John Berger

The Red Tenda of Bologna

© John Berger, 2007 and John Berger Estate

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

Джузеппе

Камиль Коро. Деревья на горе. 1856

Начну с того, как я его любил, в какой мере, с какой силой и до какой степени непонимания.

Эдгар был старшим братом отца. Родился он в 80-е годы XIX века, в те времена, когда королева Виктория стала императрицей Индии. Когда Эдгар впервые поселился у нас, мне было лет десять, ему – уже за пятьдесят. Но я воспринимал его как человека без возраста. Меняющегося с годами, конечно, не бессмертного, но нестареющего, не привязанного к какому-либо периоду в прошлом или будущем.

И потому, будучи мальчишкой, я мог любить его на равных. Что и делал. Согласно стандартам моего воспитания, он был неудачник. Стесненный в средствах, не женатый, невзрачный и, по-видимому, лишенный амбиций. Он управлял очень скромным агентством по трудоустройству в Южном Кройдоне.

Главной его страстью было писать (и получать) письма. Он писал друзьям, дальним родственникам, незнакомцам и людям, которых когда-то повстречал в своих странствиях. На его туалетном столике всегда лежал альбомчик с марками. То, что он знал, или думал, что знал о мире, завораживало меня. Подростком я восхищался его альтернативным взглядом на вещи, его одновременно убогой и по-королевски величавой неуступчивостью. Мы редко прикасались друг к другу, редко обнимались, самые близкие контакты осуществлялись через подарки. В течение трех десятилетий мы руководствовались одним и тем же негласным и неписаным законом: любой подарок должен быть небольшим, необычным и вдобавок исполнять определенное желание другого.

Томас Смилли. Без названия. 1890–1913

Вот выборочный список наших подарков друг другу:

– Нож для вскрытия конвертов.

– Пачка бретонских галет.

– Карта Исландии.

– Мотоциклетные очки.

– «Этика» Спинозы в бумажной обложке.

– Полторы дюжины устриц из Уитстабла.

– Биография Диккенса.

– Спичечный коробок с египетским песком.

– Флакон «Текилы», туалетной воды с ароматом мексиканской пустыни.

– А еще яркий шелковый галстук, который я повязал на куртку его полосатой фланелевой пижамы. Он тогда умирал в больнице. Я смеялся, чтобы не зарыдать. И он знал, отчего я смеялся.

К тому же мне нравилась его невозмутимость. Он верил вообще и в частности, что лучшее еще впереди. Убеждение, которого трудно придерживаться в ХХ веке, разве что закрыв на многое глаза. Он повсюду носил с собой три пары очков – каждая с особыми линзами. Для исследования всего подряд. Он умер в 1972-м.

Был ли он самым уступчивым человеком из тех, кого я встречал, или самым настойчивым и независимым? Возможно, он был и тем, и другим. Во всяком случае, никогда не оправдывал ваших ожиданий.

Он упражнялся в пельманизме, в эсперанто и был пацифистом. Ездил на старомодном велосипеде с багажником, к которому привязывал книги, обменявшись ими с кем-то или взяв в публичной библиотеке Восточного Кройдона. У него было целых три читательских билета в эту библиотеку, так что в любой момент он мог взять, по крайней мере, дюжину книг.

Перед тем как сесть на велосипед, он защипывал зажимами брюки чуть выше лодыжек, тем самым становясь немного похожим на индуса, хотя кожа у него на теле была бледная и для мужчины даже слишком нежная, такую французы называют le pain au lait[1]. У него не было водительских прав, правда, в тридцать лет он два года водил карету скорой помощи на Западном фронте во время Первой мировой.

Всякий раз, встав рядом с ним – в прямом или переносном смысле, – я чувствовал себя увереннее. «Время покажет», – говорил он таким тоном, что я не сомневался: да, покажет то, что мы оба наконец-то будем счастливы увидеть.

Другой его страстью, помимо писания писем, были путешествия. В те времена многие путешествовали, но туризма как такового еще не существовало. Путешественники, богатые и не очень, сами планировали свои перемещения. Он был непритязательным, но упорным путешественником и верил, что путешествия расширяют сознание. Среди множества прочитанных им биографий я помню биографию Томаса Кука, основавшего первое турагентство. Еще была биография Берлиоза, чья музыка, по словам дяди, была, par excellence[2], музыкой путешествий. Bien sûr[3]. Он улыбался с какой-то особой гордостью, когда употреблял французские или (реже) итальянские фразы.

После раннего ужина в нашей столовой он поднимался наверх и читал в своей крошечной спальне, часто до рассвета. Комнатка была в два раза меньше, чем купе в спальном вагоне. Там был радиоприемник и пишущая машинка, на которой он двумя пальцами печатал письма и записывал мысли. Как правило, вечера в моем детстве и отрочестве заканчивались тем, что я заходил пожелать ему спокойной ночи, и порой мне казалось, что нас по меньшей мере трое в комнате, где помещался один-единственный стул с прямой спинкой (я всегда сидел на краешке кровати, когда мы беседовали). Третьим был либо автор книги, которую читал дядя, либо один из его любимых персонажей. Именно в этой тесной каморке я узнал, что печатные слова при чтении могут вызывать чье-то физическое присутствие.

Большая часть того, что читал мой дядя, была связана с путешествиями, которые он планировал или из которых вернулся. Шли годы, он побывал в Исландии, Норвегии, России, Дании и Индии. (Быть может, я преувеличиваю. Быть может, кое-какие из этих путешествий так и остались в планах и в тех тихих разговорах, что мы вели в его кабинете в Южном Кройдоне.) Но он точно ездил в Египет, Гренландию и Италию.

Дядя отправлялся на юг изучать историю, а на север (который предпочитал) – чтобы побыть на природе.

В Италии он встретил двух наших родственниц, учительниц музыки в Риме. Перед поездкой во Флоренцию читал «Культуру Италии в эпоху Возрождения» Буркхардта и неделями думал над тем, что именно и в какой последовательности следует посмотреть. Планируй работу и работай над планом. Позже он был очарован Болоньей.

Ричард Дикин. Без названия. 1855

Адольф де Мейер. Стекло и тени. 1912

К тому времени я уже учился в художественной школе и напомнил ему, что Болонья – город Моранди. Не успел я это сказать, как в мгновение ока увидел, что он и Моранди вполне могут поменяться обувью и никто из них не заметит разницы! Оба были не женаты, и оба в разное время жили с оставшимися в девицах сестрами. У обоих в очертаниях носов и ртов угадывалось стремление к близости, отнюдь не плотской. Оба любили одинокие прогулки, и многое во время этих прогулок вызывало их любопытство. Единственной разницей можно считать то, что Моранди был великим художником, а дядя художником не был, зато был страстным сочинителем писем.

Сказать ему это было бы великой дерзостью, поэтому я просто несколько раз повторил, что он должен посмотреть картины Моранди, коль скоро отправляется в Болонью.

– Такой тихий человек этот Моранди, – сказал мне дядя по возвращении.

– О чем ты? Его уже нет. Он умер в прошлом году.

– Знаю. Я просто видел его картины с горшками, ракушками и цветами. Всё очень обдуманно и очень тихо. Он мог стать архитектором, ты не находишь?

– Да, мог.

– Или портным!

– Да, мог. Тебе понравился город?

– Красный цвет, я нигде не видел такого красного, как в Болонье. Ах! Если б мы знали тайну этого красного! В этот город необходимо вернуться la prossima volta[4].

На Пьяцца Маджоре несколько ступеней ведут к восточному фасаду базилики Сан-Петронио, которая, как и многие исторические здания Болоньи, выстроена из кирпича. Столетиями люди сидят на этих ступенях, глазея на то, что происходит на площади, и замечая мельчайшие отличия вчерашнего дня от сегодняшнего. Я тоже сижу на этих ступенях.

Транспорта, за исключением велосипедов, нет. Замечаю, что некоторые люди, пересекающие площадь, подходя к центру, останавливаются, прислоняются спинами к невидимой воздушной башне, которая тянется ввысь, и начинают смотреть вверх, на облака или на чистое небо. В разговорах о завтрашней погоде мнения здесь постоянно расходятся.

Пятеро подростков демонстрируют свои футбольные таланты, представляя, что вокруг них стадион. Старушка в изумлении глядит на пятилетнюю девочку, с которой она знакома и которая, похоже, здесь совсем одна.

Возможно, они живут в одном квартале; автобус туда отправляется из центра, в рабочий район, например в Сан-Донато. Старушка покупает у продавца воздушный шарик для девочки. У шарика тело тигра с черными и желтыми полосками. Он крадется вперед, паря высоко над головой девочки.

Мужчина за пятьдесят несет два пластиковых пакета – ходил за продуктами, – опускает их, наклоняется ко мне и спрашивает, не угощу ли я его сигаретой. Достаю пачку и предлагаю взять несколько штук. У него глаза человека, скорее читающего, нежели разглядывающего здания. «Одной достаточно!» – возражает он. Его парусиновые туфли сильно поношены и запылились. Прикуривает он от собственной зажигалки.

В Болонском университете, в десяти минутах ходьбы от того места, где я стою, учатся шестьдесят тысяч студентов. Основанный в Средние века, он стал первым в Европе светским университетом.

Девочка с тигром идет к витринам портика «Павальоне». Движется такими же кошачьими шагами, как и зверь, что парит над ней. Тигры даже в натуральную величину выглядят невесомыми при ходьбе. Позади тигра возвышаются две башни; высокая, почти стометровая, построена в XII веке. Во времена Ренессанса в городе было много башен, их строили конкурирующие торговые династии для демонстрации своего богатства и власти. Одна за другой они разрушались, и по прошествии столетий сохранившиеся можно пересчитать по пальцам одной руки. После того как в XVI веке город был присоединен к Папской области Рима, население изведало нищету и эпидемии. Ни денег, ни работы, ни торговли. В последние десятилетия XIX века благодаря радио Маркони и развитию точного машиностроения город стал снова процветать и превратился в столицу квалифицированной рабочей силы.

Девочка с парящим тигром, зачарованно улыбаясь, поднимает глаза, и мне кажется, будто она слышит несколько музыкальных тактов. Болонья – невероятный город, он похож на пространство, по которому проходишь после смерти.

Я покидаю площадь и бреду на восток, к университету. По обе стороны улицы тянутся непрерывные сводчатые галереи. Люди здесь спорят не только о завтрашней погоде, но и о том, сколько километров галерей протянулось по городу.

Традиция «портиков», как здесь называют эти аркады, возникла в раннем Средневековье. У каждого особняка перед дверью был небольшой участок земли, выходивший на улицу, и домовладельцы надумали прикрыть их. Под портиком можно было приютить нежданных гостей, оставить на ночь нанятую временно прислугу или сдать жилье бедным студентам. В то же время жителям понравилось гулять под навесами, а улицу оставлять открытой для запряженных лошадьми фургонов и других животных. Со временем богатые домовладельцы стали гордиться тем, как они облагородили город. Была введена определенная стандартизация, и портики превратились в настоящие аркады.

Для тех, кто живет здесь, портики – это своего рода личная программа, сложенная из камня, кирпича и булыжника. Вы можете посетить кредиторов, тайную любовь, заклятого врага, любимое кафе, мать, дантиста, местное агентство по безработице, старого друга или скамейку, на которой регулярно сидите в полном одиночестве, теребя пластырь над воспалившейся бородавкой на указательном пальце; вы можете делать всё это, даже не выходя под открытое небо. И какое это имеет значение для обстоятельств вашей жизни? Никакого. И всё же в портиках эхо этих обстоятельств звучит по-другому. А вечером Удовольствие и Отчаяние рука об руку совершают вечернюю прогулку под портиками.

На всех окнах, мимо которых я прохожу, есть шторы, и все они одного цвета. Красного. Многие уже выцвели, некоторые совсем новые, но это всё версии одного и того же цвета. Каждая точно подходит по размерам своему окну, а раскрытие регулируется в зависимости от желаемого количества света в помещении. Эти шторы именуются tende. Их цвет не глиняно-красный, не терракотовый, а цвет красного красителя. По ту сторону от него тела со своими тайнами, которые на той стороне никакие не тайны.

Уэно Сэико. Дизайн кимоно. Oк. 1902

Хочу купить отрез красного льняного полотна для tende. Не знаю, зачем он мне. Может, только для того, чтобы сделать вещественным этот образ. Так или иначе, я смогу пощупать его, скомкать, разгладить, подержать на солнце, повесить, сложить, помечтать о том, что находится на той стороне.

Спрашиваю, где найти такой магазин.

– Посмотрите в «Паскуини», – советует женщина. – Это рядом с фонтаном Нептуна.

По пути туда, на углу бывшего гончарного рынка, прохожу вдоль высокой стены, на которой развешано несколько тысяч черно-белых фотографий под стеклом. Портреты мужчин и женщин с именами, датами рождения и смерти, напечатанными у них на груди, там, где можно было бы послушать сердца, если б у вас был стетоскоп. Имена следуют в алфавитном порядке. Середина ХХ века. Кто из них предвидел, что его портрет будет размещен вместе с тысячами других мучеников, ряд за рядом, на стене в центре города? Их гораздо больше, чем можно предположить. Весь их алфавитный строй знал, чтó поставлено на карту: в этой области Италии погиб каждый четвертый партизан-антифашист.

Я читаю вслух некоторые имена, слушаю, как они звучат. Почти у всех на лицах уверенность, но в ней чувствуется и боль. Глядя на них, смутно припоминаю строки Пазолини. Сейчас, когда пишу, я нахожу то, что хотел тогда вспомнить:

Роберт Фладд. Свет, струящийся из темноты. 1617

В 1945-м, после свободных выборов Болонья стала коммунистическим городом. И городской Совет остается коммунистическим вот уже пятьдесят лет, побеждая на всех выборах. Именно здесь владельцы были вынуждены допустить рабочие контрольные Комитеты к управлению заводами. Другим следствием (так легко забыть, что политическая практика часто похожа на ткацкий станок, работающий в двух направлениях – ожидаемом и неожиданном) стало то, что Болонья нынче сохранилась лучше прочих городов Италии; она славится своей скромной роскошью, изысканностью и спокойствием; к тому же это любимый город Европы для проведения выставок-ярмарок (спортивных товаров, модного трикотажа, сельскохозяйственной техники, детской литературы и др.).

Магазин «Паскуини» на углу. С улицы не видно ничего, кроме объявлений: «Tessuti lino, cotone e lana, tendaggi»[5]. Внутри всё выглядит так, словно за пятьдесят лет ничего не поменялось. Возможно, некоторые ткани, выставленные на продажу, на 75 % состоят из акрила, но вы об этом не догадаетесь.

Здесь три высоких прилавка, а между ними и за ними сотни рулонов цветных тканей, уложенных горизонтально на пол, так, что они образуют стену. Вспоминается бревенчатая постройка. Цветовой выгул.

За каждым прилавком стоит мужчина в рубашке с короткими рукавами, к его широкому кожаному поясу прикреплены большие ножницы, метр и линейка. Прилавки здесь высокие, так что когда продавец разворачивает рулон ткани и после одобрения покупателя режет его ножницами, он работает в полный рост, не наклоняясь.

Передо мной две женщины. Одна неуверенно касается бархата, гладит его, как только что вымытые волосы дочери. Вторая, разгуливая по половицам, отсчитывает шагами, сколько метров ситца в цветочек ей надо взять.

Рядом с входной дверью высится подиум, на котором установлены табурет, стол и касса. Сидя на табурете, владелец магазина следит за каждой операцией. В данный момент он читает газету.

Свет, как и тишина, рассеянный, приглушенный, как будто все рулоны ткани за эти годы покрылись очень мелкой, не поддающейся идентификации белой хлопчатобумажной пылью; та же самая пыль покрывает предметы, нарисованные Моранди, который, несомненно, знал этот магазин.

Когда подходит моя очередь, я объясняю молодому помощнику, чего хочу. Как и его товарищи, он скорее похож на владельца ранчо, чем на торговца тканями. Чтобы извлечь рулон красного полотна, он очень ловко перекладывает несколько других. Затем кладет рулон на прилавок и сноровисто раскатывает его примерно на метр. Я провожу пальцем по ткани.

– Плотная ткань, – говорит он.

– Почем метр? – спрашиваю я.

– 19 евро.

– Ясно. Мне, пожалуйста, три метра.

Он вытаскивает ножницы из-за пояса, снова смотрит на меня, чтобы удостовериться (потом ошибку не исправишь), я киваю, и он режет. Сложив купленный мною отрез вчетверо, кладет его в пакет, выписывает счет карандашом, привязанным веревочкой к поясу, и кивает в сторону подиума.

Беру покупку, достаю из бумажника три купюры по 20 евро, иду расплачиваться, держа деньги высоко над головой. Владелец наклоняется вперед и вниз, чтобы забрать их у меня, и наши взгляды встречаются. Я узнаю его. Он же делает вид, что меня не узнаёт. Мне знакомо его заговорщицкое выражение лица. В последний раз он делал так, когда я отдавал ему галстук, прощаясь с ним в больнице. За его бифокальными линзами мельчайшее мерцание левого глаза говорит: «Увидимся за углом, когда придет время».

Ни слова не говоря, покидаю магазин, возвращаюсь к ступеням на Пьяцца Маджоре и уже там рассматриваю то, что приобрел, сравниваю покупку со шторами, которые вижу в окнах верхних этажей домов, окружающих площадь.

Время покажет.

Карл Блоссфельдт. Без названия. 1928

Прокручиваю всё в голове. Затем складываю ткань, кладу ее на ступеньку, вытянувшись, ложусь головой на покупку, как на подушку, и закрываю глаза.

Вместе мы совершили три путешествия, прежде чем мне исполнилось четырнадцать. Один раз в Нормандию, другой раз в Бретань, а третье путешествие было в Бельгию и Люксембург. Мы приезжали в какой-нибудь город – будь то Гент, Руан или Карнак – и после того, как находили отель, забронированный им заранее, совершали особую процедуру. Я бы сказал, ритуал, но из скромности не решаюсь.

Мы перекусывали чем-нибудь легким или просто выпивали небольшой бокал белого вина, а затем шли по улицам, от одного названия к другому, по следу, который он загодя проложил. На этом пути бывали сюрпризы, для меня сплошные, для него ожидаемые. Каналы, похожие на улицы. Виселица. Витрина магазина с белыми кружевами, такими же прекрасными, как звезды самой далекой галактики.

Иногда в пути требовалось такси, чтобы отвезти нас через всю страну. Скажем, подбодрить гонщиков «Тур де Франс» на финише дневного этапа. Понаблюдать за рыбацкой лодкой, отплывающей ночью с причала: на мачте масляная лампа, пламя ее мерцает и никогда не гаснет. Или поискать мегалит и полежать на нем, как я сейчас лежу на ступенях Пьяцца Маджоре.

Находки, на которые мы наткнулись вместе, были такими же тайными, как завернутые подарки. Даже более тайными, потому что хранили тайну и в развернутом виде. Он подносил к губам палец с бородавкой – мол, никому не говори, держи при себе.

Даже в раннем возрасте я чувствовал, что это не игра, а нечто большее. Он усвоил, по примеру многих, как упорно следует отводить взгляд, нейтрализуя окружающее. Один из частых приемов, используемых для достижения этого, – настаивать на том, что всё должно быть обыденным. Преимущество невысказанного в том, что от него нельзя отмахнуться как от обыденного. «Бог есть нечто невысказанное», – пробормотал он однажды вечером в Сен-Мало, потягивая перед сном бенедиктин.

На виа Капрариe нам предстоит найти кило пассателли в бумажном пакете – он выглядит так, будто сделан для хранения трюфелей. После Пасхи, в летнюю жару, болонцы перестают есть слишком тяжелые для пищеварения лазанью и тальятелле и переходят на пассателли, пасту в бульоне. Перечислить ингредиенты? 400 г панировочных сухарей, 240 г пармезана, 1 чайная ложка муки, 6 яиц, 1 небольшой мускатный орех, 50 г сливочного масла.

Чайные ложечки завораживали его, и во время путешествий он коллекционировал их. Полдюжины чайных ложечек из Дублина он хранил в плоской коробке, похожей на коробку для военных медалей. Внутри нее ложечки лежали на темно-синем бархате.

На виа Марсала мы отведаем лучшей в мире мортаделлы. Мортаделлу изобрели здесь в начале XVII века. Ее название происходит от того, что она приправлена миртовыми ягодами. Когда мортаделла хороша, ее едят кусками, а не тонкими ломтиками. Ее надо запивать белым вином из Альто-Адидже. Он поднимает бокал, чтобы чокнуться со мной.

А как насчет кофе? Лавка на виа Порта-Нуова. Здесь, как видите, указан год урожая каждого сорта кофе, словно это вина. Бывают хорошие годы, а бывают не очень. Время покажет. Кофе со всего мира. Бразильский Sul de Minas. Wib с Явы. Индийский Parchment. Но давайте сразу перейдем к лучшему. Blue Mountain с Ямайки. Когда получают новую партию этого кофе, ее на ночь запирают в сейфе вместе с банкнотами! Послевкусие от него остается на пятьдесят минут, составляя компанию вашим мозгам.

Лежу на ступеньке с закрытыми глазами.

Карлтон Уоткинс. Среди верхушек деревьев, роща Калаверас. 1880–1890

Когда перестанете чувствовать его вкус во рту, ступайте в церковь Санта-Мария-делла-Вита.

Открываю глаза и смотрю в пустое небо над площадью. Я уже знаю эту церковь; там есть скульптурная композиция «Оплакивание Христа».

Группа фигур в натуральную величину из терракоты. XV век. Мертвый Христос лежит на земле, вокруг него стоят Иосиф Аримафейский, богач, который купил гробницу, чтобы похоронить Иисуса, Мария, мать апостолов Иоанна и Иакова, Мария, мать Иисуса, евангелист Иоанн, Мария, тетка Иисуса, и Мария Магдалина. Автор – скульптор Никколо дель Арка, который большую часть жизни проработал в Болонье.

Двое мужчин из группы спокойны, четыре Марии охвачены ураганом скорби. Вихрь этого урагана – Мария Магдалина. Ветер рвет ее одежды, когда она бросается вперед, и то же самое делает скорбь с ее ртом и горлом.

Но разве скорбь – подходящее слово? Ее скорбь превратилась в решимость. Ничто ее не остановит.

Мэтью Брейди. Портрет неизвестной. 1844–1860

Ночь она проведет здесь одна. Гробница будет открыта. Тело Христа исчезнет. Останутся только пелены и плат. И спросит она садовника, где тот положил распятое тело, она возьмет его, чтобы намастить ароматами. Садовник посмотрит на нее, и она мгновенно узнает Его, и скажет Он: «Не прикасайся ко Мне». И впервые она поверит, что Он говорит правду. «Скажи моим ученикам, что Я восхожу к Отцу моему…»

В искусстве есть несколько фигур, оказавшихся не в той обстановке. На картине Веласкеса изображен мадридский каменщик, образец заботы и терпения, который в итоге стал Марсом, богом войны! В этом «Оплакивании Христа» Мария Магдалина, по сути, отождествляет всех мучениц – Луцию, Терезу, Цецилию, Екатерину, Урсулу.

Она бесстрашна, и пред лицом ее ничто не смягчится.

Вхожу в церковь, внутри никого нет. Я один, вешаю tenda, сложенную вчетверо, на кованое железное ограждение вокруг группы «Оплакивание Христа» на уровне своих колен.

Хуго Симберг. Вид снизу на потолочную фреску Кафедрального собора в Тампере. 1905

Неизвестный автор. Полное солнечное затмение 7 июля 1842 года. 1842

Стою и жду. Мне приходит в голову, что tenda, штора для защиты от солнечного света, может служить также заслоном для сдерживания горя и взращивания решимости.

Через некоторое время покидаю церковь Санта-Мария-делла-Вита. Ураган внутри нее никогда не утихнет сам по себе. Снаружи спокойный вечер. Люди обсуждают завтрашнюю погоду. Вхожу в торговый центр «Павальоне», повинуясь какому-то предчувствию. Здесь есть место, где две арки скрещиваются под куполом. По углам этого пространства расположены высокие пилястры. Там часто пролетают голуби. А воробьев не видно, потому что нет столов, за которыми едят люди. Это пункт перехода. Возможно, когда «Павальоне» использовался как крытый продовольственный рынок, он был тишайшим местом. Во всяком случае, тут сохранился акустический феномен, который можно было бы обозначить как «шепчущий крик».

Если вы встанете у определенной пилястры и посмотрите по диагонали через этот восьмиугольник на противоположную пилястру и если кто-то вдруг встанет там, вы сможете переговариваться, и ваши голоса будут звучать отчетливо и громко, и сколько бы людей ни проходило между вами, никто из посторонних не услышит ваших слов. Сама идея тайны поставлена с ног на голову. Чтобы поделиться тайной здесь, вы должны встать далеко друг от друга, без опасений, что другие подслушают вас.

А предчувствие вот какое: если я встану у одной из пилястр, с той подойдет он.

Я жду, как мне кажется, очень долго. Дело не в том, что с возрастом я стал более терпеливым. Я так же нетерпелив, как в одиннадцать лет; просто я стал меньше верить времени. Ко мне подходит, виляя хвостом, собака. Они в Болонье встречаются редко. Хозяйка ругает ее, хмуро смотрит на меня, идет дальше, вспоминая и в то же время фатально забывая свою молодость.

Внезапно появляется он. Весь в поту. Без пиджака. Руки несильно сцеплены за спиной. Он знает о невидимом акустическом телефоне. Потому говорит со спокойной уверенностью человека, который вроде бы разговаривает сам с собой, зная, что его услышат.

– Помни: мученики – обычные люди, они никогда не бывают сильными мира сего. Впоследствии из-за поданного ими примера они могут приобрести некоторую власть. Примера, служащего опорой для тысяч мелких надежд. Мелкие надежды сродни погоне за мелкими удовольствиями.

Он вытирает лоб.

– Только под куполом «Павальоне» мы можем говорить о таких парадоксах. Кому пришло бы в голову поставить рядом мучеников и кофе Blue Mountain? И всё же они ближе, чем утверждают моралисты, гораздо ближе.

Он смотрит на меня сквозь очки.

– Мученикам можно позавидовать. Конечно, их жаль, ведь боль, которую они испытывали, в какой-то момент была страшно сильной. И всё же им можно позавидовать.

Я киваю.

– Их легко растрогать – это особый дар мучеников, воинам он недоступен.

Одна из пуговиц его белой рубашки расстегнута, и он застегивает ее правой рукой, не глядя, продолжая шептать.

– Перед смертью они знают, что их жизнь была не напрасна. Тут есть чему позавидовать.

– Даже если дело, в которое они верят, пропащее? – спрашиваю я.

– Думаю, да. В истории нет победителей и проигравших, как в правосудии. Мученики умирают, чтобы всюду быть как дома. Вот почему бедняки почитают их. Когда мучеников привечают во дворцах, они восстают и исчезают, оставляя после себя только реликвии.

Он снимает очки и протирает их носовым платком, достав его из нагрудного кармашка рубахи.

– Конечно, мелкие удовольствия, – говорю я, – даются не в смерти, а в жизни.

– Как и мученичество. – Он словно бы хочет, чтоб я расслышал каждую букву в его словах. – Это совпадение противоположностей. Мученики и те, кто гонится за мелкими утонченными удовольствиями, бросают жизни тот же вызов и в равной мере скромны. На другом уровне, само собой. Но совпадение налицо. И те, и другие борются с жестокостью бытия.

– Мне поневоле вспоминается картина Караваджо.

– Какая?

– «Мученичество святой Урсулы».

Его смех заполняет весь купол, но никто, кроме меня, его не слышит. Люди начинают торопиться, чтобы успеть до закрытия магазинов.

Неизвестный автор. Фенакистископ. 1833

– История Урсулы – сплошные слухи. – Он раскрывает передо мной ладони жестом смирения и покорности. – Досужие сплетни. Женщина жила в третьем веке, а ее история всплыла только в девятом. Давай уважать факты. В конце четвертого века реставрировали базилику под Кёльном, и каменщики обнаружили общее захоронение, в котором упокоились одни женщины, по слухам, все девственницы. Каменщики вырезали надпись без указания имен и дат. Спустя четыре столетия явился рассказчик. Он нашел надгробье с именем Урсулы где-то в другом месте. Это была могила девочки, умершей в восемь лет. Неверно прочитав римские цифры, он далее предположил, что Урсулу, которая в одночасье стала дочерью короля Англии, сопровождали в паломничестве одиннадцать тысяч других дев! Понятно, что не нашлось достаточного количества кораблей, чтобы пересечь Ла-Манш. Их надо было построить. В ожидании женщины научились ходить под парусом и стали отважными моряками. Они пересекли Ла-Манш, проплыли вверх по Рейну до Базеля, а оттуда пешком через Альпы добрались до Рима.

Он качает головой и ждет; и мы оба наблюдаем за людьми, проходящими по галерее.

– А на обратном пути их постигла беда. Недалеко от Кёльна они попали в руки Аттилы и его головорезов. Все, кто оказал сопротивление, были зверски убиты.

– Слухи, ясное дело, были. Без них никогда не обходится. Они помогают нам понять: то, что мы решительно отрицали, может оказаться правдой.

Он медленно проводит большим пальцем по нижней губе.

– Да будет так, Болонья! Болонья! Рядом с Порта Сан-Витале есть бар «Бокка д'Оро», где подают лучший лимончелло, который вы когда-либо пробовали, если настоите, чтобы его приготовила мать хозяина. Он обещает всё.

У пилястры никого. Он ушел. В моих ушах только звуки города.

Ипполит Барадюк. Живые существа, фрагменты Од в движении. 1913

Молочный хлеб (франц.).

В полном смысле слова (франц.).

Разумеется (франц.).

В следующий раз (итал.).

Льняные, хлопковые и шерстяные ткани, шторы (итал.).