственность этнографически, то рента выражает хищническое отношение – акт вживания в отношения неравенства и превращения их в прибыль[350]. Рента – одновременно и социальное воображаемое, и материальное отношение – охватывает и стремление к прибыли, и формы рекурсивной эксплуатации, резонируя с классовыми и геополитическими разломами[351].

В случае Македонии рентные стремления определяли ландшафт с нулевой суммой, в котором человек зачастую мог осуществить свои экзистенциальные или меркантильные желания обрести (обычное) состояние и политическое признание только через подлые и безрассудные аферы или экстрактивное поведение. Когда же эти спекулятивные желания не сбывались, неликвидность стала чрезвычайно плодотворной для режима Груевского, усиливая в гражданах чувство собственной экономической неполноценности и склоняя их на сторону политических лидеров, которые, казалось, могли одомашнить глобальные финансы[352]. Македонская неликвидность, динамичная и сеющая тревогу, воплощала собой стремления, надежды и мечты, которые распространились повсюду именно потому, что при Груевском разрывы между периферией и центром, между олигархами и гражданами заметно усилились.

Эта чудовищная обстановка выхолащивала мечты македонских граждан, оставляя вместо них извращенные желания, которые не могли служить достаточным основанием для экзистенциальных изменений, не говоря уже о формировании «праздного класса»[353] или национальной буржуазии[354]. Вместо этого неликвидность формировала среду неудачных сделок, в которой сталкивались эксплуататорские надежды и кошмары и не было четкого представления об управлении, подотчетности или ответственности. В таком спекулятивном контексте, в условиях нехватки денег, эти рентные устремления и аферы, которые они раскручивают, делали авторитаризм убедительным. Во всем виноват режим, повторяли и виновные, и невиновные. Если кошмары принудительного кредитования и экзистенциальная драма были материальным «обликом государства»[355], граждане понимали, что они либо присоединятся к нему, либо будут навсегда обречены.

Как надежда на преодоление геополитического подчинения и одновременно желание ускользнуть от экономической эксплуатации, неликвидность вскрывает сложный социальный ландшафт, связывающий финансиализацию с глобальным популизмом. Этот момент особенно актуален сегодня, когда ученые в разных областях общественных наук все чаще вынуждены анализировать кризис современных демократий. Осмысление влияния неликвидности и ренты, возможно, поможет преодолеть ограничения «популизма» – концепции, которая часто натурализует либерализм как единственную жизнеспособную политическую модель и затушевывает различные классовые отношения[356].

Непопулистская теория современного авторитарного поворота (movement) заключается не в одном лишь подчеркивании роли сверхсостоятельных людей и среднего класса в возрождении авторитарных государств. Такая теория рассматривает диалектику стремлений и реальности в различных социальных группах – например, значение надежд на финансовую прибыль в местах, далеких и близких, где годы экономического застоя и незащищенности привели к феноменальному отклику на антидемократическую риторику[357]. Но непопулистская теория также учитывает, как финансы опосредуют историю вплетения страны в глобальный экономический и политический порядок. Наконец, этот теоретический подход должен принимать во внимание, что финансиализация в реальности может не привести к широкому доступу к богатству, а узаконить разрастание ограничений на экономическое благосостояние граждан – Вахаби и Дюран концептуализируют это как политэкономию хищничества, в которой финансы саботируют пространства экономической независимости и вынуждают людей вступать в технофеодальные отношения[358]. Короче говоря, непопулистская теория справедливо размышляет о том, что происходит, когда финансовая экспансия делает ренту законным объектом социального желания и легитимирует хищнические социальные отношения как способ претендовать на (или сохранять за собой) место в мире.

Итак, что же говорит нам кейс Македонии о притягательности нелиберальных идей для граждан, испытывающих лишения? Любопытно, что по сравнению с другими моментами массового разочарования, которые приводили к нелиберальной политике в прошлом веке, македонским ультраправым силам недоставало четкой организации и массовости. Македонские рабочие, поддержавшие Груевского, никогда не участвовали в протестах, не принимали участия в жизни своей партии на местном уровне и не объединялись в фашистские отряды. Аналогичным образом, выборам большинства «популистских» лидеров в мире не предшествовали массовые демонстрации, сравнимые с масштабными шествиями, которые происходили накануне установления тоталитарных режимов начала XX века или узаконивали их. Еще более примечательным является тот факт, что, в отличие от ранних фашистских режимов, большинство современных «популизмов» на самом деле не перераспределяют богатство – разве что в пользу верхних слоев. Напротив, они предлагают новые, утрированные формы той самой экстрактивной политики, которую олигархи и финансовые элиты успешно проводят с 1980-х годов в Вашингтоне, Москве и столицах других стран[359].

Возможно ли, что авторитаризм после глобального финансового кризиса процветает именно потому, что он представляет собой надежную альтернативу повсеместному чувству неудачи – тому, что Гёкариксель называет индивидуальным и коллективным нигилизмом?[360] Вероятно, одно из самых провокационных заключений, которое можно вынести на примере Македонии, состоит в том, что у режима Груевского не было ядра прочных корпоративных практик и идеологий. Вместо этого он состоял из узкого круга олигархов и их приближенных, действующих в вакууме власти, – это напоминает своего рода перевернутую схему Понци, которая держалась на разочаровании, испытываемом от ежедневных неудач при столкновении с хищническими финансами. «Синие воротнички», рабочие-строители-мужчины, которых я опрашивал, интуитивно понимали: их попытки с помощью горизонтальных связей сделать вид, что неликвидности нет, на самом деле не работают. Они отвергали экстремальную риторику пропаганды режима, которую у них в любом случае не было возможности принять. И все же, преследуемые призраком финансовой конъюнктуры, в которую они не вписывались, они не видели другого надежного политического или экзистенциального выбора[361].

Безысходность и ощущение загнанности в ловушку «неуютного настоящего»[362], покинутость бесклассовыми прогрессивными движениями[363], – эти чувства весьма распространены в глобальных «ржавых поясах», описанных этнографами[364]. Финансовый кризис, начавшийся в 2007 году, заставил западные общества посмотреть на себя в зеркало, выдвинув неравенство и власть на первый план политических дебатов. Во всем мире это породило мощные волны движений, которые зачастую терпели сокрушительные поражения из-за противодействия либерально настроенных элит – по сценарию, удивительно напоминающему 1930-е годы[365]. Что оставалось рабочим классам по всему миру, если не антилиберальная политика? «Возможно, мы обречены», – рассуждали рабочие в Иллинойсе, Польше и Македонии. Но, по крайней мере, голосуя за нелиберальных лидеров, они не окажутся в одиночестве.

Конечно, отчаяние рабочих возникло не на пустом месте. Напротив, лишение политических альтернатив реалистичности было одним из значительных достижений македонского режима – и отлично сочеталось с его неожиданной способностью направить финансовую экспансию в русло строительной активности. Эта своеобразная экономическая конфигурация стала результатом многолетнего пренебрежения в постсоциалистический период и в более длинной перспективе, позволявшего «местным элитам намеренно затормозить социальные преобразования»[366]. При этом она также ознаменовала отказ от недоинвестирования в социальные и общественные проекты, характерного для 1990-х годов. В отличие от фрагментарных решений и пустых политических обещаний в ранний переходный период Груевский инвестировал в отдельные городские проекты и инфраструктуру, а также в (некоторые) сектора под государственным управлением. Его правительство создавало у граждан иллюзию причастности к строительству государства – пусть и иерархического, – участвующего в противодействии ни больше ни меньше, как всему евроатлантическому статус-кво. Это обещание ирредентистского корпоративизма помогло ему направить в нужное русло зарождающееся стремление к непредставительной политике – подобное политическое брожение, подогреваемое кризисом во всем мире, на Балканах и особенно в Боснии и Герцеговине привело к массовому низовому активизму[367]. Авторитарный проект Груевского не был проявлением того, что Муянович называет «эластичным авторитаризмом» – политическим выражением застарелого неравенства патримониализма[368] – скорее, он подпитывался идеологическим разрывом с прошлым и новым доступом к финансам – и то и другое стало возможно благодаря хаосу в мировой финансовой системе.

Трактовка такого политического проекта, в его материальном и экзистенциальном измерении, как гибридного режима давала бы лишь ограниченное понимание: Франкенштейн неолиберальной авторитарной политики, определяемый скорее нехваткой (институциональной силы, демократии, рыночной экономики), чем наличием этих свойств[369]. Да, Груевский осуществил ряд неолиберальных мер. Он упростил бюрократию, снизил налоги и превратил страну в «гавань» для иностранных инвесторов, чьи капиталы он использовал для захвата отечественного бизнеса. Но разве фашистские режимы не проводили также политику жесткой экономии, вступая в непрочные союзы с теми самыми промышленными и финансовыми интересами, которые они намеревались уничтожить?[370] Разве Маргарет Тэтчер, бывшая премьер-министр Великобритании, не использовала неолиберализм для ограничения демократического участия, ликвидировав профсоюзы и сократив доступ к государственным услугам?[371] Исследователи неолиберализма, например Мартин Конингс, считают, что «свободные рынки» создаются и регулируются государством. После глобального финансового кризиса неолиберальная «свобода» приобретает все более нелиберальный привкус[372] – происходит «авторитарный передел», возможно, необходимый для разрешения противоречий финансовой экспансии[373].

Определение македонского режима «гибридным» представляется в известной мере аналитическим анахронизмом, который игнорирует давно существующие переплетения государств и финансов в самом ядре развитых экономик и приберегает ярлык «гибридный» для таких «незападных» стран, как Македония, где эти противоречия более ярко выражены. Но разве авторитаризм Груевского, способный подпитывать рентные парадоксы и одновременно препятствовать формированию класса рантье, который мог бы угрожать режиму, не заслуживает собственного аналитического пространства?

Возможно, отразить парадоксальные успехи Груевского и присущие ему противоречия можно, отказавшись от ярлыка «гибридный» и поняв его политический проект как хищнический режим – своего рода пиратское государство, которое пыталось «с помощью угрозы насилия… поместить себя в глобальное море» финансов[374]. Как пиратство в его золотой век, режим Груевского получил влияние благодаря реструктуризации гегемонистских ролей в международном и европейском сообществах и лиминальному окну финансовых возможностей, открывшихся в результате кризиса. Подобно матросам на судах буканьеров, македонцы были отвергнуты Европой и обречены на чистилище экономической стагнации и отсталости. Было ли так уж бессмысленно присоединиться к дружине «воеводы» Груевского, который претендовал на наследие бандитов и повстанцев, сражавшихся с османской оккупацией в начале XX века и на всех парусах отправившихся грабить имперские конвои мировых финансов или строить собственный остров сокровищ?[375]

Вода, земля, болезни (и профилактика болезней), свинофермы, еда, эмбрионы, работа, города, долг и даже сами финансы – финансиализации подвержено, кажется, все. Вполне объяснимо, что среди ученых, которые приняли эту концепцию в самом начале ее становления, чувствуется нарастающая усталость от финансиализации. Наташа ван дер Цван, например, недавно призвала ограничить концепцию «финансиализацией финансов», то есть внедрением особых способов расчетов, подчиняющих финансовые процессы неолиберальным рынкам[376]. Но если мы примем эту точку зрения, то что делать с такими местами, как Македония, где финансовая экспансия принимает самые разные формы, зачастую лишь косвенно связанные с рациональностью финансовых рынков?[377]

Рассмотрение случая Македонии наряду с другими случаями финансовой экспансии, однако, подчеркивает хищнический, но социальный и партисипативный характер финансиализации. Хищнический привкус неликвидности в Македонии, вместо того чтобы быть аномалией, служит призмой для понимания политического влияния, которое финансовая динамика оказывает в других, более развитых экономиках. Конечно, пиратское господство Груевского было в значительной степени следствием полученных Македонией в наследство эффектов периферизации и геополитической лиминальности во время мирового финансового кризиса. Эта структурная особенность объясняет, почему даже после того, как режим прекратил существовать, новые «демократические» силы опирались на очень похожие механизмы власти. И все же, если авторитарный проект ВМРО-ДПМНЕ возник как «наилучшая из возможных политических оболочек» для развивающегося и неизбежно подверженного кризисам хищнического и нацеленного на накопление режима, в котором доминируют финансы», то во многом благодаря сочетанию полного разочарования и скрытой надежды[378].

Для читателей, интересующихся современной политикой, это звучит до жути знакомо. Разве подъем криптофашизма, наблюдаемый в европейских странах, не построен на прогрессивном принятии хищнической социальности и подавленном ожидании перемен, которым способствуют кризисы платежей и неликвидность?[379]

Разве рентные ожидания и взаимное угнетение не являются ключевыми отношенческими горизонтами, в которых материализуются приливы и отливы глобальных финансов в процветающих экономиках, таких как США или Австралия? Эти «индивидуальные, сознательные стратегии улучшения состояния общества» работают так же, как «процессы кооптации для сохранения власти»[380], именно благодаря своей способности нормализовать авторитаризм даже в более развитых экономиках[381].

Отказ от целостной концепции финансиализации скорее затруднит понимание, чем прояснит нарастающее политическое сходство периферии и ядра мировой системы. Я полагаю, что вместо того чтобы ограничивать концепцию, более продуктивным было бы перестать фетишизировать то, как мы понимаем и описываем финансы и их экспансию. Если перестать думать о финансах как о внешней силе, воздействующей на мир отношений, или как о логике, присущей капиталу, то исследователь сможет расслышать тревожный шепот далеких и близких собеседников и дать местным историям экономического упадка и несбывшихся надежд повлиять на то, как мы концептуализируем глобальные политические и экономические тенденции. С этой точки зрения финансиализация превращается в социальный процесс, результат конкретных отношений, воображаемых страхов, подавленных стремлений и отчаянной борьбы.

Следуя этим нитям, я сосредоточился на финансовых и экзистенциальных парадоксах, побудивших социальных акторов всех мастей поддерживать авторитарный режим вопреки собственным интересам. Этот глубоко удручающий пейзаж, сложенный из афер международных инвесторов и местных подрядчиков, неудачных сделок и едких мужских шуток, позволяет предположить, что финансы наделили властью узкий круг лиц, связанных с нарождающимся авторитарным режимом[382]. И все же этот политический результат зависел от множества социальных взаимодействий, происходящих за пределами тайного мира олигархов и элиты. Напротив, если финансовая экспансия и оказывается плодотворной для авторитарных проектов, то именно потому, что она пересекается, переплетается и превращается в многообразные политические отношения – от переопределения ценности труда до переоценки социальных идентичностей.

Чтобы понять сложное социальное измерение финансов, необходимо остановиться на ряде исторически сложившихся и идиосинкразических политических проблем-головоломок, которые одновременно приводят к финансовой экспансии и следуют за ней. Если моему исследованию суждено послужить образцом (или предупреждающим знаком), то такой подход предполагает медленное раскапывание тенденций, скрытых в массе запутанных результатов – своего рода «зарослях сорняков», как выражается Шустер, – не только потому, что, как мы знаем, жизнь сложна, но и потому, что финансы опутывают жизни людей все более сложными цепочками стоимости и долга[383]. Результатом становится объемная картина мира, состоящая из конфликтов, сомнений, а иногда и смеха, обрамленная политическими ударами и материальными трудностями; мир мнимого бессилия и реальной эксплуатации, который увлек македонцев в нисходящую спираль авторитарной политики, один нетвердый шаг за другим, в том, что казалось бесконечным падением. Пока она не растворилась в оглушительной тишине неудавшейся революции.