© Дарья Бобылева, текст, 2025

© Татьяна Мастрюкова, текст, 2025

© Марика Макей, текст, 2025

© Ирина Родионова, текст, 2025

© Надя Сова, текст, 2025

© Саша Степанова, текст, 2025

© ООО «РОСМЭН», 2025

Иллюстрация на обложке: 骨kotsu骨

Внутренние иллюстрации: ShumsterArt

Данное издание является художественным произведением и не пропагандирует совершение противоправных и антиобщественных действий. Описания противоправных и антиобщественных действий обусловлены жанром и/или сюжетом, художественным, образным и творческим замыслом автора и не являются призывом к действию.

Вера разлепила зудящие веки и увидела черноту с крохотным треугольником света внизу. Маска для сна неплотно прилегала к переносице. Вера давно привыкла к тому, что это маска, а не внезапная слепота или кромешная тьма, заполнившая всю комнату. А поначалу пугалась спросонья, вскрикивала, начинала шарить руками вокруг себя, по лицу и даже потом, нащупав мягкую ткань и сдернув ее с себя, еще лежала какое-то время с колотящимся сердцем, бессмысленно уставившись на маску. С наружной стороны на ней были нарисованы круглые совиные глаза в обрамлении голубоватых перьев. Вера купила ее именно из-за этого рисунка – смешного. Тогда вообще все казалось легким и смешным. Сова смотрела на нее с подозрением и тоже бессмысленно – принт очень правдоподобно передавал настороженную пустоту в птичьих глазах.

Атласная ткань ласкала воспаленные веки – кстати, почему они так ноют и чешутся, плакала перед сном, что ли? – и защищала. Как в детстве, когда накроешься одеялом с головой, и ни смутная тень у шкафа, ни зубастый монстр из фильма, который родители не разрешили смотреть – ты впечатлительная, не уснешь потом – и отправили Веру в спальню, но она все равно, заинтригованная приглушенными воплями из телевизора, прокралась обратно и подглядела в дверную щель, – никто тебя не достанет, не заметит под одеялом. Раз ты не видишь, то и тебя не видят. Так же, наверное, рассуждал кот Бусик, когда, разбив очередной цветочный горшок, прятался за шкафом – то есть пряталась там только передняя часть, весь остальной упитанный Бусик не влезал, но сидел спокойно, явно уверенный в надежности своего укрытия.

Скрипнула половица у изножья кровати. Потом еще какой-то шорох и движение воздуха. Потом опять еле слышно скрипнуло. Кто-то ходил по комнате – вот что разбудило Веру. Она с трудом оторвала голову от подушки, хотела снять маску, но руки не слушались. Их будто вовсе не было, и Вера после секундной паники поняла – отлежала. Спала крепко, в одной позе, еще и, наверное, навалилась на них всем телом. Судя по головной боли, которая перекатывалась тяжелым шаром от виска к виску, вчера она изрядно выпила, вот и заснула как убитая. «Убитая» – от этого слова кольнуло под ребрами. Мертвым сном – еще хуже. Заснула как младенец. «Привет, мои дорогие любители прелестей запустения, вчера я переборщила с винишком и заснула как младенец…» Вера поморщилась, шар боли покатился в другую сторону, едва уловимые шаги продолжили мерить комнату.

Бусик. Ну конечно, это Бусик. Только тот, у кого никогда не было кота, особенно хорошо откормленного кота, может наивно полагать, что эти любимцы человечества передвигаются бесшумно. Или что они грациозны. Бусик, застигнутый на столе, всегда ссыпался оттуда со всей посудой, сшибал цветочные горшки, пытаясь протиснуться вдоль них по подоконнику к вожделенному солнечному пятну. И топал как слон, а еще у него когти не втягивались до конца, и он цокал по половицам. За спиной у Веры еще раз скрипнуло и цокнуло. Бусик любил тихонько, насколько мог, бродить по утрам вокруг кровати и ждать, когда Вера похлопает ладонью возле себя, разрешая запрыгнуть. Правая рука уже понемногу оживала, в ней забегали еле ощутимые щекотные иголочки, и Вера стала ждать, когда сможет ею пошевелить и хлопнуть по матрасу. Если только не успеет заснуть обратно. Спать хотелось ужасно, глаза под маской закатывались, и ей казалось, что она бродит по бескрайней тундре, путаясь ногами в карликовых березках, потом – что какой-то человек говорит ей неприятное, непоправимое и хочется запустить в него чем-нибудь, потом надо было взять со стола чашку и попить воды, и Вера видела эту чашку, протягивала руку и хватала пустоту…

Она наконец разжала до боли в челюстях стиснутые зубы, и они дробно и громко застучали. Холодно, поняла Вера. В комнате было невообразимо холодно.

Бусика, тогда еще длинноногого котенка-подростка, белого, с парой серых, будто пыльных пятен – как старательно они пытались его отмыть, искренне полагая, что это просто грязь, – Вера с Артемом, как и положено, нашли в заброшке. Он сам выбежал к ним, пока Вера тщательно документировала уцелевшие лохмотья этикетки на перевернутой тумбочке: 1968 год, ГОСТ, ОТК… Котенка подкармливали какие-то добрые люди – в одной из комнат в углу стояли прозрачные контейнеры с водой и объедками. Тощий грязный зверек сразу прилип к Вере, мурлыкал, пытался вскарабкаться на руки по джинсам – как было не забрать. К тому же это казалось Вере символически важным моментом в их репетиции совместной жизни – воспитание общего животного, общая ответственность, существо, пусть пока и четвероногое, которое свяжет их крепче. По дороге домой – вот, она уже считает квартиру Артема домом, – пытаясь удержать в руках одновременно вертлявого зверька и сумку с аппаратурой, Вера уже придумала котенку имя: Заброшка. Кошка Заброшка. Узкая изящная мордочка, длинные лапки, общая компактность – Вера была уверена, что это девочка. Но когда они отмывали брыкающегося котенка в ванне – вода с него текла почти черная, с какими-то веточками и репьями, – Артем, намыливая мокрое пузико, хмыкнул:

– Жеребец твоя Заброшка.

– Тогда Котобус, – подумав пару секунд, ответила Вера.

Котенок, воспользовавшись кратковременным замешательством, попытался выпрыгнуть из ванны, но был пойман в полотенце.

– Котобус?..

– Это из мультика одного. Там был огромный кот-автобус, Котобус. Хороший мультик, японский.

– Миядзаки, – кивнул Артем и, заметив на лице Веры легкое удивление, рассмеялся: – Ну да, у нас же тут только «Ну, погоди» смотрят. По единственному каналу, перед программой «Время».

В Воркуту Вера отправилась из Москвы на последние деньги. Она просто ткнула, зажмурившись, пальцем в карту и попала в необитаемую зелень где-то на севере, а ближайшим населенным пунктом оказалась именно Воркута. Вера даже обрадовалась – город, с одной стороны, не совсем незнакомый, с другой – она никогда в нем не бывала. Вполне подходящее место для временного укрытия, а может, чем черт не шутит – для начала новой жизни. Из Москвы надо было бежать. Вера с детства обладала благословенной, хоть и не вполне, кажется, здоровой способностью буквально забывать плохое. Что-то потом всплывало и медленно восстанавливалось в памяти, а что-то стиралось насовсем. Но после истории с этим воспоминаний осталось достаточно, и они жгли Веру изнутри. Особенно тот последний разговор на кухне, когда этот методично поедал приготовленный Верой суп-пюре с запеченными сладкими перцами и говорил, говорил, говорил… И все в Москве теперь напоминало о нем: знакомые улицы, душные вагоны метро, нагретый жарким летним солнцем асфальт – все стало лавой, и негде было спрятаться, чтобы не жгло.

В небольшом закрытом «Чате ГПТ» Верин выбор одобрили.

«Воркута, столица заброшек. И вокруг целые поселки нежилые. Материала тонна», – написал Конрад Ворстий[1].

Вера тайно гордилась тем, что он отвечает на ее сообщения. У всех новичков Конрад обязательно спрашивал, в честь кого он взял себе никнейм. Ответить надо было моментально, чтобы экзаменуемый не успел загуглить. Чаще всего пользователи предполагали, что это римский полководец или герой какой-нибудь книги. И переставали существовать для Конрада Ворстия, он игнорировал любые их вопросы и обращения. Когда настала очередь Веры, она ответила первое, что пришло в голову, – «ученый» – и неожиданно вошла в круг избранных, прошедших «тест на общую эрудицию».

«Ждем фотоотчетов. Первый месяц ты из заброшек вообще вылезать не будешь, там и заночевать можно, и мангальчик раскочегарить», – предрекла Союзплодоовощь, с которой Конрад не разговаривал.

И поначалу Вера, ошалевшая от количества и разнообразия заброшенных домов Воркуты и окрестностей, действительно вылезала оттуда, только чтобы поесть где-нибудь в кафе, – хотя местные подростки действительно любили жарить шашлыки прямо внутри, регулярно устраивая пожары, – или когда на город опускалась недолгая темнота. Она и с Артемом познакомилась в заброшке – двухэтажной, с сохранившимися кое-где обоями, межкомнатными дверями и остатками мебели.

Под кухонными окнами были шкафчики-холодильники – в таком Верина бабушка давным-давно хранила закрутки на зиму. Потом их торжественно доставали к какому-нибудь семейному застолью, и Вере разрешалось надкусить и, обливаясь соком, всосать первый сладковато-соленый маринованный помидор.

Она ползала перед шкафчиком на коленях, пытаясь поудачнее заснять оставшуюся на верхней полке банку – как раз с улыбающимся помидорным человечком на этикетке, – когда услышала шум неподалеку. Хруст стекла, короткое покашливание – в заброшенном доме явно был кто-то еще. Вера очень не любила сталкиваться в заброшках с другими людьми, потому что чаще всего это были люди неприятные, а то и опасные, пришедшие сюда вовсе не для того, чтобы ощутить покой жилища, освободившегося наконец от суетливых обитателей.

Осторожно, стараясь не наступать на обломки кухонного кафеля и пивные банки, она двинулась к двери. Прошла по коридору, мельком заглянула в темную каморку санузла – никого. Впереди маячил выход на заваленную досками лестницу, рядом с которой чернели уже запечатленные Верой ровно, как по трафарету выведенные буквы: «Спорим, ты прочитаешь эту надпись еще раз?» А вот и нет, подумала Вера и тут же с досадой осознала, что опять попалась и прочитала. Под ногой пискнул чумазый резиновый заяц. Вера на секунду замерла, перехватила камеру поудобнее, рванула по коридору к выходу…

И чуть не сбила с ног парня, который, опустившись на корточки, фотографировал грибы, выросшие на покрытой ворсистым ковриком мха ступеньке. Тот с трудом удержал в руках телефон, но даже не стал ругаться. Внимательно изучил Веру – чумазую, как тот заяц, запыхавшуюся, с камерой наперевес – и спросил:

– А видала, на чердаке какая красота?

Вера покосилась на кривую металлическую лестницу, свисающую с чердака. Часть креплений была вырвана из стены, и Вера, заходя в дом, заметила ее, но не отважилась туда забираться.

– Не бойся, она прочная еще. Я подержу.

Вера карабкалась по ржавым прутьям и представляла, как незнакомец сейчас дернет лестницу вниз, выворачивая из гнилого кирпича последние крепления, или как заберется следом за ней и там, где некуда уже будет деться…

Наверху оказалось неожиданно светло. Кровля провалилась, остались только стропила. И весь огромный чердак превратился в поляну, заросшую травой, иван-чаем, кое-где даже угнездились карликовые березки. Жужжали пчелы, косые солнечные линии подсвечивали высокие лиловые метелки цветов, а пахло на чердаке упоительно – медом, землисто-грибной сыростью и нагретым деревом.

– Красота… – выдохнула Вера.

– Ты блогерша, что ли? – спросил незнакомец, разглядывая Верины волосы, заплетенные в мелкие цветные косички, и чехол, в который она торопливо упаковывала аппаратуру. – Или блогерка? Как там у вас сейчас принято?

– У меня никак не принято, – буркнула Вера, откидывая косичку со лба.

– Сама-то откуда?

«Главное не говори аборигенам, что ты из москвы. это вроде красной тряпки», – напутствовал ее перед поездкой ГПТ, ленясь, как обычно, нажимать Shift.

«Не из, а с. Скажешь, что из Рязани – сразу поймут, что на самом деле из Москвы)))», – добавила Точка. Ее никнейм, собственно, и состоял из одной пульсирующей красной точки, которой новостные каналы обычно сопровождают срочные плохие известия.

«У нас же здесь деньги на деревьях растут. А мы и сами рвать ленимся, и не делимся», – резюмировал Конрад Ворстий.

«Чат ГПТ» назывался так потому, что ГПТ был в нем старожилом и админом. Только к нейросетям это название отношения не имело, ГПТ расшифровывалось как «главный по тарелочкам». Судя по тому, цитаты из каких фильмов помнил ГПТ, лет ему было немало. Он коллекционировал оставленную в заброшках посуду, разбирался в клеймах не хуже любого антиквара и год выпуска любого блюдечка или стакана определял моментально, на глаз. ГПТ иногда вскользь, хоть и с неприкрытым хвастовством упоминал, что, увидев некоторые экземпляры из его коллекции, музейщики и собиратели из высших кругов сгрызли бы себе локти до самых нервов. Но, судя по фото из его квартиры, которые Вера старалась проматывать побыстрее, коллекция скорее могла бы стать предметом внимания археологов и энергичных уборщиков из телепередач, посвященных наведению порядка в самых запущенных человеческих норах. Весь чат – в шутку, конечно, – предупреждал ГПТ, что рано или поздно эти вавилонские башни из фарфоровых чашек, тарелок и бутылок все-таки рухнут и погребут его под собой.

«Прекрасная смерть», – неизменно отвечал ГПТ.

– Не хочешь – не отвечай, – развел руками парень.

– Издалека, – загадочно ответила Вера и хихикнула – предательское «из» все-таки прозвучало. Потом решила, что строить из себя принцессу инкогнито и вдобавок посмеиваться не очень вежливо, и первой протянула руку: – Вера.

– Артем. – Он аккуратно, но крепко пожал Верину ладонь, потянулся, огляделся и спросил: – Ты голодная? Пойдем куда-нибудь, поедим?

– Давай, – легко согласилась Вера.

С Артемом вообще все было легко. Наверное, поэтому все закрутилось прямо-таки скоропалительно, началось с поедания оленьих ребрышек в кафе под сет настоек и закончилось воспитанием совместного кота Бусика. Вера никогда так быстро ни с кем не сходилась и тем более не съезжалась.

Она попыталась похлопать ладонью по кровати рядом с собой, но рука не слушалась. «Бусик», – хотела позвать Вера. Замерзшие губы, казавшиеся толстыми и чужими, только дрогнули. Полусон отступил еще немного, пока не подпуская Веру к грани яви. Но она наконец почувствовала, что продрогла до костей. В комнате было холодно, очень холодно.

За спиной скрипнула половица под очередным шагом. Холодно и что-то не так, шевельнулась неповоротливая мысль в голове. Что-то случилось.

– Бу-у… – еле слышно выдавила Вера, уронив на подушку ниточку слюны. И провалилась обратно в полный воспоминаний полусон. Там, по крайней мере, было тепло и спокойно, и тяжелое, будто заледеневшее сердце не так сильно ныло.

В кафе Вера вытаскивала из растомленного, нежного мяса тонкие оленьи косточки и безбожно врала. Что у нее десять, нет, пятнадцать тысяч подписчиков – немного по нынешним меркам, но и заброшки – контент специфический, узкая ниша. Что она побывала во всех заброшенных зданиях Подмосковья, и Ховринскую больницу отсняла за пару недель до сноса – хотя на самом деле только обошла вдоль забора, из-за которого лаяли собаки охранников. И ночевала однажды летом в вымершей деревне в Тверской области под вой ветра и волков за прогнившими стенами. И в Припять собиралась, и в Фукусиму даже, но сам понимаешь, сначала денег не хватало, а потом… Артем кивал и улыбался, а она сперва поглядывала на него искоса – верит или пора уже прикусить язык, – а потом увлеклась собственными фантазиями, раскраснелась.

Нет, не все это было враньем. Вера и вправду обожала заброшки и много где успела побывать – в московских промзонах, где старые заводские здания каждый год грозились снести, а они все стояли, поблескивая фасеточными панелями зеленоватых стеклоблоков. И в паре заброшенных пионерлагерей и загородных пансионатов. И даже в наполовину сгоревшем подмосковном детском саду – старом, еще деревянном и успевшем, разумеется, породить городскую легенду о сумасшедшей воспитательнице, которая в тихий час повесила здесь семерых детей, а потом подожгла здание и повесилась сама. Все свои походы Вера тщательно документировала, а потом выкладывала фото и видео в Сеть.

«Какая хтонь», – писали редкие комментаторы.

«Жутко, почему не отремонтируют или не снесут на фиг. Там наркоманы шарятся и маньяки всякие».

«Строили на века для людей алегархам не нужно разворовали…..»

Вера их не понимала – некоторых буквально, потому что мысль терялась в путаных потоках сознания без знаков препинания. А большинство – потому, что они не видели красоту, которую она пыталась до них донести. Настоящих ценителей заброшек до знакомства с завсегдатаями «Чата ГПТ», открывшего для нее скрипучие двери в сообщество фанатов запустения, она в интернете практически не встречала.

Войдя в очередное заброшенное здание, сделав пару шагов по битому кирпичу и осколкам стекла, Вера всегда ощущала тихую радость. За дом, освободившийся наконец от своих назойливых обитателей. За оставшуюся мебель, брошенную как попало, – о, какие прекрасные высокие кровати ей попались как-то в полуразрушенном доме отдыха. Теперь отдыхали они, никто больше их не продавливал, не ворочался, не спаривался торопливо под мерные стоны уставших пружин. Никто больше не мял бока игрушечным зайцам и не бросал об пол кубики в полусгоревшем детском саду. Дожди смыли следы манной каши с оставленных на кухне тарелок. Мох и грибы прорастали сквозь перекрытия и страницы забытого в покосившейся даче томика Пушкина. Освобожденные от людей дома возвращались в природу, сливались с ней – как Вера в глубоком детстве, когда гуляла по лесу и иногда вдруг остро чувствовала, что стоит сейчас остановиться, упасть в траву, подождать немного – и вьюнки оплетут ее ноги, черника прорастет сквозь живот и грудную клетку, мох мягко обнимет лицо. С возрастом странные лесные переживания пропали, и Вера думала, что это, наверное, были принесенные из предшествующего рождению небытия воспоминания о том, откуда она пришла, откуда приходят все люди и куда возвращаются – в природу, в землю, в траву и дождь. Теперь это чувство, смутное воспоминание о воспоминаниях, будили в ней заброшенные здания, когда она бродила по ним в одиночестве, с нежностью прикасаясь кончиками пальцев к гнилым доскам, к рыхлому кирпичу, глядя на полуобвалившиеся лестницы и колонны. Вовсе не умирающими были эти дома, они были полны радости освобождения и возвращения – и Вера приходила, чтобы разделить ее, фотографировала и снимала видео, чтобы и другие смогли ее почувствовать. За этим она и приехала в Воркуту, столицу заброшек, – ну, не только за этим, конечно…

– А зачем еще? – оживился Артем.

Вера мысленно заметалась, но быстро нашлась:

– У меня тут дедушка похоронен.

– Шахтер, небось?

– Да.

На самом деле Верин дедушка трудился на шахте только в молодости, потом уехал, нашел другую работу, женился. Юная бабушка смотрела с фотографий улыбчивой, полной комсомольского энтузиазма круглощекой красавицей, но, как говорил дедушка, она была из тех, кто любит выедать мозг десертной ложечкой.

– И чтоб всенепременно серебряная была. – Дедушка сплевывал, выругавшись. – С вензельком!..

Под конец жизни дедушка все-таки развелся с бабушкой, уехал на родину, и следы его затерялись в Заполярье. Вера знала только, что могила его где-то под Воркутой – мама с отчимом ездили на похороны, отчим вернулся с бронхитом, приговаривая сквозь кашель: «Чтоб я туда еще хоть раз…» А Вере понравилось название – Воркута, будто голуби воркуют где-то в чердачном закутке. Она уже тогда любила освобожденные от людей пространства, забиралась то на чердак, то в подвал.

– На могилку, значит, приехала. – Артем смотрел на нее со все большим уважением, появившимся после слова «шахтер». – Хочешь, на кладбище отвезу?

Вера рассмеялась, чуть не поперхнувшись брусничной настойкой – какова романтика, встретились в заброшке, теперь вот на кладбище зовет, – и снова кивнула.

Шаги стали тяжелее, весомее. В черноте под маской обрисовалась белыми неровными штрихами комната – их с Артемом комната. Вот тумбочка, вот шкаф-купе, вот кровать, на которой лицом к стене застыла Вера – беспомощная, промерзшая, ослепленная полоской мягкой ткани. А вдоль кровати что-то ходит – от изножья до того места, где вжалась в ледяную подушку голова Веры. Ходит медленно, иногда останавливается, склоняется над встрепанными волосами, над полусогнутыми ногами – Вера всегда спала в «позе бегуна», подтянув одно колено к животу. Оно большое, куда крупнее Бусика. Оно останавливается и смотрит.

Если ему, конечно, есть чем смотреть.

Я не сниму маску, подумала Вера. Даже если руки оживут и начнут слушаться, я не сниму маску. Маска казалась спасением, как волшебное одеяло-невидимка в детстве, скрывавшее ее от внимания тех, кто мог затаиться в темноте комнаты, становившейся незнакомой и пугающей, стоило маме выключить свет и закрыть дверь.

Прежде Вере редко приходилось бывать на кладбищах, она и на отпевания и прощания ездила неохотно, чаще находя изобретательные отговорки, из-за чего слыла среди родни черствой и бессердечной девчонкой. На самом деле ей просто хотелось запомнить почивших родственников живыми и думать, что они уехали далеко-далеко, вот как дедушка в Заполярье, а не лежат под толстым пластом земли в точно известном месте. Только похороны бабушки она мстительно посетила, чтобы быть уверенной на все сто процентов, что та покоится под черной плитой с неудачным портретом, а не отправилась доживать свой век куда-нибудь к морю, как всегда мечтала. Бабушка действительно умела выедать мозг десертной серебряной ложечкой с вензельком.

Но воркутинское кладбище поразило Веру не потому, что она редко посещала подобные места. Еще когда машина подъезжала к нему, Вера все не могла понять, что же торчит за чахлыми полукарликовыми деревьями – вокруг кладбища пытались высадить обычные, но тундра брала свое, и они жались к земле вслед за стлаником. А потом разглядела – над большинством могил высились металлические шесты. На их верхушках были имена – Юрий, Вася, Петр – или инициалы и просто какие-то фигурки и флажки, а на одном Вера, уже пройдя по тропинке чуть вглубь, увидела тонкой работы железную розу.

– Это чтобы найти можно было, когда снегом заметает, – объяснил Артем.

– Неужели такие высокие сугробы? – изумилась Вера.

Артем только улыбнулся. Потом провел Веру к плите, рядом с которой низкое серое небо протыкало сложенное из прутьев арматуры слово «МАМА».

– Вот. Моя.

Вера сделала серьезное лицо, но потом, когда Артем присел на корточки и стал выдергивать ростки иван-чая вокруг плиты, снова принялась с восхищением оглядываться по сторонам. На одном шесте она заметила вырезанный из жести паровозик, на другом – что-то вроде автомобильного руля. Наверное, там шофер похоронен, догадалась Вера.

Могилу деда они, конечно, не нашли. Наверное, она давно заросла травой, карликовыми березками, и дед вернулся в природу, где никто больше не будет выедать ему мозг, который давно уничтожили черви. Вера нахмурилась – все-таки люди возвращались в природу совсем не так величественно и красиво, как здания. Грязь, в людях слишком много грязи – Вера всегда так считала, а на примере этого убедилась окончательно. И сам процесс смерти грязен. Вера задумалась, чем можно отметить могилу блогера – камерой, мобильным телефоном на шесте? – и снова воодушевилась, забегала вокруг Артема.

– Я сниму тут видео! Потрясающе! Эти шесты, знаки… смотри, а тут – самолетик!

– Не надо людей беспокоить. – Артем опустил ее руку с готовым к записи телефоном.

– Мертвых? Им же все равно…

– Живых. Думаешь, им приятно будет слушать, как ты тут над могилами их родни от восторга пищишь?

Вера снова огляделась и наконец поняла, что они на кладбище не одни. Вон мужик в спецовке чистит оградку, а вон пожилая пара поправляет на могиле свежие венки. Посетители ходили по кладбищу молча и так бесшумно, что она их до этого не замечала.

– У нас вашего брата и так не любят, – продолжил Артем. – Приедете, наснимаете, а потом визг на весь интернет: хтонь, тлен, умирающий город…

– Я и не собиралась ничего такого… никакой он не умирающий, – удивленно заморгала Вера. – Он живучий. Он… он витальный такой.

Воркута напоминала ей одуванчик. Городской одуванчик, который нашел в асфальте щель, выломился, пророс – и живет себе посреди какой-нибудь дороги, зеленеет там, где его не должно было быть. Наступят, проедут, примнут, сломают – он распрямится, выпустит новые листья и снова будет жить. А попробуй его выдернуть – замучаешься и потом изойдешь, пока будешь вытягивать бесконечный, сочащийся млечной кровью крепкий корень, и даже если одолеешь его, где-то под землей все равно останется непобежденный кусочек, и на следующий год сквозь асфальт вновь прорастет упрямый желтый цветок. «Город-одуванчик» – так Вера и решила назвать свой блог с впечатлениями. И не выложить туда пару материалов о заброшках, а сделать целую серию. Артем местный, он все может рассказать и показать, по дороге на кладбище он уже обещал отвезти ее в лесотундру за подосиновиками…

–А мертвые тебе за беспокойство сами шестами своими накостыляют,– хмыкнул Артем, когда они уже подходили к трассе. Но Вера не обратила на это внимания, она представляла, какие шикарные получатся фото и видеоролики – уж она-то постарается, она талантливая, что бы этот там ни говорил.

Никогда и ни с кем Вере не было так легко, как с Артемом. Неделю они встречались и действительно ездили за подосиновиками – Вера, путаясь ногами в карликовых березках, фотографировала кочки с голубикой, утонувшие во мху по самые шляпки грибы и морошку – там она впервые увидела, как растет этот объект всеобщего северного культа. Морошки и голубики тоже набрали целое пластиковое ведерко, Артем по дороге обратно рассказывал, что его знакомая умеет делать ягодное вино, надо и им попробовать, или хоть настойку. Грибы тоже надо было куда-то девать, часть почистили и сунули в морозилку, а оставшиеся Вера торжественно сожгла вместе с луком у Артема на плите, выставив, как это обычно случается на чужих кухнях, слишком высокую температуру. Артем, поедая то, что удалось спасти, и откладывая на край тарелки горелые кусочки, говорил, что очень вкусно, а потом предложил Вере остаться. И на следующий день она осталась тоже, а на третий – перевезла свой кислотно-зеленый чемоданчик из комнаты, которую снимала у старушки, вечно смотревшей телевизор на максимальной громкости, в квартиру Артема.

– Как дела в Москве? – спрашивал по утрам Артем.

Он быстро привык к тому, что Вера просыпается ни свет ни заря, еще до его будильника, и еще какое-то время лежит под одеялом, листая в телефоне каналы с московскими новостями. Она была подписана, кажется, на все возможные.

– Рекордная жара, на подстанции взрыв, газель упала в реку с набережной, – отчитывалась Вера. – Центр перекрыли из-за веломарафона, в квартире на юго-западе нашли два мумифицированных тела. Хочешь, сделаю на завтрак яйца по-бирмингемски?

– Может, лучше яичницу по-быстрому? Мне выходить скоро…

Но Вера уже пританцовывала у столешницы, вырезая серединки из прямоугольников бородинского хлеба.

Артем работал айтишником. На шахте. Это сочетание позабавило Веру, хотя Артем искренне не понимал, что тут такого. По будням он уходил рано, приходил под вечер, и нагулявшаяся по заброшкам Вера, уже укротившая плиту, даже успевала приготовить ему ужин. Что, в свою очередь, удивляло Артема – такая вся столичная, с цветными косичками и камерой наперевес, а готовить любит: то курица под соусом терияки, то охотничье рагу.

– Мы разрушаем стереотипы, – констатировала Вера.

Лето подходило к концу, и она стала задумываться, что же будет дальше. Как-то, прогуливаясь по центральной улице – разумеется, Ленина,– она заметила на асфальте дорожку из пожухших цветочных лепестков. Сфотографировала их, проследила, куда ведет дорожка,– и уперлась взглядом в двери городского загса. Ну уж нет, подумала Вера. Этого ей хватило.

И тут она поняла, что ее воспоминания об этом изменились – из них почти ушли ненависть, боль и недоумение, как же она могла так ошибаться в человеке. Теперь он казался ей каким-то… жалким, что ли. И ошибаться она имела полное право, кто же не ошибается. И не виновата она ни в чем – это ее обидели, с ней плохо обошлись. Она выучила урок и больше такого не допустит. С ней так нельзя.

Когда Вера впервые встретила этого, он был ясноглазым маминым пирожочком в чистенькой футболке с логотипом какой-то группы. Футболка оглушительно благоухала стиральным порошком – мама, как видно, была женщиной хозяйственной. Вера сразу влюбилась – у пирожочка было нежное, почти девичье лицо, и он играл на гитаре. Он возлагал большие надежды на свою группу, а Вера строила карьеру инфлюэнсера. Так потом все пять совместных лет он и возлагал, а она строила. Футболки занашивались до дыр, а Вера научилась готовить пять блюд из одной курицы – денег вечно не хватало. Но зато квартира была своя, в смысле унаследованная этим от бабушки. Его периодически приглашали сессионщиком в разные проекты, Вера работала фотографом. Еще помогала мама этого, женщина действительно хозяйственная и сердобольная, хоть и немного допекавшая обоих своей набожностью. Потом случился ковид, от которого молитвы свекровь, увы, не уберегли, и поглощаемый килограммами имбирь тоже. На похороны Вера не поехала по уважительной причине – она тогда тоже болела, правда, в легкой форме, и каждое утро открывала банку с молотым кофе, чтобы понюхать и проверить, не вернулось ли обоняние.

Этот особо не горевал, зато спустя несколько лет на ровном – Вера, крутившая потом все произошедшее в голове, до сих пор была убеждена, что на ровном, – месте впал в экзистенциальный кризис, выгорел и нашел себе онлайн-психолога, с которым раз в неделю занимался выстраиванием личных границ – это должно было как-то помочь.

Границы, как видно, строились удачно, и этот ходил с горящими глазами, как неофит какой-нибудь секты или инфокурса. Говорил, что все дело в том, как ты смотришь на мир, а ракурс зависит от установок, которые у него оказались неправильными, потому что он вырос в неполной семье, и если эти установки нащупать и проработать, то можно стать совершенно новым человеком, как будто родиться заново, и тогда никто не сможет продавить твои границы, никто не может выжрать – он так и говорил: «выжрать» – твои ресурсы… А потом выяснилось, что внутри этих свежевозведенных границ для Веры места не осталось и ресурсы выжирала именно она.

–Нам надо разъехаться,– сказал этот, проглотив очередную ложку приготовленного Верой супа-пюре – то ли после ковида, то ли из-за экзистенциального кризиса у него в последний год начались проблемы с ЖКТ, то гастрит, то геморрой.

– Что? – Возившаяся у плиты Вера перевернула котлету.

–Мы слишком разные люди. У нас нездоровые отношения,– спокойно продолжил этот и принялся объяснять, что должен был сказать это уже давно, но установки мешали: их с Верой брак был ошибкой, любовь прошла, ему нужно двигаться дальше, взрослеть, а Вера незрелая, все шарится по своим заброшкам, сидит в интернете и никак не может найти себе нормальную работу. И отношения у них нездоровые, и вообще она нездоровый человек – слишком импульсивный, неуравновешенный, увлекается всякими странными вещами, может вдруг сорваться и уехать снимать заброшенный пансионат где-нибудь под Клином – это подростковое поведение, денег ее безумные проекты не приносят, а сосредоточиться на фотосессиях или свадебных съемках она не желает, это, видите ли, скучно…

Его речь вместе со шкворчанием котлет смешивались в какой-то белый шум, но, услышав слово «развод», ошарашенная Вера наконец поняла, что все взаправду, и заплакала.

–Это эмоциональная манипуляция,– сказал этот.

– Но ты же… – выдавила Вера. – Ты же говорил, что…

– Я очень хорошо к тебе отношусь. – Он отставил тарелку в сторону. – Но мы друг другу не подходим, я еще в карантин это понял. Мне нужно двигаться дальше.

– А со мной двигаться дальше нельзя?

– Нет. Это пройденный этап.

– Значит, я… – Вера сморгнула слезы. – Я пройденный этап?

Воцарилось молчание, только забытые котлеты шипели на сковородке.

– Но нельзя же со мной так, – тихо сказала Вера. – Со мной так нельзя…

Вера сплюнула и сердито посмотрела на закрытую дверь загса: вспомнилось-таки, как будто вчера. Достала телефон, привычно пролистала московские паблики, заглянула в «Чат ГПТ»: Точка повредила во время очередной вылазки в заброшенную больницу руку, все наперебой советовали мази и учили делать повязки. Все это не успокаивало, сердце колотилось как бешеное, под ребрами ныло, к тому же Вера обнаружила, что сгрызла ноготь на большом пальце до самого мяса. Надо было как-то отвлечься, развеяться…

Хрустящие баклажаны по-китайски, решила Вера. И бифштекс из оленины.

Нет, не то. Нужно еще что-то… что-то творческое.

Послышался негромкий металлический скрежет. Сколько раз она просила Артема не скрести по сковородке вилкой, от этого же покрытие портится, ну возьми лопатку… Точно, вспыхнула в почти уже проснувшемся мозгу спасительная рациональная мысль, это Артем по комнате бродит. Дрожащие белые линии обрисовали у воображаемого контура кровати знакомую, чуть сутулую фигуру. Сначала небось тапки свои искал тихонечко, вечно сбрасывает их где ни попадя или под мебель случайно загоняет, а потом ищет. А теперь завтракать пошел. Надо попросить его закрыть окно, и пусть принесет еще одно одеяло. Что вообще за дурацкая идея – проморозить за ночь всю квартиру, так и пневмонию схватить можно.

– Закрой… – прошептала Вера, и получилось почти четко, только очень тихо. – Холодно…

На кладбище тогда тоже было холодно, Вера прижимала шарф подбородком.

– Видели когда-нибудь что-то подобное? – восторженным полушепотом говорила она, водя камерой из стороны в сторону. – Может, так не только здесь принято? Просветите дикую москвичку. А это правда от снега, неужели так заметает? Или просто чтобы издалека видно было? Напишите в комментариях. – Она сняла поближе железную розу, так восхитившую ее в прошлый раз. – Смотрите, как все индивидуально, люди придумывали эти знаки, делали с такой любовью… Если имя – то почти всегда уменьшительное, вон Витя, вон Юля, вон Саня, смотрите – Саня, молодой, наверное. Или это просто чтобы надпись покороче была и полегче? А какого-нибудь Александра Степановича шест не выдержит, упадет… Но мне больше нравятся фигурки, они как-то… больше о человеке говорят, что ли. Вон паровозик – машинистом, наверное, работал. Или… это что, велосипед? Мотоцикл, наверное. А вон… вон гитара. Ой, смотрите, молоток. А вон просто инициалы…

За спиной у нее неожиданно и громко каркнуло. Вера оглянулась и увидела ворона, сидящего на надписи «МАША». Птица, картинно повернувшись в профиль, следила за ней блестящим глазом. Пытаясь снять ворона поудачнее, Вера сделала несколько шагов вперед, и под ногой зашуршало – она наступила на венки, которыми была завалена свежая, еще не обнесенная оградкой могила.

– Извините, – машинально сказала Вера и так же машинально подумала, что вырежет это при монтаже.

Ворон взмахнул крыльями и спикировал с шеста куда-то вниз, в траву.

– Ну вот, птичка свое отработала, и мне пора, – улыбнулась в камеру Вера. – А есть какие-нибудь городские легенды об этом месте? Если кто-то тут живет… ой, не в смысле прямо тут, а в Воркуте, напишите, пожалуйста. Может, байки какие-то вспомните, страшилки… Или историческое что-нибудь. Но лучше страшное. Всем любителям запустения холодный заполярный привет и побольше крутых заброшек. Увидимся в следующем ролике, если я не провалюсь в какой-нибудь подвал!

Вера выключила запись, зачехлила аппаратуру и направилась к дороге, растирая онемевшие от холода руки. На лице у нее гасла дежурная «рабочая» улыбка – когда-то она долго, до боли в щеках, тренировалась перед зеркалом придавать лицу это жизнерадостное, полное энтузиазма выражение. Сзади снова каркнул ворон. Даже не каркнул – басовито кракнул, эти птицы издавали звуки, немного отличающиеся от привычного крика серых городских ворон. Вера считала себя убежденной материалисткой, но все-таки сплюнула на всякий случай через левое плечо и ускорила шаг. Еще такси ждать под это краканье, а шесты будут чернеть на фоне закатного неба – ведь она специально подгадала, чтобы приехать на кладбище ближе к сумеркам, так ролик получится атмосфернее. Вера на всякий случай решила не оглядываться, так и стояла на обочине спиной к кладбищу, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая на экран мобильного телефона:

– Ну где же ты, ну давай уже…

Вечером Вера начала монтировать видео, а потом вышла на балкон, чтобы голова проветрилась и глаза отдохнули. Далеко не во всех домах вокруг горело хотя бы одно окно – многие были давно расселены, заброшены, и Вера успела залезть в каждый. Но где-то бился о сетку мяч и азартно кричали дети, собачники выгуливали питомцев, под вывеской ближайшего продуктового, где Веру уже знали и даже спрашивали иногда, как там Артем и почему стал так редко заглядывать, степенно беседовали две тетушки. Живучий город продолжал свое спокойное, неторопливое существование, которым, кажется, был доволен. И пустые, темные заброшки были его не отмирающей, а вполне органичной частью.

И тут Вера заметила фигуру, неуверенным шагом бредущую среди домов. Человек, одетый во что-то вроде тренировочного костюма, опирался на палку, только слишком уж длинную, совсем ему не по росту. Было слышно, как она постукивает о щебенку. Вера, щурясь, стала вглядываться в полутьму, но человек завернул за угол и пропал.

Она вернулась в комнату и вздрогнула от неожиданного хлопка в прихожей, но знакомый голос окликнул: «Привет, есть кто дома?» – и Вера облегченно выдохнула. Это Артем вернулся – ходил после работы посидеть с друзьями в баре.

– Что делаешь? – спросил он, входя в комнату.

– Ничего. – Вера быстро закрыла крышку ноутбука.

– Как там в Москве?

– Подтопления, задымления, манул в зоопарке начал зажировку. Толстеет, в смысле, к зиме.

– И тебе пора, – улыбнулся Артем. – Штаны вон падают, как ты тут зимой выживешь?

– Это оверсайз. – Вера поправила штаны и с удивлением отметила про себя, что Артем, похоже, решил, что она и на зиму останется в Воркуте, с ним.

А почему бы и нет, внезапно подумала Вера. Ее, правда, немного сердило то, что Артем не обсуждает с ней планы на будущее, даже съехаться не предлагал прямо и официально – все как-то само получилось. И еще он ей ничего ни разу не дарил. Ни цветочка, ни колечка. Точка в чате ГПТ писала, что мужики сейчас вообще безынициативные, ждут, что за них все решат и сами предложат, скоро дойдет до того, что женщинам придется и букеты с кольцами покупать, и на одно колено вставать с коробочкой на ладони, как положено. Но досада быстро прошла – с Артемом Вере было легко, вот что самое главное, ни с кем еще так не было.

Подарки она могла позволить себе сама. Купила же недавно подвеску с настоящим, хоть и маленьким топазом. Прикрученная к блогу «Город-одуванчик» карта регулярно пополнялась донатами. Кто бы что ни говорил, Вера зарабатывала любимым делом, а что немного – это же только начало.

Следующие дни Вера планировала потратить на монтаж и подготовку видео о шестах, может, съездить на кладбище еще что-нибудь доснять, но теперь почему-то не хотелось. Повалявшись немного на диване в приступе прокрастинации и убив еще изрядно времени на приготовление рататуя, она отправилась в заброшенный поселок Рудник на другом берегу реки Воркуты. Вера уже неоднократно там бывала, но теперь ей пришла в голову идея заснять изнутри местные многоэтажки и сравнить их потом в видео с интерьерами квартир такой же планировки, только жилых. Гулкая бетонная коробка – и уютные комнаты с обоями в цветочек, непременным ковром и старорежимной люстрой. Ей даже удалось нагуглить несколько современных дизайнерских решений в таких квартирах – ролик мог получиться довольно интересным и привлечь в блог «Город-одуванчик» новых подписчиков, которые, глядишь, и на карту что-нибудь подкинут.

Чтобы попасть в поселок, надо было перейти реку по ржавому аварийному мосту. Его давно закрыли и перегородили, но энтузиасты проделали в решетках дырки и настелили на металлический скелет, оставшийся от моста, доски для удобства. Вера бодро шла по ним, поглядывая на серую воду далеко внизу. Доски скрипели, и в какой-то момент Вере показалось, что они скрипят и покачиваются не только под ее шагами. Как будто по мосту за ней шел кто-то еще. Вера обернулась – пусто, только на противоположном высоком берегу у костра хохотала компания подростков. Вера сделала еще несколько шагов и снова резко обернулась. Нет, померещилось. Наверное, это мост сам по себе покачивается и скрипит, подумала она, усталость металла или как оно там правильно называется. Вера ускорила шаг – будет весьма неприятно, если он проломится именно под ней, страстной поклонницей подобного ржавого запустения.

Она забралась в ближайший подходящий дом и приступила к съемкам, уделив особое внимание ярким чашевидным грибам на провалившемся до земли полу подъезда. Другие подъезды были перегорожены высокими бетонными блоками, а здесь кто-то разбил блок на куски, оттащил в сторону и украсил ярким граффити.

Вера бродила по одинаковым квартирам, снимала, рассказывала в камеру: вот здесь был санузел, вот здесь – кухня, смотрите, какая маленькая, – а вот обрывок обоев – ой, в детстве точно у кого-то такие видела, с цветочками и полосками. На голых стенах попадались признания в любви, росписи и лозунги, свидетельства, что тут были Ден, Толян, Вадос – и Света, уже другим почерком. Потом, в очередной пустой коробке, Вера увидела в углу нарисованную чем-то вроде угля девочку – палка, палка, треугольник платьица в хаотичный горошек, улыбающийся кружок лица в обрамлении двух кудряшек и надпись: «МАША».

– Ну привет, Маша, – сказала Вера, направляя на нее камеру.

Карта памяти была почти заполнена, и Вера по собственным следам в пыли и грязи отправилась обратно. Сбежала по давно лишившейся перил лестнице вниз – и обнаружила в дверном проеме высоченный бетонный блок. Это явно был не тот подъезд. Вера побрела по анфиладе серых комнат дальше и, пройдя через несколько квартир насквозь, снова увидела на стене девочку в треугольном платье и надпись рядом – «МАША».

– Да помню я, помню, что ты Маша, – пробормотала Вера и сняла поближе кружок Машиного лица.

Оно больше не улыбалось, вместо черной дуги рта была прямая линия.

В следующем подъезде ее опять ждал бетонный блок. Вера ухватилась за его верхнюю часть, подпрыгнула, но быстро поняла, что перелезть не удастся – вдобавок блок был щедро усыпан битым стеклом, и она чуть не порезалась. Из окон соседних квартир нельзя было выбраться по той же причине – остатки рам ощетинились острыми осколками, а под ними на земле был строительный мусор, арматура, да и кто знает, какие ямы скрывал оплетающий их иван-чай.

– Ладно. – Вера зашагала по лестнице вверх. С верхних этажей наверняка удастся разглядеть нужный подъезд.

«МАША» – бросилась ей в глаза надпись на стене крохотной кухни. Теперь уголки Машиного рта опустились вниз, а над глазами добавились два штришка нахмуренных бровей. Вера шепотом обругала неизвестного художника и, старательно обойдя рассерженную Машу, выглянула в окно. Вон он, подъезд с разбитым блоком, на другом конце дома.

Вера побежала туда, почти не глядя под ноги и то и дело спотыкаясь о мусор. На одной из стен мелькнуло знакомое платьице в горошек. Вера не стала приглядываться, но ей показалось, что на этот раз рот Маши был широко открыт, распахнут черной угольной дырой. Кляня себя на чем свет стоит и за то, что заблудилась, и за то, что, кажется, всерьез испугалась детских каракуль, Вера сбежала вниз по лестнице и резко остановилась.

Нет, дверной проем не был закрыт очередным бетонным блоком. Его перегораживала длинная железная палка. Вера несколько долгих секунд смотрела на нее, пытаясь убедить себя, что эта палка ей ничего не напоминает. Потом осторожно протиснулась наружу, стараясь ее не задеть, но все равно зацепила рюкзаком. Палка упала на груду кирпича, и надпись «МАША» на ее верхушке громко звякнула.

На козырек подъезда, хлопая крыльями, опустился ворон. «Только попробуй каркнуть, – лихорадочно подумала Вера, поднимая с земли камень, – только раскрой свой поганый клюв». Ворон косился на нее блестящим глазом и молчал.

– Кто-то украл шест с кладбища, – смогла наконец выговорить Вера после третьей рюмки настойки. – Украл и приволок в Рудник, представляешь…

– Не может быть.

– Я видела этот гребаный шест! С надписью!

– Это… не знаю… показалось тебе. – Артем пощупал ее лоб. – Может, арматура просто, а надпись рядом была, ну на стене. Никто не стал бы так делать. Людей беспокоить.

Несколько дней после этого Вера просидела дома – мрачно листала московские паблики, мрачно обрабатывала фотографии и монтировала мелкие ролики: как они гуляли по тундре и собирали ягоды, как нашли в пересохшем ручье под узкоколейкой ржавые скобы и гвозди, и Вера была убеждена, что это кандалы давным-давно сбежавшего из местных лагерей заключенного, а Артем, смеясь, говорил, что это какие-то крепления для железнодорожного полотна. В том ролике они были такие беззаботные и веселые, что Вера закрыла ноутбук и отправилась на кухню мрачно лепить домашние пельмени с начинкой из оленины и подосиновиков. Вернувшийся с работы Артем, уже, казалось бы, привыкший к Вериным кулинарным экспериментам, озадаченно посмотрел на припорошенную мукой пельменную горку и сказал, что в морозилку все это вряд ли влезет, да и зачем столько усилий – в соседнем магазине продаются отличные готовые с каким угодно фаршем.

– Но без подосиновиков, – буркнула Вера и ушла плакать в ванную.

Раньше он хотя бы притворялся, что рад подобным гастрономическим изыскам, думала она, тихонько подвывая в полотенце.

Вере всегда нравилось готовить что-нибудь эдакое, выискивать в интернете сложные рецепты, чем больше возни с блюдом – тем лучше. Это было для нее и вызовом, и способом успокоиться… Как-то в Чехии, что ли, она услышала за соседним столиком разговор на ломаном английском – смуглый мужчина воодушевленно рассказывал азиатской паре, как любит готовить домашнюю пиццу, this is my meditation, повторял он, размахивая руками. Вот и для Веры это было медитацией, хотя своего увлечения она немного стеснялась – как-то это было несовременно, нефеминистично, все знакомые с гордостью говорили, что терпеть не могут возиться на кухне.

«Хозяюшка, мужа бы тебе хорошего, чтобы ел урча», – съехидничал ГПТ, когда она проболталась в чате, что приготовила сегодня каре ягненка с розмарином.

Вера умылась, просморкалась и вышла из ванной. На кухне Артем сидел над дымящейся тарелкой с пельменями.

– Очень вкусно, – с набитым ртом сообщил он.

Потом Артем все-таки заметил, что Вера ходит грустная, и предложил на выходных прогуляться в одну из дальних заброшек, до которой она прежде точно не добиралась.

– Сталинский ампир. – Он поднял палец вверх. – И в некоторых квартирах куча всего осталась, и мебель, и даже фотографии.

В этой заброшке Вера нашла целехонькую фарфоровую чашку и сунула в рюкзак – пусть ГПТ обзавидуется, – а потом ей в ноги с торжествующим мяуканьем кинулся будущий Бусик.

И все как-то закрутилось вокруг Бусика, пугающее забылось, будто кот и вокруг него обернулся мягким теплым клубком, как любил оборачиваться вокруг Вериной руки. Артем научился не спотыкаться о миски с водой и сухим кормом, стоявшие теперь на кухне, а Вера вернулась к блогу. Она даже рассказала в нем историю про МАШУ, умолчав, впрочем, про шест. Подписчики оживились, привели горстку новых, а кто-то предложил снять короткометражку в жанре ужасов: как одинокий турист гуляет по заброшенному поселку и видит тот самый рисунок с надписью. Он улыбается, идет дальше, но вновь и вновь натыкается на МАШУ, становящуюся все злее. Турист пугается, бежит, уже видит вдали обитаемые дома с успокаивающим светом в окнах – и тут из-за угла внезапно появляется, будто выпрыгивает стена с огромной МАШЕЙ, у которой руки подняты вверх, а во рту появились острые треугольные зубы… Крик – и фильм заканчивается. Веру аж передернуло, первым порывом было стереть этот комментарий, но «лайки» начали вспыхивать под ним один за другим, и Вера убрала курсор. В конце концов, ей просто попались чьи-то дурацкие, паршиво, между прочим, исполненные рисунки. А шест какие-то вандалы украли с кладбища. Наверняка подростки, они постоянно забирались в заброшки, чтобы пить всякую дешевую дрянь, жечь костры и визгливо гоготать. Может, они даже специально решили напугать Веру, крались за ней следом, перегородили дверной проем шестом, а сами сидели в кустах неподалеку, хрюкая от восторга. Потом небось хвастались друзьям, как здорово напугали блогершу. «Вашего брата у нас не любят»,– вспомнила Вера слова Артема. Блогерша, приезжая фифа, «смузерша», как бросил ей в спину пьяненький мужик на набережной. Обычно, когда местные интересовались, откуда она, Вера отвечала: «С Химок», помня, что «с», а не «из». И это была почти правда, они с этим действительно больше года прожили в Химках…

Вера посидела немного за ноутбуком, стуча ногтями по панели рядом с клавиатурой. А потом открыла в программе для монтажа недоделанный ролик про кладбище. Раз она приезжая блогерша, то и заниматься будет тем, что умеет. И сделает действительно крутой материал, и, может, даже станет наконец известной.

Пельмени все-таки удалось утрамбовать в морозилку, потеснив замороженный шпинат, с которым Вера все собиралась сделать зеленую самолепную лапшу, и пакетик с хариусами, когда-то пойманными Артемом на загородной речной вылазке с приятелями-рыбаками. И ролик был почти готов, когда утомленная монтажом Вера на следующий вечер вышла проветриться на балкон.

В зарослях пожухшего иван-чая вокруг соседней заброшки играли в прятки дети, девица из дома напротив, с которой Вера здоровалась, узнавая по татуировке на шее, но все время забывала, как ее зовут, выгуливала своего толстозадого корги, рядом молодая мать болтала по телефону и свободной рукой покачивала коляску. А посреди всего этого стоял мужичок в мятой, кое-где порванной форменной одежде и фуражке. Он покачивался и переминался, пытаясь найти положение поудобнее, потому что одна нога у него была короче другой. На плече он держал длинную палку с вырезанным из жести паровозиком на верхушке. Мужичок, задрав голову, неотрывно смотрел прямо на Веру. Глаза у него были белесые, будто подернутые изморозью, и лицо, равнодушное и невзрачно-крестьянское, тоже казалось мраморным. Шест – это чтобы могилу найти, когда снегом заметает, вспомнила Вера. Наверное, его заметало много десятилетий, и он навсегда заиндевел там, в своем последнем подземном пристанище над вечной мерзлотой. Даже здесь, наверху, она чувствовала исходящий от покачивающейся под балконом фигуры холод – равнодушный и пронизывающий, как взгляд неподвижно застывших белых глаз. И наконец разглядела, почему одна нога у мужичка короче другой – у него не было правой ступни, и он упирался в перемешанный с щебенкой песок культей в подвернутой мятой штанине. Стало тихо-тихо – ни шума машин, ни ветра, ни криков детей, мамаша с коляской беззвучно шевелила губами, прижав к уху телефон.

«Так не бывает».

Вера зажмурилась. Это галлюцинация, нервы, опять чертовы нервы, вроде здесь, вдали от Москвы, все прошло, а теперь снова начинается. Переутомилась, перепсиховала, пересидела за компьютером, МАША еще эта. И где искать в Воркуте врача, чтобы снова выписал таблетки? Вера уже надеялась, что они ей больше не понадобятся, так все было хорошо, спокойно, так нормально.

– …Я ему говорю – а он ни в какую. Ну. И чего?

Звуки вернулись. Вера открыла глаза – мужичка в форме под балконом не было. Девушка с корги прошла прямо там, где он только что стоял, заметила ее и приветливо помахала рукой. Вера подняла в ответ свою тяжелую, вспотевшую, будто чужую ладонь и неуклюже подвигала ею из стороны в сторону. Соседка поежилась, как будто тоже почуяла остатки пронизывающего холода, и застегнула молнию на толстовке.

– А, это ты… – просипела Вера и почувствовала, как саднит горло.

Она медленно подтянула и приложила к шее ледяную руку, а потом натянула маску поплотнее.

Опять, значит, свой паровозик притащил. Будто дитя малое – игрушку, похвастаться. Только Вера не станет снимать маску, не будет смотреть. И что он сделает? Существует ли вообще галлюцинация, если ее никто не видит? Хотя вроде существует – бродит вот вокруг кровати, скребет по полу своим шестом. Заткнуть бы уши… Беруши лежали справа от изголовья, на бесконечно далекой тумбочке. Вера, хрипло вздохнув, перевернулась на живот, подтащила поближе один локоть, потом другой, оперлась на них. Боль колоколом гудела в голове. Сколько же она вчера выпила… или это уже от переохлаждения? Пусть Артем закроет окна… И вот бы Бусик пришел, обвился привычно вокруг руки, согрел хоть немного.

Бусик. Что-то случилось с Бусиком.

Уже подростком Вера с удивлением узнала, что папа ее, маленькую, бил. Мама рассказала. А сама Вера совершенно этого не помнила, более того – она даже забыла, как папа выглядел, мама развелась с ним в далеком Верином детстве. Но возраст все равно был уже вполне сознательный – она помнила, как пошла в садик, помнила ежика на дверце своего шкафа и как упала на даче в пруд, помнила все подвалы и чердаки в окрестностях – но лицо папы, его голос и запах выветрились из памяти напрочь. Опять сработала ее чудная способность забывать плохое. В уцелевших осколках приятных воспоминаний отца заменил отчим, которого она так давно привыкла называть папой, что в начале маминого рассказа пришла в замешательство – неужели этот человек, катавший Веру на плечах и смиренно отсиживавший с ней очереди в детской поликлинике, мог поднять на нее руку?

– Папа, – просипела Вера, подползая на локтях чуть ближе к невидимой тумбочке.

Папа – не тот, который ее бил, а настоящий – непременно помог бы сейчас, закрыл бы окна, принес бы ватное одеяло и чашку горячего чая. А мама, наверное, разохалась бы, начала искать горчичники и градусник.

Как жаль, что они оба умерли. И Вера совершенно не помнила от чего.

Весь следующий день после явления одноногого машиниста Вера потратила на приготовление той самой зеленой лапши. Сделала с ней домашний рамен, сварив бульон из последней остававшейся в холодильнике куриной ноги. Больше ничего мясного в доме не было, а Артем, выхлебавший за вечер половину Вериного «интересного супчика с лапшой», без мясного не мог никак, все остальное он считал закуской, гарниром, но никак не полноценной едой. Поэтому наутро Вера отправилась в магазин.

В непривычно тихом дворе что-то было не так, и Вера, идя привычным маршрутом вдоль дома, не сразу поняла, что именно. Вот царь-яма на дороге, в которой временами застревал даже уазик соседа из первого подъезда, вот облетевшие кусты, вот пустая двухэтажка, в которой подростки пару недель назад устроили небольшой пожар, а за двухэтажкой торчит забор…

Стоп.

Не было там никогда никакого забора.

Вера медленно повернула голову. За двухэтажкой высились разноцветные шесты, точно копья подошедшего к дому войска. Самолетик, полумесяц, ЮРА, ПЕТР, восхитившая ее когда-то железная роза, облезлый ангел, МАМА, АЛ, еще какие-то инициалы, пятиконечная звезда, ВАНЯ… Шесты покачивались, медленно приближаясь, и снова стало очень, очень тихо и холодно.

Вера опустила взгляд, сосредоточилась на смешанной с песком щебенке под ногами, так, чтобы не видеть шесты даже краем глаза, развернулась и направилась обратно к подъезду. Слева, со стороны двухэтажки, захрустели ветки. Боковым зрением Вера заметила плывущего к ней на фоне низких серых туч ВАНЮ и побежала.

Она взлетела по лестнице, долго не могла попасть ключом в скважину, царапала им зеленую краску на двери, потом наконец ворвалась в прихожую, закрыла дверь на верхний замок и на щеколду и с минуту стояла у вешалки, пытаясь отдышаться.

– Что-то забыла? – сонным безмятежным голосом спросил из комнаты Артем. У него был выходной, и он намеревался отсыпаться, как минимум, до полудня.

– Поплохело что-то, простыла вчера, кажется. – Для убедительности Вера густо покашляла. – Ты сам в магазин сходи, мне отлежаться надо.

– Я тогда не в наш пойду, а в «Каскад», там как раз рыбу копченую должны были завезти, – сказал Артем, когда Вера, торопливо раздевшись и стараясь не дрожать, нырнула под одеяло рядом с ним. – Ты только список напиши, чего и сколько купить.

– Угу. – Вера смотрела в потолок.

– Температуру пока померяй и жидкости побольше пей.

– Угу.

Артем откинул одеяло, задумчиво почесал живот.

– Ладно, раз уж проснулся… Хочешь, меда тебе куплю и лимонов парочку? Ты, главное, напиши, а то забуду.

– Угу.

Когда Артем наконец ушел, Вера выскользнула из постели, бросилась к ноутбуку и принялась торопливо, промахиваясь мимо клавиш, удалять видео о кладбище – и то, что успела смонтировать, и исходники. Потом очистила память камеры, стерла все фото, сделанные на телефон, убедилась, что даже в «корзинах» ничего не осталось.

– Всё, – сказала она, взглянула на окно, за которым серело пасмурное холодное небо, и повторила громче, словно хотела, чтобы ее услышали: – Всё!

Еще неделю Вера просидела дома. Выкладывала в блог что-то нейтральное и милое вроде коллекции фотографий собак, встреченных на улицах, – гладеньких, хозяйских. Попыталась приготовить квашеные грибы, но Артем заявил, что больше не может терпеть этот запах, и вынес банку на помойку, хотя Вера утверждала, что с грибами все в порядке, это начали свою работу молочнокислые бактерии. Артем тщательно протер то место, где стояла банка, попшикал освежителем и жалобным голосом попросил котлет – обычных котлет, с размоченным хлебом в фарше и желательно с луком.

Вера не любила котлеты, они напоминали ей о финальном выяснении отношений с этим. Выкладывая комки фарша на сковороду, она чувствовала, что это больше не медитация и не вызов – это стряпня. Домашняя стряпня, как положено, как у всех. Артем, наверное, уже жалеет, что связался с приезжей любительницей заброшек и необычных рецептов, ему бы простую хозяйственную девушку, чтобы через полгодика – свадьба, через год – коляска. Как у всех. Интересно, кстати, каково это – постоянно таскать коляску вверх-вниз по лестнице, лифта же в доме нет.

Вера вдруг взревновала к этой гипотетической хозяйственной девушке, натерла в фарш немного мускатного ореха, добавила чабреца и задумалась – это что же, она и правда привязалась к Артему? Попалась во второй раз, да еще и так быстро?

А может, и не попалась. Или он тоже попался, и у нее здесь действительно в буквальном смысле начнется новая жизнь. Только таскать коляску на четвертый этаж все-таки ужасно тяжело и неудобно…

Вечером за окном посыпался первый снег.

– Так рано, – удивилась Вера.

– Это поздно. – Артем доедал котлету. Он ничего не сказал про непривычный привкус мускатного ореха, хотя, судя по выражению лица после первой пробы, явно его почувствовал. – Наверное, ты с собой запас тепла привезла.

Вера хотела сказать, что у нее нет зимних сапог, и спросить, где тут лучше закупаться одеждой и обувью, – за последнее время подписчики накидали достаточно донатов, можно позволить себе обновить гардероб. Открыла было рот – и тут услышала непривычный шум за стеной на лестнице. Это были шаги. Не соседское торопливое «топ-топ» – потом звенели ключи и хлопала дверь, – а тяжкая шаркающая поступь, которую сопровождал скрежет, будто что-то металлическое скребло по ступеням. Вера застыла, положив ладони на стол, потом встала и направилась мимо удивленного Артема в прихожую.

Она приникла к запылившемуся изнутри глазку, разглядывая мутную, тускло освещенную лестничную клетку. Шаги приближались – один, другой, скрежет. Один, другой, скрежет. Ни звона ключей, ни дыхания, ни шороха одежды. Наконец задребезжала разбитая кафельная плитка у последней ступеньки перед их площадкой – тот, кто поднимался по лестнице, наступил на нее.

Первым в глазке показался шест – вместо букв или фигурки на нем была цифра, пятерка. А потом, точно поняв, что его так не видно, обладатель шеста сделал несколько шагов назад и предстал перед Верой: мальчик в советской школьной форме, покрытой беловатым налетом не то изморози, не то плесени, – а может, это пыль в глазке придавала ей такой вид. Мальчик уставился на Веру мраморными шариками заиндевевших глаз и медленно поднял свободную руку в пионерском салюте.

– Артем! – закричала Вера.

Артем вылетел в прихожую, споткнулся о тапки и чуть не упал, Вера подхватила его в полете и толкнула к глазку:

– Ты видишь?

Артем послушно приник к двери, протер глазок, снова туда посмотрел. Вера оттолкнула его, чтобы убедиться, что мальчик стоит на прежнем месте, с ничего не выражающим лицом, держа над головой согнутую руку и свою пятерку на шесте.

– Ты видишь?

– Что?

– Ты его видишь?!

– Что ты орешь? Кого я должен видеть?

Вера распахнула дверь, волна холода ворвалась в прихожую. Мальчик продолжал стоять посреди лестничной клетки, словно в почетном карауле, и в упор смотреть на Веру – без укора, без злости, не двигая ни единым мускулом фарфорово-бледного застывшего лица. Губы его были перечеркнуты вертикальными черными штрихами.

– Рот! – ахнула Вера. – У него зашит рот!

– У кого? – Артем взял ее за плечи и пару раз хорошенько встряхнул.

– Я все удалила! – вырываясь, кричала мальчику Вера. – Все стерла! Я же вам ничего не сделала!..

На площадку, проскользнув мимо хозяйских ног, выбежал Бусик. Он зашипел на мальчика и ринулся вниз по лестнице. Вера увидела мелькнувший за перилами встопорщенный бело-серый хвост, а когда снова перевела взгляд на лестничную клетку, пионер-отличник с зашитым ртом уже исчез, будто испарился.

– Бусик! – Артем бросился за котом. – Вера! Лови его!

Дверь подъезда была без домофона, и она оказалась распахнута настежь. Бусик вылетел в запорошенный снегом двор и моментально пропал из поля зрения – белое на белом. Артем, Вера и соседские дети долго бегали по окрестностям, кричали: «Бусик! Бусик!» – но все тщетно. То ли Бусик тоже увидел холодного гостя в школьной форме и испугался его, то ли его увлекли запахи улицы, снега, других котов и в особенности кошек – Артем с Верой так и не успели его кастрировать, все собирались в ветеринарку, но постоянно находились другие, более важные дела. Он и прежде при первой возможности норовил удрать на лестницу, но обычно удавалось вовремя захлопнуть дверь или изловить его на площадке. А теперь Бусик, Котобус, совместно воспитуемый кот, пропал бесследно.

– Он же дворовый, должен найти, что пожрать и где укрыться, – успокаивал Веру Артем, пока они, тяжело дыша, поднимались к себе в квартиру. – Потом еще поищем, объявления развесим. У Петровны из второго подъезда кошка на год пропадала, а потом ребята ее в Руднике нашли, еще и с приплодом…

Артем закрыл дверь, оперся рукой о стену, не давая Вере проскользнуть из прихожей в комнату, и спросил:

– Кого ты тогда увидела?

И Вера, устало прикрыв глаза, рассказала ему все – и про то, как сняла все-таки ролик на кладбище, и про МАШУ еще раз, и про одноногого мужичка, и про лес из шестов, и про мальчика в школьной форме с пятеркой на шесте, который просто стоял и смотрел, словно это было такое пионерское задание – прийти к ним под дверь и уставиться прямо в глазок…

– Но я все стерла, – плакала Вера. – Я не выложила ролик. И я им ничего не сделала… Это все не взаправду, это… это галлюцинации. Это нервы, понимаешь, у меня в Москве… а, неважно… Это все нервы…

– Угу, – кивнул Артем, и Вера опять отправилась рыдать в ванную.

Больше тем вечером они не разговаривали и даже старались друг на друга не смотреть. Потом Вера расстелила постель: «Я спать» – и откатилась к самой стенке.

Артем молча выключил в комнате свет.

Утром Артем разбудил Веру пораньше. Допивая отвратительный растворимый кофе, она с удивлением наблюдала, как он собирает в пакет какое-то угощение: конфеты, яблоки, чекушку водки, которая давно стояла в холодильнике непочатой, нарезанную половинку черного хлеба…

– Мы в гости едем? – спросила Вера.

– В гости, да.

– Я могу маффины в кружке испечь. Прямо в микроволновке, это быстро…

– Вер. – Артем завязал пакет. – Давай как-нибудь без маффинов.

Уже по дороге Вера догадалась, куда они едут, и не удивилась, только привычно вздрогнула, увидев впереди знакомые шесты. Артем припарковал машину у съезда к кладбищу, быстро пошел по тропинке, лавируя между могилами, и наконец остановился у шеста с надписью «МАМА». Развязал пакет, выложил у могилы собранные дары, открыл водку и вылил немного прямо в снег, положил на плиту кусок хлеба. Потом достал из рюкзака баночку с голубой краской, кисть и молча принялся подновлять оградку.

Вера поежилась, вспомнив, как видела этот шест среди других, обступивших двухэтажку рядом с их домом. Значит, к маме на поклон пришел. Ну правильно, мама, может, и оттуда простит, заступится, объяснит другим, что ничего такого им не сделали, пусть успокоятся, оставят дурочку с миром и не мешают ее мальчику устраивать личную жизнь. Вера представила, как они там, внизу, сходятся на тихое собрание в какой-нибудь обледеневшей подземной полости и решают ее судьбу. Видение получилось таким ярким, правдоподобным, что она помотала головой, потом, чтобы отвлечься, прошлась по тропинке вокруг могилы и все-таки решилась взглянуть на мать Артема.

С выгоревшего овального портрета на кресте смотрела коротко стриженная, кудрявая женщина со строгим советским лицом. Артем во многом пошел в нее – нос такой же, линия бровей, – только у него лицо было подвижное и улыбчивое, а у матери – серьезное, с тяжелым взглядом. То ли это была просто самая лучшая, парадная ее фотография – вон даже брошка у ворота еще различима, то ли мать Артема была, что называется, женщиной трудной судьбы, навсегда отпечатавшейся в ее чертах. Работа, дом, сын – про отца Артем ни разу не упоминал, молодым умер, наверное. Может, на шахте погиб, тут же постоянно метан взрывается, вон на старом участке через дорогу целая аллея могил, все в один день погибли, и все молодые… Холодные, одинокие полярные ночи, все сама, поставить бы на ноги, образование дать, чтоб приличным человеком вырос, чтоб помереть окончательно измотанной, но спокойной, зная, что сделала все, что смогла, и мальчик без нее не пропадет.

«Простите меня, пожалуйста, – мысленно попросила Вера. Слова возникали в голове медленно, будто с задержкой, и проговаривались как-то бесконечно долго, с усилием. – Я никого не хотела обижать, ни над кем не смеялась. Я просто хотела сделать интересный ролик…»

Конечно, матери Артема не понравилась бы Вера, столичная фифа без профессии. Кто она там – блогер? В интернете красуется? Это разве работа? Развелось без нас этих блогеров, только дурят народ, болтают и задницы свои показывают. Вон их судят уже, мошенников. И косички эти разноцветные, взрослая ведь уже женщина. Чем, значит, занимается, по чужим домам лазает? Ну да, заброшенные, но чужие все-таки. Люди там жили, уют наводили, планы строили. Она пирог хоть испечь умеет? Хороший, сытный курник? Маффины в кружке печь собиралась? Это что такое – маффины? Рамен, терияки? Что это, таким разве наешься? Она не вегетарианка, часом? Понятно, не кормит тебя, только выпендривается. В доме пыль везде, на потолке в углу паутина. То есть как «это Питер»? Она назвала паука Питером Паркером и не хочет разрушать его дом?

«Я умею готовить, – подумала Вера. – Я люблю готовить и дома убираю, а пауки – они полезные, они мошку ловят. У вас тут такая мошка кусачая, потом кругляшки красные на коже остаются и никак не сходят».

Ишь нежная какая, работать не хочет, паутину убрать не хочет, ничего не умеет, мужика черт знает чем кормит. Возвращайся в свою Москву, бездельничай там с такими же, блогерствуй на здоровье. Артему здешняя нужна, хозяйственная, он и так лоботряс, за компьютерами своими весь день сидит, вон зеленый какой, худющий. Потому он и не предлагает тебе ничего, и замуж не позовет, даже не жди. Слабохарактерный, а соображает. Надо ему нормальную, чтоб заботилась, потом внучата пойдут, их ко мне возить будут, хоть одна радость – слышать из промерзшего подземелья, как внучата топают сверху, смеются. Потом вырастут, а Артем ко мне ляжет, рядышком, к маме под бочок, как в детстве. А тебя не пущу, бездельница, обидчица, тебя земля выплюнет…

– Я замерзла, – сказала Вера и зашагала обратно к машине.

Она вроде и понимала, что все это только у нее в голове, что мама Артема, может, была женщиной добродушной и веселой, вырос же он в кого-то такой же, – но от обиды наворачивались слезы. Она давно не чувствовала себя настолько чужой и никчемной, вторгшейся в круговорот серьезной, размеренной жизни и такой же смерти со своими съемками, блогом, влюбленностью и московскими цветными косичками.

– Ты правда во все это веришь? – спросила она, когда Артем вернулся в машину и сел рядом. От него пахло свежей краской.

– Нельзя людей беспокоить, – уклончиво ответил Артем. – Еще не хватало, чтобы ролик твой разошелся и народ стал по кладбищу шариться так же, как по заброшкам. В заброшках, особенно в Руднике, и так сплошные туристы с блогерами.

– Ты там тоже шаришься.

– Мне можно.

– И я…

– Тебе тоже можно.

– Заброшки – это же ваш… ну, бренд. Знаешь, в Калининграде заброшенный Дом советов есть, он похож на гигантскую голову робота. Местный мем. Даже городскую легенду придумали, что когда-нибудь он выкопается целиком и ка-ак пойдет… Его все сносить собираются, вроде начали уже, но жители против. Его на футболках рисуют, на сумках сувенирных, вам бы тоже магнитики с заброшками делать и прочее, спрос-то есть.

– Заброшки ладно, но кладбище… Нельзя его в это превращать… в мем. Нехорошо. Про заброшки снимай сколько хочешь, можешь сама с ними футболок наклепать. А шесты оставь покойникам.

– Значит, все-таки веришь…

Артем начал пальцем рисовать на запотевшем стекле машины что-то неопределенное.

– У мамы оградка давно облезла, подновить надо было.

– Она тебя одна растила?

– Угу.

– А отец… он на шахте погиб, да?

Артем криво ухмыльнулся:

– Жив, цел, орел, бухает где-то. В последний раз года три назад являлся. Дай, говорит, два косаря, или ты мне не сын. Не сын, говорю, и вообще рожу вашу синюю я впервые вижу, дядя. Обиделся, все ящики почтовые в подъезде раскурочил, с ментами увозили. Зато больше не приходит.

– А эти ходят…

– Потревожила ты их. Я бы тоже рассердился.

– И накостылял бы мне шестом? – неожиданно для себя хихикнула Вера.

– Не, врага надо атаковать психически. Так что они все правильно делали.

– А теперь перестанут? Выпьют, закусят – и перестанут?

– Вер. – Артем заглянул ей в лицо. – А ты это за чистую монету, да? Призраков с шестами по правде боишься? Кажется тебе. Тут померещилось, там причудилось. Сама говорила, что впечатлительная. Не будь ты впечатлительная – не влюбилась бы так в заброшки, не писала бы столько про «город-одуванчик»… Да, я на тебя подписан. Тут для тебя вдобавок другая планета, это ж не в соседнюю область переехать. У меня знакомый в больничке в соседнем районе работает, сходи к нему, успокоительного выпишет и прочего… от кукухи.

– Я что, по-твоему, чокнутая?

– Я к нему сам ходил.

– А ты зачем?

– Я ж айтишник, – нарочито серьезным тоном объяснил Артем. – Тоже бездельник вроде тебя. А когда человек не трудится в поте лица, как все, на стройке, в шахте – у него кукуха едет.

Он завел мотор, а Вера опять тихо засмеялась.

– Знаешь, я и раньше таблетки эти пила, от кукухи. В Москве еще, думала, тут не понадобится, новую жизнь начну.

– А что у тебя там-то было? Тоже покойники по лестнице шастали?

Вера задумалась. Три врача поставили ей три разных диагноза, и все как-то не очень располагали к перспективам счастливой совместной жизни. Длинные такие диагнозы, для человека, не слишком знакомого с проблемами ментального здоровья, – пугающие, а для знакомого – очень уж расплывчатые. И галлюцинаций у нее не было уже очень давно, с первых курсов института, наверное.

– Да так… неврозы всякие, тревожность.

– Вот видишь – тревожность. А ты по кладбищам шаришься.

Вера обернулась и посмотрела в окно сзади. За ним, удаляясь, покачивались кладбищенские шесты.

К врачу Вера ходила почти крадучись, у дверей больницы долго озиралась, чтобы убедиться, что поблизости нет никого из соседей. Знакомый Артема оказался рано облысевшим пухляшом, немного суетливым, но внимательным. Вере он чем-то напомнил этого, и, приглядевшись, она поняла, что дело в ясных, почти прозрачных голубых глазах. Она рассказала врачу больше, гораздо больше, чем Артему, о некоторых моментах все равно благоразумно умолчав. И потом ревниво следила, как пухляш выводит в заключении: «Сознание ясное, на вопросы отвечает четко. Функции памяти не изменены, интеллектуальный уровень не изменен. Критические замечания к своему состоянию воспринимает адекватно».

Пухляш успокоил Веру, что от резкой смены обстановки бывает и не такое, заверил, что госпитализация ей ни при каких обстоятельствах не грозит, рассказал смешную историю о местном пациенте с лунатизмом, который как-то ночью съел всю имевшуюся в холодильнике колбасу и временно переехал в отделение гастроэнтерологии. Потом выписал три вида таблеток. Это было немного – когда-то Вере приходилось выпивать на ночь целую пригоршню.

Выйдя с пакетиком из аптеки, Вера увидела на другой стороне улицы старую, явно оставшуюся еще с советских времен вывеску «Парикмахерская». Отправилась туда и попросила срезать к чертовой бабушке все цветные косички. Это давно пора было сделать, они отросли и растрепались. Получилась симпатичная короткая стрижка, которую явно довольная своей работой парикмахерша все ерошила перед зеркалом, укладывая то на один бок, то на другой. Вера с легким удивлением разглядывала свои золотисто-русые волосы – после многолетних экспериментов с разными красками она успела забыть, какого они на самом деле цвета.

– Хотите, мелирование сделаем? – спросила парикмахерша.

– Не надо, и так хорошо. Красивый же цвет, правда?

– Очень красивый. У вас прекрасный оттенок, такой… медовый.

– Медовый, – с удовольствием повторила Вера, и по языку как будто разлилась легкая сладость.

Артем был немного озадачен ее новым обликом, тоже, как парикмахерша, потрепал медовые волосы, а потом сказал, что так даже лучше. Зимой выскользнет косичка из-под капюшона – и заиндевеет, хоть отламывай, а летом Вера вечно цепляла на заброшках какие-то веточки и репьи.

Вера начала пить таблетки, несколько дней ползала, как сонная муха, протягивала руку за солонкой или телефоном – и задремывала на несколько секунд, пытаясь ухватить пальцами воздух. Потом приходила в себя и понимала, что солонка дальше или левее. Артем говорил, что она похожа на сомнамбулу, и закрывал на всякий случай окна на шпингалеты, хоть она и объясняла ему не один раз, что хождение лунатиков по карнизам и крышам – миф и что она не лунатик, это побочный эффект от таблеток, который скоро пройдет.

Может, это и сейчас из-за таблеток, думала Вера, еще одним крошечным рывком подтаскивая продрогшее тело ближе к тумбочке, на которой хранились беруши. Смешала с алкоголем или забыла, что уже приняла положенную на сегодня дозу, – и приняла их еще раз. И все это полусон, тумбочка совсем не здесь, Вера ползет в противоположную сторону, к стене, или вот-вот свалится на пол. А шаги, скрежет и, может, даже холод ей просто снятся. Полусон – странная штука, почти волшебная, с непривычки ее и за осознанное сновидение принять можно, и за путешествие по «тонким мирам». Половина сознания бодрствует, половина спит, а мозг соединяет воспринимаемое и с той и с другой стороны, как умеет.

Может, это просто полусон, надо потерпеть, постараться заснуть полностью, и тогда все пройдет. Через пару часов она проснется окончательно, все вспомнит и долго будет чесать стриженый затылок, удивляясь играм собственного разума.

Грузные шаги, за которыми неизменно следовал скрежет, создавая ритм какого-то биомеханического вальса – «раз-два-три, раз-два-три», приблизились. Кто-то тяжело сел на кровать совсем рядом, в полуметре от Вериного лица. Ни дыхания, ни движения, только холод.

– Я не сниму маску, – хрипло прошептала Вера. – Я буду угадывать…

Наконец препараты вроде бы начали действовать как надо. Вера стала чуть менее шустрой и говорливой, зато больше не шарахалась от каждой тени и не оборачивалась испуганно на скрежет качелей во дворе. Ей казалось, что тексты в ее блоге получаются уже не такими остроумными, будто мысли замедлились и поскучнели, поэтому Вера сосредоточилась на роликах и фотографиях. «Город-одуванчик» цвел и приносил плоды, подписчики прибавлялись, все с нетерпением ждали впечатлений от первой в Вериной жизни полярной зимы – хоть до нее и было еще далековато. Они с Артемом съездили в очередной заброшенный поселок, Вера наснимала кучу материалов и теперь азартно с ними возилась.

А потом, ночью, когда они лежали рядышком в кровати и Артем гладил ее по голой спине, Вера увидела, как за окном быстро всходит большая золотистая луна. Не успев удивиться красоте и скорости зрелища, она вдруг заметила, что за луной тянется железная палка, услышала знакомый скрежет по стене и поняла, что это позолоченный круг на шесте, блестящий, совсем, наверное, новый. Снаружи скреблось и шуршало, пара пухлых пальцев – на одном большой перстень, такие любила Верина бабушка, – легла на карниз.

– Ты видишь? – отрешенным, ничего не выражающим тоном спросила Вера.

– Что?

– Там, за окном. Круг на шесте, золотой. А вон рука. И лицо, смотри, лицо показалось, тоже круглое, и очки… такие… как у учительницы…

– Вера, это луна. – Артем повернул ее к себе. – Сегодня суперлуние, везде же писали.

– Луна… – Вера снова попыталась взглянуть в окно, но Артем набросил ей на голову одеяло, а сам встал и быстро задернул шторы.

– Это луна, – уговаривал он. – Спи. Потом еще раз к доктору сходишь. А пока давай спать, пожалуйста. Мне завтра вставать рано.

Вера уткнулась лицом в подушку и замолчала, а через минуту услышала тихий размеренный храп.

На следующий день Вера встала совсем рано, вместе с Артемом. Тот чмокнул ее в губы и ушел, а Вера достала из холодильника все запасы мяса и принялась готовить холодец. Она с остервенением рубила кости, чтобы голяшки влезли в кастрюлю, вычищала ножом пленки, процеживала бульон. От густого мясного духа, наполнившего квартиру, кружилась голова, воздух, казалось, стал вязким и жирным, капельки пота на сосредоточенном Верином лице были маслянистыми на ощупь. Надо выпить еще таблетку. Лавровый лист, перец, морковь, горошек. Артем говорил, его мама всегда клала в холодец зеленый горошек. Тапки хлюпали по лужам на линолеуме, ошметки мяса прилипли к кухонному гарнитуру, один, с острым кусочком желтоватой кости, улетел на потолок, и Вера счистила его черенком швабры. Пожалуй, бокал вина не повредит. И второй тем более. Горячие волокна свинины и говядины обжигали пальцы, но Вера разбирала их старательно и торопливо, не дожидаясь, пока они хоть немного остынут, и не обращая внимания на боль.

Наконец Вера разлила густое варево по эмалированным емкостям. Двух имеющихся не хватило, но в кладовке неожиданно нашелся блестящий, чистенький больничный лоток в форме почки. Посмеявшись, Вера хорошенько промыла его, залила туда оставшуюся часть холодца и вынесла все на балкон. По балкону она шествовала медленно, глядя прямо перед собой, точнее – на холодец. В холодце точно ничего такого не примерещится.

Когда Артем вернулся домой, Вера сидела за столом в старательно вымытой кухне и открывала вторую бутылку вина. В холодильнике стояло еще несколько – после первой идти в магазин напротив было уже не так страшно. Вера молча достала еще один бокал и щелчком отправила его на противоположный конец кухонного столика – не упал он только каким-то чудом. Артем повел носом – все вокруг было пропитано ароматом крепкого бульона и приправ.

– Я приготовила холодец, – сказала Вера. – Наверное, уже почти застыл.

– Не люблю холодец, – пожал плечами Артем и тоже налил себе вина.

– Почему? Ты же говорил, мама всегда его по праздникам готовила. С г-горошком…

– Готовила. Но я же не говорил, что он мне нравится. Так, съедал кусочек, чтоб маму не обижать.

– Но я… я весь день его делала…

Вера растерянно посмотрела на свои обожженные, порезанные пальцы, ополовинила бокал и сказала:

– Нам надо уехать.

– В смысле, куда уехать?

– Куда-нибудь. В Питер, в Москву, только подальше отсюда. Подальше от них. Они обиделись, они теперь не отстанут. Я все равно не выдержу здесь зиму. Когда полярная ночь и их заметает. А они тянутся к теплу, идут на свет…

– Тебе просто надо подлечить голову, и все пройдет.

– Я не чокнутая! – закричала Вера, резко встала и отошла к окну. Пустая бутылка из-под вина, стоявшая под столом, покатилась по полу. – Я больше не могу здесь, не могу. Давай уедем, пожалуйста…

– Ну… – Артем вздохнул. – Уезжай, раз так.

– А ты?

– Я не поеду… прости. Это как-то… – Зажурчало вино – Артем наливал себе еще. – Я здесь вырос. У меня здесь все. Работа, друзья, это… это мой город. Я люблю Воркуту, тундру люблю. А заброшки, а морошка… тьфу ты, в рифму получилось. – Он нервно засмеялся.

– Но в Москве возможностей больше! А в Питере красиво и все сумасшедшие. Там ГПТ живет… Начнем все заново, с чистого листа, а сюда приезжать можно.

– Думаешь, все мечтают к вам уехать, в Москву с Питером? Кто мечтал – давно уехал. А мое… мое – здесь, понимаешь? Не хочу я с чистого начинать, мне все нравится.

– Значит, не поедешь?

– Не поеду, – уверенно и больно отрезал Артем.

– А я?.. – Вера сморгнула слезы. – Я думала, ты меня…

– Ну… – Если бы Вера не стояла к Артему спиной, то увидела бы, как тот отводит взгляд и прикусывает губу. – Мне с тобой классно. Без тебя, наверное, не очень будет.

– Не очень…

– Никуда я не поеду. Вер, я правда хорошо к тебе отношусь, но…

Произнесший эти слова голос будто раздвоился, будто заговорили одновременно Артем и этот. К Вере опять хорошо относились. Очень хорошо относились.

Вера шагнула к столешнице, выдернула из подставки нож – тот дрогнул и звякнул в ее руке. Потом взяла чистую тарелку, улыбнулась сквозь слезы:

– Ну холодец-то будешь?

– Нет.

Тарелка врезалась в стену рядом с головой Артема, разлетелась на четыре куска и мелкую фарфоровую пыль. А потом Вера бросилась к нему и ударила ножом в живот – раз, и еще, и еще.

– Со мной. Так. Нельзя, – повторяла Вера, глядя в его осоловевшие глаза. – Я больше. Никому. Не позволю. Так. Нельзя. Ты понял? Кивни. Ты понял?!

Артем упал лицом в стол.

С утра надо будет избавиться от тела, подумала Вера, вытирая руки кухонным полотенцем. Она уже заранее чувствовала, как это будет непросто, как растечется потом боль по натруженным мышцам.

«Я думал, ты с Москвы, а не с Питера», – насмешливо сказал у нее в голове Артем, с которым все было легко. Даже нож входил в него, как в хороший холодец, и вскрикнул он только единожды, негромко и удивленно, как будто и это не воспринял всерьез.

«В Москве расчлененки не меньше, если не больше, – хмыкнула в ответ Вера, торопливо глотая вино прямо из бутылки. – Просто в Питере это бренд».

«А ты все-таки чокнутая».

«Я в психушке лежала, милый. Трижды».

«Милый. При жизни ты меня так не называла…»

Потом она долго разговаривала с Артемом и все ему наконец объяснила, разложила по полочкам. Что призраки с шестами реальны, а ему стоит отнестись наконец серьезнее и к ней самой, и к ее проблемам, и к их странному союзу, в конце-то концов. Разве так можно: не обсуждать будущее, не строить планов, жить одним днем? Он даже ни разу не сказал, что любит, все вышло как-то само собой, легко. Ну конечно, ему же нравится, когда все легко. На это Вера и повелась, так что она тоже виновата. И ни единого букета, бусиков там, трусиков сексуальных – нет, ей не нужны дорогие подарки, но это же знаки внимания, проявления любви, их отсутствие – это сразу «ред флаг», и он развевался прямо у нее перед лицом, но она старательно его не замечала, ведь с Артемом было так легко…

С этим легко не было. Он отбивался и так орал, что Вере пришлось всадить кухонный топорик прямо в его разинутый рот. Он даже ударил Веру по лицу, а это уже не «ред флаг», это точка невозврата. И потом с ним тоже пришлось изрядно повозиться, но Вера не зря смотрела столько трукрайма.

А ведь она совсем забыла про этого с Артемом, да и жгло ее больше всего воспоминание о разговоре на кухне, об этом «я к тебе хорошо отношусь» за поеданием заботливо приготовленного Верой супа. Жгло осознание того, что она, живая, любящая, хозяйственная, оказалась всего-то-навсего пройденным этапом. Все остальное почти стерлось из памяти, Вере уже начало казаться, что это был сон, мстительная фантазия, и этот живет себе поживает в Москве дальше, уже небось бабу новую нашел, скучную бестолочь себе под стать. Но она все равно тщательно просматривала по утрам все московские паблики, интересуясь вовсе не новостями о подтоплениях, сбоях на ветках метро, зажировке манула и новых запретах.

Вера допила очередную бутылку вина, Артем у нее в голове давно молчал, стало скучно. Она разблокировала телефон, заглянула в чат ГПТ – все изучали тридцать с лишним фотографий руин старинной усадьбы, которые обнаружил где-то под Костромой Конрад Ворстий.

«Я уезщдю с Воркуты новый такой же кат этот все они одинакоы», – написала Вера. Буквы плыли перед глазами, только автозамена кое-как спасала.

«Проспись», – посоветовала Точка.

«Знойная женщина,– ехидничал ГПТ.– Сердцеедка».

«Непрправда я его не ела», – задумчиво взглянув на неподвижный затылок Артема, ответила Вера и выключила телефон.

Она сделала еще один рывок вперед, нога дернулась, и что-то с грохотом упало с кровати на пол. Ну конечно. Артема она не ела, еще чего не хватало, она ела холодец. Вышла, пошатываясь, на балкон, взяла тот самый почкообразный медицинский лоток, соскребла вилкой застывший жир и потом лежала на кровати в темноте, жевала, задремывала, просыпалась и снова ела. Холодец получился прекрасный, с насыщенным, обволакивающим вкусом, вот только зеленый горошек был там совершенно ни к чему. Выплевывая горошины прямо на простыню, Вера съела все до последнего кусочка, отшвырнула пустую емкость, достала из-под подушки маску, осторожно выправила из-под резинки пряди волос, чтобы не испортить новую прическу, и уснула.

А дверь на балкон осталась открытой. Вот как все было. Теперь все всплыло, сложилось и сплелось в единую картину.

Вера вздохнула, перевернулась на спину и непослушными пальцами стянула с лица маску. Сморщила нос, заморгала, привыкая к дневному свету.

На краю кровати сидел Артем, вперив в нее немигающий взгляд затянутых бельмами изморози глаз. Они были даже красивыми, такими… опаловыми, и в них посверкивали грани мельчайших ледяных кристаллов. На плече Артем держал шест, на верхушке которого металлические полосы складывались в невинное младенческое «ТЁМА» – вместо точек над «Е» топорщились два выступа, будто рожки, которые дети норовят поставить друг другу на фото.

А у изножья кровати к стене был прислонен второй шест. Новенький, пушистый от белоснежного инея. Его украшал любовно вырезанный из жести прямоугольник мобильного телефона, с логотипом и круглыми «глазками» объективов. Несколько секунд Вера смотрела на него, а потом начала хохотать. Смех рвал простуженное горло, вырывался наружу сипящим клекотом, но она все никак не могла остановиться.

Артем протянул ей руку.

– Какой славный. Наконец-то ты мне что-то подарил, – прошептала Вера.

Артем кивнул, точнее, ничего не выражающая белая маска его лица двинулась вверх и вниз. Вера слабо улыбнулась и без колебаний вложила свои подрагивающие пальцы в его твердую ледяную пятерню.

Я пришла в прошлую субботу на наше кладбище, а с бабушкиным участком что-то неладно…

Вообще-то кладбище – довольно безопасное место, если, конечно, вы пришли сюда с благими намерениями. Проверка собственной храбрости, кстати, под них не подпадает, уж извините. В остальном, как там мы в детстве декламировали: «Кладбище открыто для живых навек. Заходи скорее, всякий человек!»

Заложено наше кладбище было как моровое, в разгар бушующей чумы, в восемнадцатом веке. После усмирения страшной болезни, сильно сократившей население города, необходимость в большом количестве погостов отпала – потенциальных покойников столько не набиралось. Но нашему кладбищу повезло – его решили оставить, и небольшое, даже тесное, оно продолжает существовать, уже ничем не напоминая об истории своего основания.

Из чумного оно превратилось в купеческое. Купцы не жаловали вычурные надгробия и скульптуры, предпочитая скромные обелиски из черного гранита, без эпитафий и украшений, зато дату рождения и смерти указывали с точностью до дней и даже часов.

Обычно крестьян, которым не суждено было вернуться домой из города живыми, по традиции, сохранявшейся аж до первых лет советской власти, хоронили при дороге, ведущей на их родину. Так на старых городских кладбищах собирались своеобразные землячества, на нашем – сергиево-посадские и ярославские уроженцы, считай, соседи.

На кладбище мы всегда ходили вдвоем с бабушкой. Наверное, поэтому мысленно я всегда называла родные могилки бабушкиным участком. Сначала я ходила с бабушкой, потом – к бабушке. К бабушке-покоенке.

Одна пересадка с красной линии на оранжевую, потом минут десять по мосту через железную дорогу, и мы на месте.

Если прочертить линии от одного родственного захоронения до другого, а потом до третьего, то выходит треугольник, острым концом указывающий на церковь или сразу на выход с кладбища – такая своеобразная стрелка, не ошибешься. Есть и другие ориентиры: у Козловых надо свернуть налево, напротив – Малавины, а Палишневы – наши соседи по бабушкиному участку.

Могильные участки чем-то похожи на дачные, как бы странно это ни звучало. Даже не дача, а садовое некоммерческое товарищество, с шестью сотками на нос, домишками, огородиками и яркими цветочными грядками за плотной стеной заборов, состряпанных из всего, что смогла применить хозяйская смекалка,– тут и приваренные основы панцирных кроватей, и обрезки труб, и кованые оградки, сквозь которые вылезают наружу плети малины и смородины, а над ними, над «ничейной», общей территорией нависают яблоня, облепиха, вишня и ирга. И эти плотненькие ряды участков разделены узенькими улочками, где едва проедет запорожец или жигуленок, зато бесстрашно гоняют на великах ребята, приехавшие на каникулы. А забор вокруг СНТ прочно отделяет своих от чужих, тех, деревенских, которые постоянно проживают вокруг оплота дачного отдыха и труда и, по слухам, так и норовят проникнуть в святая святых через наглухо запертую калитку на задах участков, которая всегда ведет в какой-нибудь лесок, пугающий и одновременно притягивающий дачную ребятню.

Так и здесь, разве что без ребятни, живой ребятни. Ты знаешь соседей, ориентируешься на захоронения и идешь будто по дачному поселку: «Свернули у Анисиных, никак забор не поправят, направо от Петровых». Помнишь мертвых родственников тех, кто убирает соседние могилки, но и они для тебя запоминаются не по именам, которыми представились, если вообще представлялись, а по тем, что выбиты на памятнике. Что это именно кладбище, а не садовое товарищество, напоминают разве что редкие эпитафии в качестве путевых знаков, те самые, которые не жаловали купцы. Вот потомственный дворянин с некоторой издевкой вещает проходящим мимо живым: «Прохожий, остановись. Обо мне, грешном, помолись. Я был, как ты. А ты будешь, как я».

Научившись читать, я при первом же посещении кладбища вместе с бабушкой с большим удовольствием вслух прочла эту надпись и без устали декламировала ее нараспев, пока бабушка, даже не поднимая головы и продолжая убираться на нашей могилке, не пообещала, что потомственный дворянин непременно лично придет поблагодарить меня за хорошую память и умение читать. Очень действенно и педагогично, что тут сказать. Я до сих пор прохожу мимо этой могилы молча, чтобы не провоцировать, хотя уж казалось бы… Но с некоторыми соседями только так.

За отсутствием дачи бабушка выращивала рассаду для дедушки: все эти бархатцы, анютины глазки, колокольчики, клубнику. Даже кусты сирени и чубушника выбирались бабушкой в свое время с особой придирчивостью – чтобы цвели попышнее и подушистее. Искусственные цветы тоже приносились каждый раз новые, и покупались они заранее, а не впопыхах на развале у кладбищенских лоточников.

Клубника всегда растет здесь крупная, сочная. Но ягоды с кладбища есть было ни в коем случае нельзя – они принадлежали исключительно тем, кто здесь погребен. Все, что приносилось на кладбище для украшения, что росло на кладбище, что покоилось на кладбище, всегда оставалось на кладбище. Таков порядок.

У любого места должен быть хозяин, тот, кто следит за порядком, и отвечает за исполнение правил, и имеет полное право наказать нарушителей. У леса это леший, у водоемов – водяной, у дома – домовой, у садового товарищества – председатель, а у кладбища – первый и самый последний покойник.

По крестьянским представлениям, первый схороненный на кладбище считается хозяином кладбища, а уж каждый новый – охранник, приворотник до следующего покойника. На нашем кладбище трудно определить хозяина, вполне возможно, что хозяев была не одна сотня погребенных в одной чумной могиле. Да и приворотники не задерживаются – как ни придешь своих навестить, всегда в церкви кого-то отпевают… Впрочем, знания эти никому сейчас не нужны, разве что колдунам. Кладбищенская магия самая сильная, говорила бабушка. Землей с могилки полного тезки можно излечиться, ее используют и воры для усиления своего противоправного ремесла. Любовные привороты делаются с использованием веток кладбищенских деревьев: липы, клена, тополя. А уж страшные заклятия на смерть, напрямую связанные с общением с покойниками, накладываемые на предметы, еду и питье, считай, такое частое явление, что не успеешь ягодку, сорванную с могилки, в рот отправить, уже обречен, и ничем тебе не помогут никакие врачи.

Для кого же тогда оставляли все эти конфеты, пасхальные яички и даже печенье, такие красивые, привлекательные и аппетитные, но после бабушкиных слов вселявшие в меня только ужас? Папа утверждал, что для бездомных, мол, съедят и помянут добрым словом покойного, с чьей могилки полакомились. Только вот ни разу, даже в лихие времена, никаких бездомных на нашем кладбище я не видела. И бабушка только фыркала на папины объяснения.

– Только не говорите ребенку, что это мертвецы сами пируют! – предостерегал ее мой папа, и она опять фыркала. Но то, что она не спорила с папой, при этом не опровергая его слова, почему-то убеждало меня в наихудшем сценарии: едят мертвецы, а оставшееся прибирают себе колдуны. Хорошо еще, что я знала и соблюдала правила, а значит, ничего мне не грозило.

И еще я видела кладбищенских крыс, устраивающих норы в заброшенных могилках. Они тоже никогда не голодали, и причина их безбедной жизни вовсе не так ужасна, как можно заподозрить в первую очередь. Мертвецов им есть совершенно не обязательно, если вы об этом подумали.

На самом деле обычай оставлять еду на могилах, чтобы ее могли забрать неимущие и нуждающиеся, очень правильный, но сейчас он уже утратил первоначальный посыл. Это я узнала, став постарше, но и тут бабушка постаралась со своими байками да быличками.

На нашем кладбище есть одна могила, совсем не примечательная, обычная, но я всегда внутренне сжимаюсь, когда вижу аккуратно вывешенные на оградке пакетики с конфетами и особенно с печеньем. Хотя здесь похоронены совсем незнакомые люди, они все равно в силу обстоятельств воспринимаются как соседи, как знакомцы. Бабушкины соседи.

Бабушка очень скупо рассказывала о своем детстве, о деревне, в которой родилась, но зато если уж что-то вспоминала, то на меня это, как понимаете, производило неизгладимое впечатление. Благодаря своеобразным бабушкиным спонтанным воспоминаниям я, к примеру, никогда не ем плесневелую пищу, даже если у фрукта тронут только бочок, если точечка на корочке, которую легко срезать и выбросить, когда очень жалко из-за такой, казалось бы, ерунды выбрасывать весь продукт. Сейчас я уже научилась справляться с приступами паники, когда по недосмотру укусишь булочку, а по вкусу понимаешь, что не напрасно пишут срок годности, даже если внешне вроде бы все в порядке. Любой овощ с едва наметившимся потемнением на кожуре немедленно отправляется в мусорку, как и батон хлеба, даже если есть сомнения по поводу белой паутинки на корочке, что это просто мука, самая обычная мука. Такой хлеб никогда не пойдет на сухарики, банка вкуснейшего варенья не спасется простым снятием верхнего слоя, а экзотический фрукт, с большим трудом добытый в несезон, так никогда и не будет мною попробован.

Потому что на целое семейство бабушкиных однодеревенцев (так она их называла, непривычно для моего уха, и фыркала, когда я поправляла на «односельчан»: «Не село у нас, а деревня!») колдун наслал порчу, от которой половина домочадцев умерла, а выжившие остались без рук и ног.

Бабушка называла их по прозвищу отца семейства – Щербатый, а потому все в семье ходили под общим наименованием Щербатёнки. А фамилия их была как раз та же, что и на могильном памятнике, про который я упомянула.

Щербатёнки эти жили не то чтобы бедно, но особым достатком похвастаться не могли. Жена Щербатого родила пятерых детей, младшему из которых на момент событий было чуть меньше года, и, кажется, это была девочка. Все они, несмотря на вспыльчивый нрав Щербатого (он ввязывался во все драки и вообще предпочитал решать любые проблемы кулаками, за что и сам был неоднократно бит, потерял передний зуб и приобрел кличку), ничем особо не болели, крепко спали и с аппетитом ели, когда было что.

Вот однажды соседи Щербатёнков услышали дикий вой из их дома: орала средняя дочка, лет тринадцати, и этот крик невыносимой боли был вовсе не потому, что родитель решил поучить ее уму-разуму. Вскоре к сестре присоединилась еще одна девочка, на пару лет младше, и кричала она по той же причине: у здоровых внешне детей ужасно болели ноги, так, что невозможно было терпеть. Никакие методы лечения облегчения не приносили даже в малой мере, и Щербатиха носилась по соседям, собирала советы, как дочкам помочь, поскольку самолично уже не справлялась. А потом и сама свалилась и бегать уже не могла.

И вот уже все семейство, включая младенца и престарелую мать Щербатого, валяется по лавкам, как сильно опившиеся: сонливые, рыгающие, едва держащиеся на ногах, плохо соображающие, – и решили бы, что чего хватили лишнего, если бы не возраст первых заболевших. И от пьянства не бывает кровоточащих язв на коже, и не начинают чернеть, а потом и отмирать ноги, и все это в течение нескольких дней. Не будет гнить человек как снаружи, так и изнутри, судя по доносившемуся изо рта несчастных тошнотворному смраду.

Тут деревенские и вспомнили безобразную историю со старым Ермолаем, когда Щербатый крупно с ним повздорил, дело дошло до драки, во время которой Щербатый сильно накостылял старику, за что деревенские единодушно осудили его. Был бы поумнее, мог бы ограничиться только словесной перепалкой, а если уж совсем свербело в одном месте – мог бы просто толкнуть Ермолая в лужу, что само по себе унизительно, а не начинать охаживать вдобавок руками и ногами. А старик-то, избитый до черных синяков, так и не оправился от побоев, захворал и помер вскорости, но все же не так быстро, чтобы Щербатый не смог оправдаться: Ермолай, мол, преставился от старости, все остальное – совпадение, а что до драки, так он первый начал и первый же ударил, причем палкой своей.

Я не знаю, почему родственники Ермолая не обратились в милицию, но предполагаю, что из опасения, что единственного кормильца в многодетной семье не стали бы судить по всей строгости закона, ограничившись разве что штрафом и общественными работами. Но справедливости они хотели, поэтому вместо правоохранительных органов пошли прямиком к колдуну, причем не из своей деревни, а из соседней. Может, среди своих не нашлось тех, кто согласился бы наводить столь серьезную порчу на смерть, а чужому было все равно. Тут не надо забывать еще, что, по словам бабушки, все эти ведуньи и колдуны постоянно друг с другом соперничали и не упускали случая поддеть конкурентов по магическому искусству, показывая свое превосходство над ними, при этом стараясь у себя в деревне особо не гадить, чтобы разгневанные соседи не учинили расправу, опять же без привлечения милиции.

Пока с семейством Щербатого не случилось это несчастье, заказчики и исполнители молчали, а после уже и скрывать стало нечего. Причем родственники старого Ермолая, судя по всему, не ожидали столь сильного эффекта и потому не стали утаивать деталей, надеясь, что другие ведуны могут исправить ситуацию, а вот тот черный колдун, напротив, наслаждался славой и ничуть не сожалел о содеянном.

Увы, никакие магические методы не помогли, колдуны и ведуньи оказались бессильны перед наведенной на Щербатёнков порчей, а привезенный из единственной оставшейся в округе церкви священник, тщательно расспросив больных и осмотрев помещение, в приказном порядке заставил вызывать фельдшера, хотя и молебен провел, и дом освятил. Представьте себе, если одни не стали обращаться в милицию в поисках справедливости, вместо этого прямиком отправившись к сообщнику потусторонней силы, то и другие в первую очередь обратились туда же, хотя дело было совсем плохо.

Врачи застали страшную картину: первая заболевшая и самая младшая девочки вместе с их бабушкой уже умерли, а остальные члены семьи, включая самого Щербатого, потеряли одну или обе ноги (отмершие вследствие гангрены конечности просто отпали), а у Щербатихи к тому же начали отказывать руки.

Какое страшное и несоразмерное проклятие настигло всю семью, убило младенца и ни в чем не повинную девочку, сгубило старушку, изувечило оставшихся в живых! Когда я первый раз слушала эту жуткую историю, то даже расплакалась от ужаса. Представила, что ведь и родительскую семью моей бабушки могло постигнуть такое кошмарное несчастье, ведь у нее отец, мой прадед, по ее рассказам, тоже не отличался добрым нравом.

Колдун (бабушка избегала называть его по имени и даже по прозвищу, словно он до сих пор мог каким-то образом навредить), по его словам, навел порчу на смерть, око за око, зуб за зуб, на мешок муки. Неизвестно, как расплатились с ним родственники старого Ермолая, что он так легко пожертвовал для своих черных целей целым мешком драгоценного продукта, который в те голодные времена был буквально спасением от смерти, и вот, ирония, сам стал ее носителем. Неизвестно уже как, но через третьи руки эта мука попала в руки Щербатого. Может быть, его подбили на якобы кражу, потому как о происхождении ценного мешка отец семейства не спешил рассказывать даже жене. Из этой муки и хлеб пекли, и блины, и кисели с кашами варили, а Щербатый еще подгонял: быстрее, быстрее, не храните. Мол, условие такое ему поставили. Да кто ж сопротивляться будет?

Начали дружно и много есть, насытились, да слишком скоро…

Колдун, сказала моя бабушка, действительно навел порчу, и даже врачи с его утверждением согласились, вот только ничего потустороннего в этом факте нет. Все дело в плесневелом зерне, мука из которого стала настоящей отравой. Сейчас причины этого явления известны, но раньше и медики затруднялись с постановкой диагноза. А плесень отравляла организм, разъедала гангреной, превращала в яд материнское молоко, и никакие лекарства не могли спасти отведавших зараженные ее спорами продукты. Во время голода и неурожая плесневелые зерна вынужденно шли в пищу бедняков, на корм скоту, и очень часто это заканчивалось столь же жутко. Колдун удачно сбагрил испортившееся зерно, получив и нужную ему славу, и прибыток от заказчиков.

– Так только тот мог поступить, кто с нечистым знается, – убежденно говорила бабушка. – И если человек не замечает, что пища испорчена, то это тоже нечистый же ему глаза отводит.

Вот такие были у бабушки однодеревенцы, может быть, даже какая-то родня, потому что в деревнях все друг другу в той или иной степени родня.

Так что я после таких рассказов радовалась, что никого из них не знаю и ни с кем из них не общаюсь. К тому же создавалось успокоительное впечатление, что, кроме бабушки, практически никто оттуда и не дожил до наших дней.

Уверена, что однофамильцы Щербатёнков на нашем кладбище никакого отношения к бабушкиным однодеревенцам не имеют и уж точно их поминальные печенье и конфеты куплены в обычном магазине и ничего в себе не несут, кроме благочестивого посыла. Но если ты знаешь печальную историю семейства Щербатого, то ничего у них съестного брать никогда не будешь, даже если нужда заставит. Они, конечно, не из одной с бабушкой деревни, да только все равно, считай, теперь ее соседи…

А раз соседи, то и отношение к ним поневоле другое. Запоминаешь совершенно ненужные подробности и про их жизнь, и про жизнь их детей. И про смерть их детей…

Мой прадедушка, которого я знаю только по рассказам, тот самый, чья могила неизвестна, утеряна, в семилетнем возрасте потерял всех родных, единственным выжив после тяжелой болезни. На похоронах мальчик не пролил и слезинки, а потом, уже взрослым, рассказывая о тех трагических событиях, непременно начинал посмеиваться: «Вот пригласили мальца на унылую свадебку, а я не пришел!» Кто говорил: веселый малый, оптимист! Кто обвинял в черствости и осуждал.

По мне, так бедный ребенок, в одночасье ставший круглым сиротой, радовался, что обманул смерть, а сам факт присутствия на похоронах своих родителей, бабушки и тетки, где его вдобавок заставили каждого из родных покойников поцеловать «на прощание», просто стерся из его памяти, будто и не было ничего, будто бы маленький мальчик так и остался дома, забившись в щель между лавкой и сундуком, спрятавшись от смерти, от ставших вдруг чужими соседей, расхаживающих в страшных черных одеждах по его дому, точно по своему. Его там не было, он перехитрил их всех.

В детстве смерть – что-то очень далекое, тебя не касающееся и несуществующее. Кажется, что с ней можно договориться, провести ее, заболтать, ускользнуть незаметно, пока она отвлеклась. Кажется, что ты бессмертен, что с тобой ничего не случится, как не случалось раньше.

Детские могилки особенно царапают этой неожиданной несправедливостью, эти милые фотографии с бантиками, иногда в зимних шапочках – последний снимок, сделанный во время семейной прогулки или снятый школьным фотографом для общей фотографии класса (1-й «Б»), с маленькими игрушечками среди искусственных цветов, даже если с тех пор прошло сорок лет, – значит, приходит к ним мама или папа, к своему «сыночку Ванечке», к своей «милой любимой Аленушке».

На одной очень старой, со стертыми от времени надписями могильной плите долго-долго лежал красный пластмассовый самосвал. Жутко было предполагать, что это подарок для кого-то под плитой, уж больно старинной и заброшенной она выглядела. Вероятно, игрушку принес с собой мальчишка, чтобы не скучать в то время, пока взрослые прибирают непонятную ему клумбу. И забыл там же, где играл. Может быть, там много лет, а то и век назад был положен под землю такой же непоседа, который с радостью воспринял гостя с игрушкой. Что живой мальчик игрушку забыл – легко понять, а взрослые, вероятно, не стали возвращаться за потеряшкой, точно так же рассудив: если осталось, значит, так надо. Покойник-то не просит, а свое возьмет.

Помню, какая-то незнакомая старушка подловила меня у такой могилки с игрушками, которые я рассматривала, пока бабушка отвлеклась, и доверительно сообщила, что маленькие детишки не понимают, что умерли, и часто плачут, ищут маму. Не надо их отдельно хоронить, только к кому-нибудь, чтобы предыдущие покойники успокоили, утешили. «Среди своих детей покоюсь от людей». И если такой плач услышишь, то не нужно пугаться, только пожалей и мысленно приободри. А если у них с могилки игрушечку заберешь, они обязательно придут возвращать свое. Добрая такая старушка, откуда только они берутся со своими советами, стоит только ребенку остаться без присмотра? Но вот тоже по-соседски, будто и не чужой тебе вовсе детеныш – на одном кладбище родные похоронены.

Говорили, что могила родителей моего прадеда соседствовала с последним приютом девочек-сестричек, которых съел волк. Похоронили что осталось: обрывки платьюшек да обглоданные косточки. Ушли в лес за грибами, недалеко вроде, и не первый раз, и не вернулись. И будто бы мать их, почерневшая от горя, вспоминала, что накануне жаловались ее доченьки на одинаковый кошмар: идут в сад, а из кустов, из темной глубины, радостный жаркий шепот: «Мясные девочки! Мясные девочки!» Отмахнулась тогда, не придала значения, а они ушли и не вернулись. Только через неделю, как поиски прекратили, совсем случайно одна старушка наткнулась сначала на брошенные корзиночки с почерневшими уже грибами, а потом уже на растерзанные останки под ракитовым кустом. Какая жуткая деталь, будто бы колыбельная про волчка воплотилась в жизнь таким ужасным образом. Ухватил за бочок, утащил под ракитовый кусток…

Схоронили то, что осталось от малышек, а осталось немного, ошметки, в одном гробу, в одной могилке, и как-то быстро земля на ней заросла травой, сорными цветами.

Наверняка эту ужасную историю прадедушка и рассказывал, как обычно, похохатывая, что счастливо избежал страшной участи съеденных сестричек, и уж его-то никто не звал из-за кустов «мясным мальчиком». А вот соседскую девочку, чья тетка была неподалеку схоронена, так тоже позвали, только не во сне, а из тех самых кустов на сестричкиной могилке. Хоть она и не откликнулась и убежала в страхе, а все равно вскорости заболела тяжело и в больнице умерла, не смогли спасти. Тоже, считай, сожрал ее, только не волк, а тиф.

А моего прадеда смерть нашла через много лет, когда опять настало очень страшное время, и не было в тот момент никого из близких рядом, и снова ходили по его дому, как по своему, чужие люди, и где и как справили прадедушкину личную унылую свадебку – никому из родственников не известно.

Бабушка тоже называла похороны унылой свадебкой, с детства привыкла. Во сне, объясняла, если свадьба снится – всегда к похоронам. Смерть всегда в белом, саван белый, как на свадьбе, когда новобрачные для прошлой жизни умирают, для новой рождаются. Над невестой раньше всегда плакали, причитали, как по покойнице.

И одновременно смерть воспринималась как возвращение домой, потому и гроб – это домовина, и как хоронили раньше не на кладбищах, а в собственном жилище под полом, так и покойник переезжает со двора (то есть из избы) в дом (в могилу). Вот в деревнях из подпола постоянно какая-то нечисть лезет, говорила бабушка. То ли дело в городе, просто красота! Пока доберется из подвала до нашего этажа, может, в какой другой квартире и останется, но если уж доберется – пощады не жди. Такие вот у нас соседи!

Я не могла понять: шутит она так или нет, потому что бабушка при этом улыбалась, совсем как веселый прадедушка, только глаза ее совершенно не смеялись.

А когда слышу колыбельную про волчка, невольно вспоминаю про мясных девочек, и засыпать почему-то совершенно не хочется…

Хотя они не наши соседи по кладбищу. Наверное…

Тут никогда невозможно быть уверенным, что однажды вы не станете соседями и, как бы это сказать, не встретитесь.

Как-то в одном курортном городке возвращались мы к себе в снятое обиталище с подругой и ее маленькой, лет четырех, дочерью. Дело было уже под вечер, надвигались сумерки, а нас совершенно случайно занесло на местное кладбище. Просто оно было по дороге, и так вышло, что мы решили на него зайти. Собственно, почему бы и нет? Такое случается в душных сумерках южных городков.

Дочь подруги восприняла место вообще как парк, только без аттракционов, и терпеливо шла с нами, даже не капризничая. Но в какой-то момент начала обеспокоенно озираться, а потом и вовсе потянула нас обеих к себе и шепотом поинтересовалась: «Зачем за нами дядя все время следит?»

На кладбище в тот вечер практически и людей-то не было, кроме нас троих, двух молодых женщин с маленьким ребенком. Вопрос про шпионящего дядю прозвучал как гром среди ясного неба. Мы с подругой быстро обернулись и очень сильно напряглись. Он действительно следил за нами, полускрытый кустами, растущими между могильными памятниками, расслабленный, ничего не стесняющийся и не боящийся. Этот мужчина средних лет, в кепочке, сдвинутой на затылок, в спортивном костюме, засунувший руки в штаны с лампасами, он просто стоял за кустами и жадно смотрел на нас, не издавая ни звука, не шевелясь. Как долго он простоял так, шел ли он за нами раньше, или мы попались ему здесь? Я почувствовала, что сердце начинает колотиться где-то у самого горла.

– Кто вы такой? Что вам надо? – Подруга, как настоящая мать, схватила дочку на руки и теперь оценивала степень опасности. Правда, голос ее предательски сорвался и прозвучал совсем не угрожающе и не серьезно.

Мужчина молчал. Я уже была готова поклясться, что он шевельнулся, будто собираясь шагнуть к нам, как вдруг догадалась: этот мужчина никогда не сдвинется с места. Могильный памятник из темного мрамора слился с сумерками, а кусты, чуть колышимые легким ветерком, создали обманчивую игру теней. Уж не знаю, чем руководствовался заказчик, решивший увековечить память умершего именно этой прижизненной фотографией, да еще выполненной в полный рост. Исполнитель постарался: лицо на камне вышло как живое, даже, кажется, объемное и тоном светлее основного фона. Своеобразное решение… Но факт остается фактом: выглядело все это как притаившийся в кустах маньяк, спрятавшийся среди могил в ожидании жертвы.

Мы, конечно, засмеялись, обрадовавшись неожиданному спасению, стали наперебой объяснять малышке, что это всего лишь памятник, изображение. Она внимательно выслушала нас, отказавшись слезать с маминых рук, и опять уточнила: «А зачем этот дядя следит за нами, если он умер?»

Больше мы в таких местах не гуляли, хоть бы они сто раз походили на парки. Дочка подруги еще несколько раз вспоминала про «дядю с кладбища», но потом курортная жизнь пошла своим веселым чередом, а встречные дяди были сплошь живые и доброжелательные.

Позже я опять совершенно случайно шла мимо этого кладбища, уже, правда, днем и одна, и решила нарочно зайти посмотреть на испугавшую нас могилку при солнечном свете. Так бывает в южных городках – принимаешь спонтанные странные решения.

Памятник я нашла сразу. При дневном свете сразу было понятно, что это никакой не человек, а обычный мраморный прямоугольник, что изображение плоское, однотонное, без изысков, а уж выбор сюжета его пусть по-прежнему остается на совести заказчика. Я прошлась туда-сюда по дорожке, пытаясь под разными углами и с разных точек поймать тот самый испугавший сначала ребенка, а потом и нас, взрослых, ракурс, ожививший могильный памятник и придавший совершенно обыкновенному лицу такое страшное и голодное выражение.

Нет, ничего не вышло. Будто на самом деле в тот вечер кто-то стоял, скрывшись за кустами, слившись с темнотой могильного памятника, и поджидал… Чего и кого? Лучше не додумывать. На всякий случай я больше в сумерках на кладбищах не гуляла в южных курортных городках, хотя там много чего бывает…

На нашем кладбище тоже есть такие выглядывающие из-за деревьев мужчины (всегда мужчины), но у нас они в деловых костюмах без дополнительных украшений и вставок, все очень официально. Они все равно похожи на настоящих людей, на тех самых живых людей, которыми были и которые теперь стоят на своей могиле и смотрят на проходящих мимо посетителей кладбища. Нечаянно встретиться с ними взглядом всегда неуютно, хотя такой жутковатый эффект достигается только если смотреть издали, рядом это просто надгробие, не более того.

На самом деле страшнее было встретить того же самого курортно-кладбищенского покойника совсем в другой стороне, на одном сибирском новом кладбище, заросшем густыми, в человеческий рост, лебедой, чертополохом, крапивой и мятликом – все они так и норовят ужалить, уколоть, расцарапать и хлестнуть; на кладбище, расположенном буквально на болоте, о чем ярко свидетельствовали глубочайшие лужи, где печально торчали застрявшие газельки, погруженные в жидкую глину по самое брюхо, всеми четырьмя колесами, и болотное зловоние, которое ни с чем не перепутаешь. Здесь могильные участки настолько плотно прижимаются друг к другу, что приходится буквально ступать по захоронениям («простите, что побеспокоили, спасибо, что пропустили!»), чтобы добраться до своих, поскольку с недавних пор это сибирское кладбище тоже мне родное…

Вот там он и стоял, точно так же засунув руки в карманы спортивных штанов, в этой своей кепочке, с жадным взглядом и неприятной ухмылкой, которая, кажется, предназначалась лично мне. Я вздрогнула, нечаянно встретившись с ним взглядом, хотя был очень жаркий и очень солнечный день, и уж эту черную плиту, на фоне которой он был изображен, никак нельзя было спутать ни с чем другим, кроме как с надгробием. Однако это был тот самый мужчина, вернее, покойник, точнее, надгробный памятник. Нет, конечно, не тот же самый, и даже не близнец, и вообще не родственник, иначе это было бы очень-очень странное и пугающее совпадение.

Я не стала с ним общаться, даже мысленно (как, например, с обитателями участков, через которые перешагивала), просто отвела взгляд и стала продвигаться дальше. Легко можно встретить своего соседа по дому на курорте за много километров от родного города, мир, как говорится, тесен. А как насчет путешествующих соседей по кладбищу?

Подобные монументы есть на разных кладбищах, но посыл их кажется очень языческим: если не смог унести с собой в могилу власть и богатство, то хотя бы так, на картинке: и дорогие часы, и кусочек автомобиля премиум-класса, и расслабленность позы, будто говорящей «да я так в булочную за хлебом выходил, с ролексами и мерседесами», – все это как глиняные фигурки лошадей и деревянные болванчики, изображающие слуг, в могильном кургане какого-нибудь скифского вождя, чтобы после смерти продолжал существовать с привычным прижизненным комфортом. Про них мы тоже знаем много историй, предостерегающих разорителей могил.

Впрочем, сравнение с языческими вождями слишком лестно, а народное представление про приворотника не подходит. Это точно не приворотники, что могло бы оправдать их слишком внимательное отношение к живым посетителям, – захоронения давнишние, я специально проверяла даты, смотрела имя, будто бы оно что-то могло объяснить. Ничего оно не объясняло, абсолютно.

Скорее тут работает народное суеверие, ограждающее живых от ходячих покойников, которые так сильно были привязаны к каким-то вещам или просто нуждались в них, что готовы приходить с того света и в лучшем случае клянчить, а в худшем – угрожать, если не удовлетворят их неисполненные желания, если им не вернут любимую курительную трубку, деревянную ногу, очки, нужное платье или туфли поудобнее тех, что отправились с ними в гроб. И приходится потом измученным родным придумывать способы отправить посылку с нужной вещью: либо закапывать непосредственно в могилу, либо, забыв стеснение, ходить по похоронам совершенно чужих людей, чтобы через гроб чужого же покойника послать на тот свет передачку своему умершему. Отказаться никак нельзя, потому что тогда покойник будет ходить ко всем причастным – и к тому, кто не смог положить, и к тому, кто не дал положить вожделенный мертвецом предмет. Поэтому-то был такой правильный на самом деле обычай: сразу после смерти раздавать вещи усопшего бедным людям, кому они пригодятся, с просьбой помянуть, чтобы и на том свете родному человеку было хорошо, и живым приятно.

Впрочем, когда я отнесла бабушкину одежду в благотворительную организацию, она мне приснилась недовольная: куда, мол, торопишься от меня избавляться, неужели мои вещи тебе так глаза мозолят, мешаются, что ты вообще роешься в моих вещах, когда я еще не ушла? Я во сне оправдывалась, извинялась, поэтому проснулась с неприятным ощущением, что накосячила, поторопилась, огорчила бабушку даже после смерти. И то, что это всего лишь шуточки подсознания, никак меня не успокаивало, и помню до сих пор это «я еще не ушла»…

Это ощущение «не до конца ушедших» не такое уж необычное.

Недавно в жаркий солнечный день, когда закрывающие могилки тени от раскидистых деревьев особенно густы и дают благодатную прохладу, я заметила прямо на одном из захоронений, среди сочной зеленеющей, в полумраке кажущейся почти черной травы, прислоненный к деревянному кресту работающий планшет. Он бросался в глаза, такой неуместный и странный, такой неожиданный, и жутко выглядел дурачащийся с монитора мальчик лет пятнадцати, такой живой и веселый.

На самом деле, стоило подойти совсем близко и наклониться, почти сразу, почти, не мгновенно, становилось заметно, что это не планшет, а фотография в самой обычной рамке, статичное изображение, скорее всего, последнего селфи с телефона мальчика, покоящегося теперь под землей. Мозг дорисовал движение, которого, разумеется, быть никак не могло. А вот свет, исходящий от фотографии, который был похож на мерцание монитора и никак не мог быть отражением солнечного даже в этот жаркий летний день, свет, буквально пробивающийся сквозь траву, объяснить не получалось.

В тот же день на противоположном конце кладбища так же случайно взгляд зацепился за другую, точно такую же светящуюся среди полумрака, из тени, фотографию улыбающегося со своего последнего селфи мальчика, почти ровесника того, первого. Общая ли трагедия унесла их в один год, таких юных, неизвестно…

Когда я оглянулась, отходя от первой могилки с «планшетом», опять показалось, что мальчишка на фотографии дернулся, махнул рукой. Конечно, это уже была игра теней, ветерок, колыхнувший траву, не более…

Вообще, если вы думаете, что призраки являются только в полночь и потому риск встретиться с ними на кладбище, тем более городском, которое на ночь всегда закрыто, минимален, то вы глубоко ошибаетесь. Собственно, ничего не мешает им являться в любое время и в любом месте, разве что не любому человеку, к нашему счастью. Считается, что всякое пограничье, будь то половина дня или половина ночи, перекресток дорог или просто порог, ворота или лестницы, дороги или заборы, реки или мосты, рассвет или закат,– все это замечательное время и место для появления потустороннего. Например, то, что люди чаще всего умирают на рассвете, в четыре-пять часов утра, и в одиннадцать, и в субботу, совершенно естественно, просто биоритмы и статистика. Вот так и сверхъестественное подчиняется какой-то своей, непонятной нам, логике, своим ритмам.

Вспомнилось, что в былые времена таких умерших молодыми, скоропостижно, не в свой положенный срок, то есть не в старости, когда смерть печальна, но неизбежна и естественна, считали в нашей традиции заложными покойниками. Будто бы не уходят они до конца на тот свет, мыкаются между этим и тем миром до тех пор, пока не выйдет их установленный жизненный срок, иногда и не понимают, что умерли уже, а нечистая сила и рада их в этом подвешенном состоянии подловить и использовать в своих темных делах.

Но соседские мальчики с нашего кладбища спят спокойно, уйдя туда, куда им положено…

Впрочем, если подумать, по народным представлениям, у умершего достаточно поводов тянуться обратно с того света, и это могут быть вовсе не предметы, не незавершенные дела и не обиды. Вот, к примеру, нельзя плакать по скончавшемуся, тосковать и звать обратно – он вполне может откликнуться на зов, только не тот человек, что был при жизни, поскольку человека больше нет, а некое его подобие, на первый взгляд вроде бы неотличимое, но на самом деле недоброе, ни то ни се, то ли неупокоенный дух, застрявший на полпути между этим и тем светом, то ли настоящая нечисть. Непритомники – так их называла бабушка.

На нашем кладбище всегда кто-то есть, в любую погоду, в любой сезон, в любое время, когда кладбище открыто для посещений. Не исключаю, что и после закрытия кто-то остается внутри кладбищенской ограды, среди этих извилистых дорожек, старых деревьев, корнями взрывающих землю, раскалывающих и приподнимающих старинные могильные плиты, среди этих заливающихся соловьев и страшно ухающих сов, среди непременных воронов (именно воронов, не ворон), каких-то неведомых певчих птиц и пробегающих поперек дорожек местных крысок, несущих в зубках кусочки поминальной еды.

Кстати, вы замечали, что на кладбищах, причем любых, даже заброшенных, царствуют именно вороны? Другие птицы редки и даже удивительны.

Как-то в Троицкую родительскую субботу я пришла к бабушке, и вдруг на дорожку прямо передо мной порхнул белый космоногий голубь, с настолько ошалело-растерянным видом, что сразу становилось ясно – неместный. Таких голубей обычно выпускают молодожены на свадьбу, и я, откровенно говоря, не знаю, что с этими птицами происходит потом: возвращаются ли они к своим хозяевам или нет. В любом случае при виде этого несчастного белоснежного красавца на кладбищенской тропинке определение «унылая свадебка» заиграло новыми красками. Как он там с воронами соседствует – неизвестно. Может, заблудился, бедняга.

А вот людям не страшно на нашем кладбище заблудиться, в чем я неоднократно убеждалась, когда решалась идти не привычным треугольником, которым всегда ходила бабушка, а думала срезать путь. Ты блуждаешь, блуждаешь, натыкаешься на все более запущенные могилы, на все более старые и странные обелиски, незнакомые совершенно, с фотографий на тебя внимательно смотрят неулыбчивые люди, чем старше могила, тем суровее лица, очень внимательно смотрят. Это те самые соседи, которые оценивают любого приходящего, и обычно не в самую лучшую сторону.

Кто придумал приклеивать такие суровые фотографии, неужели нельзя выбрать самую лучшую, веселую? Чем моложе захоронение, тем позитивнее изображение, особенно у ушедших молодыми, – один парень в голос хохочет с надгробия, так рад – всегда отвожу взгляд от его могилки, проходя мимо, что-то тревожное есть в его радости.

Вот в который раз ты видишь перед собой черную высокую стелу, поставленную над головой несчастного, так не вовремя прибывшего в Китай во время Ихэтуаньского восстания, инженера, чье тело казнившие его, как и всякого попавшегося на их пути иностранца, повстанцы-ихэтуани так и не отдали его родным. Ты опять здесь, а между тем голова инженера путей сообщения Верховского похоронена совершенно в другой стороне от твоих могил, и очень трудно не заметить и случайно наткнуться на стелу, но у тебя каким-то образом сегодня это получилось уже несколько раз! Ты начинаешь удивляться, как такое небольшое кладбище может быть таким холмистым и запутанным, начинаешь медленно волноваться, а потом слегка паниковать – и в этот момент вдруг видишь какую-нибудь совершенно обыденную тетеньку, живую, современную, которая с удивлением глядит на тебя из-за оградки, где прибиралась, приготовившись выносить мусор, все эти сухие ветки, выцветшие венки из искусственных цветов…

– Вы третий раз мимо меня проходите, заблудились, наверное? – участливо спрашивает она, правильно считав твое состояние по выражению лица.

И ты тут же видишь знакомый перекресток тропинок, свой тринадцатый сектор со своими знакомыми могилками и родным бабушкиным участком, вон там купол церквушки, а значит, и выход. Действительно, как тут можно заблудиться? Как тут можно испугаться?

И фотографии на могильных памятниках все сплошь с улыбками, счастливые, ты буквально окружен веселыми лицами, старыми и молодыми, смеющимися со всех сторон, будто бы тебе здесь рады, как тот парень-хохотун (его могилку давно не навещают).

Недаром бабушка ходила всегда одним и тем же путем: от Козловых налево, Палишневы рядом, и милое соседство под одной могильной плитой родных между собой Зайцевых и Львовых…

Как много заброшенных могил, и даже не совсем старых… Зимой это не так заметно, зима уравнивает все могилки, начиная со второй линии от дорожки. А вот летом, когда буйно расцветает сочная крапива, буквально колосится рейнутрия (по зловредности своей равняющаяся с борщевиком, хотя напоминает какой-то бамбук) и всюду белеют зонтики сныти (только наступи на нее, как окутает тебя характерный терпкий запах), заброшенные захоронения видны сразу. Где-то еще сквозь густо разросшуюся сорняковую зелень потухшими разноцветными пятнами проскальзывают всполохами выцветшие искусственные цветы, скорее всего, заботливо поставленные тем, кто сам уже ушел на тот свет, наверное, покоится в другом месте, а обязанности свои, правила не успел передать. А может, и некому было.

Если удастся разглядеть даты на сохранившихся памятниках, то понимаешь, что двадцати лет достаточно для полного забвения и запустения.

К одной из наших могил надо пробираться прямо через чужие захоронения, заброшенные и не очень, идя по самому краешку и переступая заборчик. Зимой, особенно когда снег высокий и рыхлый, пройти совершенно невозможно, если только кто-то до тебя не протоптал тропинку. Тогда шагаешь ровно по следам, невольно мысленно извиняясь, потому что не видишь: наступил на чужие могильные холмики или нет. С асфальтированной тропинки нашу могилку не видно: она надежно укрыта накренившимся стволом старого дерева, раскинувшимся чубушником и заслонена несколькими чужими обелисками. Здесь мог бы быть похоронен мой прадед, тот, который при жизни смеялся, и это даже было бы его землячество, но его последний дом без окон неизвестен – а то, может, тоже заливался бы хохотом с фотокарточки, как тот молодой покойник. Или нет, потому что в нашей родне не принято, чтобы с могилы на тебя кто-то смотрел… Вполне возможно, что прадед вообще похоронен в общей могиле, безымянным, и даже не на этом кладбище, и чьим он стал соседом – мы не знаем. Дом – человеческий, жилой дом, из которого его спровадили на его унылую свадебку, – давно уже снесен, на этом месте проложена дорога… Никаких следов.

Рядом с нашими могилками есть два захоронения, по которым я всегда невольно ориентировалась, помимо имен на могильных памятниках. Первое давно заброшено, но до сих пор не перешло новым владельцам, хотя прямо из центра могильной плиты, расколов ее корнями буквально в крошево, растет огромная липа, будто бы вырвавшись из самой могилы, из гроба питаясь соками. Мне на ум сразу приходит старая русская загадка про покойника: «Бегунчики бегут, ревунчики ревут, старо дерево несут. В сухом дереве не дышит, не пышет».

А тут переродился в липу липовый мертвец, и уже и не мертв вовсе, покуда дерево не спилили.

Маленькой я понять не могла, да как же так удалось на такое огромное, высокое, с толстым стволом дерево нацепить каменную раму. И поверить сложно, что это такая же могила, как рядом.

Но тут скорее торжество жизни, самая настоящая жизнь после смерти, и что-то в этом есть позитивное, как бы странно ни звучало. Вот уж у кого точно можно позаимствовать веточку для любовного приворота, ведь и листья-то у липы в виде сердца! Но не для любовной магии растут на кладбищах липы, не только как громоотводы, не только как медоносы, призывающие пчел своим гудением славить Господа в месте вечного покоя. Вполне вероятно, это дерево кого-то держит там, глубоко под землей, не дает вырваться наружу, является спасением и стражем.

Обструганные ветки липы, так называемые «лутошки», отлично справлялись с охраной от ведьм, вампиров и ходячих покойников, никак не желающих оставить своих живых родственников. Как бы пригодилась такая могучая липа соседям другой нашей родственной могилки…

Это не особо близкие соседи, на них не смотришь с радостью узнавания: «Наконец-то дошли!» – более того, я ни разу не видела живьем владельцев этого захоронения, хотя с некоторых пор мне бы очень хотелось их увидеть, любопытство и беспокойство одновременно.

Есть захоронения, которые не представляют никакого интереса даже для некрополистов, поскольку не являются ни слишком старыми, ни какими-то интересными в эстетическом плане, не могут похвастаться близостью к могилам знаменитостей, – стандартная домовина на неглавной кладбищенской улице.

Пока была жива бабушка и посещали дедушку мы с ней вместе, я вообще не замечала этих соседей. Они ничем не выделялись среди других, как, вероятно, и мы с нашими родными могилками не привлекаем внимания незнакомых с нами посетителей кладбища – ни странной фамилии, ни фотографий, ничего особенного…

А потом, пару лет тому назад, я пришла навестить бабушку с дедушкой, уже двоих, когда бабушкин участок действительно стал по-настоящему бабушкиным, и времени у меня было много, торопиться некуда, мне сделалось грустно, нахлынули воспоминания, я стала бесцельно бродить туда-сюда, смотреть на захоронения по соседству с нами, потому что мы так ходили вместе с бабушкой, когда она была жива, и тогда мне казалось, что и саму бабушку можно хоть ненамного воскресить через эти знакомые места и действия. Определение «воскресить» по отношению к могиле звучит достаточно странно, но что есть, то есть.

И тут я впервые обратила внимание на этот могильный участок. Краем глаза зацепила странное, неправильное, что ли, остановилась, пошла обратно. Вот такое неправильное только искоса, краешком, вскользь и можно поймать.

Так иногда идешь в одиночестве в каком-то пустынном месте, уже вечером, чувствуешь себя особенно уязвимо, и вдруг, в очередной раз полуобернувшись на непонятный шум, к своему облегчению, видишь несколько девушек, вроде бы даже знакомых, что весело переговариваются, смеются и идут так бодро, ничего не страшась. Спокойно уже отворачиваешься, шагаешь не так широко, но тебя никто не обгоняет, и в разговоре за спиной нельзя уловить ни одного внятного слова, и куда эти вроде бы знакомые девушки идут и откуда они вообще появились в этом-то пустынном месте? И уже ускоряешь шаг, боясь еще раз оглянуться, и сосредоточен на дороге перед собой, так что не сразу понимаешь, что давным-давно никаких голосов за спиной не слышно – и вот теперь тишина как раз правильная, и ожидаемая, и безопасная.

На этом и ближайших участках нет ни одного свежего захоронения, каждая последняя дата, выбитая на могильном памятнике, двадцати-тридцатилетней давности. Имена самые обыкновенные, ничем не примечательные.

И, как вы понимаете, раньше так и было – обыкновенно, как у всех, а вот теперь стало неправильно, потому что необычно.

При бабушке такого не было.

Последняя дата захоронения на этом участке показывала 1985 год, то есть успела смениться уже почти пара поколений.

Мне сразу вспомнилась история с Мокошкиными, бабушкиными деревенскими знакомцами, но там присутствовало захоронение деда, совсем, считай, свежее, да и дед этот якобы слыл колдуном, так что были вполне объяснимые причины, чтобы могилу обсыпали маковыми семенами и чем там еще.

А тут прошло довольно много лет, уже выросли люди, которые покойную, лежащую под гробовой плитой, никогда живой не видели.

Однако на этой могиле появился аккуратный и очень заметный круг из соли, крупной такой, какую обычно употребляют для консервирования (тут даже какая-то ирония), приготовления маринадов. Это было настолько странное украшение для могилы, мной никогда до этого вот прямо так, в реальности, не по рассказам, не виденное, что я подошла к оградке и пригляделась.

Это совершенно точно был солевой круг. Не из белых камней, как можно было бы предположить, а из обыкновенной соли. Ее очень хорошо было видно, потому что раньше тут старательно выпалывали всю растительность, живых цветов не сажали, даже травку не щадили – она была очень редкая, робкая, та, что сумела пробиться и выжить.

Та, что лежала под могильной плитой, родилась в 1891 году, и что, по сути, за все эти годы могло сохраниться, кроме памяти, от этой умершей так уже много лет назад почтенной старушки с хорошим именем Надежда? Правда, на выцветшем фото губы ее недовольно поджаты и смотрит она неодобрительно. Но это же всего лишь фотография, причем выбранная скорбящими родственниками, и они же поставили отдельный памятник усопшей Надежде.

А ведь таким образом, кругом соли, семян мака, льна, замыкали жилище или вот могилы от ходячего покойника. Не мог мертвец ни покинуть свою домовину, ни проникнуть в дом к оставшимся на этом свете родственникам, пока не сосчитает все до одной крупинки, не переберет все до единого семена до того, как наступит спасительный рассветный час. Даже не сам покойник, чья душа уже отправилась туда, куда ей предписано, а злой, нечистый дух, сумевший завладеть обликом умершего.

Тут уж мне и состояние калитки на участке показалось странным: при хорошем, аккуратном и целом заборчике железная калитка снизу и немного сбоку была погнута, деформирована, будто бы ее не могли сразу открыть, дергали так, что некоторые прутья отошли от основания, причем не сверху, как можно было бы ожидать, если мешал, например, слежавшийся снег или слой глины и кто-то пытался войти через оградку к могилам, а именно внизу, не снаружи, не со стороны тропинки, не со стороны пришедшего на кладбище, а изнутри, словно кто-то застрял там, на участке, и с силой лупил ногами по калитке… Так странно! Ведь всегда можно обратиться к работникам кладбища, они обязательно помогут, расчистят, откроют безо всякого вредительства и вандализма.

Я встретилась взглядом с похороненной много десятилетий назад Надеждой и непроизвольно отступила на шаг от оградки.

Вроде бы адекватный человек в своем уме, знаешь, что это всего лишь фотография на каменной плите, всего лишь огороженный участок земли, что никого рядом нет, кто бы мог каким-то образом оценить твои действия, и вместе с этим очень вежливо и очень внятно, хотя и очень тихо говоришь в никуда:

– Простите, что побеспокоила.

И понимаешь, что все сделала правильно. С соседями надо поддерживать хорошие отношения.

В неспокойные времена обычно нужно остановиться, обернуться назад, чтобы увидеть, в каком месте накосячили, на что нужно опереться, что было хорошего, а что перестать тащить с собой тяжелым, замедляющим грузом. Но некоторые настолько погружаются в эту остановку и созерцание, что перестают видеть настоящее, не говоря о будущем, и видят позади либо одно только прекрасное (и, конечно, безвозвратно потерянное), либо один мрак и ужас (эти, конечно, тащатся дальше).

Чрезмерное всегда нарушает баланс, будь то горе или, как ни странно, радость.

И тогда из прошлого начинают лезть чудовища, они возвращаются, раз уж их позвали. Они всегда именно чудовища, даже если кажется обратное. Мучитель врывается из прошлого, уже давно похороненного, в настоящую реальность, и продолжает свое гнусное дело. Будто бы любимый и любящий, безвозвратно потерянный, тоже здесь, но теперь он тянет туда, куда нет дороги, отравляет настоящее, в котором его нет и уже никогда не будет, и предлагает «единственное» решение: уйти вместе с ним в небытие.

Но ни того ни другого на самом деле нет. На их место с большим удовольствием приходит нечисть, для которой достаточно приоткрытой двери, было бы приглашение, как говаривал деревенский дедушка одного моего знакомого.

Если он врал, то и я вру.

А ведь желающих по своей воле сунуться куда не следует, открыть то, что не ими было закрыто и не для них приоткрыто,– таких порядочно. И не думают, что своими действиями, зачастую движимые только глупым любопытством, причиняют беды совершенно посторонним живым людям. Находят не родную могилку, даже не обязательно заброшенную, тревожат не своего покойника, а расхлебывать последствия в итоге приходится не им, а родне этого самого потревоженного, вызванного с того света.

И приходит давно усопший, а точнее – что-то им прикидывающееся, к оставшимся любимым, садится в ногах кровати и жалостливо так вздыхает: «Бедняжечка ты моя, тяжко тебе, да и мне без тебя грустно. Приходи, приходи ко мне насовсем. Помнишь, как нам вместе хорошо было?»

Или сочувственно и неодобрительно покачает головой: «Да что же ты с жизнью-то своей без меня творишь? Вот уж тебе лучше быть со мной рядом, под присмотром!»

И есть попросит, а как можно дорогому человеку отказать?

И забирает с собой, и с поданной едой огрызает здоровье и жизнь, сожрет кого-то живого.

А оставшийся на этом свете родственник по привычке верит, соглашается, подчиняется.

И нет никого рядом, кто бы убедил, что лучше пусть живой мается, да все равно вперед пихается.

Потому и ходили после выноса тела по всему дому, по двору, по хозяйственным постройкам, приговаривая: «Свое с собой забирай, а наше нам оставляй».

А страшнее всего, когда со дня смерти родного покойника проходит уже много времени, боль поутихла, острая скорбь сменилась смирением, уже привыкли жить без него, может, даже и прожили гораздо больше времени без него, чем с ним, а он вдруг приходит, словно расставание с ним произошло вот только вчера и не было всех этих лет, и включается в текущую жизнь, как полноправное действующее лицо.

Но тот, кто приходит под видом усопшего, пусть даже замечательного при жизни человека, хочет существовать не просто так, а именно за счет живущих близких и родственников. Он не пощадит никого и с каждым разом будет требовать все больше и больше, пока у его жертвы не останется ничего, что она могла бы отдать, кроме своей жизни.

А жертвы принимают свою участь молча, с покорностью, никому не рассказывая. Даже те, кому визиты покойника – не радость долгожданной встречи, а тяжкий груз невыносимого возвращения.

– Он опять пришел меня мучить. Я десять лет в спокойствии жила, даже болячки ушли, врачи удивлялись. Первое время просыпалась с радостью, что не услышу его, не увижу, не почувствую. Забыла, выкинула из головы. А тут сижу вечером, перебираю вязание свое и спиной чувствую – он здесь. Я научилась распознавать, когда он в каком настроении, когда не в духе, чтобы сразу собраться, уклониться, чтобы если ударит, то хотя бы не по голове. И точно: по коридорчику прошел и об этажерку спотыкнулся, такая узорчатая у меня стоит, от мамы досталась. Ну никому никогда не мешала, а сейчас-то я одна, так вообще… И слышу: матюгнулся зло и как пнет этажерку, так что все с нее посыпалось. Я по привычке, а ведь сколько лет прошло, нет уже этой привычки-то, не нужно, а сразу вспомнилось – сжалась вся, скукожилась, прикрылась. Жду удара, а его нет. И не должно же быть, он же умер, умер! А в коридорчике с этажерки все сброшено… И все… Стал ходить. Сначала только слышала, потом показываться стал. Квартиру-то я освятила, да мне посоветовали на могилку сходить, прибраться, прощения попросить. Я, конечно, никому не говорила прямо, рассказывала, как про других, не про себя. Помянуть в церкви-то нельзя, некрещеный он. И кто до смерти допился, тот, считай, самоубийца, тем более. Поповская плесень у тебя в голове, говорил. А прощение его мне не нужно, не хочу ничего, не хочу!.. Ну, я все равно пришла к нему на кладбище, давно не ходила. Там его сын от первого брака вроде следить должен был, да вот я и не… Прихожу, а могила вся будто перебурамошена, будто копался там кто или что-то закапывал. Полито чем-то, не знаю чем – уже засохло, не сейчас сделано. Вроде со стороны незаметно, если не приглядываться. Понятно, что не его сын такое натворил. Говорят, что это на кого-то другого порчу делали или свою болезнь на покойника сбрасывали, если тезки. Но я же во все это не верю! Зачем он ко мне-то ходит, почему не к тем, кто вандальничал?! Все ж вернулось, все плохое! Теперь говорят, что с сосудами беда, раз синяки без причины появляются. Не стану же я говорить, что куда он ударит, там и появляются. Опять бьет, как живым колотил, и не скажешь: причина – покойник избил. Управы на него больше нет никакой…

А ведь женщина эта была не такая уж старая, соседка бабушкина по больничной палате. Я тогда пришла бабушку навещать, она с почками своими загремела в больницу, и случайно подслушала разговор. Бабушка тогда сказала: не обращай внимания, она, конечно, не буйная, но с головой явные нелады. Жаль, милая женщина.

Тогда бабушку домой выписали выздоровевшую, а ту соседку в морг увезли…

В прошлую субботу я пришла проведать бабушкин участок и немного замешкалась буквально на самом подходе к родным могилкам, из-за смутного осознания: что-то не так…

Я не была здесь с весны, когда еще толком не сошел снег, и все казалось одинаково серо-бурым, унылым и слякотным. Из-за мелкого моросящего снегодождя я практически не высовывала нос из-под капюшона, не глядя по сторонам добежала до наших, символически прибралась и сбежала.

А сейчас, в ясный августовский день, без всякой спешки и с хорошим настроением, я затормозила из-за ощущения, что случайно свернула не на ту тропинку, пропустила поворот или еще что-то в этом роде. Судорожно отступила пару шагов, еще немного, нашарила глазами Козловых, вон и Малавины виднеются…

Что же тогда меня смутило?

Я еще раз огляделась и поняла: тот самый участок с Надеждой 1891 года рождения и кругом соли. Показалось даже, что их больше не существует в природе, ведь теперь ни могильной плиты, ни тем более солевого круга было не разглядеть за буйно разросшейся рейнутрией, вылезающей через прутья оградки, да так плотно, что калитку невозможно не только открыть, но и разглядеть без подручных средств типа секатора. И два участка справа и слева от Надежды с кругом тоже заросли, будто никто не навещал их уже несколько лет.

Неприятное ощущение, возникающее всякий раз, когда сталкиваешься с запустением совсем недавно людных и оживленных мест, и особенно это понимаешь на кладбище: за мертвыми больше некому ухаживать, их больше некому вспоминать, потому что те, кто хранил воспоминания, теперь точно так же мертвы…

Некому больше спасаться от зловредного покойника кругом из соли, но не потому, что опасность миновала, а потому, что физически никого не стало…

И я бы в этот день только вздохнула сочувственно о бренности жизни и прошла мимо, поскольку обсуждать по большому счету мне этот факт особо не с кем.

Да вот только с бабушкиным участком что-то неладно: почему-то оказалась деформированной калитка, будто бы кто-то с такой силой пинал ногами прутья, что они аж выгнулись наружу, потому что пинал этот кто-то изнутри…

Я, конечно, обращусь к работникам кладбища, чтобы все починили, но следует ли мне в следующий свой приход принести соль?.. Что-то не хочется встречаться с бабушкой и дедушкой до того, как бабушкин участок станет и моим тоже.

Неладно что-то в этом кладбищенском товариществе. Соседи по кладбищу слишком много себе позволяют!

Новодевичье кладбище молчало в окружении неприступной башенной стены из красного кирпича. Настя заметила золоченые купола издали, царапнула подлокотник. Слова стояли у нее в горле вязким комом: ни проглотить, ни выдохнуть.

Дед за плечом закашлялся в кислородную маску и округлил злые глаза, но Насте не хотелось смотреть на него через зеркало заднего вида. Не сейчас, только не сейчас. Ей бы с собой справиться. Она в очередной раз задержалась на работе, потом долго тряслась в душном и сладковато пахнущем вагоне метро, потом загрузила деда в такси и…

Водитель выскочил из салона, когда машина еще даже не остановилась до конца, так потрескивал воздух между Настей и ее дедом. Сама она вышла медленно, хлопнула дверцей и задержалась, положив пальцы на темное стекло, боясь его отпустить. Не поздно ведь еще передумать, вернуться домой. Вернуть деда.

Под ногой хрустнуло – потерянный кем-то детский кулон, бычок на черной толстой нитке. Умные мелкие глаза, белые пятна на боку. Настя отвела от него взгляд.

Таксист вырвал инвалидную коляску из багажника, разложил ее ловким движением. Тоже, значит, из клана помощников. Дед зашипел сквозь поток тепловатого кислорода, держась за ручку и не давая открыть дверь:

– Не пойду! Вишь, она заживо меня закопать хочет.

– На Новодевичьем-то? – хмыкнула Настя не оборачиваясь. – Денег не хватит, дед. Даже если ты нас с родителями в рабство продашь, все равно не хватит.

– Хоть какой-то бы толк от вас был… – забормотал дед и сдался.

У зеленой калитки их будто бы поджидали. Охранница с пустым лицом помахала металлоискателем над коляской – тот, чуя и баллон, и спицы, и железные поручни, зашелся счастливым визгом – и проверила Настин рюкзак. Постояла, дожидаясь чистосердечного.

– Через полчаса, в девятнадцать ноль-ноль, – охранница смешно, по-рыбьи, округлила рот, но Насте было не до смеха, – кладбище закроется. Я вас запомнила, на ночь остаться не получится.

– И зачем мне это? А деда куда, в чужие могилы прятать?

– Без мозгов совсем! – крякнул дед, ради этого оторвавшись от маски.

Охранница подумала.

– Тут всякие бывают. Езжайте.

Синие тени полосами ложились на асфальтовые дорожки, темно-зеленая тишина обступала, гасила звуки окружающего мира. Настя шла прямо и ровно, стараясь думать исключительно о шагах и тяжелой коляске, которой совсем не хотелось въезжать на кладбище. Над головами шептались кроны, то тут, то там алыми кляксами просвечивали из зарослей гвоздики в черных шелестящих лентах. Памятники тянулись к небу, пытались выглянуть из-за чужих могил, посмотреть, кто же разбивает шагами и скрипом их плотную тишину.

– Далеко едем-то? – спросил дед, вздрагивая от злости. – Удружила, внученька. Я старый, да. Но на кладбище! Чтоб тебя дети так любили.

– У меня не будет детей. – Настя разблокировала мобильный. – Только четыре кошки и пес размером с лошадь.

Дед задумался. Вдохнул кислорода, прокашлялся.

– Так тебе и надо.

– Третий участок, двадцать четвертый ряд. Уже близко. Не ворчи.

Нужная им могила пряталась в высоких кустах папоротника. Земляная, до чистоты вытоптанная поляна, чуть поодаль от нее – корзина белых пожухлых лилий. Вечерний воздух пах сыростью: так дышит любое кладбище. Голые кости, сгнившие гробы, влажный чернозем. Настя не любила погосты, побаивалась их страхом глупым, беспочвенным, но сильным.

На что только не придется пойти ради любимого деда.

– Вот она, – сказала Настя негромко. – Здравствуйте, Агния… Агния…

– Че за люди, – дед фыркнул в маску, – даже отчество у человека отобрали.

– Не ворчи, ну. – Настя снова заглянула в экран. – Агния Львовна.

Над могилой стоял темный камень Гарику Барто – сыну, погибшему от несчастного случая майским днем незадолго до Победы, Настя читала о нем статью в Дзене, когда готовилась к поездке. Памятник Агнии Львовне лежал под ногами, небольшой, будто скромный в своей невзрачности. Насте неловко было нависать над ним со своими глупостями, просьбами, бедами… Глыба необработанного светло-коричневого мрамора, сверху – отшлифовано до блеска, и будто по книжной обложке выведено длинно, тонко: «Агния Барто, писательница».

– Мне холодно. – Дед занервничал.

– У меня плед есть, в рюкзаке…

– Да не нужен мне плед! Домой вези.

– Тебе самому по двору гулять не надоело? За столько лет впервые по Москве прокатишься, вечером, в будни: красота! Ты знаешь вообще, сколько я денег за такси отдала?

– Ну и дура! И чего ради: деда, живого, и сюда…

– Ты как старая пластинка. – Настя отвернулась. – Одно и то же. Нет чтобы посмотреть вокруг, воздухом подышать, солнце какое, а ты…

Глубоко вдохнула, боясь заразиться кладбищенским духом, принести смерть домой на подошвах. Чем дольше они будут ругаться, тем больше времени Настя проведет среди могил. Вроде бы и день был погожий, и памятник у Агнии Львовны будто теплый, глядящий на Настю стройными буквами, а все равно не по себе. В груди заворочалась дурнота.

– Это, – Настя ткнула в деда пальцем, – мой дедушка, Савелий Дмитриевич Неизвестный. Он был ребенком войны, родился в сороковом году в Ленинграде. Родители его, возможно, работали на заводе, но он ничего о них не помнит. Ни про дом, ни про квартиру, ни про детский сад, из которого его эвакуировали за Урал, в детдом номер семьдесят три в городе…

Дед закашлялся. Он сидел, сложа руки на коленях, и хрипел в маску. Чуть клонил голову и разглядывал Настю: ее бледное лицо, дрожь в руках, сгорбленные плечи.

– Все рассказывать будешь?

– Все, – оборвала она. – Им… ну там… чем больше фактов, тем лучше. Наверное.

Дед замолчал. Вздыхал, ерзал в кресле, разминая затекшие руки. Кутался в плед и снова кашлял, поторапливал Настю. Она стояла с прямой спиной и рассказывала, словно на уроке: деду дали отчество директора детского дома, он, отставной военный без ноги, всех считал своими детьми, для каждого находил доброе слово. Редко, но находил. Дед общался с ним по переписке до самой его кончины, называл отцом полка.

Сам дед, эвакуированный, с детства мечтал о родителях. О живых и здоровых, о пленных и возвращенных домой, пусть даже об их могилах – но знать бы только, где они, что с ними, почему забыли о сыне. Ему нужен был родительский дом, под окнами которого дед ходил бы по брусчатке и пробовал вспомнить хоть что-то из того времени, когда он бежал в лысоватой «собачьей» шубе, выстукивая валенками по льду, за мамой, которая никуда не должна была пропасть.

Деда никто не искал. Он вырос, окончил летное училище, много лет работал в авиации. Чаще летал на грузовых самолетах, транспортниках, мотался в командировки по всему Союзу, стал отцом троих детей. После бабушкиной смерти у него появилось еще две семьи, причем в одно и то же время, и еще двое детей от разных женщин. Внуков – не перечесть. Настя была одной из них: не самой любимой, зато живущей ближе всех и оттого ухаживающей за дедом.

– Ни черта ты им, – дед передразнил ее, тыча пальцем в низкое ясное небо, – не помогла. Как они искать будут?

– Найдут. Ты помнишь про радиопередачи Барто, сколько она семей воссоединила, а?

Дед молчал.

– Девятьсот. Двадцать. Семь.

Тишина. Памятник спокойно глядит на Настю, ветер чуть шевелит папоротниковые вайи. Насте, в этой ее робости перед человеком-легендой, в этом зябком беспокойстве стоять прямо над чужими костями, становится не по себе еще и от мысли о том, что она пришла с пустыми руками, но с просьбой. Грубо как-то. Не по-человечески.

Накажут еще.

– Не боишься? – Дед лукаво щурит глаз, тот, что без бельма. – С мертвыми играться.

– Я вообще-то твоих родителей ищу.

– А мне их могилки теперь на что?

Он врет, конечно. Сколько раз, устав от собственного бессильного тела, которое дед с трудом втаскивал в ванну, держась за поручни; от неловкой и грубоватой Настиной заботы, от навязчивых звонков ее матери, сколько же раз он ругался и кашлял, как они ему надоели. Лучше и вообще бы не жить, чем с такими безмозглостями. Повторял, как он закоптил небо так, что, кроме черноты, ничего и не видит. Что пора ему, пора, ничего его больше здесь не держит, а он все держится зачем-то. Настя привыкла к его крикам и в такие моменты просто мысленно выключала звук, будто ластиком стирая с его лица сморщенные губы. Смотрела с любовью, чуть улыбаясь при этом, зная, что брюзжание его – это не просто характер, но и возраст.

Настя почти не расстраивалась из-за подобных сцен, а вот маму они ранили. Обижали ли они еще и отца, спросить было сложно – он вечно мотался с одной вахты на другую, а вернувшись, казался всем вокруг и даже самому себе таким чужаком, что все просто дожидались его очередного отъезда. Зато в сообщениях с отцом болтали подолгу, много и весело.

Настя выдохнула свою просьбу перед могильным камнем и в конце концов запнулась, перекрестилась, выдавила глухое «аминь». Дед захохотал под запотевшим пластиком – в последнее время кислородный концентратор требовался ему все чаще, и Настя побоялась везти его без переносного голубовато-облезлого баллона и маски. Губы у деда были розовые, щеки алели румянцем. От злости.

– В нем ярости столько, что он века еще проживет, – успокаивала Настя маму, гладя ее по руке. Мама кивала.

Ничего после просьбы к Агнии Львовне не произошло – не высунулся из-под куста, будто подслушав, уголок секретного документа, небо не прорезалось молнией, и только папоротники все так же мерно, словно человеческое дыхание, шелестели в тишине. Настя поклонилась памятнику, взялась за коляску и медленно побрела к выходу. Не верилось, что все закончилось.

Дед пикировал, пытался уколоть больнее, пожаловаться, Настя не слушала его. Повезла коляску к Москве-реке, подышать и успокоиться. Дед замотался в плед и уставился на воду в молчании, а спустя время, кажется, даже немного оттаял. Он ведь тоже соскучился по прогулкам не мимо ближайшей «Пятерочки», старого киоска с газетами и вечно шумной детской площадки, но и по городу. По жизни.

– А ты слушал ее передачи? – спросила Настя. – Ну которые по «Маяку»?

– Делать мне больше нечего.

– И зря. Я книжку скачала, в метро листаю теперь. Тоже «Найти человека», и сколько там историй о потерянных детях, о родителях, которые и спустя десятки лет искали, не теряли надежду, по мелочи какой-нибудь определяли, по глупости, и Агния Львовна помогала им, и вся страна помогала…

– Мои вот не сильно искали.

– Откуда ты знаешь? Может, они погибли.

– Утешила, внученька.

– А ты сам хоть пробовал их найти? Эти выпуски по двадцать пять минут на радио шли, по пятнадцать человек за выпуск. Тебя среди них не было, я проверяла. Хочешь послушать? Есть оцифрованные записи, я могу их тебе принести.

– Не надо.

– Так искал?

– Зови карету. Я устал, мне плохо.

Ничего он не искал. Город тонул во тьме, мелькал желтыми огнями встречных фар. Деда усадили на переднее сиденье, крест-накрест пристегнули черными ремнями. Настя замотала его худые колени в плед, а сама спряталась за плечом.

Еще живая бабушка рассказывала ей, как он помыкался немного, черкнул пару писем, где не было ни фамилий, ни адресов. Конечно, родителей не нашли. Дед тут же плюнул, сказав, что никому в их время нельзя довериться со своим горем. Сложил руки и принялся ждать. Так и прождал всю жизнь, как-то быстро канув прямиком в старость. С годами дед перестал ходить, только катался по дому на дребезжащем железе, гонял к себе скорую помощь по три раза на неделе и откладывал всю пенсию на похороны.

– Мы тебя закапывать будем пышнее, чем генсека, – ругалась мама. – Хватит жадничать! У Насти заочка платная, мы с подработок не вылазим, а денег – шиш, и у нас император такой, царь, который пенсию в носок прячет. А яйца тебе на что покупать, а? Жрать внучке для тебя на что готовить?

Дед пыхтел, совал ей пару бумажек в месяц, но не сдавался.

Насте становилось его жалко.

Она завезла деда в квартиру, помогла ему перелечь на узкую кровать-полуторку, выщелкнула таблетки в ладонь. Дед запил их водой, высоко запрокинув голову, задергал кадыком на дряблой белой шее. Выставил Настю вон, чтобы не мешала ему спать. Ей недалеко было добираться до дома – в соседнюю квартиру на той же лестничной площадке. Соседка уже спала. Раньше она приглядывала за боевым и вечно бегающим дедом, что-то стряпала, следила за приемом лекарств, а потом призналась, что больше никак не может, тяжело. Предложила сдавать Насте комнату за копейки, чтобы та не моталась из области на учебу. Настя согласилась. Они жили с дедом теперь почти что вместе, разделенные одной лишь бетонной стеной.

Все началось той же ночью.

Настя лежала на диване, свернувшись калачиком, прятала замерзший кончик носа под одеялом. То проваливалась в сон, то вновь выныривала из темно-синей глубины, удивляясь, какой же вокруг нее стоит холодный воздух. Волосы липли ко лбу, кончики пальцев немели. Перед глазами мельтешили резные, будто фетровые папоротниковые вайи.

Шаги. Соседка, наверное, проснулась, пошаркала в туалет. Прислушаться, ощущая что-то не мыслью даже, а самим телом, всей сутью своей, волосками на коже. Дом был старый, давно отживший свое, но дед упрямо отказывался уезжать отсюда, повторяя, что любая дыра в здешних обоях ему роднее семьи. Настя хоть и не успела сродниться с чужой квартирой, но все же выучила в ней каждый звук.

Она открыла глаза и уставилась в вышитый узор на диванной спинке. Шаги вернулись обратно, не прошлись даже – пробежали. Легкий топоток, невесомый, колкий. Никакого скрипа.

Соседка так бегать не могла.

Настя не шевелилась. Косилась на телефон у дальней стены, на длинный мутно-белый провод зарядки – на всю комнату была одна розетка, которая искрила от переходников, да и Настя все равно по пять раз за ночь вставала то в туалет, то попить, то помучиться мыслями о жизни и своем будущем. Теперь телефон остался вне зоны досягаемости.

Под одеялом было как-то надежнее.

Снова шаги, ходит-бродит, словно ищет. Кто это, воры? Тоже скрипели бы половицами. Дедова душа? Нет, дед явно не собирался умирать, по крайней мере, сегодня. Агния Львовна?.. Настя встряхнулась. Стоило ей, трусихе, сунуться на кладбище, как сразу полезла в голову всякая чушь. Соседи где-то мечутся, а стены тонкие, как папиросная бумага. Вот и слышно все.

Скрипнула дверь Настиной комнаты.

Она хотела позвать соседку, но шепот застрял в горле.

Дверь снова тихонько закрылась, до щелчка. Шагов не было. Это, чем бы оно ни было, очутилось в комнате.

Нашло.

Настя почти не дышала, боясь это нечто приманить. Закрыла глаза, прикинулась спящей – может, тогда все обойдется. Скрючилась так, что заломило мышцы, а в голове пульсом прорезалась красная, в мелких иголочках боль.

Тишина, и ни звука больше, ни вздоха. Это точно не соседка зашла, точно, точно-точно. Успокойся. Дыши ровно, старайся не жмурить веки с такой силой, будто пытаешься вдавить глазные яблоки в череп. Ты спишь, просто спишь. Не чувствуешь взгляд на лице, как что-то движется невесомо, подходит к дивану. Только не трогай, пожалуйста, не надо…

От холода горят уши, редкие выдохи заполняют легкие льдом. Затрясло, пробежало под одеялом судорогой, и Настя скорчилась. Приоткрыть глаз? Рассмотреть, что же зашло к ней в комнату? Что искало, топало, бестелесное, нечеловеческое, что…

Звук, словно бы кто-то – что-то – царапает низкий потолок. Прямо у нее над головой. Выжидает. Взгляд не ослабевает ни на секунду, вжимает Настю в матрас. Ни мыслей в голове не осталось, ничего. Молиться? От нечистой силы, кладбищенских гостей, от взгляда этого черного, давящего. Пусто в памяти, гулко, дико, господи ты боже, не надо, пожалуйста… Кое-как отыскалась пара строчек из «Отче наш», и Настя начала повторять их мысленно в надежде, что поможет. Детская такая, глупая убежденность, что под одеялом ей ничего не страшно, она пахла клубничным шампунем без слез, ватрушками с сахаром и маком, какао. Родом из Настиного короткого, словно бы вспышкой, детства.

Воспоминания не помогали. Страх был липковатый, гнилостный, он то и дело ухал в сплошной ужас или снова взбирался в мольбу, не отпускал. До рассвета в комнате не родилось больше ни звука – кто-то или что-то, замершее на беленом потолке, не царапалось, не шагало, только смотрело в молчании. Ждало. Настя тоже ждала, без движения, отчаянно жалея, что вообще поехала на Новодевичье.

Когда солнце, красноватое и бледное, едва коснулось ее щек, Настя резко открыла глаза и перевернулась на спину.

На потолке не было ничего, кроме пожелтевшей штукатурки.

Перед работой Настя заглянула к деду, сварила ему яиц вкрутую, спросила, как спалось. Дед отмахнулся и приказал купить свежих газет. На работе она первым делом написала заявление об увольнении и пошла набирать кулерный кипяток в чужую кружку. Кофейный пакетик казался единственным, что могло спасти ее от сумасшествия.

Может, она все же спала? И длинный этот, нескончаемо холодный сон до рассвета был просто воображением, страхом из-за вечной кладбищенской тишины?.. Может, соседка травила тараканов дихлофосом без запаха, а Настя его нанюхалась, и вот тебе, здравствуйте, не трогайте меня, не жрите только. Или…

Настя искала рациональное объяснение. Щелкала мышкой, слепо бегала курсором по экрану. Молчала, думала. Шаги вообще не были человеческими – сначала ей показалось, что они детские, быстрые и мелкие, но нет. В них не было порядка, просто торопливая дробь-перебор, будто гигантская сороконожка мечется по потолку…

Было что-то о сороконожках у Агнии Барто? Вроде бы нет. Да и не животное это, не могло оно быть животным. Топот, приоткрывшаяся за ручку дверь. И тишина, сытая, довольная.

Нашлась.

С работы Настя отпросилась раньше – наврала, что тошнит и давление скачет, на нее махнули рукой. Бессонная ночь и страх так протоптались ей по лицу, что никаких слов и не требовалось. Забралась в вагон, напутала с ветками метро, но все же добралась до Новодевичьего. Залитое солнцем и забитое туристами, оно вовсе не казалось пугающим. Вдалеке слышалась возня, пронесся эхом топот – Настя дернулась от него, как от пощечины, втянула голову в плечи.

– Понравилось вчера? – спросила охранница.

Настя неопределенно мотнула головой и побрела по тенистым тропинкам.

Ноги сами принесли ее к нужной могиле. У памятника-книги горела мелкая свеча, и ветер играл с огнем, то почти задувая его, то давая разрастись в скорбный восклицательный знак. У могилы сидел дядька, низенький и лысоватый, крутил листья росшего из земли подорожника, мычал что-то себе под нос.

Настя остановилась поодаль – не будешь же извиняться перед могилой детской писательницы при чужих. Настя все поняла и осознала, больше ни о каких глупостях просить не будет, только оставьте ее в покое, пожалуйста. Не надо больше.

Мужичок сам заметил ее, помахал переломанным зеленым листом. Глаза у него были как у печального шарпея. Настя шагнула к нему.

– Тоже за этим, а? – спросил он с тихой улыбкой.

– Люблю, знаете ли, детские стихи, – ответила Настя.

– А книжка тогда где? – Он улыбнулся еще шире.

– Простите?..

– Ну, книжка Агнии Барто. Или букет цветов, или фигурка гипсовая, или… поклонники редко приходят с пустыми руками. И уж точно не стоят, бледные, в кустах, и не косятся оттуда в ужасе.

– Это что, претензия? – Настя вздернула подбородок.

Мужичок нравился ей все меньше и меньше. Было в нем что-то… неправильное. Будто слепленное впопыхах.

– Нет, простое любопытство. – Он положил ладони на мраморную книгу-надгробие, чудом не подпалив рукав о пламя свечи. – Почувствовал, наверное, что вы тоже за этим. Пропавшие, да?

– Понятия не имею, о чем вы говорите.

– Передача, полторы сотен писем в день, блокада Ленинграда. Каждое тринадцатое число Агния Львовна дарила своим слушателям надежду, и люди, далекие от чужого горя, прислушивались к ее кличу. Ее давно нет, – он погладил памятник, – а дело все еще живо. Видите, вон там, с обратной стороны? Конверты. Мокрые от дождя, старые. Их все несут.

– А ко мне это все…

– Значит, я ошибся. – Он повернул к ней будто бы пластилиновое улыбающееся лицо. – Своя беда везде чудится.

Настя устала смотреть на него сверху вниз и присела рядом. Вздохнула:

– Своя?..

Он кивнул. Дернул головой так, что она едва не оторвалась от шеи. Чуть загасил улыбку.

– Сын… – Он задумался на миг, прикусил губу желтым зубом. – Игорь его звали. Восемь лет назад пропал. Пошел с друзьями на железнодорожные пути в пургу, в зиму, и исчез. Просто пропал, представляете? Ни телефона, ни вещей, ничего не нашли. Друзья говорят, что расстались с ним чуть дальше, возле шиномонтажки, но кто ж их проверит…

– А полиция?

– Что полиция? Разослали ориентировки по области, сказали, что Игорю плохо с нами было, скучно. Четырнадцать лет – такой возраст, хочется бунта, сбежать из дома хоть куда. Вот он и прыгнул в товарняк. Живет теперь где-то, совсем взрослый, одинокий. Новую жизнь строит.

– Что за бред…

– Мать тоже не верит. Мы с ней развелись почти сразу, она одна сына воспитывала, а я работал. Вот, хожу теперь к Агнии Львовне, прошу за нас двоих. На коленях ползаю. Вдруг и правда живой, вдруг…

– А вы верите?

Он повернулся к Насте всем телом. Растянул губы, но глаза оставались влажными, пустыми.

– Мне хочется верить, да.

Настя замолчала. И ветер в высоких кронах, и перешагивающие через них туристы, и щелчки фотокамер в мобильниках, и шепоток, и пляска огня в свече-капельке – все молчало вместе с ней. Судорожный страх, ночью забравшийся Насте под кожу, сменился печалью. Такой же гладко-холодной, как и камень под рукой – Настя, осмелев, коснулась его пальцами. Мысленно передала свою просьбу остановиться.

– Я очень надеюсь, что вы сына найдете. Живым.

– Спасибо. – Он уронил голову на грудь.

Посидел так, сгорбившись, словно ребенок.

– А у меня дед. – Настя все же решилась поделиться сокровенным как бы в благодарность за его прямоту. – Ребенок войны, эвакуированный. Старый совсем, все готовится к похоронам. Мне так хочется найти что-нибудь, что в него жизнь вдохнуло бы… Свозить на могилы к отцу и матери, повидаться и попрощаться, узнать немного о семье. Вдруг у нас дворяне в роду были?

– А вдруг – сплошь крестьянство? – Мужичок не сводил с Насти глаз.

– Неважно. Нарисовать бы ему огромное семейное древо, подарить в серебристой рамке, повесить над кроватью, чтобы он помнил, чтобы знал, они все равно где-то с ним, рядом…

– Чтобы его держали хотя бы корни, – произнес он за Настю ее собственную мысль так, как она и сама не смогла бы.

Корни. Вот оно, да.

– Или вам самой не хватает опоры в жизни?

Настя резко поднялась.

– Знаете, пойду я. Дела. Удачи вам в поисках и…

Мужичок кивнул. Встал и, пока она пробиралась по узким вытоптанным тропинкам, то и дело проваливаясь в заросли живой листвы среди мертвого камня, все смотрел ей в спину. Она обернулась со светлой дороги, оттуда, где уже ходили люди и было не так страшно, а он все стоял, прямой и плоский, и все так же ненатурально улыбался.

Настю лизнуло сквозняком по загривку. Неправильный, ненормальный. Эта пестрая зелень и белое лицо, улыбка бескровных губ и статичность, словно его вырезали из бумаги и воткнули в землю, как солдатика, заставили говорить…

К выходу Настя почти бежала. В высоте, между березовой макушкой и ярко-голубой краюхой неба, блеснула позолота куполов. Настя перекрестилась на бегу, задыхаясь. Взмолилась: «Не надо больше!»

Мысли об опоре не давали ей покоя до ночи – она зашла к деду с продуктами и кипой газет, спросила, не помочь ли ему чем-нибудь еще. Дед, бодрый и довольный передачей по телевизору, не захотел с ней даже разговаривать – только мотнул головой на выход. В ту комнату, где ночью что-то ходило по потолкам, возвращаться не хотелось, и Настя спустилась во двор. Села на скрипучие качели, оттолкнулась так, чтобы небо перевернулось перед глазами.

Она уже не ребенок, не Настя-егоза. Она послушалась маминого совета и после девятого класса поступила на штукатура-маляра, но быстро поняла, что запах краски, капли с поролоновых валиков, щербатые стены и крикливые заказчики ей не по душе, а потому и уволилась с первой же работы, закрылась в четырех стенах. Быть безработной дылдой, хоть и ухаживающей за дедом, не хотелось, и Настя устроилась учительницей в школу. Получила корочки о дополнительном образовании за три месяца онлайн, отрастила седой отлив в челке и, разоравшись в очередной раз на шестиклассников, написала заявление об уходе. Раньше школа казалась ей спокойной гаванью: до двух-трех сидишь в кабинете, а потом свободна как ветер. Немного тетрадок, планов, и жизнь, длинная и счастливая взрослая жизнь лежит перед тобой, манит, зовет. Реальность пребольно ударила в лоб: времени не оставалось даже на то, чтобы продышаться. Без воздуха жить Настя не смогла.

Потом был офис, магазин косметики, пиццерия. Настя выходила из дома затемно, продиралась по сугробам, мечтая провалиться в них с головой, затем мучилась мигренями и общением с людьми. Работала во всю силу, старалась, выкладывалась так, что от перенапряжения не могла спать, – дед силой укладывал ее у себя в кресле, садился в изголовье и гладил по волосам, и лишь тогда Настя засыпала. Глотала литрами горький кофе, возвращалась домой в той же темноте, что и поутру, – словно день совсем не приходил, словно дневная панорама в окне на работе ничем не отличалась от компьютерной заставки.

– Все так живут, – спокойно пожимала плечом мама, и Настя почти ненавидела себя.

Чего она, сахарная барышня, которая жить не может без солнца? У нее есть свободные воскресенья, иногда субботы. Да, из жизни только и остается, что вечером налопаться бутербродов и лечь в рыжую соседкину ванну, включить документалку и пролежать так, обессиленной, в горячей воде, уговаривая себя хотя бы помыться. С зарплаты Настя сдавала в платных клиниках анализы на ферритин и витамин D, все было в норме – она здоровая. Просто ленивая, инфантильная и слабая.

Тысячи людей живут так, миллионы вкалывают и отдыхают лишь в отпуске, проводят будние вечера в барах и в компаниях друзей, наверстывают жизнь – даже представить было страшно. А с Настей-то что не так? Почему она мечется с работы на работу: то зарплаты никакой, то переработки такие, что впору покупать кушетку и придвигать к рабочему столу, то…

– Найти свое надо, – говорил дед, не ругая и не осуждая ее, впервые на Настиной памяти.

Она соглашалась. Только вот где его найти, это свое?..

Скрипела качелями, запрокинув голову, смотрела в почерневшее небо. Дети разбрелись по подъездам, малышню загнали в квартиры. В окрестных многоэтажках зажглись окна – вон и дедово, сначала оно горело голубоватым от работающего телевизора, теперь сомкнулось тьмой.

Пусто, зябко. Надо возвращаться.

Было не по себе.

На соседнюю доску присела тонкая черная фигура, качнулась взад-вперед. Волнение Насти нарастало, чуть давило в груди. Она боялась ездить в лифтах с незнакомцами, опасалась случайных ночных прохожих, не любила кладбища… Ребенок-инфантил. Соседка говорила, что ей надо родить, и сразу же повзрослеешь – выхода не будет. Настя не готова была на такие крайности.

Может, и правда не для деда она искала ответы, а для себя – психолог, дешевый и школьный, подрабатывающий после смены, остался в прошлом, да и в себе Настя так и не смогла разобраться. Проходила психологические тесты для старшеклассников, какая профессия тебе подойдет? Химик-биолог. Воспитатель старшей дошкольной группы.

Штукатур-маляр. Как смешно, да.

Поступила на платную заочку – дешевле всего было учиться на менеджера по продажам. Думала зайти на маркетплейсы, там ведь легкие деньги, там удовольствие и работа на себя, по собственному графику, по велению души. Потихоньку карабкалась к диплому, до сих пор и не зная, кем хочет стать, когда вырастет.

Подруга (ну как подруга, скорее знакомая) нашла своих дальних родственников вплоть до семнадцатого века. Рассказывала с упоением, что прапра ее служили при дворе, тоже ведали законами – а ее с детства тянуло в юриспруденцию, она выучилась на адвоката и открыла частную практику, с годами планировала стать судьей. Жизнь ее, строгая и выверенная, шла своим чередом. Настина же разваливалась, рассыпалась болтиками.

Кто она такая вообще? Чего хочет, к чему стремится?

Нет ответа.

Только скрипят качели, и человек рядом раскачивается все сильней.

Она взглянула на него, просто чтобы убедиться, что никакой опасности нет. Заметила, как человек пялится на нее в ответ. Он раскачивался изо всех сил, взлетал и падал, и туловище его смотрело вперед, а голова вбок, будто бы свернутая. На ночной детской площадке не было света, лишь дотягивалась слабая рыжеватая дымка от подъездных фонарей, но, кроме свернутой этой головы, Настя не смогла разглядеть больше ничего. Ни лица, ни одежды. Ни белков глаз, но они-то, они ведь должны были чуть светиться в темноте!

Сплошной черный. Человеческая фигура, сотканная из ничего.

Тень, словно бы подслушав Настины мысли, зависла высоко в небе, едва держась за цепочки, и, рванувшись через балку, бешено полетела в круг. Один, второй, третий… Качели будто ускорялись, проворачивались, прокручивали фигуру, а та все сидела со свернутой головой и не отводила от Насти взгляда, если бы только у нее были глаза.

Оцепенение спало, и Настя рванулась к подъезду. Уже у двери, не попадая по кнопкам и набирая воздуха в грудь, чтобы закричать, она обернулась в ужасе, распахнула глаза с такой силой, что выступили слезы. Качели все еще вращались со скрипом – теперь оба сиденья летели вокруг своей оси, искали опору.

Пустые.

Очередная ночь без сна. Вслушиваться до звона в ушах, до кажущихся шагов по потолку, по воздуху, по нервам, до суетливых мыслей в больной голове. На этот раз Настя вооружилась телефоном, не представляя даже, кому будет звонить, если это нечто все же на нее нападет, – родителям, одногруппникам, деду?.. Прежде небольшая и даже будто чуть уютная комната вытянулась, стала гулкой и мертвенной. В каждом углу сидело по тени – черной, без глаз и лица. В каждом скрипе от соседей или случайном прохожем, чей звук шагов долетал из-за закрытого окна, ей мерещились незнакомцы.

Она не спала. Таращилась перед собой, почти не моргала. Выучить бы молитвы, собрать их разом, дать отпор…

Никто не шел. Настя держалась за телефон, в другой руке сжимая кухонный ножик – кажется, к рукоятке присохла шкурка от помидора, и эта мелочь, обыденная и житейская, вроде бы должна была ее чуть успокоить, но не успокаивала. Настя не знала, чего ей ждать. Это она, эта черная тень без лица и без глаз, со свернутой шеей, вчера скользнула к ней в комнату и прикрыла за собой дверь? Или это было нечто другое?

Настя готова была закричать – давай, ходи, скрипи, чтобы я перестала ждать и бояться, чтобы эта секунда перестала длиться целую вечность и закончилась, чтобы…

Во входную дверь постучались.

Сначала побарабанили спокойно и негромко даже, но уже через секунду требовательно замолотили кулаком. Настя подскочила на диване и вжалась в матрас, заскулила едва слышно.

Ночь на дворе. Дед не сможет дойти, он стукнет в стену, позовет ее незатейливой комбинацией: если один раз, то пусть Настя заглянет, как будет время, если три, то беги, дело плохо.

Никто не может прийти ночью без приглашения.

Почти никто.

Все же поднялась, едва не рухнув у кровати, – ноги, мягкие и слабые, подломились. Проползла до коридора, замерла рядом с комнатой соседки: тишина, даже храпа не слышно. Воздух спрессовался, загорчил в легких. Настя медлила.

Добралась до входной двери, встала, прижавшись к ней ладонями: будто кусок льда вырвали из морозилки и сунули ей под пальцы. Новый приступ стука, раздирающего, больного. Настя дернулась. Спросить, кто там? Тогда оно поймет, что Настя в квартире. Спрятаться? Вдруг соседка выйдет и откроет дверь, душа у нее широкая, а вот осторожности не хватает.

Снова грохот. Кто-то ломился в дверь с такой силой, будто важнее этого ничего и не было в жизни. В жизни ли?.. Настя вдохнула глубоко, до икоты, потерла виски. Надо успокоиться и разобраться во всем. Вдруг это алкаш дядя Слава с третьего этажа перепутал двери и долбится к соседям? Вдруг кого-то убили этажом ниже и оперативники теперь ищут понятых? Вдруг…

Не кулаки даже, нет – в дверь будто бились всем телом, слишком быстро, ритмично и громко. Настя заметила, как вздрогнула золотая монетка на двери, прикрывающая глазок, и едва не вскрикнула от этого. Глазок! Можно ведь выглянуть, проверить, что творится в подъезде. Набраться бы еще смелости…

Она знала, что там будет. Тень, сотканная из черноты, свернутая шея, безглазое лицо. Она пришла за Настей. Непонятно, зачем пришла. Настя приманила ее с кладбища, Настя разозлила кого-то, Настя…

Настя привстала на цыпочки и выглянула в глазок.

Отшатнулась, попятилась, почти побежала назад, упала на копчик, на выброшенные в панике руки и прямо так, по-крабьи, поползла за соседкой. Завыла беззвучно, потянула писком. Рванула дверь, влетела в старушечью комнату, пахнущую пылью и старыми занавесками, вскочила, уставилась ей в лицо…

На лоб падал косой клин лунного света. Соседка лежала мирно, на спине, сплетя в замок пальцы на груди. Не шевелилась, не дышала. Нет, неправда – дыхание у нее все же осталось, слабое и редкое, будто у человека в глубоком забытьи. Настя позвала ее визгливым шепотом. Нет ответа. Рука казалась прохладной и влажной, как водоросли в зеленой реке.

Насте бы рвануться в комнату, юркнуть не под одеяло даже, сразу под кровать, а она разозлилась. Ладно бы ее мучили, донимали, но еще и соседку, ни в чем не виновную бабку задевать – это уж слишком. Решительности хватило только дойти до кухни, выпить три кружки сырой воды, упасть на стул и расплакаться.

С той стороны двери, в подъезде, к деревянной створке прижимался глаз. Не было человека, не было рук, ног и туловища, а был только огромный глаз в человеческий рост. За ту короткую секунду, что они заглянули друг другу в самую суть, Настя успела заметить полопавшиеся капилляры, желтоватую склеру, бесцветные веки – кожа мертвая, серая. Глаз заморгал часто-часто, будто бы тоже разглядел Настю с той стороны, и это было уже слишком.

Она не стала дожидаться рассвета. Больше часа провела под дверью, то и дело хапая воздух распахнутым ртом и на секунду прижимаясь к глазку, но там было пусто. Моргала одинокая подъездная лампочка, ступеньки вверх и вниз сбегали в черноту. Ни людей, ни глаз, ни теней. Настя нашла в соседкиных закромах (саму ее тоже проверяла время от времени, подносила зеркальце к ноздрям – дышит) початую бутылку водки, на выпечку, и сделала два крупных глотка. Включила фонарик в телефоне, вооружилась ножом и вышла из квартиры.

С верхних этажей на работу спешил сосед – обычный такой, заспанный, чуть прихрамывающий. Заметил Настю с ножом, замер, поднял руки. Она махнула телефоном: уходите. Сосед сбежал.

И в подъезде, и в пустом дворе у детской площадки ей так никто и не встретился. Из этих. Водка быстро выветрилась от предрассветного воздуха, тем более что пришлось ждать открытия метро, пританцовывать на улице и растирать холодные плечи. Она села в первый же поезд, поехала на Новодевичье, не думая даже, что там ее никто не ждет.

Обошла кладбище полукругом, прислушиваясь – ни стонов, ни замогильных криков. На противоположной от входа стороне по красному кирпичу удавкой вилась веревка, будто специально выброшенная для Насти. Некогда было думать: она хотела ответов. Что же Настя теперь, проклятая? Что будет с ней, с дедом? Их убьют, изничтожат, задушат эти, потусторонние? Чем она провинилась: тем, что попросила найти родственников у давно умершей детской писательницы?..

Ни охранников, ни привидений: тьма, смутно белеющие в полумраке мраморные памятники, путающаяся в ногах трава. Настя шла, вновь достав нож из-за пазухи, готовясь ко всему. Ей не хотелось жить в этом вечном страхе, не хотелось, чтобы ночами мерещилось всякое. Ей бы упасть на чью-нибудь теплую плиту, обнять ее руками, и заснуть, и проспать до солнца, а там туристы растолкают ее и отправят домой…

У могилы Агнии Барто тлел желтый огонек, Настя заметила его издали. Удобнее перехватила нож – чем он поможет ей от этих?.. – и шагнула ближе. Не огонек, свеча-капелька, мелкая и новая. Такие продавали по десятку в пластиковой упаковке, с запахом ванили, вишни или…

Рядом с памятником-книгой на корточках сидел вчерашний дядька и, обхватив свечу руками, будто спасал слабое пламя.

– Не спится? – спросил он через плечо не оборачиваясь. – Мне тоже. Гарик снится.

И что, рассказывать ему о глазах под дверью, о черных тенях с вывернутыми шеями?.. Настя вздохнула. Снова спрятала кухонный нож за пазуху, присела неподалеку.

– Как вас зовут-то?

– Семен.

– А отчество?

– Просто Семен.

Будто он и должен был оказаться тут, на закрытом рассветном кладбище. Молчание.

– Не нашли? – наугад спросила Настя, он мотнул головой. – Простите…

Небо над головами светлело, наливалось прозрачностью, белизной. Семен оставил огонек в покое, сел прямо на землю и вытянул ноги, словно сильно устал. Он выглядел лучше, чем в первую их встречу, – она разглядела разбежавшиеся от глаз морщины, мелкие темные пятна на щеках, давнюю щетину… Словом, обычный человек, ничего пластилинового или жуткого. Сидел, свесив голову. Молчал наедине с горем.

– Расскажи мне о своем дедушке, пожалуйста.

Настя едва не хихикнула. Страх выветривался из нее напополам с водкой, далекий отголосок в загустевшей крови. Рассеянный свет и кладбище, могила Агнии Барто и незнакомый мужик, которого она видит второй раз в жизни и который просит ее рассказать про дедушку.

– Он мало рассказывает о себе, молчун. – Настя сорвала травинку под рукой, растерла в пальцах. – Но бабушка говорила, что он специально пошел в летчики. Еще маленький, в детдоме, дед смотрел в облака и представлял, что если забраться высоко-высоко, то оттуда обязательно увидишь родителей. Сначала он ждал окончания войны, еще слабо что-то понимая, но веря, что родители найдутся. Не нашлись. Он рос, представлял, как будет выглядывать из маленькой кабины самолета, а родители будут ждать его и махать снизу, чтобы он заметил…

– Красиво.

– И глупо. Повзрослел, зачерствел, но от мечты не отказался. Выучился на летчика. Бабушка говорила, что он до последнего верил в наивную эту мечту и, выпив, жаловался, что ничего с такой высоты разглядеть не может. Потом вышел на пенсию и совсем перестал о родителях вспоминать.

Семен молчал, не шевелился даже. Уточнил только:

– И что, больше никаких воспоминаний?..

– Вообще. Не знаю, куда идти, в какие архивы, в какие фонды…

– Он, значит, хотел найти родителей с высоты. А ты решилась забраться еще выше?

Настя приподняла бровь. Солнце ползло по небу и уже проглядывало из-за сияющих золотом маковок монастыря, на лицо Семену упали первые тени. Он смотрел испытующе, с полуулыбкой.

– Я про небеса. Небесную канцелярию.

– Видимо, – хмыкнула Настя, у которой слипались веки. – Дед и внучка – одна… дурость, короче.

Семен покивал, поднялся. Чуть склонил голову набок.

– Я пойду, наверное, люблю гулять по утренним улицам. А ты, раз прибежала сюда с такими бешеными глазами почти что ночью, расскажи, что хотела. Она, – он кивнул на могилу Агнии Львовны, – выслушает.

И ушел.

Настя осталась с памятником вдвоем.

Она просила. Не выдержав прошлых ночей и стылого страха, который с уходом Семена будто бы обрел плоть и встал у Насти за спиной, все же разрыдалась. Упала на колени, больно стукнулась о ледяную влажную землю. Грозилась, что так этого не оставит (и что сделает, интересно?..). Умоляла пощадить ее и старенького деда. Говорила, что никакая помощь им больше не нужна – она все поняла, осознала, будет искать сама.

Недвижимый памятник-глыба смотрел на нее будто с насмешкой.

Возвращаясь к веревке, переброшенной через стену, Настя заглянула в кляксу дождевой воды над ногами: растрепанная, с вытаращенными глазами, из-под свитшота торчит край ночной рубашки. Белая, словно сама чья-то неупокоенная душа, – встретишь такую ночью и…

Семен поджидал ее у метро. Курил, привалившись к бетонной серости перехода, будто инородный здесь, среди ручейками затекающих под землю людей. Живых, настоящих.

– Слушай, – начал он без прелюдий, дождался, пока Настя поднимет на него воспаленные глаза, – когда с Игорьком случилось горе, мы с женой нашли гипнолога. Хороший специалист. Один из друзей сына согласился с ней поработать, рассказал в трансе, что видел вокруг себя, про поезда, зимний лес. Если хочешь, то могу номерок тебе…

– Спасибо. – Настя нервно хихикнула на всю площадь. – Но я еще не до такой степени чокнулась.

– Зря ты так, это же не бабка-гадалка. Психотерапевт из наркологии, лечебный гипноз, ее этому в университете учили. Амнезии, стрессы, депрессии послеродовые… Запиши, – настоял Семен с мольбой в голосе. – Вдруг понадобится.

Посмеиваясь над ним и над собой, Настя все же занесла номер в телефонную книгу. Вернулась в квартиру: соседка уже готовила завтрак и пританцовывала у плиты, бодрая, улыбчивая. Все с ней было хорошо, будто и не случилось ничего ночью.

Настя упала на подушку и мгновенно уснула.

Разбудил ее дед – он молотил чем-то деревянным в стену и орал сплошной нотой «а-а-а». Настя соскребла себя с дивана, наспех умылась и пошла к нему. Помогать.

Мысли о следующей ночи не давали ей покоя. Настя раздумывала, поделиться ли с дедом страхами, всем увиденным после полуночи, но так и не решилась. Близких подруг у нее не осталось, заночевать на работе тоже было нельзя – она ведь теперь снова безработная. Весь вечер сидела в телефоне, собирала шарики в ряд, листала вакансии. Ждала, когда екнет в груди, накатит горячим, жгучим, когда сразу поймешь – оно.

Оно не приходило.

Зато пришло другое.

Нож, телефон с включенным фонариком, молитвослов – соседка глянула на Настю с уважением, когда та попросила почитать чего-нибудь для души, слово Божье там, Библию. Могила Агнии Барто стояла перед глазами так, будто мраморный камень вот-вот мог грибницей или гробницей расползтись под ковром. На лбу выступал пот, липкий и солоноватый, пальцы дрожали. Настя не могла ухватиться ни за одну мысль.

Соседка выключила телевизор, поскрипела кроватью, и из-за стены донесся храп. В комнату, не замечая запертых окон, затекала ночь. Настя не ждала ни шагов, ни стука в дверь – поняла уже, что не повторится. Ей бы самой гипноз не помешал, поспать и отвлечься, выдохнуть…

До двух ночи было почти спокойно. Настя листала новости и чужие фотографии, пробовала дремать – тяжелый нож в руке не давал ей расслабиться, – а еще читала молитвы. Уговаривала себя, что просьбы на Новодевичьем кладбище помогли. Теперь можно не бояться.

А потом за стеной заплакали женским голосом.

Плач этот был не ужасом, а тоской – до такой степени наполненной крошевом льда и промозглостью, будто звук доносился из зарытой могилы. Настя напрягала слух, пытаясь разобрать, откуда это: сомнений почти не оставалось.

Дедова квартира.

Женщина плакала без остановок. То зайдется воем, почти волчьим, звериным, то упадет до всхлипа, хрипа, загнанного дыхания. Тонкие стены сдавались перед ее горем. Настя ерзала на диване, читала молитву уже шепотом, крестила стенку – бессмысленно.

А потом проснулся дед. Он постукивал в стену полым костяным звуком, словно отрастил не ногти даже, а каменный коготь и теперь передавал внучке послание дробью, незнакомой азбукой Морзе.

Стон:

– Стя-а-а…

Она подскочила. Набросила что-то и, держа нож перед собой, вылетела в подъезд. Уронила ключи перед дедовой дверью, они колокольно прозвенели на весь подъезд. Настя с трудом одолела замок, ворвалась, влетела в комнату…

Дед спал. Горел ночник в изголовье его кровати, под рукой лежал пухлый томик – стихи Серебряного века. Настя остекленела, боясь, что разбудила его, но дед сопел себе тихонько и, кажется, даже чуть улыбался в полутьме. Никаких рыдающих женщин, никаких стонов или когтей. Настя подошла к нему без звука, погасила лампу и вернулась к соседке.

Голова пульсировала болью, комнаты рябили, осыпались мелкими фрагментами – вешалка в коридоре, стоптанные тапки, комок волос на ковре, – словно шелухой. Настя с трудом уже понимала, что реально, а что нет. Шла словно во сне, чувствуя тупую боль от бессонницы.

Она заперлась на цепочку, тонкую металлическую щеколду и только тогда ощутила вой. Гортанный, дикий, будто от гибели, от надвигающейся беды. Остановилась, касаясь дверной ручки в свою комнату. Вой нарастал, высился, ширился, заполнял Настю, чтобы оборваться на высокой ноте и спустя секунду снова перейти в плач.

Настя села под дверью, привалилась спиной – та открывалась наружу, и теперь Настя служила ей замком. Плач не унимался. Изнутри царапало по косяку все тем же костяным, крепким, выло, ныло и звенело. Страх сменялся болезненным отупением – она будто слушала подтекающий кран, и каждая новая капля била по натянутым нервам. Всхлип, стон, крик.

Не так пугало уже, что никакой женщины в ее комнате на самом деле не было. Вообще никого там не было. Настя прикрывала глаза, проваливалась в дремоту и снова просыпалась. Чудился стук в запертое окно. Чудился ли?..

В щель под дверью тянуло сквозняком, студило поясницу. Эта щель не давала Насте покоя – через нее можно было вырваться, прорваться, особенно если этому ничего не страшно, и ничего его не удержит, кроме могильного камня… Кажется, снова задремала, и в ту же секунду ее за подол рубашки ухватили пальцы. Цепко ухватили, рванули на себя. Настя вскрикнула. Пальцы поползли выше – задрали ткань, мазанули по голому и, не встречая сопротивления, провалились под кожу.

Все внутри закоченело. Настя попыталась вдохнуть и не смогла. Почувствовала, как пальцы раздвигают ей внутренности, словно в попытке найти что-то, и не дотягиваются. Вот сердечная мышца, вот слабое биение ее, трепыхание. Прикосновение.

Чернота.

В ту же секунду пальцы рванулись назад, и Настя вдохнула. Упала вперед, не соображая ничего, проползла по полу, обернулась бешено, ощущая, как все еще сжимает нож в груди, не буди, в бигу… в руке, в руке она его сжимает! Она хватала воздух распахнутым ртом, перед глазами мельтешили черные мушки.

Пальцы. Серовато-бледные, с обломанными синими ногтями. Мокрые комья земли сыплются на пол, и Настя чувствует, как эта грязевая дорожка взбегает у нее по позвоночнику. Оно будто нашло дыру и теперь рвалось через нее, пыталось выгрызть кусок из двери, выбраться, добраться… Настя сбежала к соседке в комнату, заперлась и заползла под панцирную кровать. Едва не задохнулась пылью, сдвинула коробку со складной серебристой елкой, гантели, одеяла в пакетах, зажмурила глаза.

Провалилась во тьму.

Утром она первым делом набрала номер гипнолога. Может, если Настя сама, пусть и с чьей-то помощью, разыщет дедовых родителей, то и потусторонщина эта прекратится?.. Гипнолог выслушала ее сбивчивый хрип и пообещала приехать к вечеру.

Деду она сразу не понравилась. Так как дед был прямой, как доска, и не любил копить в себе злобу, он так и сказал ей:

– Ты мне не нравишься.

– В топ-пять фраз, которые слышат гипнологи, эта заняла бы одно из первых мест, – равнодушно отозвалась врач.

Она была плоская, напоминала камбалу с желтыми пустыми глазами: вытянутое лицо, руки-ветки, длинная юбка в пол. Медицинский оранжевый чемоданчик, а под шеей – посеребренный кулон в виде грудной клетки. Человеческой. И цветы в ней, будто за решеткой: алые, мелкие. Настя молча нахохлилась в кресле.

Приготовлений почти не было. Настя ждала свечей, замогильного голоса, черноты за окном – тучи должны были сойтись на первом же ее слове, но гипнолог сладко зевнула, поставила рядом с дедом механический метроном и развалилась в соседнем кресле.

Метроном тикал, отсчитывая тишину.

Настя не запомнила, о чем говорила гипнолог, – голос у нее был ровный и сухой, невыразительный. Никаких глупых фраз из фильмов, вроде век, наливающихся тяжестью, или «на счет три вы провалитесь в сон». Она говорила и говорила, и слова ее размывались в стоячем душном воздухе, а Настя не сводила глаз со стрелки метронома. Сонливость накатывала теплой волной, войной, соломой, щелкала мелкими камешками в прибое, убое, тобою; Настя проваливалась, опускалась, Насте…

– Вон он! – заорал дед, вытаращил глаза и пальцем ткнул куда-то Насте за спину.

Она дернулась, обернулась. Началось. Ночные ее гости пришли снова, нигде от них не спастись.

Гипнолог не шевелилась и молчала. Дед схватился за сердце, изо рта его вывалился синеватый язык. Настя вскочила на ноги – скорая, батюшка, кто?! Господи, что же она творит-то?..

Дед захохотал. Гипнолог подождала, пока Настя, побагровев, сядет обратно, а дед отдышится:

– Продолжим?

– Не берет меня ваше чародейство, – заявил дед.

– Топ-один, – одними губами улыбнулась гипнолог.

В дедовом ковре разверзлась пропасть, и в ней, черно-влажной, дышащей, земляной, угадывались белые кости. Края осыпались, и Настя пыталась отойти, но ее засасывало, тянуло, чавкало. Могила полнилась дождевой водой, и Настя ушла в нее по шею. Метроном щелкал и щелкал, и она тянула себя на воздух и объясняла – это все не взаправду. Кто-то цепко схватил ее там, под черной ледяной водой, за щиколотку и потянул вниз, она барахталась, отбивалась, задыхалась. Пузыри срывались с ее губ и застывали в мутной густой жиже, не найдя выхода.

– Вам тепло? – прорвался голос гипнолога.

– Да. Жарко. Лето, везде зелень. – Голос деда стал спокойным и безэмоциональным.

Настя рывком вернулась в свое тело, открыла глаза. Обмякший дед сидел на диване, положив ладони на сухие бедра, жмурился. Дышал расслабленно и ритмично.

– Вы один? Кто-то есть рядом?

– С мамой. Она ведет меня из детского сада.

– Что видите вокруг?

– Сандалики. Коричневые, с ремешком. Любимые. Они остались дома, когда я уехал.

– А еще? Как мама выглядит?

– Черные волосы, короткие. У нее такое же лицо, как и у меня. Мягкая ладонь. Платье в черный горошек. Я не успеваю за ней, ноги путаются. Спотыкаюсь. Она ведет меня за руку, ворчит. Ей надо домой. Я почти бегу, снова падаю.

– Где вы идете?

– По улице. Трамвай грохочет… Мама говорит. Не слышу.

– Что справа от вас?

– Дом… нет, уже парк. Или сквер, не знаю. Озеро, маленькое блюдце. Ивы. А еще памятник…

– Что за памятник?

– Не вижу.

– Вы подходили к нему раньше? Как он выглядит?

– Да. Это медведь из гипса. Вместо правой лапы арматура торчит. Он страшный и… с ржавчиной.

– Отлично, вы молодец. Идите домой. Видите уже свой дом?

– Да, он смотрит на озеро.

– Опишите его.

– Оранжевый, как мандарин. Че… да, четыре этажа. Балкончики. Гул в парадной. Холодно.

– Видите название улицы?

– Нет.

– А видели когда-нибудь?

– Не вижу.

– Помните его?

– Нет.

– Что вы делаете сейчас?

– Идем по ступенькам. Внизу соседи, дверь…

Дед выпрямился резко, распахнул глаза:

– Хлопнула! – Заморгал. – Вот видите, бесполезно. Я и Кашпировского вашего, и Чумака, и… Что такое?

Увидел Настино лицо. Она плакала, прижимала пальцы к губам.

– Деда…

– Ты мне голову не дури! – крикнул он. – Мошенницы!

– Гипсовый медведь в парке с озером, коричневые сандалики. – Гипнолог поднялась и резким движением остановила метроном.

Дед замер на полуслове, нижняя его челюсть поплыла вниз, словно вот-вот свалится под ноги. Дед таращился на нее, и воспоминания эти, детские, новообретенные, мелькали в запавших его глазах.

– Семь тысяч рублей, – сказала гипнолог, и Настя полезла в сумку.

Дед все еще молчал.

Проводив гипнолога, Настя вернулась к нему, села рядом на диван и обняла его за плечи. Он застыл камнем, но все же обхватил ее руку ладонями.

Теперь у Насти появилась ниточка-паутинка, тонкая, рвущаяся от легкого дыхания, но это уже было что-то. Оставив деда, она выгребла остатки денег с последней зарплаты, взяла паспорт и поехала на вокзал. Мысль о еще одной ночи в квартире, о зябкости и ужасе, который прорывался под кожу, бестелесный, стоило только прилечь на диван, не давала покоя.

Поезд был ночной, плацкартный. Пах мягким выстиранным бельем, влажными чайными пакетиками, дышал храпом. Настя, не раздеваясь, влезла на верхнюю боковушку и только тогда выдохнула, натянула простыню на подбородок. Куда она едет? Будет ходить по Питеру от улицы к улице, искать четырехэтажный оранжевый дом? Гиблое дело. Дед мог неправильно запомнить (это же так по-детски, дом-мандарин), здание могли перекрасить, снести, достроить или… Парк? Так сколько их, похожих и мелких, в Питере? Искать через гугл-карты однорукого медведя?

Зачем ей эта поездка?..

Поезд, тяжело лязгая колесами, набирал ход. В спокойной его качке, в полумраке и тесноте боковой полки, Настя задремала. Без сновидений и ужасов, без липковатого страха, от которого немели руки. Счастье было недолгим: по ощущениям, она проспала минут двадцать, не больше.

Поезд забытым стоял где-то в лесу. Ни огонька, ни звука. Вагон молчал, не скрипел, не храпел. Настя прислушалась: так странно, но тишина была плотная, хоть ножом ее режь. Судорожная.

Мертвая.

Над верхней полкой в мутном полумраке тускло светились две красные точки. Не шевелились, не моргали. Просто тлеющие глазки перед лицом, красные провалы. Настя смотрела на них исподлобья.

Снова. Они догнали ее и в поезде.

Простыня над ней зашевелилась первой – справа и слева влажные тугие тела, гибкие, холодные. Закричать бы, отшвырнуть простыню, но Настя лежала и чувствовала, как кожи касаются то ли хвосты, то ли бока, то ли… Змеи, пиявки? Ничего этого в поезде быть не могло. Медленно, боясь укуса, Настя вытащила правую руку из-под простыни – все спокойно. Отбросила ее край. Пусто.

Красные огоньки-глаза тоже исчезли.

Поезд тронулся. Настя снова провалилась в сон.

В следующий раз она проснулась оттого, что ее вжимало в матрас чье-то тело. Тяжесть, гнилостное дыхание с присвистом, онемевшие от холода щеки. Настя дернулась, пытаясь сбросить чужака, но собственное тело не слушалось ее. Она надеялась, что это сон или, как это называется, сонный паралич; что какой-нибудь тихий пьяница перепутал полку и залез на нее; что… Тело не трогало ее руками, не лезло под простыню, только давило. Хрипело, силилось сказать. Настя дергалась внутренне, приказывала рукам и ногам сделать хоть что-нибудь, пошевелиться, но…

Она не могла дышать, лицом утыкалась в матрас. Давление становилось нестерпимым, но страшнее было даже не оттого, что она задохнется, что это снова нечто иное, а от близости, безвольности, слабости. Этот кто-то может сделать все, что ему угодно, и никто не заметит даже, не услышит, потому что Насте ни крикнуть, ни шевельнуться.

Углекислым газом закололо в легких, грудь сдавило обручем. Настя раскрывала рот, шевелила губами, силилась выдавить хоть звук. Тело лежало на ней, мертвое, больное – только сейчас Настя почувствовала, что у него нет ног, тяжесть обрывалась на туловище, и…

– Брысь! – сказал кто-то чуть снизу, и тело исчезло.

Растворилось в рассветном красном воздухе.

За окнами стоял туман, смятая простыня лежала в проходе. Настя села, вдохнула и закашлялась. У нижней полки стоял Семен и улыбался знакомо, приторно.

– Не шуми, людей разбудишь, – сказал он.

– Что… что это?! – только и смогла, что прохрипеть Настя. Ей казалось, что давление никуда не ушло.

– Тебе просто приснилось, – подмигнул Семен и, вооружившись кружкой, пошел к титану с кипятком.

Настя спрыгнула с полки и босая побежала за ним:

– Нет, ты объясни, что тут происходит, если ходишь рядом и все понимаешь!

– С чего ты взяла? – Он остановился у купе проводников, глянул на поднимающееся из-за хвойных макушек солнце. Болотца сменялись широкими полями, полуразрушенными домишками, травами и простором.

– С того! Ты что тут делаешь вообще?!

– К жене еду, бывшей. Под Санкт-Петербургом деревенька наша, три дома и погост. Соскучился просто.

– Бред! – крикнула Настя, сама не понимая, что тут бредового. – Сколько же можно издеваться, так нельзя, это…

Она присела в угол на корточки, обхватила голову руками. Страх выходил из нее тихими, едва сдерживаемыми рыданиями.

– Солнце встало, – заметил Семен, не отрываясь от окна. Пустую кружку он все еще держал у груди. – Тебя больше никто не потревожит. Иди поспи.

Настя послушно поднялась и, сгорбленная, словно неся на своих плечах всю дедову боль, поковыляла обратно к полке. Бесполезно было что-то спрашивать.

Наутро Семен ее не дождался – когда она проснулась, его полка уже стояла пустой и собранной, но Настя не сомневалась в их встрече. Улыбка эта, глаза с прищуром, голос… Полумертвая, она с трудом умылась в узкой, подпрыгивающей под руками раковине, забросила рюкзак на плечо и встала в очередь на выход перед станцией. Под ногами белел картонный прямоугольник, выведенные синим буквы притягивали взгляд.

Поисково-архивный отряд «Память». Номер телефона, питерский адрес. Настя уже не понимала, что вокруг нее реально, а что – лишь происки измученного мозга, а поэтому лишь мысленно поблагодарила Семена за помощь.

Вместо перрона под ноги рванулась кладбищенская насыпь: надгробия, памятники, темные от дождей кресты… Настя упала в куст, выглянула – гвоздики. Сухие, скрюченные, безжизненные. Пластиковые таблички, выкрашенные в черный и исписанные золотом, тонко перестукивали на ветру. Настина реальность разламывалась, перед глазами отслаивалось и двоилось. Она чувствовала, как теряет разум.

А говорят еще, что сумасшедшие не видят своего безумия.

Рельсы шли прямо по могилам. Дробили постаменты и гнули ограды, рвали венки в клочья. Над головой хлопали полотнища флагов, Настя пробовала разглядеть их, но быстро поняла, что в этом нет смысла. Зашагала по рельсам.

Под далекими черными соснами сидела грузная женщина. Ни лица не разглядеть, ни одежды – она просто сидела, вырванная из мертвой своей реальности и насильно помещенная в Настин бред. Приближаться к ней не хотелось, но Настя все равно шла. Надеялась, что заснула на лавочке неподалеку от поезда и вот-вот проснется.

Рванулся механический голос над головой, объявил об убытии очередной электрички. Настя встряхнулась, но кладбище не исчезло. Новодевичье, конечно. На каждой могиле вместо памятника стоит человек, никакой гнили или будто бы пластиковых белых скелетов, только люди. Пустые, безглазые, молчаливые.

– Девушка, вам плохо? – спросили слева.

– Да, – беззвучно ответила Настя.

Вокзал проступал сквозь кладбище неохотно: вон там, рядом с бронзовым постаментом, вклинился в реальность ларек с газетами, запахло заветренными булочками и дешевым кофе. Пищал металлодетектор, щелкали каблуки. Настя обернулась – сосны чернели вдалеке, но никакой женщины там больше не было.

Ее отвели к лавочке, протянули пластиковый стаканчик с чаем, от сахара язык тут же прилип к нёбу. Настя не запомнила чужого лица, лишь кивала болванчиком и твердила:

– Спасибо, спасибо, спа…

Потом поднялась, оттолкнула протянутые руки и пошла к знаку «автобусная остановка». Знак висел перед глазами красным огоньком, мельтешил и вспыхивал. В газели Настя задремала, на нужной остановке ее будто толкнуло в спину – она повалилась на пол, едва успев выставить перед собой ладони. Вышла под сдавленные охи, покрутила в телефоне карту.

Поисковиков было двое, девушка и парень, они занимали подвал в старом доме где-то на отшибе. На лестнице пахло кошками и плесенью, в комнате горело несколько голых электрических лампочек, гудели компьютеры. Две пары глаз уставились на Настю, когда она ввалилась без приглашения, сбросила рюкзак на пол и взмолилась:

– Мне нужно найти прадеда и прабабку.

– Найдем, – кивнул парень, ничуть не удивившись. Военная куртка, джинсы с прорехами (не модными, а скорее ветхими), бритая голова и татуировка на тыльной стороне ладони. – Виктор.

Настя смотрела на него пустым взглядом и никак не могла вспомнить собственное имя.

Сандалики были бесполезны, ни о каком парке с гипсовым медведем здесь и не слышали. Двое волонтеров занимались чужими электронными письмами, редкими звонками, выковыривали немного из интернета, матерились, много курили. Настя стояла в табачном тумане и готова была расплакаться от бессилия. Помогать ей вызвалась Люба, светлоглазая, с толстой, могучей косой. Люба загорелась найти дедовых родителей едва ли не сильнее Насти. Тут же засела за компьютер, прощелкивая знакомые парки, вглядываясь в тонкотелые липы:

– Нет, нет, этот точно нет, не думаю… Мм, а вот этот проверим.

– Оранжевое, – блеяла Настя у нее из-за плеча. – А вы только с интернетом работаете?..

– Сейчас на форуме ветку пустим, если где-то фоток мало – покатаемся по паркам, потом в архив зайдем. Ты не смотри, что нас двое, тут целый фонд работает, а мы волонтерим, когда время есть. Еще приметы?

Примет было мало, но Люба не сдавалась. Насте бы ее решительность.

Вместо этого она калачиком свернулась в стареньком, словно бы бабушкином кресле – вязаная накидка, деревянные ножки и подлокотники, цветочная обивка. Прикрыла глаза на минуту. Уснула, конечно, как ей без сна – чтобы не мерещились кладбища, чтобы на любое появление этого вспоминать: наутро вся нечисть сгинет. Кажется, Настю накрыли пледом, сквозь сон она почувствовала теплое прикосновение ворсинок к коже.

Пришла в себя к вечеру. Люба так и сидела, сгорбившись за клавиатурой, будто и не шевелилась даже.

– Успехи? – хрипло спросила Настя, стыдясь, что все проспала.

– Четыре адреса. Про один пишут, что медведь там точно был, у бабки сохранились фотокарточки, но на руках их нет. Медведя вроде как давно снесли и выбросили, но рядом – никаких оранжевых домов. Ищем.

Настя смотрела за ее работой через плечо: мелькали сообщения, поисковики со всей страны «гуляли» по картам, выискивали нужный четырехэтажный дом с балкончиками, окна которого выходили бы на парк. Целое детективное приключение, пусть и в Сети. Какие-то желтые отсканированные документы, диалог с библиотекарем-краеведом – Люба порой бросала пару слов в объяснение, еле оторвавшись от экрана. Сайты, оформленные заявки, архивы, дневниковые воспоминания и поиск по словам – Настя пыталась запомнить на всякий случай, что они делают. Вдруг пригодится.

– Говорить умеешь? – спросил Виктор, вырастая камуфляжем перед глазами: чуть старше Насти, с обручальным кольцом и усталостью во взрослых глазах. Она кивнула.

– Записывай все сказанное, даже глупости, в блокнот – вот сюда. Мы работаем бесплатно, на энтузиазме, оплата не нужна. Сроков из-за этого тоже никаких, а помощь приветствуется.

– Это что же у вас, передача «Найти человека»? – со слабой улыбкой спросила Настя, стряхивая остатки сна. Значит, дело Агнии Барто живет, пусть и другое совсем, уже не послевоенное, не только лишь детско-родительское.

– И «Жди меня» тоже. – Он не понял ничего, сунул ей трубку радиотелефона и исчез.

Настя ответила.

– Девушка, здравствуйте! – защебетало из динамика. – Я подругу хочу найти, она в девичестве была Кочерыжкиной Тамарой Владимировной, мы с ней в Котласе вместе учились, в тысяча девятьсот…

Настя усердно царапала ручкой в блокноте, задавала вопросы – судя по голосу и датам, ей звонила глубокая старушка, жизнерадостная и болтливая. Настя помнила, как каждое мелкое воспоминание, незначительная на первый взгляд деталь может привести к истине, и переспрашивала одно и то же по несколько раз. Белый фарфоровый ангелок на комоде, подъезд с тремя выходами и колясочной, здоровенный дуб во дворе, который даже отец не смог бы обхватить руками, – все важно. Но бабулька рассказывала всю жизнь без остатка: и про старость, и про детей, и про болячки, и про командировки мужа-военного по Союзу, и…

Настя слушала, улыбалась своим мыслям. Одинокая бабушка, забытая. Ей бы поболтать вволю, и уже радость.

За день этот или вечер – в подвале нескончаемо гудели лампочки, а проснувшаяся Настя так и не смогла разобраться со временем – она приняла еще пару звонков, добросовестно записала все приметы, потом оформила заявки для других волонтеров. По бокам от нее тянулись зевки, будто трубные возгласы, Настя нервно ерзала в кресле.

Время шло. Люба забивала пепельницу окурками.

Перед тем как закончить работу, Виктор спросил Настю, есть ли у нее ночлег. Она честно ответила, что нет.

– Со мной оставайся. – Люба просто похлопала по дивану. – Меня из общаги выперли, я теперь тут живу. Вместе фильм глянем.

Настя и не знала даже, что было для нее более странным: серые мертвые пальцы, которые по-хозяйски ковырялись за грудиной, или такая бескорыстная нескончаемая доброта. С чего бы вдруг? Закивала только, перебарывая желание расплакаться от облегчения и благодарности, оставила рюкзак и вернулась к Любе.

Они оставили зажженной одну лампу на далеком столе, и подвал погрузился в полумрак. Настя вроде увлеклась беседой, но все же начала нервничать, озираться по сторонам и кутаться в свитер от холода. Это просто в подвале зябко или опять предчувствие, приближение? Не подставит ли она, Настя, под удар еще и добродушную Любу? Не…

Хватит думать. Надо как-то отвлечься.

– Знаешь, – сказала Настя в конце концов и поднялась, – спать что-то не хочется. Покажи мне адреса, ну, которые похожи, а я съезжу и погляжу.

«И заберу всех, кто мог приехать со мной на одной полке», – мысленно добавила она.

Люба прищурилась:

– Ночью?..

– Все равно же полдня проспала. А меня дед дома ждет.

– Да пошли. – Люба вскочила, подтянула к себе куртку. – Погуляем.

– Но ты…

– Но я очень люблю прогулки по спящему городу.

И Настя вновь не нашла в себе сил отговорить ее.

В этой части города, тихой и словно бы чуть заброшенной, не было ничего питерского, величественного или изысканного – Настя с Любой спешили к метро мимо панелек с редкими, чуть затуманенными глазами-окнами, перебегали широкие дороги с подмигивающими желтизной светофорами, огибали лужи и мусорные площадки. Разговаривали о всяком. Люба была студенткой, училась в колледже искусств, но жалела, что не пошла в МЧС – сидела бы на «горячих» телефонах, принимала вызовы, распределяла расчеты.

Она казалась очень серьезной. В ушах покачивались мелкие висячие серьги-зайцы, коса била по спине, в носу блестел пирсинг. У нее не было никаких историй о пропавших родственниках, лишь большая и славная семья; увлечение Толкиеном и настолками, аллергия на молочку, ужасный музыкальный слух. Любовь к архивным документам и расследованиям. Она говорила немного, зато внимательно вслушивалась в Настины слова.

С ней было хорошо, даже если за плечом и мерещились человеческие – человеческие ли?.. – тени, а дробь чужих шагов била словно молотком. Настя спешила, прибавляла шаг. Люба бежала за ней.

Первый адрес – ничего похожего на постамент с пропавшим медведем или описанный дедом дом. Второй, третий… Метро закрылось, и Люба с Настей шли по пустому бульвару с редкими прохожими, окрашивались отблесками неоновых вывесок, кивали фонарям. Настя сжимала в кармане ключи – если придется отбиваться, если только придется…

Пятый адрес оказался похож – Настя поверить не могла, что все так совпало. Правда, дом был не оранжевым, а грязно-рыжим, с облупившейся штукатуркой, но резными балкончиками. Тяжелая дверь подъезда, липы и клены, чуть впереди парк и круглое, словно плошка, озеро. Они трижды обошли его, понимая, что однорукого гипсового медведя и след простыл, но он больше не требовался.

Настя чувствовала – нашли.

– Погоди, я черкну нашему Виктору. – Люба надавила голосом на букву «о». – Если не спит, то пусть поковыряется по старым домовым книгам, кто тут жил… Год рождения деда? Этаж?

– Вроде третий. – Настя силилась вспомнить вечер с гипнологом, пустое дедово лицо и могилу с холодной густой водой. – Господи, неужели!

– Да подожди ты радоваться. – Люба присела на черную траву и забарабанила по экрану. Настя набрала деда.

Один гудок, второй. Настя притоптывала на месте. Все забылось: страхи, слезы, бессонница. Вон он, рыжий дом в четыре этажа. Там родился дед, там жили его родители. Что случилось с ними в войну? Почему они так и не нашли сына, эвакуированного за Урал? Столько вопросов.

Столько радости, что получилось.

Возле дома Настя прижалась рукой к шершавой прохладной стене – отсюда идут ее корни, простираются в века, к далеким незнакомым предкам. Что чувствовалось здесь? Трепет, робость, восторг. Настя забывала дышать, забывала сглотнуть слюну, просто стояла и слушала, как живет далекий, но ставший вдруг родным дом. И вот он – парк, и провезти бы деда в коляске по этим улицам, пусть он почувствует и высокое летнее солнце, и свою ладошку в материнской руке, и детство, легкое, довоенное, без забот и боли…

– Да! – сонно рявкнул в трубку дед.

Спал уже, наверное, а телефон валялся где-то рядом с кроватью и пел, выдергивал его из снов.

– Я нашла, деда! Нашла твой дом, парк этот, только медведя тут нет, но все похоже! Очень похоже: и дом рыжий, и балкончики, и…

– Выговорилась? Поспать дай старому человеку.

– Деда, дом! Ты здесь родился, и мы сейчас ищем имена родителей…

– Возможно, Зинаида и Михаил, – пробормотала Люба, не отрываясь от телефона. – Третий этаж, квартира семьдесят два. У них сын как раз по возрасту подходит. Тут чернила выцвели, сейчас еще полистаю…

– Зина и Михаил! – уже кричала в телефон Настя. – Твоих родителей звали Зина и Михаил!

– Господи, ну что за дуру ты мне послал…

Гудки. Настя поднесла телефон к глазам, задыхаясь, – нашлись, нашлись! Столько лет она бродила по форумам и сайтам, читала памятки, как найти далеких родственников, тормошила деда, даже на кладбище вон пошла, и все получилось. Случилось само собой, Насте только и оставалось, что идти следом за подсказками. Но голова у нее, конечно, была безмозглая – разбудила деда, теперь он будет одиноко бродить по квартире, глотать таблетки от давления и думать, какими же они были на самом деле, Зинаида и Михаил. У родителей его, о встрече с которыми он мечтал всю долгую жизнь, ради которых выучился на пилота, лишь сейчас нашлись имена.

– Виктор пишет, что мы молодцы и следом чтобы мы шли в жопу, ему с утра на смену. Утром поднимем архивы, найдем метрики, все разроем. Может, где-то и фото сохранились. Проверим, в общем.

– Спасибо, – хрипло сказала Настя и перевела взгляд на спящее озеро.

Метрах в двадцати от них над водной гладью высоко висел человек. Черный, матовый, пустотелый – его контур с трудом угадывался в тусклом ночном свете. Настины ноги приросли к земле, из головы выбило все счастливые мысли о родственниках.

Человек висел. Не двигался, не касался воды ногами. Парил в воздухе, словно повешенный.

– Люб, – хрипло позвала Настя, – ты тоже это видишь?..

Люба подняла лицо и прищурилась. Телефон выпал у нее из рук. Вскочив, она выматерилась:

– Это еще…

– Тише, – попросила Настя, и сама боясь шевельнуться.

Тьма сгустилась и будто надвинулась на них со всех сторон. В воздухе задрожала кислинка, запах прелой листвы, стоячего озера. Настя дышала глубоко, всматривалась в фигуру. Она совсем не походила на ту, что крутилась на соседних качелях: длинная и будто рваная, с дырами в груди, прорехами вместо локтей, колен, с пустым овалом вместо лица…

Она была далеко. Она выжидала.

– Бежим, – шепнула Настя и, ухватив Любу за руку, рванула прочь из парка.

Люба едва успела подхватить телефон, слишком ценный, чтобы забыть его даже в ужасе, в неизвестности, в…

Они бежали. Вырвались за кованые бледно-белые, будто чуть подсвеченные, прутья ограды – Насте показалось, что оградка снова кладбищенская и за ней снова жмутся друг к другу камни и мертвецы, – и побежали по пустой улице. Фонари погасли, окна в домах чернели провалами, ни звука проезжающих машин, ничего. Город вымер. Город вытек, словно бы сквозь хрупкую скорлупу из разбитого яйца.

Настя боялась обернуться, посмотреть – висит ли тень над водой или плывет за ними, медленно, неотвратимо?.. В правом боку появилась горячая боль, слюна отдавала железом, казалось, что рот наполнился кровью. Бежать, бежать. Бежать!

Очередной поворот – до широкой многополосной дороги недалеко, там редкие желто-юркие такси, там свет, люди, там…

Тень стояла за поворотом – так близко, что Настя влетела в нее, нефтяно-черную, жгучую, лицом. Обожгло разом, и Настя заметалась в ужасе, за плечом ее крикнула Люба. Тень стояла ровно, и только вместо лица ее светлел очередной провал, словно бы распахнутый в крике рот. Докричаться, сказать.

Сожрать.

Настя не хотела умирать сейчас, когда Зинаида и Михаил – быть может, чужие люди, найденные по ошибке, – были так близко. Когда надо было приехать к деду и просто быть рядом с ним, это ведь тоже потрясение. Вот твои корни, дед, плоть и кровь. Живи, ради них живи, смотри в глаза их, которые мечтали бы о хорошей судьбе для сына. Для будущих внуков, правнуков. Для Насти.

Тень вытянула руку и почти коснулась Насти, но та больше не собиралась стоять. Она рванулась вбок, обогнула человеческий силуэт и побежала к дороге. Люба, ослабев, едва волочилась за ней, и Настя тащила ее за руку.

Шоссе. Свет. Обернуться – ночная пустота, но над головой, словно бы в милость, зажглись огни.

Никого нет. Никого.

Тем же утром Настя уехала обратно в Москву. Ее провожали, как старую знакомую, простуженная Люба молчала (якобы берегла голос) и смотрела тяжелым взглядом, но обнимала Настю крепко, до хруста костей. Виктор пообещал и дальше с волонтерами искать информацию о Зинаиде и Михаиле, а Настя вызвалась быть помощницей издалека, оставила номер телефона, зарегистрировалась на сайте. Долго сидела в электричке, глядя, как мелькают белые березовые стволы и буйная синь за стеклом.

Человек, висящий над озером, словно бы ехал рядом с ней.

Когда пасторальные пейзажи сменились сначала кладбищем, деревенским, нескончаемым, от рельсов и до горизонта, где могилы наползали друг на друга, сталкиваясь, а колеса электрички вязли в пластиковых цветах, Настя почти не удивилась. Огромная, будто бы с гору, мраморная необработанная глыба, на ней алые буквы – Агния Барто. Затем озеро и тени, зависшие в воздухе, не способные пересечь границу воды и земли, они глядели на Настю безглазыми лицами. Рыжий дом, и двор, и бегающие в нем малыши. Далекий гул налетающих бомбардировок.

Настя закрыла глаза и попыталась убедить себя, что спит.

С вокзала она вновь поехала на Новодевичье. У метро купила четыре гвоздики, выгребла из карманов последнюю мелочь. Надо было искать на завтра работу хоть промоутером, раздавать на остановках флаеры, скорее устраиваться куда-нибудь, проходить медкомиссии и… Потом, все потом. Стебли у гвоздик были липкие, тепловатые на ощупь.

У могилы Агнии Барто снова было людно, но Настю это больше не пугало. Она собиралась говорить и сама не знала о чем. Благодарить? Проклинать? Снова просить о пощаде?.. Подошла, присела, отвела папоротник от лица мелкого Гарика – сына, глядящего в воздух над матерью. Камень тряпкой протирала женщина в изношенном черном платке, утирала слезы.

– Вам помочь? – устало спросила Настя, надеясь, что женщина откажется.

– Не думаю, что вы сможете. Только если за Игоря просить со мной…

– Который пропал зимой у железнодорожных путей? – Настя спросила прежде, чем успела подумать.

Женщина остановилась. Отжала тряпку, отложила ее в сторону. Взглянула на Настю:

– Откуда?..

– Вашего мужа тут встретила. Несколько раз.

– Это вряд ли. – Она вздохнула. – У меня никогда не было мужей. Даже Игорь, господи прости, нагулянный. Его отец умер давно, по пьянке. Мы и не жили вместе. Так что вы путаете что-то… Но откуда – про станцию?

В глазах ее забрезжила надежда. И Настя поняла вдруг, что такое знакомое было в этом загнанном взгляде: отсутствие сна, судорожный страх от встречи с чем-то неизведанным, диким. Попросту жутким. А еще надежда – не такая светлая и робкая, как у Насти, напоминающая прозрачный подснежник с голубоватой головкой, а дикая, материнская, больная.

Женщина наступала. Настя, поднявшись, попятилась.

– Вы помочь пришли, да? – горячечно шептала женщина, и люди вокруг расступались, таращили глаза.

– Нет, нет… я не умею…

И Настя вновь сбежала, не объясняя ничего, не спрашивая. Женщина кричала ей в спину, молила. И только памятник детской писательнице стоял за их плечами и будто бы был здесь ни при чем.

В метро Настю взяла злость. Кто он такой вообще, Семен этот?! Почему выдавал себя за другого? Настя проверяла его историю, да, был ведь такой пропавший без вести Игорь, но ни о каких отцах не говорилось на местном портале, а она поверила и рассказала ему про деда, про корни, даже…

Влетела в свою комнату, замешкалась у порога, не зная, что делать дальше. Семен с печальной улыбкой сидел у нее на диване. В квартире у соседки, через стенку от деда. На Настином диване.

– Рассказывай! – выдохнула она, припоминая, где лежит нож.

– Да обычный студент я. – Семен скривился и провел перед лицом руками, будто снимая паутинку. – Был добровольцем, помогал Агнии Львовне разбирать письма, которые пришли на радио. Искал детей, родителей. Умер рано, на речке утонул. Помогаю дальше.

– Ты дух?

– Скорее душа, – еще одна улыбка, – душа-помощник.

Настя шагнула к нему, потянулась рукой – пальцы наткнулись не на воздух, а на тугую плотную преграду. Не человеческая кожа, но и не пустота.

– Как? – Голос у Насти срывался.

– Мы можем… овеществляться. Это трудно, долго, не всем подвластно. Кто-то может стать только силуэтом, кто-то – голосом. У меня хорошо получается, вот и посылают помогать.

– Кто?

– Кто-кто, Агния Барто, – пошутил он неловко.

Настя присела на диван, сразу опомнилась, встала, ушла к двери. Растерла щеки, виски, щипнула себя за нос.

– Я поняла, это просто очередной сон. Вырубилась где-то, и чудится. – И тут же, не сделав паузы: – Ты же не отец этому Игорю, да? Ну, сугробы, железная дорога и…

– Нет, не отец. Просто люблю печальные истории, они помогают сблизиться. С просителем.

– Манипуляция.

– Как хочешь. Женщина эта ходит к нам, как на работу, про сына своего рассказывает, вот я про него и вспомнил.

– Он хоть живой?

Семен глянул искоса, помолчал.

– Нет. Его найдут грибники – мы ходим к ним, подталкиваем в нужное место. Он заблудился и насмерть замерз.

– А почему ты просто не можешь прийти и сказать все это женщине в лицо?!

– Не могу, – покачал головой Семен. – Мы и так… прорываем бытие, режем дырки в текущей жизни, это плохо. Но люди находят покой. Мы ведем их за руку, подбрасываем подсказки. Ты же сама нашла родителей деду.

– Я ничего не сделала, – ощетинилась Настя. – Тут был случай, тут…

– Помощь.

– И что! Все эти ужасы, ночи бессонные, я думала, с ума схожу, а это…

– Да, люди часто не выдерживают, поэтому мы и стараемся помягче. Знаешь, объясняться с человеком, попавшим в психоневрологический интернат… это сложно. Пытаемся без этого. Но когда пускаешь клич в загробии – кто сам давно умер, кого помнят умершие, кто делится мыслью, памятью, – они сами лезут к просителям. Ходят ночами, пугают. Я стараюсь уговорить, не подпускать их, но им так хочется с живыми-то пообщаться… Без запроса они не могут прийти, а так пытаются, и все разом.

– Ты какие-то ужасные вещи говоришь. – Настя все же присела, сползла по стене. – Значит, тени эти, голоса, пальцы – это мертвецы, которые знают что-то о дедовых родителях? И пытались мне это что-то рассказать?

– Именно. Но не могли.

– Когда дед умрет? – брякнула Настя.

Семен хмыкнул:

– Мы говорим с умершими, а не предсказываем беду. Придет его время, и он скончается.

– Но нескоро? – все же уточнила с надеждой.

Семен снова помолчал.

– Нескоро.

– Как мне это все остановить? – Настя смотрела ему в лицо. – Эти ночные визиты, помощничков этих…

– Я научу тебя верным словам, и все закончится. Самые настойчивые порой будут забредать еще, но это ненадолго… Вы справитесь дальше сами?

– Справимся.

Семен кивнул. Поднялся, протянул ей руку – тугую и упругую, не теплее воздуха в комнате. Настя слабо пожала ее, съеживаясь вся, не в силах принять сказанного. Семен – и не человек вовсе, душа-волонтер, помощник, которому то ли просто скучно стало на том свете, то ли без помощи и там нельзя было прожить… Он ушел, специально для нее вышел в дверь и прикрыл за собой, оставив Настю в одиночестве. Она стукнула к деду в стенку – все хорошо? Он ответил одиночным ударом.

Легла спать, пытаясь пережить, осознать все, что случилось.

И что все закончилось.

Следующие месяцы пронеслись перед глазами вспышкой. Настя устроилась в колл-центр на полный день, надеялась, что екнет что-то за грудиной, как при разговоре с той первой старушкой, которая искала подругу детства, но не случилось. Работалось хорошо, сил пока хватало. Настя все еще искала себя, но понимала, что найденные родственники, обретенные корни не стали ей спасением.

С поисково-архивным отрядом, с Любой они держались на связи. Настя моталась по Москве, фотографировала нужные адреса, разговаривала с незнакомыми людьми. Искала себя и в этом, думала, что вместе с чьей-то пропажей сможет выловить и сокровенное, важное для себя. Но оно пряталось глубоко, не подковырнешь так быстро.

Зинаида с Михаилом становились все ближе, проявлялись старыми записями с отсканированных документов: Михаил работал на оборонном заводе, Зинаида трудилась на молочном производстве.

– Помню молоко, – говорил дед. – Пакеты, пакеты. Папа любил молоко. Господи, и как забылось-то, как можно так…

Настя собирала любую мелочь, печатала в магазинчике на углу, собирала в папку. Приносила деду – он, серьезный, в кислородной маске и запотевающих от нее очках, разглядывал полуслепыми глазами выведенные от руки буквы.

Потом нашлось и фото, одно-единственное, чудом сохранившееся в семье друзей. Самих друзей давно не было, а фотоальбомы остались, и дети-внуки отсканировали карточки, загрузили на сайт, где легко можно было составить свое семейное древо. Вместе со снимком выложили и отсканированный оборот – «Для семьи Ивановых на долгую память от семьи Колесовых».

Зинаида и Михаил Колесовы.

И сын Савелий, еще не рожденный на тот момент.

Имя у деда сохранилось и в войну. А вот фото…

Настя списалась с детьми-внуками, договорилась обо всем, оплатила пересылку – и по почте прилетело заказное письмо, где в картонных стенках хранился старый снимок. Настя увеличила его, распечатала в ателье и вставила в большую раму. Принесла деду, стоя за фотографией так, что ее саму было не разглядеть:

– Вот, деда. Это твои мама и папа. Смотри, ты же просто мамина копия…

Они давно умерли, конечно. Отец погиб под бомбежками, когда шел на работу, мать скончалась в голодающем блокадном Ленинграде. Они ждали сына на небесах, но Настя не собиралась отдавать деда так просто. Столько лет прождали, подождут и еще.

Она надеялась, что дед сам захочет жить.

Он смотрел влажными глазами не отрываясь. Потом рявкнул:

– И чего стоишь столбом?! Дома жрать нечего, иди хоть супа свари. А снимок вон туда поставь, к стенке. Пусть стоят.

Она с улыбкой вышла, бросила взгляд на прощание – дед сидел напротив фотографии и смотрел, кажется, на маму. В сгорбленных его плечах, в дрожащих пальцах, в складках у тонкого нервного рта Настя видела то, чего и добивалась. Ради него, ради деда.

С первой получки купила не цветы, а свечи-капельки. Вспомнилось, как мертвый Семен жег их на могиле и все вокруг озарялось теплым светом. Он не приходил больше, а от редких ночных визитеров Настя отмахивалась словами «спасибо, нашли уже» и «да хорош мне мешать, дайте выспаться перед работой». Жизнь возвращалась в привычное русло. Вечером купить деду топленое молоко и булочку в сахарной пудре, в пятницу отпроситься и свозить его, навьюченного кислородом, к врачу. Ночью поглядеть комедию перед сном, вымыть ванну, чтобы соседка не горбатилась, закрыть кредит.

Никакого Новодевичьего кладбища, черных безлицых теней со свернутой шеей, могильных камней.

Только она, Агния Львовна Барто. Настя опустилась на колени, не боясь измарать джинсы, зажгла сразу несколько свечек и наклонилась, почти касаясь памятника губами.

Шепнула одно-единственное слово:

– Спасибо.

И ушла.

Скрипело старое кресло, оставшееся после деда. Жалобно звякали в шкафу фарфоровые чашечки прабабки. Пытались привлечь к себе внимание. А я смотрела перед собой, пытаясь понять – это я нашла то, что искала, или оно само нашло меня?

Оно смотрело не мигая, трогая кресло и перебирая чашечки. Смотрело моими глазами, трогало моими руками. А я сидела, стискивая бесполезный телефон. В этой комнате меня было двое.

Былички, легенды, необычные происшествия. Люди вокруг меня сталкиваются с непознанным, рассказывают об этом с благоговейным трепетом. А я просто сижу и слушаю, мне совершенно нечего рассказать. Не было у меня ни встречи с анчуткой, ни дыхания полуденницы. Да даже кикимора не портила жизнь ни мне, ни моим соседям.

«Радуйся, – говорили мне рассказчики. – Тебя они не трогают, не портят жизнь. И не ищи с ними встречи. Потому что раз увидишь, больше спокойно жить не сможешь».

Спокойной-то жизни мне и не надо было. Моя спокойная жизнь превратилась в невозможное болото. День сурка, где утром я ехала на пары, потом на смену в магазин, потом домой. Ужин, спать, пары, смена, повторить. Компания у меня подобралась в институте странная, мы почти не ходили вместе гулять. Все либо работали, либо учились. В том году даже на праздниках не получилось пересечься. Я набрала смен, потому что в праздничную неделю они шли по двойной ставке, подруга моя уехала к родне куда-то под Мурманск. Еще одна подруга засела готовиться к экзаменам. Не знаю, зачем ей это, все равно по одной половине предметов у нее был автомат, а по другой преподы ей за одно присутствие ставили «отлично». В этом году ничего не поменялось. Разве что октябрь выдался теплым и солнечным. Я уже третью неделю носила плащ, который очень любила, и думала лишь о том, на что потрачу зарплату.

А потом поняла, что больше так не могу. Мне нужно вылезать из этого болота. Хочу приключений, стать свидетелем какой-нибудь истории. Не обязательно участником, можно просто подсмотреть одним глазком, чтобы потом всем рассказывать, страшно понижая голос. А приключения все не находились. На моем обычном маршруте – автобус, метро, пройти через парк – было обычно, спокойно и понятно. Все слишком обычно.

И тогда я решила сама создавать приключения вокруг себя. Вот поезд остановился в тоннеле не потому, что диспетчер это передал машинисту, а потому, что огромное существо засело в самом центре, пасть раззявило и ждет, когда мы в нее заедем. А машинист знает, где это существо сидит, и специально слепит его фарами. В тоннеле они включаются ярко, бьют далеко. Существо негодует, вздыхает и отползает в соседний тоннель, вдруг там будет неопытный машинист, и тогда весь состав можно будет заглотить в один присест!

Жаль только, что эта история не сойдет за быличку. Вообще, кому нужны мои фантазии?

Пытаясь вырваться из дня сурка, я закапывалась туда все глубже. Уже и существо в тоннеле больше не вызывало интереса: есть и есть. Деревья все больше раздевались, оголяя ветки в ожидании нового наряда. Ходить через парк становилось с каждым разом все темнее. Среди деревьев чудились странные поломанные фигуры, и я даже не пыталась придумать что-нибудь необычное. Побыстрее бы до дома добежать.

Живет ведьма Галина, никого не трогает, живет дворник Антон, метет улицу каждый день. Каждый день смотрит вслед ведьме Галине и плюет на то место, куда наступала ее нога. Потом плевок сметается метлой – как бы кто не заметил, что дворник Антон не любит ведьму Галину. А той все равно. Она была когда-то красивой женщиной, умела управлять вниманием мужчин. Но время безжалостно, а со временем сотрудничает жизнь. И вот эта жизнь лупит наотмашь, отбирает красоту и желание выглядеть красиво. Отбирает то самое ощущение, что ты сможешь выбраться из любой проблемы.

Больше не сможешь.

Усталость словно стала моим постоянным аксессуаром. Я просыпаюсь с ней, хожу по улице, надевая усталость, как жилетку. Усталость забирает все мои мысли, а главное, желание что-то делать.

Я ничего не хочу. У меня нет желаний. И это все не мои мысли, а тех, кто ходит сюда, приносит усталость от жизни, не в силах закопать ее рядом со смертью.

Ее зовут Лиза. Теперь она работает курьером, развозит заказы по квартирам и офисам. Работа тяжелая, денег не хватает, учиться некогда.

А мы – могилы и смотрим, как катается мимо нас Лиза несколько раз за день. Пытается между делом прочитать, что написано на камнях, на крестах, на оставшихся ржавых табличках. Лиза придумывает себе истории, от которых не может потом спать по ночам. Лиза сама становится историей.

Не каждое кладбище хранит легенду, где-то есть кладбище, на котором люди просто лежат, отдыхают от жизни. У нас такое. Спокойное, не очень старое. Даже века еще нет. Хотя некоторые из нас видели камни, на которых уже все надписи стерлись. А в местном реестре о них только одно упоминание – «захоронение начала двадцатого века». Курьер Лиза не проезжает по той части, нет надобности. И не знает она, что там есть то, что она ищет. Та самая история, которую можно рассказывать, понижая голос. Ходит к тому месту только один человек – ведьма Галина. Она что-то знает про человека, что покоится под безымянным камнем. Знает, но никому не рассказывает. Она рассказывала бы дворнику Антону, но слышала, как он плюет ей вслед, а потом виновато стирает плевок метлой. Будь Антон посмелее, он бы заговорил с ней, а она с ним. И тогда, может, про безымянную могилу узнал бы еще кто-нибудь. А пока…

Мы просто наблюдаем.

Галина никогда не пересекались с Лизой. Ведьма не заказывает доставку, а курьер к ведьме не обращается. Но Галина знала, что есть где-то человек, который очень хочет найти легенду. И есть легенда, которая хочет, чтобы ее нашли. Еще Галина знает, что проще всего спросить об этом нас. Но мы не ответим. Потому что ответ для Галины у нас другой. Галине надо задавать вопрос, который она бережет для себя. Вопросы про других ей надо оставлять другим. А себя она боится. Боится ту самую себя, из прошлого. Ту, что могла постоять за себя, за свою команду. Ту, что на шутки о ведьмовстве отвечала колко, но беззлобно. Та Галина осталась в прошлом.

А мы – могилы. Мы смотрим, как Галина придумала себе что-то, что поселила под пустым камнем. И это что-то помогает ей жить дальше.

– Звонок для учителя! – Она и сама знала, что эта дурацкая шаблонная фраза ничего, кроме смеха, не вызывает, но все равно поморщилась оттого, как класс с воем проглотил комментарий и вывалился в коридор.

Не авторитет, не может дисциплину построить, не может показать, что с ней надо считаться. Это очень било по самооценке, ломало, принижало среди коллег. Больше всего не хотелось становиться той самой грымзой, которую обсуждают в курилке.

Но ее теперь обсуждают как тряпку. Молодую и неопытную. А она уже выпустила целый класс до этого. И все было хорошо, это был ее лучший класс. И расставаться с ними было так больно, что она решила сделать перерыв в классном руководстве. Только в последний момент ей пришлось подменить.

Безотказная. Ее предупреждали, что класс сложный, но она решила, что справится. Что эти новые ребята помогут ей забыть выпускников. Она безотказная, а они отказники. И с первого же дня показали, чего стоят.

Она не раз возвращалась мысленно в это первое сентября, пыталась понять: а что сказала тогда не то? Не так себя повела. Почему день в итоге закончился слезами в учительской и стопкой коньяка от старого историка?

Было тепло, и сначала небо затянуло облаками, уже к началу первого урока распогодилось, солнце играло на зеленой школьной доске. А ощущение перемен не отпускало. Было еще чувство непонятной тревоги, но она попыталась засунуть его поглубже, чтобы не стать заложником, не показать, как сильно она боится.

Они были красивые, все. Даже тот, про кого в школе говорили с отвращением. Он сидел в белой рубашке, крутил в пальцах карандаш, лениво водил взглядом по всему классу, словно он здесь хозяин, словно ему подчиняется тут всё и все. Она вошла в кабинет, выпрямив спину, улыбнувшись всему классу, а ему в частности. Было тихо, ее изучали. Изучали с первых парт, изучали исподлобья, лениво отвлекаясь от телефонов. Они знали, что от них отказались, это была их победа.

«Я не откажусь, – обещала она себе. – Доведу их до конца. Будет сложно, но я смогу!»

Надо было начинать, но голос предательски застрял в горле, и, чтобы сказать, надо было прокашляться. Либо выдать нечленораздельный набор звуков, а это провал.

Вдох. Выдох.

– Добрый день, – сипло, неуверенно, – меня зовут Галина Александровна, и я ваш новый классный руководитель.

– Восторг, – отозвался он с задней парты. – Нам стоит вас запоминать или можно сразу следующего кандидата?

Класс разразился хохотом. Галина замешкалась. Когда сама училась в школе, то не сталкивалась с травлей, на парах только слышала об этом. А теперь она, специалист с высшим образованием, педагог, выпустивший один класс, попала в самую глупую ловушку.

– Меня очень попросили взять ваш класс на руководство. – Она постаралась говорить так, словно этого комментария не было.

– Больше никто не захотел? – Про этого говорили, что он подпевает каждому, лишь бы не выглядеть убого. Класс опять засмеялся, выжидательно.

– Лучше этот вопрос задать в учительской. – Война уже была проиграна, не так надо было отвечать. Она это чувствовала, но уже ничего не могла изменить. К тому же она не умела язвить.

Урок был пыткой, каждое ее объяснение сопровождалось ехидным комментарием то с одной стороны класса, то с другой. Нельзя было орать в первый день, но очень хотелось. Хотелось высказать все, что она думает об этой классной иерархии, об этих детях. Которые – а так всегда – отражение их родителей.

– Галина Александровна. – Почему это звучит как издевка? – А какое будет домашнее задание?

– Сегодня без задания. – Голос осип. – Выучите мое имя.

Класс собрался и отправился на следующий урок. А Галина побежала в учительскую, быстрее, чтобы никто не увидел, как слезы пытаются вытеснить все, что накопилось за эти бесконечные сорок пять минут.

– Зачем я только согласилась? – Она сидела, обхватив голову руками, боясь, что кто-нибудь зайдет и застанет ее в таком виде. И желая, чтобы увидели, пожалели.

Тошнило, мутило, хотелось, чтобы все это закончилось, но отказываться… Это значит, что она сдалась, и так быстро.

– Галочка. – Только один человек ее так называл. – Что же ты себя так сжираешь?

Историк, пахнущий пылью и успокоительным, сел рядом.

– Это было похоже на бесконечную пытку. Я всех подвела.

Он улыбнулся, похлопал по плечу и вручил чашку с чаем. Так показалось сначала, но стоило вдохнуть, и чай трансформировался во что-то очень крепкое. Крепкое обещало помочь.

– Есть сегодня еще урок? – участливо спросил историк.

– Одного хватило за глаза.

– Тогда иди домой, ждет кто дома?

Галина кивнула. Дома ждали, дома можно было поплакать и рассказать все, что на душе. Это она планировала сделать. Эта мысль держала ее, чтобы не отобрать у историка пузырь с чаем-оборотнем и выпить все до последней капли.

Дорога до дома шла через курилку. Меньше всего хотелось видеть, кто там стоит. А еще слышать отголоски их смеха. А может, Галина просто впечатлительная? И не так все плохо? И все ехидные комментарии в спину не так страшны? Но через курилку она все-таки не пошла, обошла школу с другой стороны, по аллее, что шла вдоль старого кладбища. Кладбище всегда вызывало у Галины трепет, а иногда и ужас. Сейчас же казалось, что там спокойно.

Дома ждали. Приготовили ужин, окутали теплом и заботой. Жаль, что так вечно не может быть, однажды это закончится, и тепло и забота уедет на вахту, останется только телефон, звонки и эсэмэски. Иногда, если позволит интернет, прилетят фотографии мха или оленей. И только через несколько месяцев вахта закончится.

А пока она не закончилась, можно отдаться теплу и заботе. А после было ощущение, что она сможет справиться со всеми трудностями.

Дальше легче не стало. Каждый день, когда надо было видеться с классом, превращался в пытку. Пытку, которую просто надо было перетерпеть. Не помогали советы, не помогал прошлый опыт. Толпа была сильнее.

Со временем Галина перестала игнорировать чувство тревоги. Если утром становилось нестерпимо страшно, значит, точно что-то случится в течение дня. В этот раз стоило только выйти из дома, как внутри все захолонуло, в горле поселился комок. А маленькое существо в животе словно толкнуло невидимую стену. Надо быть очень внимательной. Все сложнее становилось скрывать живот под объемной одеждой, все чаще она сидела за столом, не вставая к доске. Они могли догадаться. Черти. Не дети, она уже давно называла их про себя чертями. Лишь под сердцем она носила дитя от того, кто должен приехать уже на следующей неделе. Чуть-чуть потерпеть осталось. Чуть-чуть, повторяла она каждый вечер, гладя живот.

Возле школы тревога усилилась, ноги гудели, им вторила голова. Надо меньше нервничать, так говорили врачи. Но это было нереально. Все равно что сказать человеку в депрессии – тебе просто надо радоваться жизни.

На первом этаже царило оживление. Пара девочек из класса, которые обычно никак себя не обнаруживали на уроках, стояли возле лестницы, словно ждали, когда Галина придет.

– Там! Он!

– Что? – не поняла Галина, но девочки уже побежали вперед. До сознания постепенно доходило, кто и что именно там.

Пусть это будет шуткой, дурацкой шуткой, просто шуткой – она бежала за девочками и пыталась унять бешено стучащее сердце. Второй этаж, пролет, третий, по коридору к двери своего кабинета, чтобы увидеть, как он стоит на окне и улыбается. А потом делает шаг. Внутри все оборвалось, и ничего не помогло. Даже знание, что там карниз. Что не раз она видела, как прыгают на этот карниз. Со второго этажа, не третьего.

– Врача! – Голос звучал очень высоко, вокруг все засуетились.

Да, врача, туда, помочь. Но почему-то руки тянулись только к Галине, метались туда-сюда головы, а сквозь морок слышался странный диалог.

Завуч громко ругалась, только она могла поставить всех на место без единого матного слова.

– Он никуда не прыгал, вы чего? – Галина никогда не слышала, чтобы кто-нибудь из ее класса так оправдывался. – Там лететь несколько метров, убиться можно.

– Родителей в школу! А ты – отчислен!

Что-то было еще, но Галина не помнила. Жесткие носилки, вопросы от врачей, сознание плясало. А потом просто провалилось во тьму. Сквозь тьму ужасно болело в животе.

Первое, что она увидела, когда пришла в себя, – белый халат, фонендоскоп и руки.

Врач смотрел как-то нехорошо. Так не смотрят в обычной ситуации. Внутри все сжалось, заболело. Галина попыталась прислушаться к себе, но внутри была черная дыра.

– Мне очень жаль, но вы потеряли ребенка.

Приговор.

Сознание отказывалось воспринимать эти слова, тошнило.

– Вы какое-то время еще побудете под наблюдением врачей. Потом мы вас выпишем.

Приговор обжалованию не подлежит.

А после больницы в школу она уже не вернулась. Уволилась одним днем. Много сидела на лавочке возле дома, слушала, что говорят бабки. А еще перекатывала в голове последнее, что сказал врач: «Велика вероятность, что вы больше не сможете выносить ребенка».

И жизнь дала трещину. Тепло и забота мутировали, отдалились, не в силах пережить трагедию. Галина осталась одна. Галина забыла про себя – ту, что смогла довести целый класс до выпуска и была счастлива.

Теперь Галина все чаще стала ходить мимо могил, словно выбирая, под каким камнем мог бы лежать ее нерожденный ребенок.

А мы – могилы, и теперь мы смотрим за Галиной.

Не от хорошей жизни женщина становится ведьмой. Она закрывает свое сердце, становится отчужденной, готовой слушать лишь природу. А порой вообще никого, особенно себя. Не от хорошей жизни женщина начинает замечать вокруг себя всякое, что не всегда поддается логическому объяснению. Оно не бегает по потолку, но может сидеть, вывернув голову назад, как сова. И внешне напоминать кошку, потому что в квартире вы чаще всего встретите именно ее. Только кошка эта ходит с вывернутой головой и задом наперед. Говорит кошка голосом соседа, а иногда орет. Прям как тот черт, что поселился в голове Галины. Он приходил кричать по ночам, приходил днем, во время отдыха. А следом за ним шли чертенята и хохотали, хохотали над беспомощностью женщины. Чтобы черт замолчал, Галина заговорила с кошкой, которая стала собакой. Ведь собаку тоже легко можно встретить в квартире. Собака ходила боком и говорила голосом историка. Собака предлагала сделку. Галина знала, что заключать сделки с собаками нельзя. Но можно с самой собой. И Галина пришла к могилам, к тому единственному, что, казалось бы, будет стоять вечно и что ее понимает.

Там Галина пообещала самой себе, что ее сердце больше никогда не полюбит. Но Галина хочет помогать, и в первую очередь собаке и кошке. А они готовы помогать ей. Галина сидела на старой покосившейся лавочке, смотрела, как опадает листва на свежий холм. Она рассказала могилам все, что было на душе.

А что могилы?

Могилы наблюдали.

Потом кладбище срыли, построили новые дома, и Галина переехала в другой район. А с ней переехала кошка с неправильной головой и собака, ходящая боком.

А что, если человек, который разучился любить, и человек, который боится любить, встретятся? Что, если их сердца и души будут тянуться друг к другу? Что, если они снова смогут быть собой и жить так, как жили раньше?

Для этого просто одному курьеру надо неправильно выполнить заказ, получить выговор и заговорить с незнакомым человеком на улице.

Лиза крутила педали дешевого старого велосипеда и пыталась успеть до закрытия в магазин. Оставалось десять минут, а в общежитии оставался лишь один пакетик чая. И то, скорее всего, его тоже уже заварили и выпили. Вероятность того, что на плите кто-нибудь забудет пригоревшие макароны, ничтожно мала. Как и то, что в общаке останется хоть одна пачка лапши.

Пять минут до закрытия, Лиза проносится через все отделы, даже не думая, что она хватает, лишь бы подешевле, а там разберется. На кассе на нее злобно смотрит уставшая пожилая женщина с впалыми щеками.

– Пакет брать будете?

– У меня свой!

Успела! Хоть что-то сегодня успела.

В общежитии было на удивление тихо. Комендант дремал в своем кресле, а студенты расползлись по комнатам.

Сквозь стены слышно было, как кто-то пытается разучить очень занудную песню. Но стоило выйти в коридор, все прекращалось. Соседка по комнате давно спала и не слышала, как заунывный голос прорывается в самый мозг и не дает расслабиться. Лиза поискала наушники, нашла старые проводные, один из которых уже не работал. Но даже сквозь наушники и орущую музыку было слышно, как этот кто-то блеет мимо нот.

– Утром узнаю, кто это был, все волосы повыдираю! – пообещала Лиза и провалилась в сон, полный блеющих собак, катающихся на сломанном велосипеде.

Утром она даже не вспомнила, что кто-то мешал заснуть. Будильник резко вырвал из сновидений, винтом впиваясь в мозг. Каждое утро Лиза обещала себе поменять звук на будильнике и каждый раз забывала. Сегодня вообще выдался забывчивый день. Она не взяла с собой старые наушники, забыла зарядную банку для телефона. Хорошо, что вовремя вспомнила про пропуск, иначе не смогла бы выйти сегодня на смену.

Пары, камуфляж, помогающий слиться со стеной, чтобы на семинарах не дергали, и Лиза снова едет на своем старом велосипеде на работу. Опять все пары рядом кто-то рассказывал, как соседа утащили русалки. Вот был человек, пошел на рыбалку, а нашли потом только пожеванные сапоги. При этом удочки стояли нетронутые, а в сетях бесновалась рыба. Будто кто-то обмен совершил: вам – улов богатый, нам – человека. Лиза таких историй не знает, а очень хочется узнать. Она даже решила позвонить маме и спросить, может, в их родном поселке случилось что-нибудь интересное.

– Тебе учиться надо, – тяжело вздохнула мать. – Стипендию уже потеряла, хоть бы из вуза не вылететь.

– У меня зарплата в несколько раз больше стипендии, – козырнула Лиза.

– Ты всю жизнь собираешься курьером работать?

Дальше разговор не клеился. Никаких интересных историй мама не знала, и интересовало ее совсем другое.

В очередной раз проезжая мимо кладбища, Лиза покосилась на могилы. Вот где зарыты истории. Легенды. Жаль, что нет никого, кто их расскажет. В глубине стояла женщина с длинным седым хвостом. Лиза не смогла рассмотреть, что написано на камне, показалось даже, что камень абсолютно пустой. А женщина тем временем что-то шептала, не обращая внимания на мир вокруг. Может, она знает какую-нибудь легенду?

Машина была недорогая, но хорошая. Сколько лет он сидел за рулем – и всего один раз менял колесо, и то по собственной глупости. Машина была первым, что ему пришлось продать. Было ощущение, что предаешь верного друга. Но иначе было никак. Очень нужны были деньги. А ездить можно и на метро. Но почему-то это чувство не отпускало до самого дома, и еще сильнее сжало в районе сердца, когда возле подъезда он увидел пустое парковочное место, обычно занятое его надежной машиной. Сделка была завершена. В кармане зазвонил телефон.

Он ждал этого звонка.

– Какие новости?

– Я обо всем договорился, завтра первый взнос. Ты свою половину достал?

– Да, пришлось машину продать.

– Звучит так себе. – С той стороны знали, какое значение имела в его жизни машина. – Держись, Антоха, поднимемся, купишь себе еще лучше.

Антон горько усмехнулся и поспешил убраться с улицы. В спину укоризненно смотрело пустое парковочное место.

Не так дорого стоил тестовый образец, как запуск в производство партии, а затем поиск путей выхода на рынок. Антон до поздней ночи сидел, изучая бизнес-схемы и возможности продвигаться в той нише, куда они нацелились. В какой-то момент подумал, что вовремя они отказались от идеи идти в продовольственную промышленность. С одеждой должно быть проще. И это оказалось большим заблуждением. Интересных и концептуальных фирм каждую неделю становится все больше, а зайти просто так в магазин и договориться, чтобы разместили какую-то безымянную продукцию, нельзя. И пока товарищ катался по производствам, Антон искал партнеров. Рассказывали про продажи через интернет, форумы и сайты. От такого предложения они оба шарахались как от чумы. Компьютер Антон видел только в клубе и в офисе, домой свой еще не собрался покупать. Да и не верил, что однажды продажи через интернет станут чем-то само собой разумеющимся.

– Можно попытаться со знакомым на рынке договориться.

Антону это предложение не понравилось, не хотелось вешать свои изделия рядом с «качеством из Италии» или «премиальной Турцией». Однако на большее денег не хватало. Все, что он выручил с продажи машины, закончилось. А бездонная бочка под названием «свое дело» становилась только больше. Зарплаты хватало на еду и квартплату. О том, чтобы вытаскивать деньги на что-то еще, не могло быть и речи. Сменить место работы не получалось, никуда не брали. Скоро закончились деньги и у товарища, и именно в этот момент появилась возможность.

– И что нам делать? Нужно вот прям сейчас, а я не то что накопить не успеваю, я уже в обносках хожу, буквально. Причем в тех, что мы сшили.

– Давай я квартиру заложу? – предложил Антон. – Потом выкупим.

– Это твое единственное жилье, его не дадут заложить.

– Значит, найду, где разменять на что подешевле, а разницу в дело пустим.

– И тебе не жалко бабкину квартиру продавать?

– Жалко будет, если мы эту возможность упустим и будем потом всю жизнь страдать, что могли, но не сделали.

– А если не получится? Ты ж в долгах уже весь, набрал кредитов на все подряд. Компьютер в кредит взял.

– Да все получится, – отмахнулся Антон. – Слушай, за компьютерами будущее.

– Жить-то надо в настоящем.

– То есть ты хочешь отказаться от мечты?

– Умеешь ты, Антоша, свое получить.

А лучше бы не умел, да только поздно это понял. Когда одна ошибка потянула за собой другую, и сначала возмутились те, кто купил вещи, потом партнеры. И вся прибыль, которой оказалось в три раза меньше, чем они рассчитывали, пошла на закрытие долгов. Но и этого не хватило. Не хватило зарплаты, не хватило еще одного кредита, взятого в каком-то банке, куда даже самые отчаянные не захаживали. Долг по квартплате рос в геометрической прогрессии. Отключили электричество, перекрыли воду.

– Как так? – Антон сидел на кухне у товарища. – Почему не получилось? Где мы ошиблись?

– Я думаю, в тот момент, когда ты решил заложить все.

– И что теперь делать?

– Давай банкротство оформим? У тебя как раз ничего нет, даже работы нормальной.

– И кем я буду после этого? Кто меня возьмет с таким клеймом?

– В дворники пойдешь.

– Не смешная шутка.

– Да тебя в принципе никуда не берут, без образования. Опыт твой никому не нужен.

К сожалению, товарищ оказался прав.

– Надо было на старте это все сворачивать, а не пытаться прыгнуть выше головы.

Антон согласно кивал. Надо было, надо.

Бесконечная вереница судов, звонки от коллекторов, тревожные разговоры с родными. Все это превратило жизнь Антона в день сурка. Все меньше стал появляться в его жизни товарищ. Словно того воротило от самой мысли продолжать общаться с тем, кто должен был стать партнером по бизнесу. Хотя он пытался до последнего все спасти. Вот такой товарищ.

Прошло время, они совсем перестали общаться. Бутылка дешевой выпивки и общипанная метла стали лучшими друзьями Антона. Удалось устроиться дворником в собственном дворе. Что уже можно было считать за удачу. Платили прожиточный минимум, потому что по суду больше нельзя было. Зато вернули электричество и воду в квартиру. Списали полностью долг за квартплату. Будто обнулили все счета.

Все еще щемило сердце оттого, что не стоит возле подъезда его любимая машина, да теперь никогда и не встанет. Новый владелец уже давно разбил ее или сдал на металлолом.

В свободное от работы время Антон гулял недалеко от района. Делая круги все шире и шире. В одну из таких прогулок набрел на кладбище. Никогда не интересовался кладбищами, даже удивился, что одно так рядом с домом. Заросло деревьями, будто настоящий парк. Среди могил ходить было спокойно, а от скуки он стал читать, что написано на камнях. Ближе к аллее было несколько свежих холмов. Проходя мимо одного, Антону показалось, что он увидел знакомое лицо. Глюки, наверное. Не стал останавливаться, вернулся домой. И благополучно забыл об этом. Его мысли привлекла соседка. Невзрачная женщина с полностью седой головой. Она ходила немного боком, словно косолапила. В доме поговаривали, что она ведьма. Случилась у нее в жизни трагедия, и с тех пор женщина закрылась от всего светлого, что есть в этом мире. Дворник Антон поверил людям и стал, как и они, плевать ведьме вслед. Пока та не заметила. Совесть мучила Антона долго, и он снова отправился погулять на кладбище. Вспомнил, как там было спокойно. Мимо пролетела студентка с огромной квадратной сумкой.

– Интересно, пробовала ли она хоть раз то, что в заказе, – пробурчал себе под нос Антон.

Кладбище встретило его знакомой тишиной, шелестом веток, парочкой свежих холмов, но уже в другом месте. Он шел той же аллеей, что и в прошлый раз, и сейчас решил задержаться, проверить для себя то, что не понял тогда.

Земля уже давно осела, и холм не выглядел таким внушительным. Могила была оформлена аккуратно, поставили оградку. Деревянный крест и табличку с номером заменили добротным камнем. А с того камня смотрело на Антона знакомое молодое лицо. Постепенно стала складываться картинка. Понятнее становились те знаки в прошлом, что он игнорировал. И причины, почему несостоявшийся партнер по бизнесу стал отдаляться. Антон еще вспомнил, как сильно изменилось и осунулось лицо товарища в день, когда они виделись в последний раз. Но тогда суд и долги занимали все мысли, чужая жизнь казалась мелочью, не стоящей внимания. Свои проблемы ближе к телу.

А теперь это тело с решенными проблемами стоит и смотрит на камень, под которым лежит тот, для кого все проблемы закончились иным способом. Антон поежился. По крайней мере, он жив, а жизнь свою как-нибудь потом наладит.

Уходить с кладбища с новым знанием было так же странно, как в первый раз прийти сюда гулять. Ему казалось, что могилы наблюдают за каждым его шагом. Теперь он посвященный. Знает, где лежат останки его прошлой жизни.

А могилы действительно наблюдали.

Здесь закапывали людские скорби, муровали радости и печали. Сюда приходили, чтобы проститься, поздороваться и просто пообщаться. Чаще приходили по делу, реже просто посмотреть. И каждый визит сопровождался внутренним трепетом. Потому что тут ярче всего виделась конечность жизни. В итоге все придут сюда.

Закапывали то, что потеряло свое личное сознание. Но оставило его отголоски в тех, кто приходил. Эти отголоски наделяли сознанием не то, что хранилось в земле, а то, что стояло сверху. Камень, крест, огромный монумент. Сознание собиралось в одно единое, что наблюдало за всеми, – в сознание кладбища. И пусть курьер Лиза была уверена, что у кладбища нет легенды, она не догадывалась, что у него есть сознание. Что каждое кладбище отличается от другого, имеет свое уникальное лицо. Одно лицо заковали в камень и металл, другое прячется среди высоких деревьев. Новое кладбище – поле, отгороженное забором. Лицо меняется, добавляет деталей, сознание становится более ясным. Сознание начинает наблюдать и отмечать тех, за кем наблюдать интереснее.

И так повелось, что если у кого в жизни случается какая-то проблема, то она сразу привлекает внимание. Скучно следить за теми, у кого все хорошо. Нет в такой жизни нерва, изюминки. При этом, если человек упал слишком низко, он тоже не вызывает интереса, а лишь отвращение. Это должна быть красивая картинка из проблемы, ее героического решения и жизни, что стоит над всем. Только красивая картинка – это правильная упаковка от маркетологов, а не реальная жизнь. В реальности эффектная женщина может превратиться в отталкивающую. И волосы, которые так хорошо лежали раньше, теперь будут собраны в небрежный седой хвост. Стильное пальто сожрет моль, а на его место придет безразмерный аляпистый халат. И женщина будет видеть, что с ней происходит, но ничего не сделает. Потому что нет больше на это сил, а главное – нет желания. И никто больше не будет смотреть на нее с интересом.

Кроме нас.

Мы – могилы, и мы следим за ведьмой Галиной, потому что увидели для нее возможность.

Заказов было очень много. Они сыпались, один за другим, вперемешку с недовольными клиентами, которым приходилось ждать на десять минут дольше, чем обещал сервис.

А курьеров не хватало. Лиза весь день крутила педали велосипеда, пытаясь успеть везде и не нарваться на очередного негодующего. Получилось с переменным успехом. Под конец дня она совсем выдохлась и пообещала себе, что на следующий день обязательно прогуляет пары. Общаться с людьми не хотелось вообще, поэтому Лиза вздохнула с облегчением, увидев пометку «оставить у двери». Лучшее, что только можно представить! Еще и код домофона в комментариях указан, то есть можно вообще ни с кем не общаться. Поправив на плечах уже не такую тяжелую сумку, Лиза влезла на велосипед, с грустью отметив, что тот стал скрипеть громче. Лишь бы дожил сезон, а там, может, можно будет поменять работу. Пойти в магазин шмотками торговать. Или косметикой. Или вообще кофе варить и весь день вдыхать аромат зерен, выпечки и сиропов. Лиза мечтательно закатила глаза и чуть не налетела на ограду. Срезать через кладбище стало обыденностью. Так больше шансов найти легенду, да и просто разнообразить будни. Ограда, которую удалось миновать, пахла свежей краской, а на камне было написано сегодняшнее число. Правда, несколько лет назад. Лиза зацепилась взглядом за цифры и отметила, что они очень похожи на те, что в заказе, – 18. Кажется, та самая квартира, куда надо доставить заказ, тоже под номером 18. Лиза поправила на дорожке велосипед, проверила, не поцарапала ли раму, прямые ли спицы. Подтянула лямки огромной квадратной сумки и поспешила доставить заказ. Последний заказ на сегодня, после него можно вернуться в общежитие, заварить дешевую лапшу из пакетика и завалиться спать. А скоро должны выдать зарплату, и можно будет купить новые наушники, запас лапши, а если останутся деньги, то добавить в корзину сосиски. Мама бы сказала, что лучше бы Лиза купила нормальной еды, но наушники нужнее. Наедине со своими мыслями становилось все тяжелее. Их было слишком много, они кишели тревогами. А музыка отвлекала. Поэтому сначала – наушники.

Лиза не заметила, как доехала до нужного дома; быстро нашла подъезд, ввела код. Порадовалась тому, какая у нее память. Всего раз прочитала адрес и комментарий и все правильно запомнила!

Этаж только перепутала, на том, что она помнила, не было квартиры 18, только 13. Визуально похоже, но не то. Лиза поднялась на этаж выше, повесила пакет с заказом на ручку двери и отметила, что все доставлено. Можно ехать домой.

Мы не действуем прямо. Для прямого вмешательства есть жизнь. Мы подкидываем намеки и подсказки. Приманиваем к себе спокойствием. Мы обещаем тишину, а люди за тишиной возвращаются. Потому что только с ней можно почувствовать, как течет жизнь. А не уносится, свистя колесами. Мы обостряем чувства, которые люди прячут. Мы обнажаем души, потому что только тут человек сталкивается с тем, чего он так легко избегает в своей обычной жизни. На нашей территории все становятся настоящими, отклеивается маска, которую они так тщательно лепят на лица. Все боятся смерти. Каждый по-своему. Кто-то вообще о ней не думает. Сам себя в этом убеждает. А мы никого не убеждаем, это личное дело каждого.

Мы – могилы, и мы наблюдаем.

Без людей в целом хорошо, никто не осуждает, ничего не говорит. Не надо думать о том, какое впечатление производишь, достаточно просто быть. Быть в том состоянии, на которое хватает внутренних сил. Вот только чем дольше сидишь в болоте, тем большей частью твоей жизни оно становится, входит в привычку помыть голову раз в месяц, и то если вспомнится. Вещи стираются, только если выглядят как половые тряпки. Убираться в доме можно, только если что-то к ногам прилипает. Так думала Галина, сидя у себя на пустой холодной кухне. Ей ничего не хотелось. Мысли раз за разом возвращались к шкафу, где в старом непрозрачном пакете лежали вещи. Маленькие вещи, которые никто никогда не наденет. Галина замерла, прислушалась к чему-то, что уже давно созрело у нее в голове, но только сейчас обрело форму. Ноги сами понесли к шкафу, руки отворили дверцы, взяли пакет. На стол выпали распашонки, детские пинетки, носочки и чепчики. От долгого лежания ткань огрубела, рисунок потускнел, словно слегка припорошенный пылью. Галина рассматривала вещи так, будто они не имели к ней никакого отношения. Теперь не имели, прошлой Галины уже давно не было. Перебирала пальцами завязочки, делая на них узелки. Потом собрала все обратно в пакет, оделась и вышла на улицу.

Смеркалось, вечер выдался холодным, и по дороге Галина никого не встретила. До самого кладбища она шла молча, прижимая пакет к груди. Не задерживаясь прошла через все могилы к той самой, что не сохранила на камне ни одного знака. К тому моменту уже совсем стемнело, только седые волосы немного светились в темноте. Запоздало Галина подумала, что не взяла ничего, чем удобно было бы копать, но возвращаться не стала. Присела рядом с камнем, разворошила на холме сорняки и выкопала руками неглубокую яму. Пакет решила не закапывать. Вытряхнула снова все вещи и по одной сложила их, приминая грязными пальцами и землей. Все закопала, встала, вытирая руки о цветастый подол, и огляделась. Никого не было, даже охранник, который обычно гоняет по вечерам молодежь, сидел в своей комнате. Сквозь тишину кладбища было слышно, как урчит у него телевизор.

Галина постояла немного у могилы, мысленно вырисовывая на пустом камне имя, фамилию, отчество и две даты с одним годом. Хотелось добавить еще мысленное фото, но она не знала, кого представлять. Постояла еще немного и пошла домой. Пакет по дороге выкинула в мусорку. Чтобы ничего больше не напоминало ей о прошлом, кроме того камня на кладбище.

Впереди шел дворник, который всегда робел, глядя на Галину. Ему наплели, что женщина – ведьма, и он поверил. Галина сама хотела бы поверить, что она ведьма. Но даже договориться с сущностью у нее не получилось. Были попытки, но ни одна не увенчалась успехом. Дворник забавно плевал себе под ноги, а потом смахивал это метлой. Возможно, он хотел плюнуть в сторону Галины.

Квартира дворника была этажом ниже, и, когда Галина поднималась к себе, она снова с ним столкнулась. Мужчина стоял возле двери и задумчиво смотрел на пакет.

– Кто-то по ошибке заказ чей-то сюда повесил, – сказал он, глядя на Галину.

– Чужое не берите, дороже отдавать придется, – ответила женщина и пошла дальше по лестнице.

Я надеваю на себя усталость сотни закопанных душ. Собираю свое сознание из их кусочков. Таких разных, таких разрозненных. Мое сознание перестает помещаться в пределах ограды, хочет выйти. Мое сознание способно охватить собой целый мир, но ограничено одной территорией. Я чувствую боли людей, что живут рядом, что проходят мимо, что лежат в земле. Я состою из боли. Из боли и усталости.

Работа на сегодня закончена, можно выдохнуть, убрать инструменты, снять с себя рабочую куртку и пойти домой. Уже достаточно поздно, значит, не получится зайти в магазин, купить себе компанию на вечер. Придется довольствоваться простым ужином и поскорее лечь спать. В доме было тихо, рабочая неделя в самом разгаре, все расползлись по квартирам и тихо сидят, переваривая прошедший день.

Антон поднялся на свой этаж и завис. На ручке двери висел пакет с чеком. Это чья-то шутка? Антон аккуратно подошел к пакету, попытался рассмотреть, не трогая содержимое. Не удалось. Пришлось аккуратно снять с ручки. Чужая еда приятно оттягивала руку. Судя по весу, тут явно было больше одной порции. Царский подгон.

Послышались шаги, по лестнице поднималась Галина. Антон удивленно уставился на женщину – чего-то она так поздно возвращается? Обычно, когда Антон заканчивал смену, в квартире Галины уже давно горел свет.

– Кто-то по ошибке заказ чей-то сюда повесил. – Хотелось сказать совсем другое, но это другое прозвучало бы дико.

– Чужое не берите, дороже отдавать придется. – Она словно почувствовала, что Антон допускал такую мысль.

Фраза всколыхнула старые воспоминания. Он уже очень многое отдал, набирая чужое. Пакет вдруг стал весить в сотни раз больше. Хотелось его уронить, выкинуть в окно, избавиться, лишь бы не было соблазна.

Женщина поднималась к себе, вот сейчас ее спина скроется за лестницей. И момент будет упущен.

– Как думаете, кто мог это заказать?

Антон удивился сам себе. Он не отличался филантропией и обычно не стремился помогать другим. Но слова Галины… Они должны были прозвучать много лет назад, не сейчас. Перед глазами возник образ могильного камня и фотографии. Надо сходить, проведать.

Галина остановилась, задумчиво посмотрела на Антона, спустилась на пару ступенек и посмотрела на номер квартиры.

– Попробуйте отдать этажом ниже, – пожала плечами она.

Антон посмотрел на номер своей квартиры – 18, но не понял, в чем суть. Застыл, глядя на ведьму. Галина тяжело вздохнула, спустилась еще ниже, забрала из рук Антона пакет и пошла на этаж. Следом за ней засеменил Антон.

Возле квартиры 13 стояла девушка и недовольно говорила по телефону.

– Нет тут никакого заказа, я вам фото двери могу прислать! Уже больше часа его жду.

От разговора ее отвлекла Галина с пакетом.

– Ваше?

– Я думала: все, вечер испорчен! – Девушка отстала от поддержки, которая уже успела прислать ей промокод на следующий заказ, и радостно скрылась за дверью с уже остывшим заказом.

– Почему этажом ниже? – осмелился спросить Антон.

– Тринадцать и восемнадцать похожи, если мельком смотреть, – ответила Галина. – Могли перепутать.

Антон уставился на цифру 13.

– Как их можно перепутать?

– Задавалась я этим вопросом каждую контрольную, – тихо проговорила Галина и пошла к себе.

Антон смотрел ей вслед и пытался найти еще повод пообщаться. Пока искал, Галина хлопнула дверью на своем этаже, и все затихло.

Позвонили, сказали, что заказ не был доставлен по адресу. Лиза уже дремала, когда недовольный голос менеджера начал читать ей нотацию. Но как же так? Она ведь повесила заказ куда надо. Залезла в историю, посмотреть еще раз адрес. Квартира, другая квартира. Сон моментально пропал. Она на самом деле перепутала квартиры! Еще возмущалась, как это коллеги умудрялись, цифры-то разные? Но тут все вполне конкретно, она на самом деле повесила заказ не туда. Что теперь делать? Ехать, искать заказ? А если его съели? Платить из своих за новый?

Снова позвонил менеджер. Заказ нашли, но Лиза получает выговор. Если еще раз потеряет заказ, будут принимать меры.

Спать после такого вообще перехотелось. До самого рассвета она проворочалась, безуспешно пытаясь заснуть, но лишь сильнее втаптывала себя в тревогу. За несколько минут до будильника удалось немного забыться. И, абсолютно разбитая, Лиза собралась в институт. После взбучки на работе прогуливать пары не хотелось, не хватало еще получить нагоняй от преподавателей. Да и мама будет меньше на мозги капать.

Привычная дорога через кладбище – единственный островок стабильности. Лизу все еще тревожила ситуация с неправильно доставленным заказом. Даже пары в институте особо не отвлекли. На кладбище было многолюдно. Там, где обычно Лиза проезжала без остановок, приходилось тормозить и пропускать работников с метлами, лопатами. На очередном повороте Лизе надоело тратить на это время, и она свернула, чтобы объехать главную аллею. В этой части кладбища она еще ни разу не была. Обычно каталась через центр от входа ко входу. Ближе к забору стоял покосившийся камень, на котором Лиза не смогла разглядеть надпись. Остановилась, подошла поближе. Камень оказался пустым. Захоронение было настолько старым, что со временем исчезли все надписи, даже место для фотографии отсутствовало. Если оно вообще когда-нибудь было. Могила находилась немного в стороне от всех остальных. Не на одной линии, как это было принято. Вокруг росли деревья, горели красным ягоды шиповника. Лиза стояла и думала: приходит ли сюда кто-нибудь? Наверное, раз нет сорняков на холме, приходит.

Сначала ей показалось, что среди черных комьев земли проглядывают маленькие цветочки. Но чем больше Лиза приглядывалась, тем больше понимала, что цветочки – часть узора на ткани. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом никого нет. Лиза склонилась над могилой и аккуратно подцепила ткань. В руке оказалась пинеточка, которую обычно покупают новорожденным. Пинетка была вся в грязи, забитая землей.

– Вот и легенда, – восхищенно произнесла Лиза.

Кто и зачем закопал тут детские вещи? А куда делся ребенок? А почему именно здесь? Это старый камень или новый, просто у ребенка имени не было?

Лиза засунула грязную пинеточку в карман, чтобы предъявлять ее при рассказе как вещественное доказательство. Настоящая легенда теперь каталась с ней по заказам.

Ноги сами несли Антона на кладбище. Хотелось пообщаться с товарищем, и пусть тот не ответит, но хоть послушает. Потому что тогда, при жизни, на это не хватало времени. Оно тратилось на планы о несбывшемся будущем, на споры и ссоры. Но только не на общение по душам. Антон даже не знал, какое любимое блюдо было у человека, с которым он дружил десять лет. Пиво да, потому что они пили одно и то же. Но будто за пивом есть что-то большее. И там важно это большее узнать. Чем ближе Антон подходил к кладбищу, тем четче понимал, что именно он хочет сказать могиле с фотографией. А самое главное, что он хочет сказать потом той, что еще жива и живет этажом выше. И пофиг, что будет думать дом. Ведьма и дворник, хороша пара. Одна сор из души выметет, другой из избы. Уже возле самого забора Антону показалось, что он ее видит. Не показалось. Это дурацкое платье, которое ее сильно старит. Волосы. Правда, волосы теперь не были просто собраны в седой хвост. Они не топорщились паклей, а закрепились в пучок на затылке. Ей так шла эта прическа. Это надо было срочно сказать. Но сначала поговорить с могилой.

Антон так спешил, что не заметил, как Галина вышла ему навстречу. Тоже погруженная в свои мысли, она вздрогнула, чуть не налетев на Антона.

– Вы ходите сюда каждый день? – Он забыл, что надо было поздороваться, хотя бы для приличия.

– Успокаивает. – Она даже не обратила на это внимания. – А вы?

– Меня тоже успокаивает. – Антон бегал глазами, боясь посмотреть прямо на нее. Боялся, что сейчас его раскусят. – Но часто ходить мне тяжело.

Галина согласно кивнула. Это она сюда чуть ли не каждый день ходила, хотя обещала себе, что больше не придет.

– Здесь зарыто мое прошлое, напоминание о том, каким идиотом я был в молодости. – Он сам не понял, почему решил это рассказать, наверное, хотелось поделиться хоть с кем-нибудь внутренней болью, но не той, что выставляется напоказ, а самой настоящей.

– Я сама зарыла здесь свое прошлое. – Галина смотрела прямо на него, только пальцы, теребящие край рукава, выдавали ее волнение.

Антон поднял глаза. Ее были серые, такие же серые, как волосы. Можно ли глаза назвать седыми? Возможно, если человек пережил в жизни какую-то глубокую боль, то вместе с волосами у него могут поседеть и глаза. А сказал бы кто-нибудь про его глаза, что они изменились? Стали умнее? Очень хотелось бы это услышать.

Но Галина смотрела на него со смесью чего-то теплого и материнского и одновременно настороженного. Ей еще долго придется вспоминать, что такое доверять людям. И не важно, сколько этим людям лет.

– У вас до скольких рабочий день? – спросила Галина.

– Завтра я с утра, но не знаю, до скольких, – занервничал Антон. – Давайте я за вами зайду?

– Хорошо, после обеда поставлю тесто на пироги.

Она не сказала «до свидания», словно не хотела завершать этот разговор. Он был согласен, проще было не завершать этот разговор, а просто поставить на паузу. Начинать заново сложнее, чем продолжить начатое.

Галина пошла домой, а Антон направился к могиле. Очень надо было поговорить, а потом отпустить прошлое и научиться жить настоящим, чтобы наконец-то появилось будущее.

Лиза помнила этот сон. Ей снилась старая комната деда и бабки, кресло, сервант, полный хрусталя и фарфоровых чашек. В том сне она стискивала в руках телефон, словно он мог ей помочь. Вот только реальность оказалась совершенно другой.

В общажной комнате уже давно не горел свет, все спали. И на месте Лизы кто-то спал. Такое уже не раз случалось – соседка приводила в гости подружку, и они засиживались допоздна. А Лиза возвращалась с ночных смен только под утро. Ее дико бесило, что кровать занята непонятно кем.

В этот раз она не стала разбираться, кто спит на ее месте, врубила свет на всю комнату и заголосила:

– Я же просила никого не класть на мою кровать!

– Совсем рехнулась? – спросонья проворчала соседка. – Свет выключи и спи.

Лиза протопала через всю комнату, кинув сумку на свою кровать, в надежде, что этот кто-то проснется и сам уйдет. На нервах заболел бок.

– Лиза, твою налево! – Соседка села на кровати. – Идиотская шутка!

– Какая шутка? – закипела Лиза. – Я же просила никого не класть на мою кровать.

– Да она пустая! – заорала соседка. – Ты там с десяти вечера дрыхла, я даже в комнату зайти боялась.

– В смысле я дрыхла? – не поняла Лиза. – Я только со смены вернулась.

Соседка кивнула на кровать рядом. Там на самом деле никого не было. Только подушка и простыни оказались теплыми, словно тот, кто спал на них, только что отлучился воды попить или в туалет. Лиза ошалело села на собственную кровать. Она только что видела на ней человека. Даже когда свет включала, когда сумку кидала. На кровати точно кто-то спал. И сумка ударилась в бок этого кого-то.

– Спать ложись, – буркнула соседка и с головой спряталась под одеяло. – И свет выключи!

Лиза послушно погасила свет в комнате и вышла на общую кухню. Надо было что-нибудь съесть и обдумать, что ей померещилось. В кармане куртки лежала грязная пинеточка с кладбища. Настоящая легенда, которую она собиралась показывать, рассказывать о ней, понижая голос до страшного хрипа.

На кухне кто-то хозяйничал. На нем почему-то были штаны Лизы, в которых она ходила по общежитию, футболка Лизы, в которой она спала. Старые наушники болтались на шее. А лица Лиза разглядеть не могла. Этот кто-то взял ее чашку, налил кипятка и ушел в комнату. В комнату Лизы. Та направилась следом, открыла дверь к себе. Соседка опять заснула, а на кровати рядом снова высился холм из одеяла. На тумбочке дымилась чашка с кипятком, а брошенная ранее сумка аккуратно стояла на полу.

– Вон из моей кровати! – крикнула Лиза, врубая свет и стаскивая одеяло на пол.

– Лиза, какого хрена?! – Соседка кинула подушкой, случайно смахнула ею на пол чашку, и та разбилась.

На кровати никого не было. Кипяток теперь остывал на полу грязной лужей. В которой отражалась Лиза.

– Ты со своими сменами совсем уже из ума выжила! – бесновалась соседка. – Еще раз меня разбудишь, коменданту скажу, чтобы тебя отселили.

Лиза на негнущихся ногах вышла из комнаты и пошла в душ. Там мылись. Стоять с кем-то еще не хотелось, пришлось вернуться на кухню и подождать, когда закончат. За столом сидел однокурсник и жевал сушеную рыбу.

– Ты чего? – удивленно спросил он,

– Жду, когда душ освободится, – ответила Лиза.

– Так там давно уже никого нет, уже все даже остыло.

Лиза готова была зареветь. Что вообще происходит? Что именно ей мерещилось?

В душе действительно никого не было. На кровати было пусто и холодно. А рядом обиженно сопела соседка.

Этот бесконечный день подходил к концу, и Лизе казалось, что подходят к концу ее силы. Ну не может человеку казаться столько дичи в такой короткий промежуток времени? С этими мыслями она заснула.

Я смотрю на Лизу и улыбаюсь. Спасибо тебе, милая дурочка, что вывезла меня, дала возможность мир посмотреть. Так интересно устроен твой мир, что мне не обязательно иметь настоящее тело, чтобы жить и не думать о том, как жить дальше. Я знаю слишком много, меня наполняет опыт сотен душ, что были зарыты и будут зарыты на моей территории. Но так получилось, что теперь я везде неотступно следую за тобой, потому что ты сама меня к себе привязала. И даже если ты выкинешь пинеточку, я все равно буду рядом, потому что ты хотела найти легенду и ты ее нашла. Ты сама стала этой легендой. И, может быть, кто знает, ты поймешь, что происходит, но станет уже поздно, и не поможет тебе даже ведьма Галина, которая на тот момент перестанет быть ведьмой, а будет жить обычную тихую жизнь с дворником, который больше не дворник, а автослесарь.

А я, напитавшись твоей усталостью, пойду дальше, потому что весь мир – это кладбище.

А мы могилы – и мы наблюдаем.

Конрад Ворстий – ученый, теолог, в XVIIв. возглавлял кафедру теологии в Лейденском университете (Нидерланды).– Здесь и далее примеч. авт.