В конце августа 1858 года французский писатель Александр Дюма оказывается на борту парохода, идущего по Волге в Астрахань. В июне того года баснословно богатый русский издатель и меценат граф Александр Кушелев-Безбородко, знакомый Дюма по Парижу, пригласил его к себе на родину, и Дюма, давно и глубоко очарованный государством Российским, жадно ухватился за этот шанс. Он пробыл в России девять месяцев. Из Парижа он едет на поезде до Штеттина, а оттуда, на пароходе, – через Балтийское море в Санкт-Петербург. Путешествует по северу, ненадолго заезжает в Финляндию, после чего отправляется по железной дороге на юг, в Москву. Следующим пунктом в программе стоит Волга. Задержавшись на три-четыре дня из-за русского гостеприимства на даче у своего состоятельного друга, он продолжает путешествие на лошадях и рано утром оказывается в Калязине – провинциальном городке на правом берегу реки. Ожидается, что пароход отойдет после полудня, и Дюма отправляется на постоялый двор, где путешественники также оставляют на постой лошадей. «Я не видел ничего грязнее того постоялого двора, где нам пришлось поставить на отдых наших лошадей, – пишет Дюма. – Мы попытались устроиться на некоем подобии антресолей, откуда нам пришлось выдворить с дюжину ворон, но через несколько минут ужасающий зуд в ногах вынудил нас отправиться на поиски другого пристанища». Невероятно плодовитый автор романов, безумно популярный в России, не знает русского языка, но это вовсе и не нужно для общения. Длинная реплика на родном языке Дюма в начале романа Льва Толстого «Война и мир», который выходит в 1863 году, – вовсе не украшательство. Представители российского высшего общества всё еще свободно ведут салонные беседы на французском и наслаждаются «Les trois Mousquetaires» или «Le Comte de Monte-Cristo» в оригинале.

Уже в сумерках Дюма подъезжает к Угличу, маленькому городку с неординарной историей в ста двадцати пяти километрах к северо-востоку от Дубны. Последнюю часть пути из Калязина французский гость погружен в весьма вольный перевод на французский стихотворения Лермонтова «Дума», написанного в 1838 году, за три года до гибели двадцатисемилетнего поэта на дуэли, причиной которой послужила его собственная всем известная саркастичность. Лермонтов с грустью называет своих современников поколением, влачащим жалкое существование на чужом празднике, неспособным даже загореться надеждой на будущее. Это стихотворение претендует на звание самого депрессивного в русской литературе, но на романтика Дюма несущая вдаль свои волны Волга, «зажатая меж крутых берегов, которые из-за размывающих их каждый год половодий лишены даже прелести зеленого покрова», нагоняет бóльшую хандру, чем горький приговор поэта своему поколению. Перед самым Угличем Волга делает крутой поворот, за ним на равнине на правом берегу лежит старинный город, когда-то бывший центром крошечного княжества. Писатель добирается до конца стихотворения, где Лермонтов пишет о том, что его современников «потомки оскорбят презрительным стихом», как вдруг слышит нетерпеливый возглас спутника: «Углич, Углич!» «Я поднял голову и увидел на горизонте целый лес колоколен», – пишет Дюма и поясняет далее, почему ему так важно сойти на берег именно здесь. Как и мы, он хочет увидеть княжеские палаты, ведь случившееся там утром 15 мая 1591 года вполне тянет на сюжет романа самого Дюма – в тот день девятилетний царевич Дмитрий, младший сын Ивана Грозного, был найден на земле у княжеских палат с перерезанным горлом! Русские называют последовавшие за этим события, то есть период между 1598 и 1613 годами, «Смутным временем», неспокойным, тревожным, имея в виду то состояние наподобие гражданской войны, в которое государство Российское погрузилось после смерти царя Ивана IV, ведь из-за неумелого управления и террора он оставил потомкам государство на грани краха и без царевича, способного унаследовать трон. Говорят, что Иван, которого в западной истории называют «Жестоким», уже в юности забавлялся, сбрасывая с башен и крыш живых кошек. Русскоязычное прозвище «Грозный» означает «угрожающий» или «пугающий», и это гораздо более точное определение, чем «жестокий», ведь не жестокость злодеяний, но страх стать их жертвой принуждает подданных позволять деспоту творить что угодно. Тем не менее первые тринадцать лет правления Ивана Грозного в период с 1547 по 1560 год нельзя назвать неудачными. Законодательство, местное управление, финансовая система были успешно реформированы, а армия модернизирована – были созданы постоянные полки с современным оружием. Однако для обычного русского человека позитивная сторона наследия Ивана Грозного прежде всего ассоциировалась с присоединением к Российскому государству Казанского и Астраханского ханств, обломков татаро-монгольской империи. Завоевания, произошедшие в 1552 и 1554 годах, открыли путь в Сибирь с ее несметными природными богатствами, и Россия разом превратилась из большого государства в сильную империю.

Тем сложнее объяснить, почему последние двадцать лет пребывания Ивана на троне – период с 1560 по 1581 год – стали сплошной оргией насилия с бесчисленными убийствами, казнями и грабежами, которые не просто чинились без разбора, но, казалось, управлялись иррациональной личной кровожадностью, нездоровой склонностью мучить и терзать самыми изощренными и жестокими способами. Оружием насилия служила так называемая опричнина – очень своеобразная организация: и некое государство в государстве, подчиненное напрямую самому царю, и то ли частная армия, то ли царская охрана, составленная из преданных и безжалостных подручных и убийц. Историки пытались найти рациональные политические мотивы варварских деяний Ивана, отбросивших Россию на десятилетия назад и угрожавших самому существованию государства, но в последние годы они всё больше склоняются к прекращению этих поисков и признанию того, что фатальную роль сыграла психическая болезнь царя. В конце концов он убил и собственного сына, престолонаследника, царевича Ивана Ивановича. Причина случившегося осенью 1581 года неясна, но повод был совершенно банальный – столкнувшись со своей беременной невесткой Еленой, одетой в один слой одежды, а не в три, как того требовали этикет и приличия, царь пришел в такую ярость, что ударил ее. Дело при этом происходило в семейных покоях царевича, и тот бросился защитить жену, что вызывало бешеную ярость отца, который схватил свой посох и ударил сына по голове. На следующую ночь невестка царя разрешилась от бремени мертвым ребенком, а спустя несколько дней испустил дух царевич.

Возможно, яснее всего истерзанную психику Ивана Грозного представлял себе Илья Репин, по своей художественной манере и значимости наиболее близкий к норвежскому художнику Кристиану Крогу. Три года, с 1870-го по 1873-й, он работал над большим полотном «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года», которое сегодня находится в Третьяковской галерее. На картине показан момент, когда Грозный осознает, что натворил. Отец, а вовсе не царь, сидит на застеленном ковром полу, прижимая к себе безжизненное тело сына с окровавленной головой. Левая рука царя покрыта запекшейся кровью. Комната, в которой происходит сцена, окутана полумраком. Скудный свет из едва различимого окна под потолком падает прямо на фигуры отца и сына. Образ Грозного на картине лишен примет царского величия. Здесь он всего лишь беспомощный старик c редкими клоками волос на лысой макушке. Взгляд зрителя неумолимо притягивают глаза царя – вытаращенные, с черными дырами зрачков, в которых сияют безумие и невыразимый ужас. Глаза человека, понявшего наконец, что настоящая жертва долгих лет террора – не другие, а он сам. Двадцать пятого мая 2018 года, в 20:55, прямо перед закрытием, тридцатисемилетний Игорь Подпорин проскользнул мимо охранников Третьяковки и нанес телу – по счастью, не лицу – царевича значительные повреждения острым металлическим предметом. Расходы на реставрацию шедевра стоимостью 1 044 303 000 рублей были оценены в 20 000 000 рублей. Адвокат преступника сообщил, что тот незадолго до содеянного употребил всего-навсего рюмочку водки, но перед картиной у него случился нервный припадок. Тридцатого апреля 2019 года Подпорин был осужден на два с половиной года тюрьмы.

После бессмысленного убийства у Грозного оставался еще один сын, Фёдор, которому на момент гибели брата было двадцать четыре года. Царь за годы своей жизни женился шесть или семь раз, но поскольку православная церковь разрешала не более четырех браков, последние два-три оказались вне закона. Царевичи Иван и Фёдор были сыновьями от первого брака. В последнем, заключенном осенью 1580 года, супруга успела родить царю мальчика, которого нарекли Дмитрием. Полтора года спустя, 18 марта 1584 года, первый русский царь, Иван IV скончался в возрасте всего пятидесяти четырех лет, но уже дряхлым, трясущимся стариком. Фёдор на правах старшего сына унаследовал трон. Одновременно с этим его сводный брат Дмитрий вместе с матерью и ее братьями был отослан – или, скорее, сослан – в его собственное маленькое Угличское княжество в двухстах километрах от Москвы, другими словами – подальше от центра власти. Однако в Кремле вскоре выяснилось, что новоиспеченный царь, набожный и малахольный, ни физически, ни психически не в состоянии исполнять функции монарха. Поэтому в последующие годы управление страной взял на себя боярин Борис Годунов, толковый, но властолюбивый и своенравный брат жены Фёдора, Ирины.

И вот в Угличе происходит убийство, или, во всяком случае, событие, которое большинство сочло убийством. Так называемое «Угличское дело», видимо, можно назвать старейшим из задокументированных уголовных дел в России, и оно до сих пор, спустя более четырехсот лет, остается нераскрытым. Так и не нашлось ни одного очевидца, который бы рассказал, что произошло перед княжескими палатами утром 15 мая 1591 года. Якобы послышался крик, мать царевича, Мария Нагая, выбежала на улицу и увидела сына неподвижно лежащим на земле. Она тут же бросилась бить в набат, сбежался народ, и начался бунт. Руководствуясь самым простым и расхожим правилом в расследовании преступлений – «у кого мотив, тот и преступник» – Бориса Годунова, который де-факто царствовал, не имея при этом наследных прав на престол, тут же обвинили в организации убийства. Он-де загодя прислал в Углич одного дьяка (то бишь писца) присматривать за вдовой Грозного и ее семьей: не вынашивают ли они планы по захвату власти? Этого дьяка вместе с сыном и племянником растерзала разъяренная толпа. Будучи на безопасном расстоянии от места преступления, Годунов не замедлил назначить следственную комиссию. После ста пятидесяти допросов был сделан вывод: маленький Дмитрий играл с ножом, у него случился эпилептический припадок, он упал и сам случайно перерезал себе горло.

В эту историю мало кто поверил. Но был ли, собственно, у Годунова мотив? Откуда ему было знать, что Фёдор, пусть и малахольный, но вовсе не импотент, не сможет зачать сына, который в таком случае автоматически стал бы наследником престола? Через три года после убийства Дмитрия Ирина действительно родила первенца, только не сына, а дочь. Правда, девочка скончалась всего двух лет от роду, но вины Фёдора в том не было. С другой стороны, имел ли Дмитрий, рожденный в браке, не благословленном церковью, законные права на трон? Но кто тогда, если не Годунов, мог стоять за этим убийством? Один из дядьев мальчика? Есть теория, что царевич, несмотря на свой юный возраст, уже демонстрировал черты характера, очень похожие на отцовские, а потому убийство следует считать актом защиты отечества, призванным уберечь Россию от нового тирана. Или всё же имел место несчастный случай? Кое-кто намекал на самоубийство. Как бы то ни было, Марию Нагую и ее братьев обвинили в подстрекательстве к беспорядкам, ее саму отправили в монастырь (традиционный в то время способ избавиться от неудобных женщин), а братьев посадили в каменный мешок, выйти откуда живыми шансов было мало. Кроме того, Годунов повелел казнить 200 так называемых подстрекателей, а еще шестьдесят угличских семей отправились в ссылку. Даже набатному колоколу, который созвал негодующих людей на площадь сразу после убийства, или всё же несчастного случая, пришлось понести наказание. Колокол сбросили с колокольни, отрубили ему язык и уши и сослали в Тобольск, только недавно основанный казаками-первопроходцами в Западной Сибири. Там колокол провисел триста лет, пока Александр III не объявил ему амнистию, позволив вернуть домой в Углич. Сейчас колокол хранится в церкви Димитрия на Крови, возведенной в 1692 году на предполагаемом месте гибели царевича. Церковь небольшая, но сказочно красивая, со стенами из красного кирпича, белыми наличниками и небесно-голубыми куполами. Как и следовало ожидать, скептики тут же поставили под сомнение подлинность колокола, поэтому в 1983 году авторитетной лабораторией был проведен металлографический и химический анализ его бронзового сплава. Результаты полностью подтвердили традиционную версию: колокол был отлит высококвалифицированным литейщиком, работавшим в Угличе в конце XV века.

И вот в 1598 году царь Фёдор скончался, а его шурин Борис Годунов – при активном содействии своей сестры Ирины – был избран новым царем, теперь уже не только де-факто, но и де-юре. Едва успев занять трон, Годунов взялся восстанавливать контакты с Западом, налаженные когда-то Иваном III, а затем оборванные Иваном IV. В Москву стали приглашать предпринимателей и ученых, купцов, учителей и врачей, обеспечивая их хорошими должностями и наделяя землями. Годунов также задумал основать университет, первый в России, но встретил отпор со стороны духовенства, которое приняло эту идею за опасную западную ересь, и отступился.

Тем не менее положение Годунова, избранного на царство, а не родившегося наследником трона, было шатким, из-за чего он сам стал проявлять по отношению к потенциальным претендентам на власть подозрительность, которая, судя по всему, не очень отличалась от паранойи, терзавшей Ивана Грозного. Точно так же, как Иван, Борис не знал иного способа защититься от соперников, кроме как притеснять их всеми возможными способами, вследствие чего пострадало сословие бояр, из которого вышел и он сам. История повторялась. А в апреле 1605 года царь внезапно скончался. Русская политика не была бы русской политикой, если бы немедленно не поползли слухи о том, что Бориса Годунова отравили политические оппоненты. Верить в то, что эти слухи правдивы, оснований нет – известно, что здоровье у царя было слабое. Однако в 1945 году одному любопытному антропологу разрешили вскрыть царскую могилу в Архангельском соборе Кремля. Тогда и выяснилось, что кости в ней перемешаны, а череп утрачен. Кому принадлежат земные останки и от чего именно умер тот человек, установить уже невозможно.

После смерти Бориса Годунова волнения, которыми было отмечено его правление, переросли в настоящую гражданскую войну. Кроме того, никуда не ушли сомнения, возникшие сразу после трагического происшествия в Угличе четырнадцатью годами ранее. Действительно ли юный царевич погиб или же он, возможно, скрылся от преследователей и прятался в ожидании подходящего момента, чтобы захватить власть? После смерти Годунова объявился даже не один, а целых три Лжедмитрия, каждый из которых утверждал, что он и есть царский сын, и предъявлял претензии на трон. Один из них даже въехал в Кремль – а через год разъяренная толпа в прямом смысле слова выволокла его оттуда и разорвала на куски. Личность этого лжецаря по-прежнему не установлена, а некоторые историки не исключают, что им мог быть настоящий царевич Дмитрий. Чтобы раз и навсегда положить конец опасным сомнениям, в Углич с поручением вскрыть могилу Дмитрия отправили церковную делегацию. Это случилось весной 1606 года. Когда тело достали из гроба, по собору, согласно свидетельствам, распространилось необычайное благовоние, а стоявшие поблизости увидели безжизненное тело здорового юноши таким, каким его приготовили к вечному упокоению. Впоследствии царевича канонизировали, а тело перенесли в Архангельский собор Московского Кремля, где покоились и его предки – от Ивана I до Ивана IV. Расчет был на то, что в сложившихся обстоятельствах так он принесет меньше вреда.

В последующие столетия святого Димитрия изображали на бесчисленном количестве икон, его не обошла стороной и светская живопись, для Российского государства окончание земной жизни этого человека воистину оказалось переломным моментом. Других сыновей у Ивана IV не было, поэтому после смерти Фёдора I Ивановича в 1598 году династия, которая продолжалась от варяга Рюрика примерно с 900 года, оборвалась. Борис Годунов правил Российским государством семь лет. Затем за восемь лет сменилось три царя, всех их либо убили, либо сместили, после чего на царство был избран Михаил Фёдорович Романов, сын патриарха. Так в истории о правителях Российского государства открылась не просто очередная глава, а целый том – династия Романовых.

Да, у путешественников есть повод поступить так же, как Александр Дюма: сойти на берег в Угличе и, как он пишет, «увидеть дворец юного царевича, сохранившийся в том виде, каким он был в пору его гибели». Княжеский дворец – кирпичный, с остроконечными башенками, как у замков из сказок братьев Гримм, – отреставрировали в 1892 году, он сохранился на своем месте, между кроваво-красной церковью Димитрия на Крови на крутом берегу Волги, бледно-желтым Спасо-Преображенским собором и Богоявленским собором, стоящим чуть ближе ко входу в Кремль.

Название Углич образовано от существительного «угол», что, очевидно, отсылает к изгибу русла реки в этом месте. Согласно краеведческим сведениям, город основан в 930-х годах, но в письменных источниках упоминается лишь с середины XII века. Сто лет спустя он становится центром самостоятельного княжества, а пару веков спустя уже граничит с Москвой, что ему дорого обходится. Углич будут по очереди сжигать и разорять те, кто решит бороться за обладание набирающей силу российской столицей, – татары, соседнее Тверское княжество, поляки и литовцы. В 1533 году Иван IV пожалует княжество, давно принадлежавшее Москве, своему младшему брату Юрию. Тот никогда не претендовал на власть, но его крошечный кусочек империи процветал, по крайней мере, на протяжении тех тридцати лет, что он там княжил. Последним в этой череде оказался бедняга Дмитрий. За год до того, как его останки перевезли в Москву, а его самого канонизировали, Углич утратил статус самостоятельного княжества.

К 1858 году, когда Александр Дюма путешествует по Волге, драма «Борис Годунов», созданная Пушкиным в 1825 году, одно из лучших творений поэта, написанное белым стихом, – всё еще не пробилось к публике сквозь российскую цензуру. Театральная публика Санкт-Петербурга получит возможность увидеть постановку лишь в сентябре 1870 года – спустя более трех десятилетий после гибели автора от ран, полученных на дуэли столь же нелепой, как и у его младшего собрата Лермонтова. А в октябре того же года в Дирекцию императорских театров поступит от Модеста Мусоргского, чудаковатого композитора тридцати одного года от роду, экспериментальная опера, также названная «Борис Годунов». В марте 1881 года, всего за несколько дней до кончины композитора, Репин напишет портрет Мусоргского, совершенно не маскируя причину смерти – тяжелейший алкоголизм. Музыкальная драма Мусоргского берет за основу частично литературную Пушкинскую интерпретацию взлета и падения боярина, а затем царя Бориса Годунова, а частично более научную, историка Карамзина, – но достойные уважения первоисточники не помогут: опере откажут в постановке без объяснения причин. Позднее член Дирекции Направник, сам композитор и главный дирижер Мариинского театра, объяснит, что особое недовольство чиновников вызвало отсутствие «женского образа» в либретто.

Пока в российской столице полыхают эти культурные баталии, обратим свой взор к Александру Дюма. Он, разумеется, давным-давно завершил свое путешествие и, сразу после возвращения во Францию, собрал свои путевые заметки в объемный подробный труд. «Путевые впечатления. В России» вышли в Париже в 1860 году, и издательства в Тбилиси и Нью-Йорке незамедлительно перевели их на русский и английский. Захватывающая, как и все произведения писателя, книга в то же время не дает поводов придраться к сведениям о положении дел в России. Прославленный, невероятно плодовитый автор на протяжении нескольких десятилетий держал целый штат литературных рабов и сотрудников для исследовательской работы, именно они помогали ему переносить на бумагу и подавать ненасытной публике все помыслы его широкой романтической души. В сентябре 1870 года, в то самое время, когда «Борис Годунов» с успехом идет на сцене в Санкт-Петербурге, у шестидесятивосьмилетнего Александра Дюма случается удар, после чего его, полупарализованного, перевозят на виллу к сыну в Дьепп, на Нормандское побережье. Там он и умирает 5 декабря 1870 года, так и не написав роман о царевиче Дмитрии, ставшем святым Димитрием Угличским, а не царем.

Одному ли мне кажется, что у нашего провожатого по первому в мире муниципальному музею водки раскраснелись щеки и блестят глаза? Облаченный в отполированные черные туфли, чистые джинсы, ослепительно белую рубашку и лоснящийся пиджак цвета асфальта, он с оживлением и безупречным красноречием объясняет нам устройство «первой механизированной машины для розлива самогона и водки», показывает выставку самогонных аппаратов, старинные кувшины, бутылки, этикетки, стопки, графины и отдельную полку с товарами для ностальгирующих по советскому прошлому. Сами по себе экспонаты безмолвствуют, но, когда наш неколебимый, как скала, не отклоняющийся от темы экскурсовод раскрывает нам хитрости производства, в ушах начинаются свист, бульканье и звяканье. В трех зальчиках, едва вмещающих два десятка человек единовременно, представлены «девяносто шесть русских производителей ликеро-водочных изделий», «более ста лет опыта работы», «тысяча сортов водки». Кроме того, в немалом количестве представлены и зарубежные экспонаты. Экскурсия заканчивается в «Русской избе», отдельном дегустационном уголке, где посетителям внушается, что основная цель деятельности музея – «привить грамотное отношение к питию и повысить культуру потребления национального русского напитка – водки». На выходе все желающие могут приобрести в небольшом, но предлагающем богатый ассортимент товаров магазинчике «горячительные» сувениры и копии старинной питейной посуды.

Расположенный в центре Углича Музей истории русской водки основан на идее, украденной у жителей соседнего городка Мышкина, как утверждают последние. Нельзя сказать, что обвинение взято с потолка, ведь имя, витающее над ламинатом во всех трех выставочных залах, принадлежит человеку, который действительно родился 9 января 1831 года в крохотной деревушке на тот момент Мышкинского уезда. Каюрово, как называлась деревня, вошла в состав Угличского уезда, когда Пётр Арсеньевич Смирнов уже стал всемирно известным человеком, одним из богатейших в России. Смягчающим обстоятельством в этой связи можно счесть тот факт, что дядя Петра в 1835 году открыл трактир и постоялый двор именно в Угличе. Здесь, уже с десятилетнего возраста, трудился будущий водочный король.

Родители его были крепостными, но имели возможность, отработав посевную и уборочную, выезжать за пределы поместья на отхожий промысел. В 1857 году отец скопил достаточно денег, чтобы выкупить себя и двух старших сыновей, Петра и Якова, из крепостной зависимости. С вольной грамотой на руках они через год смогли переехать в Москву и открыть винную лавку, о чем давно мечтали. Говорят, что однажды одна из покупательниц, которой симпатизировал молодой Пётр, подарила ему лотерейный билет, и выпавший на его долю выигрыш оказался столь велик, что позволил семье Смирновых открыть еще одну винную лавку. Считается, что это произошло в 1860 году, и в тот же год было зарегистрировано торговое заведение «П. А. Смирнов», а сам Пётр Арсеньевич занесен в третью купеческую гильдию.

С тех пор дела у предприятия шли лишь в одном направлении – в гору, но это заслуга не столько исключительного таланта продавца, сколько всё возраставшего интереса к самому товару. В России XIX века успеху торговли алкогольными напитками перспектива быстрого опьянения определенно способствовала куда более, чем вкусовые качества оных. Пётр Смирнов решил это исправить. С детства он хорошо разбирался в растениях, встречавшихся в родных краях. Теперь же он начал ездить по России, составляя перечень ягод и трав, которые могли бы использоваться в производстве не только водки, но и других крепких напитков и ликеров. В этих странствиях Смирнов наладил знакомство с местными крестьянами, которые занимались собственно сбором. Особого успеха он добился, например, с удивительно сладкими ягодами рябины, растущими только возле Суздаля во Владимирской губернии, в двухстах шестидесяти километрах к северо-востоку от Москвы, но можжевельник из северных краев и клюква с Валдайской возвышенности также способствовали улучшению как вкуса продукции, так и продаж. Среди крепких напитков вперед вышла так называемая народная водка № 21. Пол-литровая бутылка стоила полтину. № 40 стоила рубль: вдвое дороже, но не вдвое вкуснее. Дешевое теперь не обязательно означало плохое, во многом благодаря тому, что П. А. Смирнов первым в мире придумал фильтровать спирт через древесный уголь – этот метод обеспечивал конечному продукту совершенно иную чистоту. В то же время Смирнов проявлял поразительную смекалку и в других областях предпринимательства. Мало того, что он сам разрабатывал дизайн большинства этикеток и упаковок. Когда крестьяне пожаловались, что купленные в городе бутылки часто бились на ухабистых дорогах по пути домой, он немедля распорядился, чтобы спиртное отпускали также в удобных деревянных бочонках, не требовавших деликатного обращения.

В 1873 году торговый дом «П. А. Смирнова» впервые представил ассортимент своей продукции на всемирной выставке, проходившей в Вене, и был единогласно удостоен звания лучшего производителя и золотой медали.

Успех повторился в Филадельфии в 1876-м, в Париже в 1878-м, в Барселоне в 1888-м, в Париже в 1889-м и в Чикаго в 1893 году. На тот момент предприятие насчитывало полторы тысячи рабочих, трудившихся на пятнадцати заводах и складах, в четырех собственных типографиях, печатавших этикетки, на семи стекольных заводах, где изготовляли не только бутылки всевозможных размеров и форм, но также и стопки, фляжки и графины. Ежедневно двести конных повозок доставляли товар по всей Москве, а в провинции около семисот человек были заняты сбором ягод и трав. Последнюю золотую медаль торговый дом получил на Всемирной выставке в Стокгольме в августе 1897 года за «выдающееся качество очищенного спирта, водки, алкогольных настоек и ликеров». В экспозиции, оформленной в виде винного погреба, Пётр Смирнов представил почти весь богатейший ассортимент продукции своего торгового дома, плоды долгой трудовой жизни. Среди многочисленных посетителей, осмотревших экспозицию и отведавших напитки, были также король Швеции Оскар II, кронпринц Густав и принц Карл, после чего у высочайших гостей не осталось сомнений в том, что именно торговый дом «П. А. Смирнов» должен стать поставщиком шведско-норвежского королевского двора. Одиннадцатью годами ранее подобное доверие и почет оказал предприятию Российский императорский дом.

В том же 1897 году основатель компании Пётр Смирнов в последний раз поставил свою подпись на ее балансовом счете, составившем рекордные 19 713 955 рублей. Двадцать девятого ноября 1898 года он умер в Москве у себя дома, возле Чугунного моста. Еще и после этого торговый дом Смирнова был вновь удостоен золотой медали в 1906 году на Всемирной выставке в Милане, но ее благородный металл не мог уже скрыть, что Пётр, Николай и Владимир не унаследовали ни лидерских качеств, ни изобретательности отца. Именно этим троим из тринадцати детей от трех браков надлежало, в соответствии с последней волей главы семьи, совместно продолжать семейное дело, но с 1 января 1905 года Пётр числится единоличным владельцем предприятия. В 1910 году он неожиданно умирает, и дело (по крайней мере, на бумаге) переходит к вдове, которая вскоре выходит замуж за итальянского консула в Москве и уезжает за границу. В Москве остается ее и Петра Петровича сын Алексей, «блестящий, необычайно талантливый молодой человек», выпускник Сорбонны, владевший пятью языками, сочинявший музыку и рассказы для детей, но абсолютно лишенный предпринимательской жилки. Но и его в возрасте тридцати пяти лет унесла внезапная болезнь – грудная жабa. Судьба брата Петра, Николая, который какое-то время живет так расточительно, что попадает под опеку, – также тайна, покрытая мраком. Очевидно, он покинул этот мир в начале двадцатых годов, Владимир же пережил своих братьев и, после недолгого пребывания в Крыму и в Польше, обосновался на Западе. И в Ницце в 1933 году он познакомился с американским предпринимателем и продал ему торговую марку отца. Годом позже Владимир скончался и был похоронен в общей могиле на русском православном кладбище Ниццы. Американец же переиначил название компании на западный манер – «Smirnoff» – и стал клеить такие этикетки на бутылках своей водки, но оригинальный рецепт напитка он не использовал. История «Торгового дома П. А. Смирнов» заканчивается, как ненаписанная история русских Будденброков.

Покидая Музей истории русской водки, я купил бутылку «народной» – № 21, бутылку клюквенного ликера и шесть стопок. Магазин предлагает стопки двух размеров: двадцатипятиграммовые для дам и пятидесятиграммовые для мужчин. Русские всегда меряют водку в граммах. Я выбрал те, что для мужчин. В соседнем зале экскурсовод просвещал новую группу. «Но больше двух рюмок ни-ни» – последнее, что я услышал, ступая на тротуар.

Однажды Трифон, архиепископ Ростовский, объезжал святые места на севере своей обширной епархии, день клонился к вечеру. За семь-восемь верст до Ярославля стало так темно, что путникам пришлось остановиться и раскинуть палатки на высоком правом берегу, прямо напротив того места, где речка Толга впадает в Волгу. Около полуночи, когда все крепко спали, даже стражники, «вдруг Святитель воспрянул от сна и узрел яркий свет, освещавший всю окрестность». На другом берегу реки сиял огненный столп, а через Волгу к этому столпу простирался чудный мост. Онемев от страха и преисполнившись изумления, Святитель, широко открыв глаза, созерцал явленное ему видение. Он помолился и, вооружившись посохом, отправился по мосту на другой берег, «словно обрел под ногами землю твердую». Достигнув столпа, среди лучезарного света он узрел икону Божией Матери, висящую в воздухе над его головой. В слезах Святитель пал на колени пред чудным образом и всей душой предался молитве. А после вернулся в лагерь по тому же мосту. Скромность не позволила ему разбудить по-прежнему спавших путников и поведать об увиденном, поэтому он пожелал сохранить молчание.

На следующее утро служители недосчитались посоха, который накануне вечером оставили у изголовья постели архиерея, о чем немедленно ему доложили. Видимо, такова воля Божья – поделиться с другими тем чудом, которому он сам стал свидетелем, уразумел Трифон. Растрогавшись до слез, он рассказал о ночной молитве и повелел искать пропажу на другом берегу. Слуги переплыли Волгу и обнаружили в лесу икону Божией Матери. Теперь она не висела в воздухе, а стояла на земле между деревьев, подле нее лежал пропавший посох. В тот же день, 8 августа 1314 года, было решено воздвигнуть монастырский храм на месте том. Архиерей «нача своима рукама сещи лес и очищати место оное и готовити древа на церковь». Благая весть о явленной миру иконе быстро достигла Ярославля. И к месту обретения иконы стали стекаться толпы людей, чтобы пособить с рубкой леса. Они трудились весь день, и уже к вечеру перед ними стояла маленькая деревянная церковь. В память о благодатном явлении архиерей освятил ее во имя Введения Пресвятой Богородицы, в честь реки Толги нарек чудотворную икону «Толгской» и внес ее в церковь.

Таково «Сказание о чудесах от иконы Толгской Богоматери» или, выражаясь более светским языком, таков миф о происхождении Толгского монастыря. Позднее в русской православной традиции история с иконой приобретает форму аллегории, призванной обосновать процессы присоединения территорий, до конца XII века заселенных преимущественно финно-угорскими племенами, где инструментом колонизации верховьев Волги станут как раз-таки храмы. Икона Пресвятой Девы в таком контексте благословляет и одобряет приобретение земель. Тем самым растет авторитет церкви. Ведь на левом, «диком» берегу реки, где не было ни души, столп света разглядел не какой-нибудь прихожанин, а сам архиерей, человек скромный и смиренный по своей натуре. Пока другие, слуги и священники более низких санов, видели сны, именно он проснулся (или вовсе не спал), точно Иисус, Который не раз бодрствовал среди Своих спящих учеников. Архиерейский посох же, найденный рядом с Богородицей, играет роль связующего звена между человеком и божеством. Более того, подчеркивается собственноручное участие архиерея в рубке леса для новой церкви.

Эта отдельная скромная история может быть встроена в масштабное национальное и наднациональное представление о Святой Руси, Богом избранной явить миру образ истинного, праведного христианства. С этой точки зрения Волга не только проводит границу между Азией с живущими там иноверцами и правоверной, ортодоксальной Европой, но и становится вторым Иорданом, священной рекой, в которой принял крещение Иисус. Необычайная идея о святости России и ее особой близости к Богу достигает расцвета в русских письменных трудах XVI века, однако корни этого уходят в 1054 год, в период Великого раскола между Западной и Восточной церковью, когда патриарх Константинополя порвал отношения с папой римским и нарек свой город Вторым Римом. После захвата турками Константинополя в 1453 году Москва в глазах многих верующих возвысилась и стала Третьим Римом: праведным домом, поборником православия. Этой концепции до сих пор активно придерживаются в культурно-консервативных российских кругах, представители которых называют свое отечество оплотом против безбожного рационализма, материализма и индивидуализма Запада, а тень ее прослеживается в нынешней, настолько очевидной, насколько удручающей политике России, взявшей курс на антилиберализм, автократию и национализм.

На религиозно-символистских картинах Михаила Нестерова перед нами предстает иная святая Русь: спокойствие и гармония пасторальных пейзажей, где люди и природа сосуществуют друг с другом со смиренным достоинством, не ощетиниваясь против воображаемых врагов. Сам художник считал своим главным шедевром полотно «На Руси (Душа народа)», без малого пяти метров в ширину и двух в высоту. Нестеров, получивший художественное образование в Москве и Петербурге, писал эту картину с 1914 по 1916 год, будучи на пятом десятке, и окончил ее всего за пару месяцев до того, как большевики жирной красной линией перечеркнули те утопические фантазии, что обрели форму и цвет на его холстах.

Вдоль берега широкой реки (конечно же, Волги) шествует пестрая процессия – русский народ, а по реке идут буксир и барка – ненавязчивая примета времени. Впереди, отделившись от толпы, идет отрок в белой крестьянской рубахе, как бы напоминая зрителю, что в царство небесное войдут лишь те, кто будет как дети. За отроком, ближе к толпе, идет полуголый человек, воздевший руки к небу в нарочито исступленной позе. Это один из юродивых, «дурачков», которых верующие начиная с XVI века стали почитать как «блаженных», избранных носителей божественной мудрости. Одинокий юродивый появляется среди толпы народа, босой или в одном башмаке, в лохмотьях, грязный: гротескный образ Христа, распятого и осмеянного, – еще один из распространенных сюжетов в русском искусстве и литературе.

Юродивого окружают три крестьянки, глядящие на него с испугом и изумлением. За ними – длинная процессия: то ли крестный ход, то ли паломничество в сопровождении царя и патриарха, то есть власти земной и власти небесной, рука об руку. Справа от них два священника несут большую икону с ликом Христа, темным, но легко узнаваемым по силуэту головы и заостренной бороде. На краю процессии, ближе к зрителю, сестра милосердия в белом, бережно ведет под руку ослепшего солдата с тростью: он только что вернулся с Первой мировой. А позади этих двоих, таких разных, плывут поверх толпы лица Достоевского, Толстого и религиозного мыслителя Владимира Соловьева – духовных отцов автора картины, сформировавших его видение России, слишком идеализированное, чтобы быть правдой.

Когда-то у Толгского монастыря была своя пристань, и здесь швартовались даже весьма крупные суда с путешественниками и паломниками. Сегодня от той первоначальной пароходной пристани, которую теперь можно лишь вообразить, остались только полузатонувшие останки. Мы садимся на автобус 34 возле Красной площади в центре Ярославля, переезжаем Волгу и едем десять километров до большой круглой парковки, которая выглядит настолько пустынной и заброшенной, что я сомневаюсь, стоит ли нам вообще выходить: неужели сюда действительно приедет автобус, который довезет нас обратно до отеля, – или нам придется добираться до цивилизации своим ходом, как спутникам Трифона, пришедшим сюда семь столетий назад? До монастырских стен от остановки шагать два километра по березовой аллее: такую вполне мог бы написать Нестеров, мастерски умевший передать тот самый оттенок белых узких стволов с черными полосками, которые в северной и центральной России, по моим впечатлениям, обрамляют чуть ли не все дороги и железнодорожные пути. На другой его известной картине, созданной в 1899 году, убиенный царевич Димитрий Угличский стоит в полном одиночестве посреди березовой рощи: он одет в горностаевую мантию, на голове красно-золотая корона, глаза закрыты, на лице блаженная, отрешенная улыбка. Он не выходит у меня из головы, когда мы отправляемся в путь.

До того, как Толгский монастырь был возвращен Русской православной церкви в декабре 1987 года и по этому случаю освящен как первая женская обитель новой России, он простоял закрытым целых шестьдесят лет и почти превратился в руины. Икона Божией Матери, во имя которой был построен монастырь, с 1931 года была экспонатом Ярославского историко-этнографического музея, а сам комплекс построек получил статус историко-культурного и архитектурного памятника, подлежащего защите, в 1947 году. Впрочем, в надлежащий присмотр это не вылилось: памятник содержался из рук вон плохо, без должного внимания со стороны властей. Но наибольший урон нанесло ему то, что в течение десятилетий монастырские постройки и дворы служили не тем целям и не тем людям. Когда в начале 30-х годов инженеры НКВД стали разворачивать грандиозные планы по строительству на Волге гидроэлектростанций, они сперва собирались строить ГЭС возле Ярославля. Отсюда было недалеко до столицы, где уже начиналась работа по прокладке канала Москва – Волга. Были назначены руководители проекта, а Толгский монастырь определен как подходящее место для расселения приезжих специалистов.

Чтобы проверить, как будет на Волге работать ГЭС с учетом особенностей грунта и характера местности, в самом сердце монастыря, в соборе Введения во храм Пресвятой Богородицы с его колокольней, решили построить модель гидроузла с плотиной и водохранилищем. От алтаря до западной стены положили в проходе толстую бетонную плиту, а там, где находился иконостас, установили макет плотины. В полу проделали отверстие, чтобы вода стекала в огромную бетонную емкость в крипте, где покоились знатные жители и бояре из Ярославля, а также настоятели монастыря за многие века. Снаружи на колокольне соорудили большой металлический резервуар, а рядом, в маленькой кирпичной постройке, поставили два насоса, которые закачивали воду в резервуар, из него она самотеком поступала в собор, проходила через плотину, разливалась по бетонной плите и стекала по трубам в бетонную емкость под полом собора. Спустя четыре года, по техническим и экономическим причинам, испытания прекратились, специалисты свернули проект и переехали в Углич и Рыбинск. Затем в монашеских кельях, церквах и крепостных башнях, которые когда-то защищали монахов и икону Божией Матери от незваных гостей, поселились бездомные. Колокольню превратили в магазин, церковь – в клуб, в котором танцевали, смотрели кино и отдыхали после работы. За Святыми вратами, в проходе, сделали мастерскую со смотровой ямой. Разумеется, поселенцы также прорубили в стенах окна и проемы для дверей, чтобы в душных, мрачных помещениях стало светлее и легче дышалось.

В 60-е годы хозяйственный двор, где раньше монахи выращивали себе еду, огородили и превратили эту часть монастыря в исправительную колонию для малолетних преступников. Надзирателям построили новые двухэтажные каменные дома; и так сотрудники вместе с подростками, которых надлежало перевоспитывать, пребывали на территории монастыря до ноября 1987 года. Между тем было принято бесповоротное решение, описанное церковнослужителями как санкционированное властью богохульство. Многочисленному местному населению, дачникам, разрешили поживиться всем, что удастся сломать, погнуть или выдернуть и увезти на машине или тележке, в частности, старые кирпичи, надгробные плиты и памятники с кладбища, которое только местные и сумели бы отыскать.

Русская дача может быть чем угодно, от мраморного дворца до деревянного сарая, и любая связанная с владением постройка, какой бы прогнившей и ветхой она ни была, считается частью «композиции архитектурного ансамбля», как это называют в России. Типичным примером рачительного дачника является сантехник, который в моей третьей петербургской квартире менял сломанный смеситель в ванной. Когда мужик установил новый и получил честно заработанные деньги, он вежливо спросил, можно ли забрать старый смеситель.

– Слушай, мне для дачи надо.

– Не вопрос, – ответил я и записал его номер, если снова понадобятся услуги сантехника.

Сейчас в белокаменном монастыре не найти следов былого разгрома. Перед главным входом расстелилась пашня, которая терпеливо ждет, когда солнце достаточно прогреет почву, чтобы дать дорогу первым росткам.

Сегодня на удивление холодно, чуть выше нуля, хотя уже дней восемь как май. Когда входишь в монастырь через арку Святых врат с ликом Христа над ними, кажется, что мир впереди белый, а фигуры людей – черные. Высоко на стене висит мемориальная доска из гранита, которая гласит, что здесь, в Спасском храме, похоронен генерал-лейтенант Николай Алексеевич Тучков, герой Бородинского сражения 7 сентября 1812 года. Генерал получил смертельное ранение в грудь и был доставлен в монастырь в двенадцати километрах к западу от поля битвы. Спустя три недели он скончался в Ярославле. Говорят, под влиянием этой истории Лев Толстой придумал князя Андрея Болконского из романа «Война и мир». Как и генерал, герой произведения умирает от ран, которые нанесла ему La Grande Armée в кровавый осенний день у села Бородино, что в паре часов езды от Москвы.

У безмятежного монастырского пруда я увидел лебедей, таких же черных, как и люди. Я таких никогда не встречал. Два лебедя не отстранялись друг от друга ни на миг, словно влюбленная пара. У каждого на кончике красного клюва было по белому колечку, а в черном хвосте – по белому перышку, будто лебеди в начале или в конце своего преображения, смысл которого понимает лишь Он, ибо сотворил их.

В конце 1553 года Иван Грозный принял в Кремле экзотического гостя: английского мореплавателя и исследователя Ричарда Ченслера. Тридцатитрехлетний уроженец Бристоля впервые попал в Россию и так старался расписать свое путешествие, что, очевидно, произвел впечатление даже на человека, который сам был способен на многое. Десятого мая того же года флотилия из трех кораблей вышла из Лондона с целью найти новый морской путь в Китай и Индию – в обход самой северной точки Норвегии, мыса Нордкап, и Кольского полуострова; позднее он был назван Северо-Восточным проходом. Экспедицию снарядила торговая компания с замысловатым названием «Общество купцов-изыскателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений неведомых и доселе морским путем не посещенных»1, основанная самим Ченслером и сэром Хью Уиллоуби. Последний не был опытным мореплавателем, зато имел значительные военные успехи на суше. Небольшая флотилия шла вдоль норвежского побережья на север, но у Лофотенских островов ее настиг яростный шторм и корабли разнесло в разные стороны. Причем другие исследователи полагают, что в роковой шторм корабли попали у мыса Нордкап. Такая версия кажется более правдоподобной, поскольку первое после бури свидетельство о судьбе Ченслера – это известие, что его корабль «Эдуард Бонавентура» вошел в гавань города Вардё, будущей столицы норвежско-русской поморской торговли. От Нордкапа до нее чуть более ста морских миль, а вот от Лофотенских островов – в четыре раза больше. Семь дней Ченслер безрезультатно ждал в Вардё свою флотилию, а затем решил продолжать плавание, и «Бонавентура» в одиночку направился в Белое море. На сей раз всё прошло благополучно, и в конце августа корабль бросил якорь в устье Северной Двины, у Николо-Корельского монастыря, в тридцати пяти километрах к западу от поселения, ставшего позднее Архангельском. Монастырь сохранился до сих пор. Экипаж остался пережидать зиму у монахов, а Ченслер продолжил свой путь в Москву теперь уже на санях – тысяча километров в темноте по снегу и льду.

В мае 1554 года в устье реки рядом с Мурманском, чуть восточнее его, русские рыбаки нашли замороженные тела сэра Уиллоуби и членов его экипажа, погребенных в тисках льда. Провизии на их корабле «Добрая Надежда» было столько, что хватило бы до самого Китая, вдоволь было и теплых шерстяных тканей, их везли для продажи по пути, поэтому историки полагают, что моряки умерли не от голода и не от холода, а от отравления угарным газом, когда пытались согреться в тесных каютах.

Но еще за несколько месяцев до того, как стало известно о печальном конце «Доброй Надежды», где-то в феврале-марте 1554 года, Ченслер отправился обратно в Лондон. Он привез с собой королю Эдуарду VI письмо от Ивана Грозного, в котором русский царь обещал английским купцам, желающим торговать в России, щедрые привилегии, прежде всего – отмену пошлин и свободный въезд и выезд, а также право основать в Москве торговый двор, который также освобождался от пошлин. Сегодня Старый Английский двор, который находится в пятнадцати минутах ходьбы от Красной площади, является достопримечательностью Китай-города, известным туристическим объектом. Небывалая щедрость царя объяснялась тем, что торговля с Западом находилась в плачевном состоянии, а Россия расширялась. Совсем недавно в состав православного государства была включена столица татар и ислама Казань, от которой начинается нижнее течение Волги; эта новая веха в истории России открывала большие экономические перспективы еще дальше на востоке, в Сибири. На севере же дела шли плохо. Ливонская война зашла в тупик, а Балтийское море, ворота в Западную Европу для русских купцов, контролировалось ливонскими городами. Всё это заставляло Москву искать другие торговые пути.

В 1555 году королева Мария I даровала английской компании с невыносимо длинным наименованием новый устав и упрощенное название «Московская компания», и в период с 1557 по 1571 год англичане имели право доходить вниз по Волге до Астрахани и Каспийского моря и свободно торговать здесь. Вообще же местная торговля была строго государственной монополией, и благодаря щедрым привилегиям англичанам удалость достичь главную цель, ради которой они пришли в Россию: использовать Волгу в качестве транзитного пути в Персию. Верхнее течение реки было слишком мелководным для судов с большими грузами, поэтому торговый путь от Белого моря на юг пролегал обычно по суше до Ярославля и только затем по реке. В Россию «Московская компания» ввозила в основном английскую шерсть, а вывозила кожу, пушнину, воск, зерно и пеньку – главные товары русского экспорта. Русская пенька славилась своим высоким качеством и использовалась английским флотом для канатов. Участие иностранцев очень оживило торговлю в Верхнем и Среднем Поволжье: местные большие монастыри, вроде Толгского, довольно крупно зарабатывали на беспошлинной купле-продаже самых разных товаров, от соли, рыбы и икры до масла, меда, кожи, меди, железа, олова, шерсти и тканей. Ярославль и соседняя Кострома, стоящие на оживленном перекрестке Волжского торгового пути, благодаря своему удачному местоположению быстро росли и в начале XVII века стали вторым и третьим городом по величине после Москвы.

Осенью 1556 года, возвращаясь из Москвы, Ричард Ченслер погиб в кораблекрушении у берегов Шотландии, часть его кораблей при этом оставалась зимовать в Тронхейме. Теперь интересы «Московской компании» в России стал представлять Энтони Дженкинсон. Он совершил три больших путешествия в Россию и был хорошо знаком с Волгой в ее судоходной части. Судя по всему, этот английский мореплаватель и путешественник был на короткой ноге с самим царем. Торговые привилегии «Московской компании» были уязвимы, поскольку слишком зависели от постоянных скачков в англо-русских отношениях, однако при Иване Грозном Дженкинсону, благодаря его дипломатической смекалке, удавалось сохранять эти привилегии более-менее в неприкосновенности. Из ответных же услуг, которые сам Дженкинсон оказал сумасбродному царю, особенно выделялись его хлопоты по устройству брака царя с Елизаветой I в 1556 году. Необходимость брака объяснялась нависшей над Россией опасностью проиграть в Ливонской войне, которая досаждала стране девятый год, так что царь-параноик уже начал всерьез беспокоиться и прикидывать, куда бы он мог податься, если придется спешно уносить ноги. Но до женитьбы дело не дошло, а в 1584 году Иван Грозный умер – в пятьдесят четыре года, изнуренный жизнью и собственным безумием.

Его наследники – что Фёдор Иванович, что Борис Годунов – англоманами не были. И хотя «Московская компания» смогла удержать монополию на англо-русскую торговлю вплоть до времен Петра Первого, ей пришлось смириться с тем, что уже с конца XVI века другие нации тоже стали заявлять о себе в торговле с Россией. Например, в 1583 году у устья Северной Двины для обслуживания непрерывно растущей беломорской торговли был основан Архангельск, но это случилось уже стараниями голландских, а не английских купцов. И если XVI век был русским веком для англичан, то XVII век стал русским веком для голландцев.

Колонизация Волги шла с юга и востока, а исследования и описание ее – с севера и запада. Последнюю задачу сами русские на себя не взяли, и ей занялись иностранцы. Еще в IX веке варяги, подвизавшиеся в Византии скандинавские викинги, исходили Волгу под парусом и на веслах, по течению и против него, однако они не оставили никаких письменных свидетельств о своих походах. Впервые это сделали четыреста лет спустя католические миссионеры, следовавшие в Монголию и Китай. Их знакомство с рекой ограничивалось переправой с западного ее берега на восточный, чего для глубоких знаний предмета недостаточно. Поэтому тексты монахов-путешественников грешат неточностями. Например, в 1253 году фламандский францисканец Гильом де Рубрук отправляется в Монголию по поручению короля Франции Людовика IX. Добравшись до огромной реки, он с изумлением вопрошает – откуда на севере такая масса воды? И тут же заявляет, что Волга «вчетверо длиннее Сены и весьма глубокая». В первом автор, что удивительно, не погрешил против истины: длина Сены около 780 километров, но вот с чего он взял, что Волга такая уж глубокая, сказать сложно. Еще и следующие как минимум четыреста – пятьсот лет путешественники регулярно жаловались в путевых заметках на коварные песчаные отмели.

Но католические монахи были в те времена не единственными выходцами с Запада, кто путешествовал по Волге. Еще в XII веке генуэзские, венецианские и каталанские купцы, промышлявшие торговлей на Черном море, разведали путь к главным татарским городам – Астрахани и Казани – по Волге и вплоть до XIV века активно им пользовались. В отличие от большинства последующих путешественников, они знали, что Волга впадает в Каспийское море, а не в Черное, и они же были авторами первых карт ее устья. В остальном купцы ограничивались простым изложением географических фактов, как то: название реки, гипотезы о расположении истока или устья, перечисление ее притоков, какие вдоль реки города и кем они населены. Путевые очерки в нашем понимании этого слова – когда включенный восприимчивый наблюдатель познает чуждую действительность, рефлексирует, осмысляя ее, и делится своими интересными впечатлениями с безымянным образованным читателем – начнут встречаться только ближе к XVII веку.

И Ченслер, и Дженкинсон были такими людьми, которые не просто разок переправились через Волгу и повторили то, что до них написали другие, нет, они сами прошли всю немыслимой длины реку из конца в конец. Они убедились, что рыба, в особенности осетр, – поистине золотой фонд жителей Поволжья, а из неводных ресурсов самое большое богатство стабильно приносят зерно и соль. Как представителей торговой компании Волга, естественно, интересовала их в первую очередь как торговый и транспортный маршрут, но этим их интересы не ограничивались. При всей своей английской деловой хватке, они были авантюристы и первооткрыватели, это роднило их с предшественниками – Христофором Колумбом и Васко да Гамой. Англичане наблюдали за природой, традициями и образом жизни там, куда попадали, и оба, вернувшись домой, на остров-королевство, написали книги о захватывающих похождениях в России.

К началу XVIII века о Волге успели написать столько путешественников, нередко купцов и ученых в одном лице, что река уже казалась хоженой-перехоженой, изученной и знакомой, проще говоря, включенной в официальную европейскую географию. Грек Птолемей (это он впервые нанес Волгу на карту в конце первого века н. э., дав ей имя Ра) считал, например, что истоком настолько полноводной реки должна быть какая-нибудь высокая гора. К XVIII веку уже было известно, что это не так.

К этому времени в Западной Европе успели устояться стереотипы о русских. Независимо от социального слоя, будь то бояре или крестьяне, жители Поволжья обязательно изображались как примитивные и необразованные. Авторы путевых записок того времени непременно с восторгом и ужасом писали о чересчур свободном и непринужденном отношении русских к своему телу и ко всему телесному. У них что мужчинам, что женщинам незнакомы такие болезненные чувства, как смущение или стыд. Даже девушки в присутствии незнакомцев ни капли не стесняются раздеться догола и сигануть в реку. В баню ходят все вместе. Едят руками, мясо рвут зубами, смачно рыгают и кидают обглоданные кости обратно в миску, откуда еду берут. Никакие телесные звуки не под запретом – рыгают и пердят в свое удовольствие, а потом над этим еще и ржут. По праздникам нажираются водкой и веселятся, перекидываясь шапками и хлебом. Нередко перебравшие пары совокупляются прямо на улице в окружении улюлюкающей толпы.

Принято считать, что подобные «карнавальные» стереотипы – это отражение и следствие строгого этикета, который сложился в остальной Европе после смены Средневековья Ренессансом. Парой веков ранее то же самое поведение, которое теперь шокировало чопорных европейцев, было нормой в таких странах, как Италия, Франция и Германия. В мире, который теперь представлял собой не незыблемую вертикаль с Богом на вершине и человеком внизу, а бесконечную временную горизонталь, люди могли свободно путешествовать, но тем не менее всегда заботились о том, чтобы разграничивать культуру и человеческое естество. Если две эти сущности приходили в противоречие – не было сомнений, чему отдавать приоритет.

Возрождение интереса к античной греческой культуре, без которого западное общество того времени немыслимо, обошло Россию стороной. Для Русской православной церкви, которой больше по душе жить в вечности, а не в историческом моменте, античные мифы были компендиумом языческой веры, а изучение их – грехом, от которого истинные христиане должны себя оберегать. Никакой красоты в истории об Орфее и Эвридике церковь не видела. Только лишь в 1687 году в Москве была создана Славяно-греко-латинская академия. В 1755 году там же был открыт первый в стране университет – пятьсот с лишним лет спустя, как они появились у наций, которые нанесли Волгу на карту Европы. Новообразованный университет стал и центром изучения античности тоже. Главной движущей силой университетского проекта был ученый и писатель Михаил Ломоносов, он родился в 1711 году, но он первый русский, которого по праву называют человеком Возрождения.

Именно в результате такого положения дел русские уступили европейцам возможность первыми исследовать и описать Волгу-матушку, эту скрепу национальной идентичности, а сами занялись этим гораздо позже. Путешественники вроде Ченслера и Дженкинсона были людьми Возрождения, но Россия продолжала жить в Средневековье еще несколько веков. Только когда Пётр Первый решил методом большого кнута и маленького пряника реформировать Россию по западному образцу, медленно и размеренно начала образовываться светская культура читающих людей и просвещенная элита, которая могла не только писать и читать, но и путешествовать. Однако власть и административный аппарат и по сей день продолжают относиться к тем, кто перемещается по миру, с недоверием. До сих пор иностранцу требуются не только паспорт и виза, но и регистрация – документ четко установленной формы, в котором указан ваш адрес; эту регистрацию нужно обновлять после каждого выезда из РФ и возвращения в нее, даже если вы просто съездили на праздники к родне. Сами русские не раз и не два испытали на собственной шкуре, что путешествовать по белу свету считается политически нежелательным. Советским гражданам, например, было запрещено ездить в страны Запада, а колхозникам долгое время вообще не выдавали паспортов. Людьми управлять легче, когда они сидят по домам.

«Наш городок», – так представила нам Плёс гид Анна, ступив на мощеную дорожку, протянувшуюся от набережной до самой высокой точки города – Соборной горы. Хотя цель нашей экскурсии возвышается над Волгой всего на пятьдесят четыре метра, за всё время этого путешествия только сейчас у меня возникло чувство, будто я гуляю где-то у себя в Норвегии. Скорее всего, столь радостное открытие объясняется живописной беспорядочностью ландшафта. Здесь нет большой нужды в общественном транспорте: люди ходят пешком или пользуются велосипедами. Набережная растянулась на целых три километра, и в ее пределах малообжитые возвышенности перемежаются с округлыми холмами, застланными одеялом лиственного леса, дикорастущего и ярко-зеленого; здесь нет ни единого намека на равнины, которые своим размахом затмевали бы любые перепады высот вдоль реки. Иными словами, Плёс – драгоценная находка для любителей разноуровневого ландшафта. Даже площадь, где летом устраиваются рок-концерты и другие развлечения для туристов, за счет чего живет город, лежит на холме, ведущем к Волге. Вероятно, именно из-за столь редкого в этих краях рельефа председатель правительства Дмитрий Медведев обустроил себе дачу прямо за центром города. По словам Анны, сам он здесь редко появляется. А вот его сын, интеллигентный молодой человек, напротив, часто заглядывает на местные рок-концерты, но не любит привлекать к себе внимание.

По дороге нам встречаются дубы и липы, каштаны и клены, многие из деревьев настолько большие и старые, что крона одного-единственного из них может приютить летающих и ползучих особей больше, чем жителей в городке. И тут Анна не ошиблась. Дело в том, что на 1 января 2018 года среди 1113 городов Российской Федерации лишь в шести насчитывалось меньше жителей, чем в Плёсе. Сегодня мы высадились в городке с населением 1796 человек, а к началу распада Советского Союза эта цифра составляла 4000. Но задолго до того времени некогда большой и важный транспортный узел приволжской торговли, где циркулировали грузы со всякой всячиной, скатился до уровня провинциального захолустья. Плёс, как и другие селения и городки, разбросанные по берегам Волги, испытал большие перемены еще в 60–70-е годы XIX века, когда строительство российских железных дорог добралось до Костромской губернии и грузовые перевозки на север всё чаще стали осуществляться по рельсам.

Раньше здесь располагался оживленный порт для нужд окрестной текстильной промышленности, а также несколько полотняных фабрик, два солодовенных завода, две пивоварни, десять кузниц и казенный склад, где хранилась соль, которую добывали на южных участках реки. Кроме того, лучший улов местных рыбаков оказывался на царском столе, а остальное продавали на набережной.

В наши дни приезжие и не догадываются о торговом прошлом Плёса. Город основали в начале XV века. Тогда он играл важную таможенно-оборонительную роль, в том числе для Московского княжества, поскольку регулярные набеги татар с низовья Волги всё еще представляли угрозу. Судя по всему, название Плёса восходит к древнеславянскому слову, означавшему «прямой участок между изгибами реки». Так как от Плёса до Костромы Волга просматривается на пятьдесят километров, можно было без труда наблюдать за передвижением неприятеля или торговцев. Существует и другое объяснение: это удивительно короткое название происходит от русского глагола «плескать» и связано с водой, которая то и дело плещется о берег. Такое толкование скорее поэтическое, нежели этимологически обоснованное, ведь много где на Волге вода плещется о берег. Впрочем, откуда нам знать, как здесь вели себя воды до масштабной реконструкции речных путей в 1930–1970-е годы, отчего русло Волги изменилось до неузнаваемости? Когда Плёс только возник, река тут была настолько узкой, что в периоды засухи народ мог переходить ее вброд. Теперь же ширина Волги здесь семьсот метров и речной транспорт ходит по маршруту, где глубина пятнадцать метров.

Сегодня в Плёсе промышленности нет, зато есть много художников: они не жалуют промышленность, а сюда их привлекают солнечные блики на воде, тихие холмистые улочки, деревянные домишки и пышные лиственные леса с изумрудным оттенком.

Сюда за вдохновением приезжал Саврасов, однако художественные традиции города сформировались прежде всего благодаря его ученику Исааку Левитану. С 1888 по 1890 год пейзажист провел в городе три лета подряд, разместившись в простом двухэтажном доме с видом на реку. В 1900 году, всего за месяц до своего сорокалетия, художник умер от сердечного приступа, бездетным, зато оставил после себя двести картин, посвященных летним сезонам в Плёсе. В 1972 году в доме, где творил художник, приезжая в Плёс, открыли музей.

Многие из этих полотен принадлежат к числу самых популярных в русском искусстве; особенно ценится их поэтическая меланхоличность или – как пишут некоторые искусствоведы – меланхолическая поэтичность. И это понятно. Левитану важно не то, что он видит, а то, что чувствует, и я осознал это в полной мере, когда мы стояли на вершине Соборной горы, а у наших ног лежали холмистые окрестности. На бугре, ближайшем от нас, стояла небольшая деревянная церковь, и, увидев ее, я тут же вспомнил его самую известную картину, «Над вечным покоем». В мире, созданном художником, скромная церквушка, при беглом взгляде похожая на норвежскую ставкирку, несет свою стражу на краю мыса, нависшего над бескрайними зеркальными водами в обрамлении неподвижной равнины. Небо заволокли грозовые тучи: состояние природы гнетущее, несмотря на широту и простор. Я всегда считал, что эта зеркальная гладь – Волга; как выяснилось, ошибочно. Анна рассказала нам, что на картине изображена вовсе не Волга, а озеро Удомля, которое находится к северу от Твери, в сотнях километров западнее этого места. Там Левитан и создал «Над вечным покоем», спустя целых три года после своей последней поездки в Плёс. Более того, эта живописная деревянная церковь, возведенная в 1699 году, никогда не была связана с Плёсом: ее перевезли сюда лишь в 1982 году. Несколько веков она простояла в деревне Билюково, которую из-за отдаленности даже не назовешь соседней. Именно там, а не здесь, Левитан ее и увидел – и она так запала ему в душу, что он перенес ее в свой собственный мир.

Итак, всё, что я, как мне казалось, знал о Левитане и Плёсе, не соответствовало действительности. Прежде чем попрощаться с нами на краю площади, Анна успела упомянуть, что в их «городок» частенько наведываются датчане и шведы, а вот норвежцев она здесь еще не встречала. Я предположил, что она могла перепутать нас, скандинавов, между собой, но она решительно отвергла эту гипотезу, почти оскорбившись. Когда мы поблагодарили ее за экскурсию, я сказал Галине, что Анна, с ее короткими светло-рыжими волосами, необычайно светлой кожей и россыпью веснушек на лбу и возле носа, скорее похожа на финку, чем на русскую. Мы отправились в сторону скромной пристани, где нас ждал теплоход; выяснилось, что, пока мы отсутствовали, нашему «Илье Муромцу» составили компанию еще два туристических теплохода, одинаковые, как близнецы.

Процесс циркуляции крови в организме и воды в природе ученые обнаружили и описали почти одновременно, а точнее, с разницей в пятьдесят лет. Простая случайность?

В 1628 году английский медик Уильям Харви опубликовал труд «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных», в котором описал, как кровь по артериям и венам непрерывно течет по кругу через сердце и легкие. Открытие Харви дополнил в 1661 году итальянский медик и естествоиспытатель Марчелло Мальпиги, доказавший существование капилляров. В 1674 году француз Пьер Перро, юрист по образованию, опубликовал работу «О происхождении источников», в которой объяснил, что реки – продукт испарения морской воды, которая выпадает на землю в виде дождя, скапливается в горных водоемах, откуда стекает в долины и возвращается в море. Данной работой Пьерро положил начало гидрологии, в которой гидрологический цикл или круговорот воды в природе – центральное понятие. Впрочем, круговорот воды в природе задолго до европейцев описали в Индии. В Упанишадах, дополняющих священные индуистские Веды и датируемых VIII–IV веком до нашей эры, этот нескончаемый цикл, движимый солнечным теплом, описан с поразительной точностью: «Облака поднимают воду из моря на небо, – сказано в одном из текстов, – и выпускают обратно в море дождем». А вот Платон и Аристотель считали иначе. Они были убеждены, что морская вода просачивается под землю, где собирается в обширные озера. Согреваемая огнем в недрах земли, вода превращается в пар и под давлением поднимается по ходам и коридорам в горы, где конденсируется на стенах гротов, чтобы однажды пробиться на свет источником, совсем как бьет из раны кровь.

Такая точка зрения объясняет, почему географ Птолемей с уверенностью поместил исток Волги на высокие горы, которым даже дал название: Рифейские или Гиперборейские. Сам Леонардо да Винчи, гений эпохи Возрождения, считал, что в горные источники, из которых берут начало реки, вода попадает прямиком с морского дна через подземные проходы, и, подобно Аристотелю, сравнивал эту сеть с кровеносной системой человека. Такие идеи были распространены и среди тех, кто первыми исследовал и описывал Волгу. Многие считали, что Каспийское и Черное моря, Волга и Дон соединены подземными протоками, и это хотя бы отчасти объясняет, почему два внутренних моря так часто путали, отмечая устье Волги на карте. Даже в 1698 году, когда шотландский инженер и шлюзмейстер Джон Перри по приглашению Петра Первого прибыл в Россию для строительства канала между Волгой и Доном в районе нынешнего Волгограда, он надеялся найти под землей естественные проходы – «коммуникации», как он их называл, – которые можно было бы использовать для проведения работ. Расстояние между Волгой и Доном в этом месте не превышает семидесяти километров, и еще викинги перетаскивали здесь свои корабли по суше, чтобы попасть из одной реки в другую. Но сколько Перри ни копал, ничего, кроме камней, ему обнаружить не удалось, и под конец обманувшийся в своих ожиданиях инженер сдался и покинул низовье Волги.

На примере небольшого притока Сены, речушки Кокий, Пьер Перро доказал, что для питания реки достаточно выпадающих осадков. Используй он в качестве примера несравнимо бóльшую Волгу, вывод не изменился бы – измерения, проведенные с помощью современных методов, показали, что в воде, протекающей мимо набережной в Нижнем Новгороде, 60 % талого снега, 10 % дождя и 30 % грунтовых вод. Гидрологи утверждают, что в среднем каждая молекула воды находится в реке всего от двух до шести месяцев, а затем испаряется или переносится течением в море, где в среднем пребывает уже головокружительные 3200 лет. Иными словами, следующей весной Волга уже не будет прежней. И раз уж 97,2 % всей воды на Земле находится в морях, 0,62 % – в толще горных пород, а какие-то 0,001 % – в атмосфере, думаю, большая часть нынешней Волги к тому времени окажется в Каспийском море, а обратно вернется, может, только через две – четыре тысячи лет.

Чувашская народная сказка о происхождении реки Волги содержит гораздо более сложные, неоднозначные представления об отношениях человека и стихии, культуры и природы, чем сугубо положительный русский образ заботливой матушки-кормилицы.

Давным-давно жила-была вдова с сыном по имени Атал Мишук. Жили они бедно в старой избушке. Пошла как-то старуха в лес по грибы да ягоды. Ходила-ходила, да ничегошеньки не нашла, набрела лишь на груду хвороста. Приподняла старуха ветки, а там большой уж свернулся кольцом и лежит, а на голове у него рожки желтеют. Не стала старуха мешкать, сняла передник, разостлала рядом, уж туда и заполз, и растянулся во всю длину. Полежал уж, понежился, да и обратно в кусты. Глядит старуха, а на переднике рожки остались. Связала она передник в узелок, да поспешила радостная домой. Узнав о находке, Мишук не понял, отчего матушка радуется. Какой им с нее прок?

«Где ж тебе, молодому да глупому, понять, – сказала ему мать. – Рожки эти принесут в наш дом удачу, ведь они не простые, а волшебные. Положишь их в житницу – зерно не убудет, сколько ни возьми. Положишь в кошелек – монеты не иссякнут, сколько ни трать».

Следующим же утром взял Мишук кошель, в котором было всего-навсего семь рублей, и отправился на рынок. Купил он себе трехрублевые сапоги да давай монеты пересчитывать. И впрямь: как и прежде, семь рублей! На эти деньги мать и сын построили себе новую просторную избу, амбар и хлев, а к нему прикупили скота. «Одним словом, стали жить не хуже других деревенских богатеев», – говорится в сказке.

И вот исполнилось Мишуку двадцать лет, настала пора жениться. Мать нашла ему девушку с богатым приданым, и сыграли они пышную свадьбу. Много разговоров ходило в деревне о внезапном богатстве вдовы, но ни она, ни сын ни словом не обмолвились о волшебных рожках. И перед невестой тоже помалкивали.

Настала зима, взялись бабы за пряжу. Вот и молодуха сидит да прядет. А чтобы та напряла побольше, свекровь возьми да и подсунь ей тайком в кудель волшебные рожки. Прядет бедная невестка день, прядет другой, третий, а кудель не уменьшается. «Худо дело, – думает. – Засмеют ведь! Шутка ли, третий день пошел, а я всё никак не справлюсь!» На четвертый день растопила свекровь печь и пошла к соседке. Чего невестке случай упускать – взяла она да бросила чудну́ю кудель в огонь, а чтоб свекровь ни о чем не догадалась, взяла новую.

Приходит старуха от соседей и дивится – полено так и не прогорело. Пора тесто в печь ставить, да как на сильном огне хлеб испечешь? Сгорит ведь. Тут и сын домой вернулся, время к ужину, а полено-то всё горит. Почуяла невестка неладное, да и созналась во всём.

«Ах, сноха, что же ты наделала! – запричитала старуха. – Погубила, разорила ты нас. Хватайте быстрей ведра, бегите за водой, тушите огонь!»

Сын сразу смекнул, о чем это мать, хвать ведро и к колодцу, а жена – за ним. Огонь-то погасили, да тут новая напасть. Из печки вода полилась, час проходит, другой, а она всё льется и льется. Затопило и дом, и двор, а оттуда потекла вода в ложбину, да всё прибывала и прибывала.

«Та вода, как сказывают старые люди, и дала начало большой реке, что по сей день течет по чувашской земле. А коль старухиного сына звали Атал Мишук, то и реку чуваши назвали Адал, это и есть Волга».

Поначалу кажется, что не только необычное имя, но и весь жизненный путь Хлебникова рифмуется с путем Владимира Ульянова (Ленина), родившегося на пятнадцать лет раньше. Хлебников в 1897–1903 годах тоже учится в Симбирской классической гимназии, переехав в Казань с семьей, поступает в Казанский университет, принимает участие в студенческих волнениях, попадает за это под арест и в результате вылетает из университета. Владимир – Велимир – Владимир – Велимир – Владимир – Велимир – Владимир, как мог бы сказать он сам. Совпадения заканчиваются, когда Велимир подает прошение о восстановлении в университете и, в противоположность Владимиру, получает на то милостивое дозволение. Изначально Хлебников был зачислен на математическое отделение физико-математического факультета, но теперь, в преддверии учебного 1904 года, он просит о переводе на естественное отделение. В последующие годы Хлебников сильнее поглощен практической орнитологией, чем теоретическими штудиями; так, он побывал в двух орнитологических экспедициях – в Дагестан и на Северный Урал. Интерес к птицам и их жизни пробудился у Хлебникова, по-видимому, в самом юном возрасте – первое его известное стихотворение, написанное еще в далеком 1897 году, когда будущий поэт поступил в гимназию, называлось «Птичка в клетке».

В октябре 1906-го, двадцати одного года от роду, он докладывает в Обществе естествоиспытателей о своем открытии в Казанской губернии нового вида кукушек, Cuculus intermedius Vahl – по-норвежски такую называют taigagjøk, или кукушка таежная; этот вид, монотонно кукующий глуховатым уу-ту-ту уу-ту уу-ту, чуть меньше кукушки обыкновенной, Cuculus canorus, с ее привычным и милым уху зовом ку-ку, ку-ку. Несколько режущий слух довесок к латинскому обозначению – Vahl – птица получила в честь своего первооткрывателя, а именно Мартина Валя, уроженца норвежского Бергена. Он родился в 1749 году, окончил одну из лучших школ Норвегии – Кафедральную школу Бергена – и четыре первых года в 1770-х учился у самого Карла фон Линнея в Университете Упсалы. Со временем он занял должность профессора ботаники в Копенгагенском университете. Прославившийся на весь мир в качестве знатока растений, Мартин Валь пользовался у своих современников признанием также как выдающийся зоолог и орнитолог, первым описавший ряд ранее неизвестных видов животных и птиц, в том числе и вышеупомянутую кукушку. Описание, привязавшее имя Валя к латинскому названию Cuculus intermedius, зафиксировано в трудах Копенгагенского Естественно-исторического общества, датой наблюдения там указан 1797 год, а местом – Транкебар. Ныне это город на юго-востоке Индии, в пяти тысячах километрах от Казани, но с 1620 по 1845 год эта бывшая фактория являлась, как известно, датско-норвежской колонией.

Одержимость Хлебникова буквами – он придумал в общей сложности около шестнадцати тысяч новых русских слов, многие из которых образованы от названий птиц, – сравнима с легендарной одержимостью частностями, позволившей натуралисту Мартину Валю дать описание более чем тысячи новых видов и улучшить сотни уже существующих описаний. Однако ничто в вышеупомянутом докладе о кукушке не дает повода думать, что молодой поэт был наслышан о почти всеми забытом бергенце. Текст о таежной кукушке был опубликован как приложение к протоколу заседания Казанского Общества естествоиспытателей и, как полагается, выдержан в строго научном стиле: «Движение восточных видов на запад составляет довольно общее явление. Оно известно, например, относительно Emberiza aureola Pall, Phylloscopus viridanus Blyth и некоторых других. В настоящее время, кажется, можно говорить о движении на запад еще одного вида, а именно Cuculus intermediusVahl». Под документом стоит подпись: «Влад. Влад. Хлебников»*. Пару лет спустя, в 1908 году, он сам двинется на запад, в столичный Санкт-Петербург, чтобы целиком и полностью посвятить себя литературному творчеству. При крещении родители (отец тоже орнитолог, мать – учительница) дали ему обычное имя Виктор, но теперь он создает для себя новое, необычное, производное от древнерусского прилагательного велии и существительного мир.

Хотя биографы утверждают, что в этот период орнитология – уже закрытая глава в жизни Хлебникова, он, неутомимый экспериментатор, в неопубликованном фрагменте стихотворения мечтает об утраченной, позабытой чуткости доисторического человека к звукам родного языка, где «соловьиный свист и мык текли <…> полною рекой». К этой чуткости он всегда будет стремиться. В статье о новой русской поэзии «Буря и натиск» (перевод «Sturm und Drang», как называли свое движение немецкие предромантики) Осип Мандельштам в 1923 году пишет, что Хлебников воспринимает язык как государство во времени, но отнюдь не в пространстве. «Хлебников не знает, что такое современник. Он гражданин всей истории, всей системы языка и поэзии». Отталкиваясь от исходного значения греческого слова «идиот» – человек, живущий сам по себе, вне общества и истории – Мандельштам определяет своего шестью годами старшего коллегу так: «Какой-то идиотический Эйнштейн, не умеющий различить, что ближе – железнодорожный мост или „Слово о полку Игореве“». Молодой человек в студенческой форме, который смотрит на меня из-за стекла витрины с дерзкой улыбкой, прячущейся в незрелых чертах серьезного лица, пока просто Виктор. Гуляя по лесу, он слышит не птичье пение, но песни птиц.

В Фуксовском сквере, на постаменте между елями, возвышается фигура в рединготе, со шляпой в одной руке и тростью в другой – это памятник достойному представителю немцев-иммигрантов, которые подняли российскую науку до современного европейского уровня. В 1800 году двадцатичетырехлетний Карл Фридрих Фукс, получив в Марбургском университете степень доктора медицины и хирургии, прибыл в качестве гарнизонного врача в Санкт-Петербург. Что его туда влекло, не знаю, однако в те годы многочисленные университеты Германии ученых выпускали с избытком, и честолюбивые юноши нередко стремились искать карьеры за границей. В российской столице к немцам давно уже привыкли, причем не только к принцессам, готовым вступать в брак с царевичами, но и к ремесленникам, купцам и ученым. Николай Гоголь в 1830-х годах двинулся в обратном направлении – из России в Западную Европу, но в 1829 году он несколько месяцев снимал комнату в доме № 39 по Казанской улице в Санкт-Петербурге и любил при случае посетовать на засилье немцев, которые пытаются говорить по-русски, и на русских, лопочущих по-немецки, так что улица гудит тарабарщиной из обоих языков.

Столетием ранее ученые, лично приглашенные Петром I из Западной Европы, помогли основать Российскую академию наук. Руководил ее созданием немецкий философ и математик Готфрид Лейбниц, с которым молодой царь познакомился в 1697 году, во время Великого посольства в Европу. В августе 1726 года, спустя год после смерти Петра, бывший царский лекарь Лаврентий Блюментрост – имя, словно взятое из романа Томаса Манна – на учредительном собрании Академии был избран ее президентом, а коллегия пестрела сплошь немецкими именами: математики Христиан Гольдбах, Георг Бернгард Бильфингер и Леонард Эйлер, ботаник Иоганн Георг Гмелин, физиолог Каспар Фридрих Вольф, физик Георг Вольфганг Крафт, историк Герхард Фридрих Миллер, а еще швейцарские братья-математики Николай и Даниил Бернулли и французский астроном и географ Жозеф Никола Делиль.

Собственных университетских традиций в России не имелось, то есть и опереться было не на что, а царь Пётр, как обычно, хотел всего и сразу, вот и вышло что вышло: российская академия, удивительно похожая на немецкий университет. В конце XVIII века Екатерина Великая продолжила развивать прозападные идеи своего предшественника – сперва она на него равнялась, а позже не без основания стала ставить себя в один ряд с ним. Правдив Манфред Хильдермайер, который в своем масштабном классическом труде по истории России так характеризует эпоху: «В чисто описательном плане европейский век России начался в XVIII столетии». В 1787 году в столичном Петербурге из двухсот двадцати тысяч горожан семнадцать тысяч составляли немцы. Век спустя их число возросло до сорока шести тысяч.

Гарнизонный врач Фукс пробыл в Санкт-Петербурге всего год, после чего, проникшись интересом к естественным наукам, в частности, ботанике, отправился в длительную научную экспедицию на Урал и в Восточную Сибирь – эти обширные территории в то время по-прежнему считались экзотическими и почти не изученными. Свой интерес к ботанике он привез из Германии, где защитил докторскую диссертацию, посвященную работам итальянского врача, ботаника, философа и физиолога XVI века Андреа Чезальпино. Чезальпино читал лекции по фитотерапии в Пизанском университете и первым выстроил собственную систему классификации растений, от которой, впрочем, давно отказались. Долго ли Фукс отсутствовал, неизвестно, но в 1804 году он оказался в составе медицинского корпуса, сопровождавшего российскую посольскую делегацию в Китай. В декабре следующего года он занял должность профессора естественной истории и ботаники в только что открытом Императорском Казанском университете, начав таким образом тридцатилетнюю педагогическую карьеру. Постепенно ряд преподаваемых им дисциплин пополнился патологией, терапией, анатомией, физиологией, судебной медициной и, на некоторое время, зоологией.

Между средним и нижним течением Волги, в городе, ставшем для него родным, Фукс провел сорок лет – целую жизнь, которая на бумаге выглядит как один длинный, невероятно напряженный рабочий день на службе науке и обществу. В какой-то момент он поменял свое второе имя Фридрих на отчество Фёдорович, чтобы соответствовать русской традиции, по которой и мужчины, и женщины прибавляют к личному имени имя отца. Впрочем, на самом деле Фёдор – это русифицированный вариант имени Теодор, а отца Фукса звали Иоганн Фридрих, так что Фёдорович – собственное изобретение Фукса.

Судя по всему, профессор Фукс отличался способностью нравиться людям. Не случайно одна биографическая статья, написанная уже в наше время, озаглавлена так: «Человек, которого любили все». В 1819 году Казанский университет сотрясает реакционная ревизия. Цель этой атаки на академические свободы – искоренить все ростки либеральной западной мысли, верной традициям Великой французской революции. Взамен в основу университетской жизни положить богобоязненность в том виде, в каком ее проповедовала Русская православная церковь, а задачей образования сделать послушание патриарху и императору, церкви и самодержавию, двум извечным столпам России. Естественное право в учебных планах заменяется византийским. А то, внедряя западные идеи о неприкосновенности отдельной личности в процесс просвещения русского народа, наставники от образования ведут-де этот самый народ к безбожию и национальному упадку. Назначенный сверху ревизор настолько ненавидел атмосферу университета, что мечтал и вовсе закрыть его, однако в конце концов лишь снял с должности одиннадцать из двадцати пяти профессоров, преимущественно иностранцев. Гнев ревизора обошел Фукса стороной, а вот доверие к нему, напротив, будто бы окрепло. Теперь Фукс не только заведовал библиотекой, где избавились от любых напоминаний о сочинениях всяких вольнодумцев, но и возглавил университетскую лечебницу и стал деканом Отделения врачебных наук. Должность ректора получил двадцативосьмилетний гений математики Николай Лобачевский.

Насколько можно судить, по родине Фукс не тосковал и не хватался за голову с причитаниями: «И зачем я подался в эту страну? Годы идут, жизнь проходит, а я застрял здесь!» Укорененность в византийском культурном наследии помешала России окунуться в водоворот эпохи Возрождения, и складывалось впечатление, будто этот приезжий немец видит своей миссией помочь новым соотечественникам наверстать упущенное. Научный кругозор Карла Фёдоровича был невероятно широк. До своего отъезда из Германии Фукс, помимо греческого и латыни, также овладел английским, французским и итальянским. Уже в Санкт-Петербурге он в невиданно короткие сроки освоил язык новой отчизны и в Казани, единственный из многочисленных немцев, читал лекции на русском, благодаря чему собирал полные аудитории и снискал уважение в кругу студентов. Летом профессор выезжал с ними на Волгу собирать растения, ловить бабочек и, если верить одному из источников, «букашек» для пополнения университетских гербариев и собраний фауны. Из Германии он привез собственную коллекцию чучел птиц и зверей, и к 1837 году она насчитывала уже 596 экспонатов. Выкупленная университетом, эта коллекция положила начало местному музею естественной истории, наряду с гербарием и собранием минералов, привлекавших интерес в том числе заезжих иностранцев.

Не забывал Фукс и своего врачебного призвания. На протяжении всех этих лет он (и как только успевал?) вел обширную медицинскую практику, принимая как в собственном доме, так и в клинике, открытой при университете в роковом 1812 году. В нее приходили тысячи людей – и русские, и татары, и чуваши. Здесь бок о бок лечились и простые крестьяне, и дворяне. Тех, у кого не осталось ничего, кроме лохмотьев, он лечил бесплатно либо же в обмен на лекарственные травы. Благодаря этому у доктора Фукса всегда имелся огромный выбор средств народной медицины, которым беднота доверяла больше, чем дорогим аптечным микстурам.

В июне 1812 года в ходе наступления Великой армии Наполеона на Россию десятки тысяч мирных граждан лишились крова. Когда поток беженцев хлынул в Казань, доктор Фукс самоотверженно помогал пострадавшим получить пищу и найти ночлег. Уже тогда он с тревогой размышлял о том, что мы сегодня назвали бы здравоохранением: в поволжских деревнях не только бушевала уже привычная чахотка – там то и дело вспыхивали эпидемии тифа и холеры. Фукс боролся с болезнями, не щадя собственной жизни. Говорили, что ему, доктору и диагносту, нет равных в округе. В местной газете «Казанские известия» он в просветительских целях публиковал краткие заметки, откуда грамотные горожане узнавали о распространении болезней и прочих влияющих на здоровье факторах: изменениях температуры воздуха, атмосферном давлении, ветре, растениях, миграции птиц и бабочек.

Неустанно трудясь в университете, Фукс также проявлял живой интерес к Поволжью, его истории, религиозным традициям, этнологии и археологии. Он выучил татарский язык и первым взялся за серьезное исследование культуры и образа жизни татар. Женившись на уроженке Чебоксар, он с тем же рвением принялся изучать язык и историю чувашей, не забывая при этом об их финно-угорских соседях – марийцах, мордве и удмуртах. Карл Фёдорович изучал историю и этнологию, а также собирал монеты, предметы быта, старинные русские и татарские рукописи и хроники, не жалея на это сил и средств. Интересовали его и старообрядцы, на которых большинство смотрело косо.

Похоже, Фукса привлекало всё, чем занимался и что создал человек. Современники, бывавшие в его доме на Московской улице возле Сенного базара на северной окраине Старо-Татарской слободы, рассказывали, что дом этот походит на музей: в каждой комнате – шкафы и сундуки, полные ценных диковинок. Среди желающих изучить уникальную коллекцию были и иностранные путешественники, например, основоположник научной географии Александр фон Гумбольдт. По указанию Николая I весной 1829 года он направился из Берлина через Санкт-Петербург на Урал для исследования минеральных богатств, полезных для российской промышленности. Профессор Фукс, конечно, бывал в тех местах и изучал там не только минералы, но и горное дело, а также профессиональные болезни местных горняков.

В сентябре 1833 года Казань посетил Пушкин. Правда, его туда влекла не наука, а литература: он хотел написать роман о восстании Пугачева и обратился именно к Фуксу, а не к местным старожилам, чтобы разузнать об участниках трагических событий июля 1774 года, когда бунтовщики захватили и сожгли Казань. Карл Фёдорович провел целый день со знаменитым поэтом и познакомил его с людьми, располагавшими нужными сведениями. Позднее Пушкин написал своей жене Наталье, что был весьма рад знакомству с «умным и ученым немцем», который «одолжил его очень». Как мы видим, даже превратившись из Фридриха в Фёдоровича и прожив в России тридцать лет, в глазах окружающих Фукс так и оставался немцем.

В том же году Карл Фёдорович оставил работу в университете, однако продолжал служение на благо общества как врач и филантроп вплоть до 1842 года, оказавшегося для него крайне тяжелым. В мае под Казанью вспыхнуло и было подавлено восстание марийских, татарских и чувашских крестьян. Поводом для их недовольства послужила реформа, которую они сочли попыткой ограничить их законное право пользоваться частью помещичьей земли. Во время восстания убили восьмерых, а еще несколько сотен получили ранения. Неизвестно, как Фукс воспринял эти события, однако они едва ли прошли для него бесследно. Три месяца спустя, 24 августа 1842 года, в центральной части Казани вспыхнул пожар. Погибли, как ни странно, всего три человека, правда, шестнадцать пожарных получили ожоги, и к тому же в городе сгорели дотла шесть каменных церквей и 1317 зданий, в том числе и дом Карла Фёдоровича. Профессор сам помогает переносить свою драгоценную коллекцию минералов в безопасное место, подальше от огня. К тому времени здоровье у него уже ослабло, и случившийся вскоре инсульт вынудил ученого оставить врачебную практику, однако люди продолжали приходить к нему со всеми мыслимыми и немыслимыми просьбами. Двадцать четвертого апреля 1846 года, после череды мучительных приступов удушья, Фукс умирает. В длинной траурной процессии, следовавшей за гробом на протестантское кладбище, было немало казанских татар. Несмотря на явное разделение в Казани мусульман и христиан, пришедшие почтить покойного татары снимали тюбетейки и благоговейно сжимали их в руках. Карл Фёдорович был их соседом, желанным гостем и единственным в городе врачом, которому они дозволяли лечить своих женщин – матерей, сестер, жен, дочерей. Татары звали его табибом – лекарем. Это подтверждала и долгие годы стоявшая у него на столе печать с надписью «Табиб Фукс».

Хотя Набоков терпеть не мог Достоевского и в его личном рейтинге русских прозаиков тот уступал первенство Толстому, Гоголю, Чехову и Тургеневу, в глазах большинства читателей борьба за лидерство, скорей всего, идет между создателями «Анны Карениной» и «Братьев Карамазовых». Однако никто из этих властителей дум не может похвастаться тем, чего сумел добиться Иван Гончаров, старший из трех величайших сынов Ульяновска, подаривший русскому языку абсолютно новое слово. В 1859 году, в возрасте сорока семи лет, он издает свой второй роман «Обломов», ставший впоследствии главным произведением русского реализма, и во второй главе один из главных героев, немец Штольц, впервые в истории произносит «обломовщина». Представитель будущей, капиталистической России, Штольц ищет, как обозначить растительное, праздное, самодовольное существование Ильи Ильича Обломова – своего друга и своей полной противоположности: «Это… Какая-то… обломовощина! – восклицает он наконец. О-бло-мовщина! – медленно произнес Илья Ильич, удивляясь этому странному слову и разбирая его по складам».

Вскоре после выхода в свет «Обломова» революционный критик Николай Добролюбов, один из многих рано ушедших из жизни русских литераторов, задается вопросом «Что такое обломовщина?» в своей подробной одноименной статье. Языком нынешних педагогов и всех тех, чья задача – воспитывать полезных для общества граждан, на этот вопрос можно ответить так: обломовщина – не только нехватка практических знаний, умений и навыков, необходимых человеку для решения проблем и задач, которые ставит перед ним общество, а полнейшее ко всему этому безразличие.

Что, если проблем в жизни нет, если твой быт всякий раз организует кто-то другой? Илья Ильич получил хорошее образование, он благороден и умен, в этом сомнений нет. Но, рожденный и воспитанный как аристократ в родовом провинциальном поместье Обломовка посреди крепостной России, он с младых ногтей был отучен брать на себя ответственность за собственные действия. Даже чулки, в которых он ходит, ему натягивает слуга. Было время, лет десять назад, он тоже жаждал «служить отечеству, пока станет сил, потому что России нужны руки и головы для разрабатывания неистощимых источников», но эти мечты так и остались мечтами. Роман начинается с того, что Обломов, лежа на диване в своей квартире на одной из главных улиц Петербурга, пытается убедить энергичного Штольца в том, что единственной целью и смыслом жизни является мир и покой. Автор искусно описывает своего неоднозначного героя: «Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием». Книги и переводы, которые некогда так живо интересовали его, уже давно заброшены в дальний угол верным слугой Захаром. Куда именно, никто из них уже и не помнит, да и барину это совсем не интересно.

Гончаров не называет точного местоположения Обломовки, но упоминает, что «крестьяне в известное время возили зерно на ближайшую пристань к Волге». Читатель также узнает, что в восьмидесяти верстах от нее есть губернский город. И хотя крестьяне там никогда не бывали и, вероятно, никогда не будут, они знали, что подальше, там, города Нижний Новгород и Саратов. Всё это указывает на окрестности Ульяновска, тогда Симбирска, где в легендарном 1812 году писатель появился на свет в зажиточной купеческой семье. Десяти лет от роду его отправляют в коммерческое училище в Москве, после которого он три года учится на словесном отделении Московского университета. Затем он, как и многие другие молодые люди в то время, поступает на государственную службу: сначала одиннадцать месяцев служит секретарем губернатора родного города, затем переводчиком, а всю дальнейшую жизнь – цензором в Санкт-Петербурге. И хотя его последнее место работы завидным не назовешь, он утешает себя мыслью о том, что может заниматься литературой.

В Петербурге Гончаров ведет уединенную, ничем не примечательную жизнь: бездетный холостяк, он всё свое время посвящает литературным замыслам, которые осуществляются слишком медленно. Он снова приезжает в Симбирск на несколько месяцев, и нет сомнений в том, что именно этот город с его окрестностями становится прототипом сонной, апатичной провинции, которая противопоставляется столице во всех его трех романах. За почти пятьдесят лет, с 1812-го по 1859-й, год издания «Обломова», население родного писателю города успевает увеличиться вдвое, с тринадцати до двадцати шести тысяч человек, но темп городской жизни почти не меняется. Керенский, родившийся в 1881 году, начинает свою автобиографию таким описанием Симбирска: «В правлении Александра III он был центром наиболее отсталой губернии России, по ее территории не проходила ни одна железная дорога. В период навигации по Волге курсировали пароходы, но в зимний сезон связь с внешним миром осуществлялась только на лошадях по замерзшим просторам реки Волги».

«Обломов» являет нам крайнее проявление того типа, который представлен в творчестве многих русских писателей XIX века и получил название «лишний человек». Это талантливый, состоятельный, но уставший от жизни молодой человек, ему не занимать ни образования, ни ценных для общества идей, но он совершенно не стремится воплотить их в жизнь. В современной России его черты можно обнаружить в папенькиных сынках, что с наступлением темноты развлекаются тем, что терроризируют московские улицы на машинах, стоимостью во много раз превышающих среднюю годовую зарплату обычного гражданина. Его ранний, романтический, байронический вариант – Евгений Онегин, в образе Обломова этот тип получает дальнейшее развитие. Если высокомерный, ироничный денди хотя бы в состоянии совершать пагубные поступки и под конец осознать, что жизнь прожита впустую, то безвольный, но в целом симпатичный безвредный Обломов не способен даже на это. Насколько же всё-таки причудливы хитросплетения судьбы, коль скоро один из самых ленивых и бездеятельных персонажей мировой литературы задуман там же, где Россия явит миру ярчайшего после Петра Великого человека действия: Владимира Ильича Ленина!

Набережная в Самаре длиннее, чем в любом другом приволжском городе – четыре с половиной километра. И по мнению местного таксиста, не требуется других доводов в пользу того, что остальные города ниже по течению в подметки не годятся его малой родине. Высаживая нас на привокзальной площади, он бросает на прощание: «В Саратове вон набережной вообще нет». Кажется, это нокаут. Самарская набережная тянется вдоль песчаной полосы цвета имбирного пряника – это самый популярный пляж в городе. Когда-то этот песок был дном реки.

В нынешний, мартовский приезд я четыре дня подряд ходил мимо этого пляжа, и каждый раз мне вспоминалась финальная сцена из «Смерти в Венеции», снятой Лукино Висконти по повести Томаса Манна: оставшийся в одиночестве немолодой композитор Густав фон Ашенбах, в болезненно-утонченном исполнении Дирка Богарда, умирает в шезлонге под пятую симфонию Малера, на крещендо в коротком адажиетто.

Когда семь месяцев назад, в четверг 22 августа, наш «Афанасий Никитин» шел мимо самарского берега, пляжники как раз начинали складывать зонтики и собирать вещи, а вечернее солнце пылало на высящихся над пляжем фасадах из стекла и металла. Со второй палубы, где мы вели светские беседы с другими пассажирами в ожидании, пока откроются двери ресторана и нас впустят на ужин, казалось, что бетонный монумент на площади Славы взмывает в небо прямо с крыши гостиницы «Волга», а венчающая его фигура словно плавится изнутри. Никто еще не знал, что семь месяцев спустя, в воскресенье 15 марта, новый неизвестный вирус погонит в Москву полупустой ночной поезд, в каждом четырехместном купе которого будет только по два пассажира. И вот огни самарского перрона тают в вечернем сумраке, а я листаю норвежские новости и узнаю, что в повседневном языке уже почти прижился новый термин: социальная дистанция.

Предисловие

Цит. по кн.: Чехов А. П. Учитель словесности // Избранные произведения в 3 т. Т. 2. М.: Художественная литература, 1976. С. 283–304.

34 Евгений Евтушенко. «Волга». 1958 год.

Углич, или Убийство возле княжеских палат

«Я не видел ничего…» и «Я поднял голову…». Цит. по кн.: Дюма А. Путевые впечатления. В России. Часть вторая / пер. М. Яковенко // А. Дюма. Соч. в 87 т. Т. 74. М.: Арт-Бизнес-Центр, 2010. С. 67–69.

Черные лебеди

Сказание о явлении чудотворной иконы Пресвятыя Богородицы, именуемой Толгскою, и о чудесах от нея бывших // Официальный сайт Свято-Введенского Толгского монастыря: www.montolga.ru/trifon/

Официальный сайт Свято-Введенского Толгского монастыря www.montolga.ru/history/tolga/

Hausmann G. Mütterchen Wolga. Ein Fluss als Erinnerungsort vom 16. bis ins frühe 20. Jahrhundert. Frankfurt am Main: Campus Verlag, 2009. S. 54ff.

«Московская компания» и другие иноземные купцы

Hausmann G. Mütterchen Wolga. Ein Fluss als Erinnerungsort vom 16. bis ins frühe 20. Jahrhundert. Frankfurt am Main: Campus Verlag, 2009. S. 201f.

Путешествие в Восточные страны Вильгельма де Рубрук в лето Благости 1253 [г.]: www.hist.msu.ru/ER/Etext/rubruk.htm

Примеры взяты из кн.: Hildermeier M. Geschichte Russlands vom Mittelalter bis zur Oktoberrevolution. München: Verlag C. H. Beck. 2. Auflage, 2013. S. 381. См., например: Bodin P.-A. Historien och evigheten. Essäer om Ryssland. Skellefteå: Artos och Norma bokförlag, 2005.

Круговорот воды в природе

В главе использована информация из ст.: Tollan A. Hvilket kretsløp? [Круговорот воды в природе: историческая справка] // Tidsskriftet VANN. 2015. № 2. S. 163–168.

Чувашская народная сказка

Как река началась. Чувашская народная сказка // Портал «Хранители сказок» www.hobbitaniya.ru/chuvash/chuvash22.php. Текст сказки сокращен и адаптирован автором.

Велимир Хлебников

Skrivter af Naturhistorie-Selskabet [Труды Копенгагенского естественно-исторического общества]. Kiøbenhavn: 1797. Bind IV, Hefte 1. S. 59.

Мандельштам О. Э. Буря и натиск // О. Э. Мандельштам. Соч. в 4 т. Т. 2. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1999. С. 297–298.

Карл Фёдорович Фукс, урожденный Карл Фридрих

Hildermeier M. Geschichte Russlands vom Mittelalter bis zur Oktoberrevolution. München: Verlag C. H. Beck. 2. Auflage, 2013. S. 690.

Обломовщина

Гончаров И. А. Обломов. Ч. 1. Гл. 9 // И. А. Гончаров. Соч. в 8 т. Т. 4. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1952–1955.