В канун Нового года происходят самые удивительные вещи!
Одноклассница вдруг может оказаться самой настоящей ведьмой, девочка, которая нравится, пригласит на каток, а после случайной встречи с соседкой на душе станет очень радостно.
Шесть современных детских авторов придумали истории, которые так приятно будет читать на зимних каникулах, когда за окном тихо падают снежинки, а где-то вдалеке мигают разноцветные огоньки новогодней ёлки.
Первая влюблённость и свидания на катке, смущение перед одноклассником, который очень нравится, – здесь собраны не просто зимние, но и очень нежные истории. Как будто перед тобой тот самый стеклянный шар, наполненный снегом и разными героями – потряси и наблюдай, затаив дыхание.
Три факта:
1. Зимние, нежные и трогательные истории современных детских авторов.
2. Волшебная обложка, которую нарисовала Елена Булай, чьи работы дважды побеждали на выставке иллюстраторов Болонской книжной ярмарки.
3. Идеальное чтение на зимние каникулы.
Всё началось с того, что Даня Морозов принёс в школу опасную вещь – баскетбольный мяч. И носился с этим мячом по коридору, стуча им по полу, по стенам и чуть ли не по потолку, подвергая одноклассников риску увечий.
– Нет! – встревает Даня, очаровательный шестиклассник в гавайской рубашке с пальмовыми листьями, надетой поверх шерстяной водолазки, и в красной шапке Деда Мороза, из-под которой виднеется красиво уложенная чёлка. – Не с этого всё началось!
– А с чего? – устало спрашивает классная руководительница Серафима Сергеевна, которой уже не терпится отправить учеников на каникулы и уехать на дачу наряжать ёлку и готовиться к Новому году.
– Так тренер же заболел, физкультуру отменили! – затараторил Даня, оскорблённая душа. – А у нас турнир через месяц с девяносто пятой школой. Мы бы и сами в зале поиграли, но зал-то закрыт, Серафима Сергеевна, и ключей нам не дали! Так что я, Серафима Сергеевна, совсем не виноват!
– А то, что Снегирёва в гипсе?
– А то, что Снегирёва в гипсе, – это трагическая случайность! – изрёк Даня, вспомнив занятия в театральной студии.
– Она теперь не сможет на новогоднем концерте сыграть, – терпеливо объяснила Серафима Сергеевна, надеясь пробудить в ученике честь, совесть и гражданскую ответственность, что в преддверии Нового года и Рождества казалось ей особенно важным.
– А зачем она тогда мяч ловила?! Значит, надо пальцы беречь, если тебе на пианино скоро играть. Я-то тут при чём, Серафима Сергеевна?! – не сдавался Даня.
Классная руководительница вздохнула и посмотрела за окно: сквозь послеобеденную зимнюю темень сыпали и сыпали снежинки. Серафима Сергеевна предприняла ещё одну попытку:
– Даня, а как бы ты себя чувствовал, окажись ты на месте Снегирёвой? Вот представь, ты долго готовился, чтобы сыграть на новогоднем концерте «Бабу-ягу» Чайковского. Это была твоя мечта, твоя любимая пьеса. Ты учил ноты, репетировал, выбирал платье…
Тут Даня прыснул, но Серафима Сергеевна стоически продолжала:
– И вот в день концерта в школьном коридоре тебе в голову летит мяч. Ты пытаешься отбиться и ломаешь палец. Тебе больно, ты плачешь, тебя везут в травмпункт. Там, в холодном коридоре, неприятно мигает лампочка и пахнет лекарствами. Никакого концерта и праздничного настроения.
– Ой, да я бы только рад был, Серафима Сергеевна! Я бы ноты всё равно не выучил, вы же знаете. А так меня бы все жалели, заваливали подарками и сообщения писали: «Выздоравливай, Данечка, ты наш герой!» О! Я б ещё гипс разрисовал в виде тираннозавра и тиктоки бы про него снимал! – размечтался Морозов.
Серафима Сергеевна поняла, что воспитательная беседа заворачивает куда-то не туда.
– Я, конечно, рада за тебя, Даня, что ты во всём найдёшь что-то хорошее для себя, но Элина Снегирёва – другой человек, и для неё эта ситуация…
Тут прозвенел звонок, и Даня воскликнул:
– С наступающим, Серафима Сергеевна, спасибо вам за всё! Вы моя любимая учительница! Ну, разрешите откланяться, мне пора!
Закинув рюкзак на плечо, Морозов подхватил орудие преступления и вылетел из класса на свободу, оставив Серафиму Сергеевну наедине с думами о многочисленных испытаниях её нелёгкой профессии.
Тем временем Элина Снегирёва ехала домой из травмпункта на заднем сиденье маминой машины. «Дворники» еле успевали гонять по лобовому стеклу липкие комья снега, а мама, стараясь ни в кого не вре́заться в предновогодней пробке, без умолку причитала. Но Элина её не слушала. Элину раздражало, что её чёрные волосы выбились из аккуратной косы, а перевязать косу она не могла, потому что её указательный палец был в гипсе. Сузив покрасневшие от слёз глаза, Элина немигающим взглядом смотрела куда-то сквозь снег и автобусную остановку, сквозь многоэтажные новостройки и украшенные по-новогоднему витрины на первых этажах. Она водила здоровой рукой по своему загипсованному пальцу, и в голове у неё всё громче и громче звучала «Баба-яга» Чайковского, которую она теперь не сыграет на новогоднем концерте.
Машина медленно ползла в пробке, а по улице в распахнутой куртке и новогодней шапке, с баскетбольным мячом под мышкой бежал Даня Морозов. Взгляд Элины мгновенно сфокусировался на обидчике. Она стиснула челюсти и пристально следила, как Даня, разбежавшись, скользит по тротуару. Случайно глянув на дорогу, Даня тоже заметил Элину: она смотрела на него, словно змея из террариума, разве что не шипела. От этого гипнотизирующего взгляда у Дани на затылке волосы зашевелились. Снегирёва угрожающе подняла загипсованный палец. Показалось Дане или нет – в темноте да в снегопад чего только не причудится, – но по стеклу от пальца Снегирёвой как будто разошёлся морозный узор. Ноги у Дани подкосились, он по-птичьи взмахнул руками, но не удержался и больно грохнулся на лёд. Баскетбольный мяч взлетел и бухнул Даню по голове, а затем отскочил на дорогу – прямо под колёса грузовика – и лопнул так громко, словно граната разорвалась, у Дани аж в ушах зазвенело. Водитель грузовика дал по тормозам и выскочил из кабины проверить, цела ли машина. Элина позволила себе чуть улыбнуться сомкнутыми губами и откинулась на сиденье. Загорелся зелёный свет, и её машина покатила дальше.
Даня с кряхтением поднялся и отряхнул джинсы от мокрого снега. Отвлёкся на эту плаксу Снегирёву – и вот! Мяч резиновой лепёшкой покоился на проезжей части. Жалко, хороший был мяч. «Ну, чего грустить! Взять коньки – и на каток!» – подумал Даня со свойственным ему оптимизмом и засеменил домой, внимательно глядя под ноги, чтобы снова не навернуться.
Прямоугольные новостройки разного роста толпились вокруг двора. В окнах мигали гирлянды, жильцы наряжали ёлки, пылесосили, возились на кухнях. Грузчики заносили в подъезд новый диван в плёнке. Во дворе стояли три маленькие сосны, их тоже кто-то украсил шариками. Даня радовался началу каникул и сам себе улыбался.
Вдруг ветер переменился и стал больно задувать в уши. Даня застегнул куртку, натянул пониже новогоднюю шапку и потрусил через двор к подъезду. На полпути обнаружил, что снежинки полетели быстро и под косым углом, царапая ему щёки. А через минуту поднялась такая метель, такая свистопляска, что Даня с трудом шёл против ветра, пригибаясь к земле. Что это – Москва или полярная станция? Даня, конечно, знал про изменение климата, даже презентацию об этом делал, но чтобы вот так, за секунду…
Придерживая новогоднюю шапку, чтобы её не унесло, Даня преодолел несколько метров и уцепился за одну из сосен. В глаза летел колючий снег, сквозь пургу едва проглядывали огни новостроек. Даня вертел головой и не понимал: в какую сторону идти, где его подъезд? Неужто он так здесь и застрянет, пока метель не кончится?
Ветер свистел и с удовольствием крутил во дворе снежные смерчи. У Дани ноги промёрзли насквозь, он уже не чувствовал пальцев, как будто в ботинках у него стало пусто, – жуткое, надо признаться, ощущение, – и тогда он решил идти напролом к любому подъезду, лишь бы оказаться в тепле. Вот только сосен вокруг странным образом прибавилось. Было три, это он точно помнил, а рядом детская площадка с горками. Только она куда-то исчезла. Теперь всюду были сосны. Сосны и ели. Откуда? Что за лес кругом?!
Даня заорал и побежал – сосны не кончались, наоборот, они обступали его, как живые, запутывали дорогу, напирали на него своими колючими лапами. Даня метнулся обратно – но и там выросла чаща. И в довершение всего из ледяной мглы прорезался долгий волчий вой: «У-у-у-у-у…»
Даня выпучил глаза и одним махом вскочил на первую же сосну. Полез наверх, подгоняемый диким стуком сердца и единственным желанием – спасти свою жизнь. Он прижался к стволу и зажмурился.
Сколько он просидел так, слушая, как воют голодные волки? Казалось, до глубокой ночи. Пока не услышал рядом знакомый голос:
– Дань, ты чего тут?
Он открыл глаза: метель улеглась, лес пропал. Возле сосны стоял его папа – в бороде снежинки – и держал на поводке их йоркширского терьера Боню в красном собачьем костюмчике. Боня тявкнул, приветствуя хозяина. Даня обнаружил себя на одной из трёх сосен, в тридцати сантиметрах над землёй. Вокруг был его родной заснеженный двор, окружённый со всех сторон новостройками.
Ошарашенный, Даня слез на землю и огляделся.
– Что это было?
И тут он всё понял: за стеклянной дверью третьего подъезда, возле почтовых ящиков и новогодней ёлки, стояла Снегирёва, прислонив к стеклу загипсованный палец. На ней было шерстяное пальто, концертное серебристое платье и туфли, а чёрные волосы были распущены по плечам. Она коварно улыбалась, и по стеклу из-под её пальца расползалась морозная паутина.
– Что случилось-то? – повторил папа.
– Похоже, у нас в классе завелась ведьма, – пробормотал Даня.
– Н-да, – покивал папа. – У нас на работе тоже есть одна, ну така-ая…
– Пап, мне некогда! – сказал Даня и побежал по глубокому снегу в свой подъезд, а верный пёс Боня тявкал и рвался с поводка вслед за хозяином.
Забежав в квартиру, Даня запер дверь и, как был в куртке и новогодней шапке, уселся в темноте с телефоном под ёлкой. Отдышался, включил ёлочную гирлянду – вроде стало не так страшно.
«Что делать, если твоя одноклассница – ведьма?» – написал он на сайте вопросов-ответов. Нервно прождал три минуты, обновляя страницу и оглядываясь через плечо, не летает ли там, за окном, на метле Снегирёва.
Наконец один за другим посыпались ответы:
– Вызови экзорциста.
– Гоголя читайте, молодой человек. Там всё написано.
– А хвост у неё есть? Сначала проверь, потом пиши!
– Начни с ней встречаться!
(«Ага, щаз», – прокомментировал Даня себе под нос.)
– Чеснок и осиновый кол.
– А, сорри, это от вампиров. От ведьм даже низнаю что…
– Молитесь…
– Сожги её на костре!!!
– Изготовлю защитный амулет от порчи, сглаза, венца безбрачия. Недорого, гарантия 100%.
– Беги оттуда! «Захочет обморочить дьявольская сила, то обморочит; ей-богу обморочит!» Н. В. Гоголь.
Руки у Дани затряслись, и он уронил телефон в кучу подарков под ёлкой, забился на диван и накрылся с головой пледом. Прилетит Снегирёва, так хоть не сразу заметит.
«Думай, Даня, думай! Что же делать?!» Не сжигать же Снегирёву на костре, как советуют добрые люди в интернете. Во-первых, как её поймать? К ней же и на метр не подойдёшь. А во-вторых, вдруг она ещё хуже разозлится? Теперь-то он увидел, на какие ужасы способна Снегирёва из мести. Да, если б он знал, то, конечно, не бросал бы ей мяч. Хотя он же предупредил, он же крикнул: «Лови!» Вот вам и тихая-мирная Снегирёва… Кто вообще на НОВОГОДНЕМ концерте играет «Бабу-ягу»?!
– Баба-яга, – вслух повторил Даня и скинул плед. – Что в сказках-то делают, чтобы её победить?
Он нырнул в кучу подарков, откопал телефон и загуглил. Ох и страшная была Баба-яга на картине Билибина, ещё и с волосатыми руками. «Нет, ну Снегирёва, конечно, посимпатичнее», – подумал Даня. Не сделайся она такой злющей, он бы, может, её на каток позвал.
– Бабу-ягу надо задобрить, – прочитал он в «Википедии». – Точно! Новый год же, сделаю Снегирёвой подарок, она меня сразу простит. Ну или хотя бы не убьёт – турнир же через месяц, и Новый год, и вообще!
Кто-то подёргал ручку входной двери. Медленно повернулся в замке ключ. Даня подпрыгнул и в ужасе спрятался между ёлкой и диваном. Дверь распахнулась. От страха Даня не дышал. В прихожей послышался визгливый лай Бони и голоса родителей. Они обсуждали, что готовить на Новый год: утку или заказать суши, как в прошлом году. Даня выдохнул и схватился за сердце: ох, мне бы ваши проблемы!
– Мам! – Даня выскочил в коридор, и Боня стал прыгать вокруг него, требуя игры. – Да погоди ты, Боня! Мам! Какие подарки нравятся девочкам?
Папа, который как раз помогал маме снять пальто, вскинул брови, а мама лукаво заулыбалась так, что у неё появились ямочки на щеках, и давай пытать сына:
– А что за девочка? Из твоего класса? Я её знаю? А как зовут?
Даня взвыл, и добрый папа пришёл ему на помощь:
– Ты, кажется, на каток сегодня собирался?
– Вот именно! – вскрикнул Даня, схватил сумку с коньками и вырвался из квартиры, хотя мама пыталась поймать его и обнять.
– Девочки все разные, и подарки им нравятся разные! – крикнула она вслед удирающему к лифтам сыну.
Стеллажи в супермаркете были завалены парфюмерными наборами, игрушками, свечами, коробками конфет – голова шла кругом. Народ грузил в магазинные тележки банки с икрой, сыры, колбасы, шампанское и присыпал всё это мандаринами и блестящей мишурой.
«Что ей нравится? Да кто ж её знает! – злился Даня, стоя перед стеллажами. – Теперь-то ей нравится убивать одноклассников своим колдовским пальцем!» Даня нашёл Снегирёву в интернете: видео, как она репетирует на белом пианино у себя в комнате, миллион фоток её вест-хайленд-уайт-терьера Снежка, подборка зимних картинок и аудио «Танец феи Драже». Тоже Чайковский, конечно же, ну нет у человека других интересов!
– Шоколад. Все любят шоколад! – определился Даня и схватил красивую коробочку с шоколадными конфетами. Каждая из них была завёрнута в золотую фольгу и выглядела как настоящая драгоценность, хоть на ёлку вешай. Стоила коробочка тоже недёшево. Даня промаялся пять минут, но всё-таки двинулся на кассу с коробочкой: жизнь дороже – рассудил он.
«Снегирёва, приходи на каток. Есть разговор!» – написал он сообщение, пока стоял в очереди на кассу. Вспомнил её вытянутое лицо в обрамлении чёрных волос и коварную улыбку, от которой у Дани сводило живот. Нет, надо быть смелым, не вечно же от неё бегать. Нажал «Отправить».
Элина ходила по комнате туда-сюда, от кровати до белого пианино, на крышке которого в рамках стояли винтажные рождественские открытки, найденные Элиной и её мамой на блошином рынке. Элина прикладывала к щекам ладони – казалось, от злости у неё поднимается температура. Ни рождественские открытки, ни очаровательная морда Снежка – чёрный нос-пуговка и уши торчком – не могли её успокоить. Хотелось что-нибудь разбить, разорвать, уничтожить! Повинуясь этому желанию, Элина выставила загипсованный палец, и мигом полопались все лампочки в гирлянде на её окне. Стало темно, и Элина всерьёз встревожилась – что с ней происходит, и когда это кончится?
Звякнул телефон. Сообщение от Дани Морозова: «Приходи на каток».
«С удовольствием», – написала в ответ Снегирёва и добавила демонический смайлик.
Под новогодние хиты вроде «Джингл Беллз» на уличном катке в хоккейной коробке носились наперегонки Тимур и Гоша из Даниного класса. Народу было полно – в основном дети, но круче всех рассекал по кругу дедушка в старинных гоночных коньках с длинными полозьями. Даня прыгал на снегу возле катка, чтобы не мёрзнуть.
– Ты кататься-то будешь? – спросил двухметровый Тимур, врезавшись рядом с Даней в бортик хоккейной коробки.
– Да, да, – отмахнулся Даня. – Отдам кое-что и приду.
Тимур пожал плечами и пустился в погоню за Гошей.
«Ну где ты ходишь!» – сердился Даня, высматривая Снегирёву на дорожке. Но кроме дворника в оранжевой куртке, расчищающего эту дорожку от снега то лопатой, то метлой, никого там не было.
Вдруг кто-то ткнул Даню в плечо. Он резко обернулся и чуть не вскрикнул. Снегирёва! Она тронула его своим заколдованным пальцем! Даня весь сжался от ужаса. Элина заправила за ухо чёрный локон и улыбнулась, довольная произведённым эффектом.
Даня гневно засопел, но всё же выставил вперёд коробку золотых конфет и сказал:
– С днём рождения… тьфу ты… С Новым годом! Это тебе… м-м… от меня.
Элина недоверчиво изогнула бровь и сложила на груди руки, не спеша брать подозрительную коробку. Даня шмыгнул носом. Коробка мелко задрожала у него в руках. От холода, конечно.
Элина испытующе на него посмотрела и одну конфету всё же взяла.
Тимур толкнул юркого Гошу в бок и указал на свежеиспечённую парочку. За спиной Элины парни принялись гоготать и посылать Дане воздушные поцелуйчики. Даня скорчил друзьям угрожающую гримасу: пусть знают, что нарываются. Заметив это, Элина, не оборачиваясь, приподняла палец, и Тимур с Гошей растянулись на льду и застонали.
Заиграла какая-то медленная рождественская песня.
– Спасибо, – сказала Элина, развернула золотую фольгу и надкусила конфету.
Даня выдохнул. Наконец-то их вражда и жуткое колдовство остались позади.
– Может, хочешь покататься? – предложил он.
Элина резко изменилась в лице и перестала жевать. Она выглядела так, словно съела не конфету, а живую жабу.
– Нет, ну не хочешь – не надо! – сразу же открестился Даня.
Воспитание не позволяло Элине просто выплюнуть конфету, она всё-таки её проглотила, но по тому, как сузились её глаза и сжались губы, Даня понял, что до Нового года он не доживёт.
– У меня аллергия на орехи! – взорвалась Элина и взмахнула колдовским пальцем.
В ту же секунду метла выскочила из рук удивлённого дворника и полетела прямиком Дане в голову. Тот бросил конфеты, перемахнул через бортик хоккейной коробки и прямо в ботинках побежал по льду. Из динамиков хлынула залихватская плясовая «Трепак» из «Щелкунчика» Чайковского. Под Новый год Даня слышал её тысячу раз, но, конечно, понятия не имел, как она называется. Да и некогда ему было прислушиваться – за ним по воздуху с олимпийской скоростью гналась метла.
– Бегите! – крикнул Даня друзьям, прошмыгнув между ними.
Гоша и Тимур только оправились от падения и сперва решили, что летающая метла им мерещится, но стоило ей приблизиться, заорали и кинулись врассыпную. Дедушка-конькобежец отважно схватил метлу за хвост и потянул к земле, но та вырвалась и снова устремилась за Даней.
На катке поднялась паника. Люди визжали, прикрывали головы, неуклюже падали и торопились покинуть лёд хотя бы ползком. Дворник грозно отдавал метле какие-то команды на своём языке, как если бы она была собакой, но это не помогало. У метлы была новая хозяйка. Элина водила пальцем и управляла метлой, чтобы та не задела никого, кроме главного врага. Вон он, удирает по льду в красной новогодней шапке.
Запыхавшийся Даня обернулся и увидел, что метла его нагоняет. Он оттолкнулся и прыгнул через бортик в сугроб. Метла врезалась в ограждение, но тут же встряхнулась и махнула за Даней вслед, поднырнула под него и, когда он оказался верхом, взвилась вместе с ним в чёрное небо. Люди ахнули. Даня завопил и вцепился в метлу, которая мотала своего наездника зигзагами, точно бешеный бык.
От снегопада рябило в глазах, и снизу было не разглядеть, как там Даня, и что с ним творится. Гоша с Тимуром, дворник с конькобежцем и остальные напряжённо таращились в небо.
Музыка поменялась снова – на этот раз она сделалась тихой и таинственной, как сама новогодняя ночь. Даня был так высоко в небе и так громко орал, что ничего не слышал. Но мелодию услышала Элина – это был хорошо знакомый ей «Танец феи Драже» из «Щелкунчика».
Метла мало-помалу утихомирилась и, кружа в воздухе под хрустальный перезвон, спускалась на землю изящно, как балерина. Даня в новогодней шапке набекрень сидел на метле с одурелым видом, как после худшего в жизни аттракциона. На глазах у всех метла несла Даню к Снегирёвой. У Дани перед глазами промелькнул весь этот ужасный день, с самого утра: закрытый спортзал, баскетбольный мяч, слёзы Снегирёвой, Серафима Сергеевна… Вот бы вспомнить, что там говорила учительница, – Даня уже был готов на крайние меры. «Элина – другой человек, и для неё эта ситуация…» – прозвучало в голове.
Даня собрался с духом и решился на отчаянный шаг.
– Я виноват! – закричал он. – Прости, я больше не буду!
Метла зависла в полутора метрах над землёй. Элина растерянно смотрела то на Даню, то на свой загипсованный палец.
Дане было уже всё равно, что его друзья всё слышат, и он продолжал:
– Из-за меня ты не сыграешь на концерте! Я понял, как это для тебя важно! Как для меня – баскетбольный турнир. Прости! Я хочу всё исправить! Только скажи как!
Тимур, Гоша, дворник и конькобежец с надеждой посмотрели на Элину, ожидая её решения. Она хлопала ресницами и пыталась пригладить рукой растрепавшиеся волосы. В этот момент Даня понял, что она больше не ведьма, а прежняя Снегирёва.
Метла мягко опустилась, и Даня шагнул на землю, пошатываясь, как после полёта в космос. Голова у него закружилась, и Тимур с Гошей поддержали его, чтобы тот не упал. Дворник опасливо подобрал свою метлу и осмотрел черенок, а народ разразился аплодисментами.
– Вот это шоу! – воскликнул пожилой конькобежец. – А в небе это такая проекция, да? Ну талантлива молодёжь! А я-то поверил, и давай метлу за хвост хватать! – рассмеялся он.
Младшие дети выстроились, чтобы сфотографироваться с Даней Морозовым и метлой. Хорошо, что мама с папой не видели этого шоу, думал Даня, принимая театральные позы, как учили в студии.
Когда поклонники разошлись, Даня подошёл к Элине и смахнул испарину со лба новогодней шапкой: тяжела жизнь артиста.
– Ну, если б я извинился сразу, на метле бы не полетал, – усмехнулся Даня.
– За что – за палец или за конфеты? – уточнила Элина.
– Откуда ж я знал про конфеты! Хорошо, что вообще извинился, а то ты так бы ведьмой и осталась, – пробурчал Даня.
– О, ну твои извинения ни при чём, это на меня музыка так подействовала. Но и ты тоже извини: за метлу, мяч и метель. Это было уже слишком с моей стороны, – сказала Элина.
– Ещё волки, – напомнил Даня.
– Да, прости, волков я беру обратно, – улыбнулась Элина и пошла по дорожке домой.
Даня побежал за ней.
– Погоди, погоди, что значит музыка так на тебя подействовала?
– Ну Чайковский. Сначала «Баба-яга», а сейчас вот «Танец феи Драже» – ты что, не слышал? Музыка меня и расколдовала.
– То есть я зря, что ли, извинялся?! – опешил Даня.
Снегирёва расхохоталась, как настоящая ведьма.
Ярость девочки улеглась, как ночная метель, а вот палец колдовал до тех пор, пока гипс не сняли, аж до конца январских каникул. В новогоднюю ночь Элина устроила одноклассникам северное сияние над новостройками и покатала всех желающих на метле, даже дворника. А Даня, к папиной радости, стал чаще гулять с Боней – потому что Боня уж очень подружился со Снежком Снегирёвой.
Я связала Мите шапку. Красную, с большим помпоном. Я в жизни ничего не вязала, но тут листала ленту и случайно увидела ролик: весёлая девушка сидит на подоконнике бок о бок с рыжим котом и под бодрую музыку показывает, как связать шапку. Всё это выглядело таким простым и понятным, что мне немедленно захотелось попробовать. Как это – вязать, стучать спицами и считать петли, слушать музыку и ни о чём не думать.
Я вязала и вспоминала, как прошлой зимой вышла из школы и увидела Митю, бредущего домой под снегопадом. Волосы у него чёрные, снег на них казался ещё белее, чем обычно. Пока он дошёл до автобусной остановки, на голове выросла снежная шляпа. Он её раз – и смахнул. Шляпа разлетелась в разные стороны, а волосы остались мокрые. И я ещё подумала: вот дурной, ведь декабрь на дворе.
А потом мы с ним выиграли в «Шляпу», а потом вместе готовили проект по истории, а потом я сама не заметила, как пошла в магазин и купила нитки для его будущей шапки. Ярко-красные. Подумала, что будет красиво – красное на чёрном. А если ещё и снегопад, то вообще как будто яблоко очнулось зимой на ветке и висит под сугробом.
Шапка получилась большая и по-хорошему дурацкая, сама бы такую носила. Жаль только, что мне красный не идёт. Для себя мне хотелось светло-коричневую, под пальто, как раз такую вязал девушка в ролике. Но вторую я не осилю. Конец года на носу, тесты, контрольные, потом когда-нибудь свяжу.
А сейчас надо было решить гораздо более важный вопрос: как ему теперь эту шапку отдать?
– Просто подойди и подари, – сказала моя подруга Нинка. У неё всё «просто». Вдруг ему не понравится? Может, он вообще не любит шапки? Решит ещё, что я ненормальная…
Мне даже сон приснился: прихожу утром в класс, а она лежит в мусорке. Помпон из ведра уныло свешивается, и сверху вежливая записка: «Прости, Даша, но шапка ужасная!»
Я ходила мучилась и всё проговаривала про себя: «Митя, это тебе. Я вот тут тебе, Митя, шапку связала. Это тебе подарок, Митя». Митя-Митя-Митя, меня уже тошнило от нерешительности, но я всё ждала подходящего момента. Как-то папа мне сказал, что в любом сложном деле важно подловить подходящий момент, тогда всё получится.
Перед самым Новым годом мы с классом поехали в Париж. Звучит ого-го, но у нас французская спецшкола, и наша француженка считает, что выучить язык по-настоящему можно только если бродить по городу и болтать с прохожими. Но о «болтать» и речи не шло – в наш первый парижский день я не могла даже простое «bonjour» из себя выдавить. Наверное, всё дело было в том, что я взяла многострадальную шапку с собой и теперь бесконечно размышляла, наступил ли уже подходящий момент или ещё подождать…
В городе стоял туман. Мы катались на двухэтажном автобусе, и ничего не было видно. Узкие балкончики, резные решётки, деревья на крышах и даже Эйфелева башня – всё куда-то спряталось. Только новогодние огоньки просвечивали сквозь туман, словно в этом месте кто-то потёр его ластиком. Француженка была недовольна, а мне нравилось: Париж был цвета кофе с молоком, café au lait, которое я сегодня пила за завтраком в нашем отеле. А огоньки словно обещали праздник, который был где-то неподалёку.
Одноклассники у меня хорошие, но иногда напоминают обезьян, особенно когда начинают друг за другом повторять всякую ерунду. Вчера Поплавская купила огромный зонт и снимала под ним тик-токи с багетом. А сегодня уже десять человек с такими же зонтами танцуют перед булочной и жуют круассаны. Смешные. Вот и Митя смеётся, а сам, между прочим, уже синий от холода. Надо было ему тоже с зонтом попрыгать.
Пока мы ехали на экскурсию к Эйфелевой башне, все смотрели в телефоны и считали, кто сколько съел круассанов, а потом мы вышли из автобуса, и оказалось, что туман рассеялся.
«Какая встреча! – завопил Трофимов. – Эльфовая башня! Прямо как в рекламе!»
И все засмеялись.
Она казалась на вид такой лёгкой. Как будто какой-то эльф-великан взял башню за верхушку двумя пальцами и перенёс из своей коробки с конструктором прямо в Париж. Мне даже захотелось это нарисовать, и я полезла за блокнотом, но тут пришёл наш экскурсовод… Оказывается, за сто тридцать лет башню красили в самые разные цвета. Сначала она была красной. Её создатель Эйфель считал, что это самый лучший цвет. Потом её много раз перекрашивали, чтобы она не заржавела. И даже назвали один оттенок в её честь – «коричневый-эйфелевый».
И вот мы едем в лифте на вершину башни, а я всё думаю: вот он натягивает мою шапку, и все смеются. И фотографируют, чтобы выложить у себя в сторис с какой-нибудь нелепой надписью. А Митя стоит в ней смущённый, а потом снимает её и отдаёт обратно: «Спасибо, Плетнёва, но нет». И я краснею, прямо в цвет шапки, и начинаю у всех на глазах запихивать её в рюкзак. Упрямый помпон не помещается и застревает в молнии ярким пятном. Я её дергаю, помпон отрывается, падает вниз и катится по зимней улице, словно волшебный клубок, который завёл меня в непроходимую чащу.
И тут мы как раз поднялись на самый верх. Все достали телефоны и начали друг друга снимать, француженка восторженно рассказывала о том, в какой стороне Лувр, в какой – Москва, а я подумала: под нами Париж, мы выше всех, вокруг красота, но ветер такой, что уши вот-вот отвалятся. Вот он, подходящий момент! Я решительно достала шапку и… натянула её на себя.
– Супер, Плетнёва! Где ты такую купила?
– Помпоны сейчас в тренде!
– Тоже такую хочу!
– Одолжишь мне для сторис?
– Она прямо в цвет башни времён Эйфеля (это уже, конечно, француженка).
А Митя посмотрел на меня с улыбкой и сказал:
– Классная шапка, Даша! Мне сестра сто лет обещает такую связать, но всё руки не доходят. У неё даже ролик в ютубе есть, как она вяжет эту шапку. Только коричневого цвета. Когда вернёмся, можем сравнить.
Прав был папа, главное – поймать подходящий момент!
Рывок – мелькнуло небо – ледяная вода за воротом.
Мы вскочили, стали толкаться, а потом размахивать руками. Я попал Ярику по щеке, он заехал мне в живот, мы снова сцепились, упали, я хлебнул пару раз грязной воды, двинул Ярику ещё раз – тот тоже попробовал ледяную воду на вкус. Никто не решался нас остановить. Неудивительно – кому захочется возиться по пояс в мутной холодной воде. А людей вокруг собралось порядком, я это понял, когда нас всё-таки разняли.
Сделал это Ток – наш физрук. Прозвище у него возникло давно, только сначала он был Свисток, а потом сократился до Тока.
– С ума сошли совсем? – Ток был огромный, поэтому тащил нас за вороты курток, как кошка котят. Правда, он это видел по-другому. – Щенки! – рычал он, выбираясь из камышей. Штаны у него промокли, а ботинки смешно хлюпали. Ярик был похож на водяного: полностью мокрый, с расцветающим синяком под глазом и чёрными водорослями на плече.
На фасаде школы загорелись разноцветные огоньки с надписью: «С Новым годом!»
Я вырвался из рук Тока, развернулся и зашагал в сторону от школы. Я шёл и от злости даже не замечал холода. В голове вертелся только один вопрос: «С чего это началось?»
Всё началось с попугая. Точнее, с того, что он пропал.
Или всё началось с того, как мы поссорились с Яриком?
Или ещё раньше, когда в нашем классе появилась новенькая?
Это, конечно, ближе к правде.
– Знакомьтесь, Лиза Динковская, – сказала Еленушка, наша классная руководительница, и кто-то хохотнул:
– Льдинка!
Так и было – Льдинка как есть: тоненькая, вся словно прозрачная, глаза голубые и волосы светлые-светлые. Села на предпоследнюю парту у окна и так там и сидела, даже на переменах редко выходила. Сначала мы даже не знали, какой у неё голос. Может, она немая? А через неделю мы её услышали.
Шёл обычный урок истории. Льдинка, как обычно, смотрела в окно и будто не замечала, что происходит вокруг. Историчка, которую мы прозвали Абра, говорит:
– Динковская, назови дату отмены крепостного права. Дин-ков-ская! Ау!
Лиза вздрогнула и медленно повернулась к Абре. Смотрит на неё, словно не узнаёт. А потом говорит так спокойно:
– Тысяча восемьсот шестьдесят первый год. А что?
От этого «А что?» Абра прямо опешила. Она же привыкла всех в железном кулаке держать. Аброй её прозвали не только потому, что на самом деле она была Алла Борисовна Романова. Ещё и за то, что она таким взглядом умеет смотреть, что по спине мурашки начинают бегать. В общем, прозвище – как заклинание. И сама Абра говорит, что мы у неё всегда как шёлковые.
Поэтому когда Абра после Лизиного «А что?» в себя пришла, то сразу принялась её этим взглядом сверлить. А та смотрит невозмутимо. В стиле «А что?». Все так и замерли. Я даже услышал, как зимняя сонная муха в окно бьётся.
А потом… Абра отвела глаза!
Я это видел. И все видели.
– Ничего, – ответила наконец Абра металлическим голосом. – Завтра три главы из учебника выучить. И чтобы от зубов отлетало. Понятно, Динковская?
Лиза не спеша открыла тетрадь и записала задание.
А на следующий день рассказала всё почти наизусть. Так же безразлично смотря в окно.
Странные бывают девчонки, в общем.
Скоро Льдинкин голос мы стали слышать намного чаще, но всегда в диалогах с какой-нибудь побелевшей от злости учительницей. Математичку она злила тем, что все примеры и задачи решала в голове, не расписывая решение в тетради. Англичанку – поправляя той произношение. Русичку тем, что не учила правила и при этом лучше всех писала диктанты. Абра её вызывала к доске каждый день, а та отвечала на все вопросы. Всё так же равнодушно, смотря в окно. На физкультуре Льдинка бегала быстрее всех, но стоять по росту на линейке не хотела.
Потом мы узнали, что Лиза год назад потеряла маму и воспитывает её один папа. Некоторые учителя делали на это скидку, другие считали, что девчонку всё равно надо приструнить, и вызывали папу в школу. Но он так и не пришёл, потому что был занят.
После битвы взглядов с Аброй все девочки захотели с Льдинкой дружить, а ребята то и дело стали поглядывать в её сторону. Но Лиза ни с кем не общалась, сидела у окна и смотрела в него, будто там что-то интересное было, кроме голых тополей и стаек воробьёв. Тогда девочки решили объявить ей бойкот, но она этого не заметила. Ребята стали делать вид, что дела им до Лизы нет, но поглядывать не перестали. И главное, что в Льдинку влюбился Ярик, мой лучший друг. Конечно, это была тайна. Большая.
В декабре про Льдинку немного забыли, потому что в школе начались странности. Сперва у нас пропал попугай. Точнее, он пропал у фотографа. Этот фотограф пришёл в начале декабря cнять нас для общей фотографии. Пришёл да пришёл, но почему-то с ним был попугай. Огромный цветной попугай, я потом посмотрел – ара называется. Он сидел у фотографа на плече и одновременно на привязи – к кольцу на лапке у него крепилась цепочка, прицепленная к рюкзаку фотографа. Оказалось, что фотограф был на каком-то детском празднике, не успел занести попугая домой и пришёл с ним к нам. Фотограф достал специальную жёрдочку, водрузил на неё попугая и пошёл работать. Пока он поворачивал восьмиклассникам подбородки и делал им правильные наклоны головы, ара пропал. Фотограф стал метаться по классам, искать попугая и кричать. Был жуткий переполох, но попугай пропал бесследно. Чем закончилась история, мы так и не узнали, хотя фотограф грозился обратиться в полицию.
Через неделю Журавлёва принесла в класс хорька на поводке.
– Такое у меня домашнее животное, – сказала Журавлёва с гордостью. – Не то что кошка какая-нибудь. Дикий зверь. Но приручен. Ну-ка, Алекс, прыгни через барьер!
И поставила перед ним свой пенал. Но Алекс прыгать не захотел, он тревожно метался из стороны в сторону и всё время пытался спрятаться.
– Глупый Алекс, глупый! Даже тупой. Я же тебе дома показывала, как надо, – сказала Журавлёва и тряхнула хорька за поводок. Алекс беспомощно дёрнулся и снова стал искать, куда бы спрятаться.
После шестого урока Журавлёва заверещала. Потому что хорька от учителей она прятала в рюкзаке и он оттуда пропал.
Через неделю исчезли все рыбки из аквариума, который стоял в классе.
Но вообще мне тогда было не до попугаев и странных новеньких. Мы с папой почти каждый день спорили о рок-музыке. Жаль, что спорили мы не о том, кто ценнее – Pink Floyd или The Doors, а о том, надо или не надо мне переставать «тренькать». Потому что я стал играть на гитаре, а всё, за что я берусь, поглощает меня полностью, поэтому учёбу я немного запустил. Это папе не понравилось. Я кричал, что от математики у меня голова болит. Папа предвещал мне карьеру бездомного. И что вообще-то надо думать о будущем. Мама говорила, что мне о будущем рано думать в двенадцать лет.
– Через два месяца тринадцать! – гремел папа. – Он как гитару эту старую притащил и стал тренькать, через неделю двоек принёс целую сумку, а потом и всё на свете забросил. При том что у него математические способности. А он на гитаре тренькает с утра до вечера. Когда раньше на олимпиады по математике ездил. А теперь сидит тренькает. Тренькает и тренькает!
Вообще-то я не тренькал, а сочинял музыку. И вместе с Яриком мы её начали исполнять. Я играл на гитаре и пел, а Ярик играл на скрипке, флейте, бубне и губной гармошке. Вот такой Ярик талантливый. А ещё он очень добрый, и то, что он начал вытворять дальше, я могу объяснить только воздействием влюблённости на его неокрепшую психику.
Мы были уверены, что нашу группу ждёт мировая слава. Я хотел назвать её «Эквалайзер», но Ярик настаивал на названии «Медленная мышь».
– Почему мышь, да ещё и медленная? – спрашивал я.
– Это в стиле «абсурд», – объяснял Ярик.
Близился Новый год, Ярик томился от любви. Это была не только тайна, но и большая проблема. Потому что Ярик забыл и про «Эквалайзер», и про «Медленную мышь», и вообще про музыку. А я, наоборот, сочинил несколько новых песен, которые мне теперь было не с кем репетировать. Сначала Ярик подкладывал Льдинке шоколадки, рисовал сердечки в тетрадке, даже пытался пару раз распахнуть перед ней дверь. Ничего не действовало, Лиза его словно не замечала. Потом сила любви в Ярике заработала в обратном направлении. Он решил, что Льдинку терпеть не может. Стал передразнивать её, когда она отвечала. Бросался в неё жёваными комочками бумаги. Вырывал страницы из её тетрадей (на самом деле вырывал те, где до этого нарисовал сердечки).
Но всё было без толку. Лиза не замечала и этого, к тетрадкам, даже своим, была равнодушна, а Ярику сказала:
– Недозрелый умок – как вешний ледок.
Ярик озадаченно замер, и я подумал, что он не очень понимает, умок – это хорошо или нет. Потому что из поговорки, похоже, Ярик понял только слово «недозрелый». Но и этого оказалось достаточно.
– Сама ты… недозрелая! – сказал он. – И ледяная!
Лиза пожала плечами и снова уставилась в окно.
В тот день мы с Яриком шли из школы и увидели, как одна девчонка поскользнулась и чуть не упала в камыши. Школа у нас новая, а вокруг неё болота. В районе их осушают и строят здания. Сначала так построили детский сад и школу, потом детскую поликлинику и взрослую. Но болот ещё много осталось.
Так вот, вокруг нашей школы асфальтовая дорога, а дальше заросли камышей. Снега было ещё мало, он только начал падать мелкими хлопьями. Когда девчонка почти упала, у Ярика зародился план. Он мне его озвучил, и мы с ним впервые в жизни поругались.
– Она задаётся! – кричал Ярик. – Эта Льдинка, Льдинища всех презирает. А про меня сказала, что у меня умок. Я посмотрел – это значит «маленький ум».
– Это не причина толкать её в воду, – говорил я.
– Там неглубоко! Зато смоет с неё зазнайство. И как её… спесь! Я это слово тоже в словаре нашёл.
Я продолжал говорить, что это глупо и толкать девчонок в воду низко и даже подло. Ярик вдруг остановился и стал кричать на всю улицу:
– Ты на чьей стороне вообще?
– На стороне одного дурака, который музыку забросил из-за девчонки!
– Ты сам дурак, – сказал Ярик, а потом развернулся и убежал.
Я шёл домой и думал: что я действительно защищаю эту девчонку? Друг-то мне дороже. И вообще, может быть, толкнет её, успокоится и вернётся к музыке. Но всё-таки мне было неприятно, что здоровый лоб будет толкать беззащитную девчонку в воду, а я буду это поддерживать.
Несколько дней мы с Яриком не разговаривали. Наступили последние предновогодние дни. Утром я подходил к школе и издалека увидел, что Ярик идёт за Лизой. Я ускорил шаг, в это время Ярик схватил её за капюшон. Капюшон оторвался, Лиза дёрнулась и оглянулась. Тут я уже подбежал и поспел к очередной битве взглядов.
– Здоро́во, – говорю я.
– Здоро́во, – говорит Ярик. – Мимо топай.
– Капюшон отдай.
– А что если не отдам?
– Отдай, а потом поговорим.
Ярик плюнул куда-то вбок и кинул мне капюшон. (Никогда не видел, чтобы он плевался.) Я сунул капюшон Льдинке и сказал:
– Ты иди.
Она почему-то не двинулась с места. Мы с Яриком смотрели друг на друга.
Самое странное, что ни я, ни Ярик не смогли потом вспомнить, кто кого толкнул первым. То есть кричать «Он первый начал!» никто бы из нас не стал. Мы потолкались, а потом Ярик подставил мне подножку, а я потянул его за собой в камыши.
Рывок – мелькнуло небо – ледяная вода за воротом.
В воде мы уже сцепились не на шутку. А дальше я уже рассказал.
Я шёл сам не знаю куда, во мне кипела ярость, поэтому холода я не чувствовал. Шёл так долго, пока не понял, что на самом деле стучу зубами от холода. А ещё кто-то мне сзади кричал:
– Эй! Да ты оглох, что ли?
Я оглянулся и увидел Лизу. Она так и несла в руке свой капюшон.
– Ты заболеешь так. Мокрый ведь. Может, домой пойдёшь?
В этот момент я вспомнил, что домой я пойти не могу. Сегодня родители дома, все в предновогодних хлопотах. Если я таким к ним заявлюсь, будет скандал.
Я помотал головой.
– Понятно, – сказала Лиза. – Пошли ко мне.
Я снова помотал головой. Зачем только, неясно. У меня выбора-то другого не было. Если только замёрзнуть на улице. Пришлось идти.
Скоро мы добрались до пятиэтажки, поднялись на последний этаж и зашли в квартиру. Мне под ноги кинулись две пушистые собаки, которые стали наперебой лаять.
– Ну-ка, ну-ка, дайте пройти, – говорила Льдинка, и я с удивлением услышал, что она смеётся.
Потом она принесла рубашку и штаны.
– Это папина одежда.
Я переоделся. Одежда оказалась велика, штаны пришлось подвернуть.
– Пойдём на кухню.
Первым я увидел на кухне хамелеона. Он сидел в аквариуме и водил глазами в разные стороны. А вторым – огромного цветного попугая. Он раскачивался на шторе и говорил:
– Привет! Привет! Хор-р-роший денёк! Хор-р-роший!
Я уставился на попугая, потом на Лизу, которая вошла в кухню. За ней прибежали три кошки: две чёрные и одна пятнистая. Лиза достала корм и начала рассыпать его по плошкам на полу. Кошки благодарно терлись о её ноги.
– Как у тебя много живности, – сказал я.
– Ну да, – протянула Лиза. – Чай будешь?
– Ага.
Я помолчал немного, а потом говорю:
– Может, у тебя и хорек есть?
– Ну да, – ответила Лиза спокойно, а потом свистнула.
В кухню вбежал хорёк. Он быстро взобрался по Лизиной ноге и устроился у неё на коленях.
– И никаких поводков и криков, да, малыш? – Лиза почесала хорька за ушком.
– С хорьком понятно, – сказал я. – Журавлёву к животным на километр подпускать нельзя. А как же фотограф? Тебе его не жалко?
Лиза посмотрела на меня с недоумением:
– Почему я должна жалеть наглого, глупого и жадного мучителя животных? Ты знаешь, в каких условиях у него жил Аристофан? Ты видел, что у него было с перьями и с лапкой, с которой никогда не снимали это дурацкое металлическое кольцо? Тебе когда-нибудь подрезали крылья? Ну то есть представь, что у тебя есть крылья, а тебе их подрезали.
Я попытался представить, но получалось с трудом.
– В общем, это очень неприятно. Я лечила бедного попугая две недели. А от стресса, фотосессий, вспышек и главное – бесконечных прикосновений он вообще никогда не восстановится. Бедный, бедный Аристофан! А фотограф не бедный. Он много зарабатывает. Благодаря таким, как Аристофан.
– Бедный Ари! Бедный! Ари! – запрыгал попугай по холодильнику.
– А рыбки где?
– У меня в комнате. Наши однокласснички бросали им в воду всякий мусор. И кормили их редко. Вот ты их кормил?
Я помотал головой.
– Ну вот.
Мы помолчали. Попугай успокоился и стал что-то ковырять клювом. Лиза гладила хорька, тот блаженно растянулся у неё на коленях.
Я вдруг почувствовал, что Лиза ужасно одинокая. И я не знал, как её поддержать. Поэтому зачем-то спросил:
– Ты веришь в чудеса?
– Мама говорила, что в чудеса не надо верить, их надо делать.
– Ого. Как делать?
– Так. Своими руками. Чтобы жизнь не прошла зря.
Попугай наклонил голову и сказал:
– Хор-р-роший денёк! Не пр-р-р-ошёл зря!
Я подумал ещё и сказал:
– Не злись на Ярика. Ты ему очень нравишься.
– Я это поняла, – сказала Лиза. – Вообще-то я не ледяная.
– Ты просто так себя ведёшь…
– Я просто думаю, что люди – не очень.
– А кто очень?
– Животный мир. Природа. И ещё люди, которые эту природу защищают. Как моя мама.
– Наверное, твоя мама была очень хорошая.
– Да, – сказала Лиза.
– Ярик просто не знает, как обратить на себя внимание, – вздохнул я.
– Поэтому я и не люблю общаться со сверстниками. Со взрослыми интереснее. Никто не отрывает капюшоны, например.
Мне стало немного обидно за Ярика.
– Он же не виноват, что ему двенадцать лет.
– Не виноват, – согласилась Лиза.
– В общем, дай ему шанс, – осмелел я совсем.
Я подумал, что Лиза рассмеётся, но она внезапно сказала:
– Хорошо. Пусть поможет мне спасти Миракла.
– Кого? – не понял я.
– Миракла. Енота, – невозмутимо сказала Лиза.
Попугай снова зашкрябал когтем. А Лиза рассказала мне свой план. И ещё историю про свою маму.
Через час мы стояли у подъезда Ярика. Я понял, что, если сейчас меня увидят его родители, ничем хорошим это не закончится. А нам с ним надо было поговорить. Лиза поднялась к Ярику сама.
Я стоял, ждал и смотрел на фонарь. Снег падал хлопьями. В окнах домов переливались яркими огоньками гирлянды. Кое-где звучала музыка и раздавался хохот из новогодних телепередач.
Наконец дверь открылась. Ярик двигался стремительно и светился от счастья. Сразу стало видно, что у него от чувств свело лицо и, похоже, душу. Всё оттого, что Лиза не просто заговорила с ним, а явилась собственной персоной к нему домой. Он быстро подошёл ко мне, протянул руку и сказал:
– Мир.
Я ответил:
– Мир.
А Лиза стала говорить, будто продолжала какую-то речь:
– В общем, я всё про этого фотографа узнала. Завтра он на новогодний праздник в нашу школу придёт. И принесёт Миракла. Вы фотографа отвлечёте, а я Миракла унесу.
– Отлично! А как мы его отвлечём? – спросил Ярик, глупо улыбаясь.
– Никита всё придумал, – сказала Льдинка.
– Устроим наш дебютный концерт, – ответил я.
– Замётано! – закричал Ярик. А я подумал, что он с энтузиазмом согласился бы даже снова пойти потолкаться в болотной воде.
Дома мне, конечно, влетело. Конечно, из школы позвонили, конечно, меня искали, конечно, я пришёл поздно, а телефон у меня не работал, потому что в него попала вода. Мама пила лекарство, а папа снова говорил что-то про двойки и треньканье, потом они вместе созванивались с родителями Ярика и ругали нас примерно так:
– Ваш-то ещё ладно. А вот наш…
Они так громко говорили на той стороне, что мне всё было слышно. А потом телефон у меня вообще забрали. И ноутбук. И сказали сидеть в комнате.
Теперь я сидел в темноте и смотрел на снегопад, который наконец начался, и жёлтый фонарь. И думал о завтрашнем дне. А потом я вспомнил, как Лиза сказала: чудес не надо ждать, их надо делать.
Утром мы явились к нашей Еленушке и сказали, что хотим выступить на новогоднем празднике. В другой раз она бы нам отказала, но выступающих сильно не хватало – половина учеников свалились с гриппом.
– Вчера вы драку затеяли, а сегодня концерт устраиваете. Даже не знаю, что сказать! – покачала головой Еленушка. – Потом мы с вами серьёзно поговорим.
Новогодний праздник проводили в актовом зале. Все собрались вокруг большой наряженной ёлки. Мы выступали в конце, когда и Деда Мороза уже вызвали, и Снегурочку, малыши уже прочитали свои стишки и вокруг ёлки поводили хороводы. Мы вышли к микрофону, я хотел представиться, но Ярик выхватил у меня микрофон и прокричал:
– Группа «Медленная мышь»!
Я сердито на него посмотрел, но исправлять ситуацию было поздно. И я начал играть. Что было дальше, я помню плохо, потому что жутко волновался. Помню только, что песня у нас начиналась с фразы «Кабы не было зимы», а заканчивалась фразой «В юном месяце апреле», а между ними был мой авторский текст. И что Ярик сыграл на всех своих инструментах, а в финале, как мы и договаривались, подскочил к фотографу, который шнырял тут и там с енотом, предлагая всем «фото со зверушкой», стал прыгать вокруг него, бить в бубен, как шаман, и кричать: «Прекрасное далёко! Прекрасное далёко!» Фотограф испуганно озирался по сторонам и на время упустил из виду своего питомца.
Через несколько минут мы уже бежали с енотом по улице: Лиза бежала впереди, потом я с енотом за пазухой, и замыкал процессию Ярик со всеми нашими инструментами. Через несколько кварталов мы остановились перевести дух. Ярик гремел, звенел и сипел.
– Куда бежим? – спросил я наконец.
– Скоро увидите, – ответила Лиза.
Мы прошли ещё немного и оказались у зоосада. В нашем городе нет большого зоопарка, есть только зоосад, и животных в нём не очень много. Лиза уверенно подошла ко входу, суровый охранник расплылся в улыбке и пропустил нас. Внутри мы прошли мимо клеток с птицами и вольерами с обезьянами и оказались у двухэтажного домика. Лиза открыла дверь, потом ещё одну с табличкой «Директор», и мы вошли в небольшой кабинет. У окна стоял стол, за которым сидел мужчина и что-то сосредоточенно писал. Стол его был засыпан документами. Лиза прикрыла за собой дверь, сквозняк сбил некоторые бумажки со стола. Мужчина поднял глаза и сказал:
– Лиза.
Вот именно таким утверждением. Не вопросом. А потом уже спросил как-то обречённо:
– Опять?
Лиза молчала. Енот у меня за пазухой пошевелился и защекотал меня под мышкой. Я некстати засмеялся.
Мужчина перевёл на меня страдальческое лицо и сказал:
– Кто.
Что за манера общения такая?
Енот снова стал щекотаться, и мне пришлось наклониться и выпустить его. Он спрыгнул на пол, подбежал к фикусу и свалил его.
Мужчина достал смятый платок и вытер лысый лоб.
Лиза села на стул напротив и стала смотреть в пол. А потом сказала:
– Папа.
Тут я понял, что такая манера общения у них – это семейное.
– Лиза, – снова сказал папа. – У нас уже есть одноухая белка. Ослепший ослик из цирка. Сова, ещё сова, – он нахмурил брови и стал загибать пальцы, – и ещё три совы от этих слабоумных фотографов.
– Но… – подала голос Лиза.
– Ещё один артист цирка – ослепшая лиса, – продолжал дядечка. – Опять спасибо цирковым софитам. Обезьяна с нервным тиком. Опять спасибо слабоумным фотографам. Не зоопарк, а богадельня.
– Но мама… – пыталась сказать Лиза.
– Да, животных жалко. Да, тут, даже в неволе, им лучше, потому что за ними ухаживают и никто их не мучает. Да, люди, которые развлекаются и зарабатывают с помощью животных, жестокие и глупые. Лиза, но ты же не глупая. Я сейчас снова сводил бюджет…
– Но мама… – снова сказала Лиза.
– Если ты принесёшь ещё одну единицу… тьфу… ещё одного зверя или птицу, в следующем месяце волку нечего будет есть. Лиза, пожалей волка. Не приноси больше никого.
Тут Лиза зарыдала. Да, ледяная Лиза зарыдала в голос, отчего енот спрятался под стол, а мужчина схватился за голову.
– Мама никогда бы не сказала такого!
– Не плачь, прошу.
– Никогда бы не сказала такого!
– Какого такого?
– «Не приноси больше никого».
Мы с Яриком чувствовали себя неловко, а Ярик ещё и звенел при каждом движении. Енот добрался до половика на полу и потащил его к столу.
Папа вздохнул, посмотрел на енота и погладил его по голове. Тот забрался по штанине к нему на колени. Потом папа подошёл к Лизе и обнял её. Енота он держал левой рукой.
– Что мне с тобой делать, – сказал папа в своей утвердительной манере. Было непонятно, говорил он о еноте или о Лизе.
– Это Миракл, – сказала Лиза и вытерла мокрую щёку.
Папа обнимал Лизу и енота и выглядел несчастным и счастливым одновременно.
Тридцать первого декабря дома было тепло и уютно. С утра мы с мамой наряжали ёлку, а папа чинил старую гирлянду. Я достал деньги, которые копил на сноуборд, и отнёс Лизе на корм еноту. А вечером папа вдруг подарил мне новую гитару. Но взял с меня обещание, что я налягу на математику и физику. Я пообещал.
В полночь от Ярика пришло сообщение: «Лиза пригласила меня на каток!!!»
Я ответил: «Это твоё новогоднее чудо».
В два часа ночи я пошёл спать. Но уснуть долго не мог. Я поднялся, подошёл к окну и стал смотреть на жёлтый фонарь. Понял, что не подвёл никаких итогов года. Попытался что-то вспомнить, но ничего, кроме последних дней, не вспоминалось. Тогда я решил подвести итог этих двух дней. Я узнал, что папа чуть-чуть поверил в дело, которое я люблю. Узнал, что с человеком может сделать влюблённость. Узнал, что маленький зоосад маленького города может стать домом для измученных животных. Узнал, что когда защищаешь природу, рискуешь погибнуть от рук браконьеров. И что, потеряв маму, можно перестать любить людей, но сильнее полюбить енотов.
Я думал, думал, думал, а потом вспомнил, как переводится с английского слово «миракл».
Никогда нельзя угадать, что появится в гостиной первым: коробка с игрушками и гирляндами или новогодняя ёлка.
Иногда за две недели до Нового года папа вдруг распахивает дверь в квартиру, пропуская вперёд огромную ель. Папа сам «голова под потолком», он два метра ростом, а ель ещё выше него!
Иногда, наоборот, в один из снежных вечеров я подхожу к кладовке в конце коридора, долго гляжу на дверь и понимаю: пора. Мама ставит мне маленькую стремянку, я пролезаю между заброшенным лесом торчащих с полок теннисных ракеток, шапок, рулонов обоев, каких-то коробов и чехлов и… Почти упираясь в пыльную горячую лампочку, освещающую путь, с верхней полки снимаю сокровище. Оно приветливо шуршит бумагой внутри и отслоившимися наклейками и малярным скотчем снаружи. В гостиную спускается короб с ёлочными игрушками.
Ура!
Старенькие, чуть подстёртые по бокам, или новенькие, подаренные маме и папе на работе, – игрушки впитывают свет и осматриваются вокруг: что изменилось в квартире за год?
Между игрушек лежат фотографии, сделанные давным-давно на плёнку: молодые бабушка и дедушка, хрустальная посуда с гвоздиками, давно умерший, совсем сказочный кот Тишка, какие-то дальние родственники на дачах, балконах и у распахнутых по-летнему окон. И мама – совсем маленькая, пухленькая, кучерявая, с её младшим братиком Яшей. Теперь дядю Яшу все зовут Ши.
Сейчас пара минут до середины декабря. Всюду в магазинах уже продаются гирлянды и бенгальские огни, а я готовлюсь к полугодовым контрольным и всё время посматриваю на дверь кладовки.
Кажется, в этом году первыми в гостиной появятся игрушки.
Но даже раньше меня к Новому году начинает готовиться наша кухня. Сперва она набухает мукой, орехами, цукатами, консервными банками с горошком, кукурузой, маслинами, маринованными шампиньонами и каперсами. Потом кухня расцветает ящиками с мандаринами, выбравшимися из кладовки банками с вареньем и всякими формами для выпечки, маринада, смешивания, пропитывания и настаивания. Кухня собой очень довольна! И чуть-чуть хихикает, когда я заглядываю в тёмный шкаф, где пропитываются сиропом с ромом цукаты для новогоднего кекса, или в холодильник, где уже стоит целый таз острой морковки по-корейски: она вызывает новогоднее настроение, как и аппетит.
Когда цукаты пропитались, в кухню заходит мама и замешивает тесто для кекса. Я тут как тут – помогаю ей не скучать и болтаюсь по кухне, рассказывая о школе, утреннике, ёлках на танцах и в студии рисования.
И вдруг мама поднимает палец и затихает. И я тоже.
– Знаешь что? – говорит она. – Кажется… Домой вернулся Яша!
Я тоже прислушиваюсь: за стенкой кто-то быстро и громко ходит по комнате. Дядю Ши я не видела пару лет.
– Он очень любит новогодний кекс с цукатами… – задумчиво говорит мама.
Неужели он приехал домой ради цукатов? Мама боится, что он сразу всё съест?
Она выкладывает последний кусочек теста в вытянутую, смазанную маслом форму и вдруг берёт скалку и стучит по стене кухни! Короткий удар, два длинных, снова короткий. Короткий, длинный, короткий. Короткий, короткий! Короткий, два длинных. Короткий и о-о-о-о-очень длинный! Это мама азбукой Морзе сказала брату «Привет». С той стороны в ответ тоже доносится стук: «Когда будет готов кекс?» Мама смеётся и протягивает мне тарелку с оставшимися цукатами: спрячь в холодильник, пусть дождутся необычного гостя.
За стенкой снова начали стучать, а до Нового года было ещё десять дней.
Я помню, как впервые познакомилась с дядей Яшей.
С усами и в бумажной короне, «украшенной» синими и красными камнями, странный мужчина сидел у окна в кофейне рядом с нашим домом и пил какао. Он был похож на короля, но мама поздоровалась с ним, назвав его братом. А раз уж ни у мамы, ни у меня не было ни замка, ни кареты, ни подданных – королём он быть не мог. Он был моим дядей Ши, который иногда жил в соседней квартире и был маминым близнецом. Хотя они были совсем не похожи! Мама была не очень высокой и кучерявой, а Ши – очень высоким и каким-то прямым, от кончиков волос до носков ботинок. Ещё иногда он был музыкантом и учителем рисования, сторожем и декоратором новогодних витрин, читал лекции по американской литературе в Лондоне, исследовал насекомых в Афганистане, варил кофе во Вьетнаме и плавал на корабле в Китае. И вот теперь снова оказался в Москве.
В короне и в кафе он приветливо улыбался и кивал по-королевски. Корона из картона скатилась с его волос, но он ловко поймал беглянку (возможно, когда-то дядя Ши был жонглёром?). И корона вернулась на место.
– Милая моя, – странным голосом обратился ко мне дядя Ши. – В это чудесное утро я дарую тебе свою милость и разрешаю сесть рядом со мной за этот столик.
Мама хмыкнула, кивнула и ушла к прилавку выбирать круассаны и пирожные к чаю.
За окном шёл дождь, ручейки воды смешивали деревья, машины и прохожих в одно большое акварельное панно. Дядя Ши смотрел в окно и о чём-то думал.
– Яша, – вернулась к нам мама с коробкой и улыбкой. – А почему бы тебе не пойти вместе с нами домой: собираются гости.
К нам собирались мамины подруги, потому что была суббота, шёл дождь и все хотели сидеть дома, уютно завернувшись в свитера, пледы, музыку и разговоры.
Словно на совсем ничего не понимающего ребёнка, дядя Ши с укором посмотрел на маму и достал блокнот.
– Много дел, – поднял брови он. И, посмотрев будто сквозь меня на стул напротив него, предложил «созданию» – то есть мне – остаться.
Мама любила своего брата. В детстве они вместе придумывали тайные языки для шпионов, устраивали выставку картин на обоях в коридоре, изобретали новый, никому не известный вид металла и уходили в поход на чердак соседнего дома. Их и наказывали за это вместе – отчего они становились ещё дружней. И поэтому моя мама, вдруг на секунду будто став девочкой Леной, кивнула и попросила дядю Ши «вернуть меня» к шести часам. Ши кивнул и положил передо мной на стол блокнот.
Блокнот был лучшим другом «короля». Только ему Ши доверял все свои тайны, планы и наблюдения. Сюда он записывал показания термометра за окном, срисовывал зигзаги от пролетевших самолётов в небе, записывал обрывки фраз, зачем-то рисовал поверх друг друга глаза, носы и уши случайных прохожих и покрывал страницы формулами, словно иероглифами.
– Кажется, погода мне неподвластна… – вдруг сказал он и отвлёк меня от разглядывания блокнота.
– Неужели можно управлять погодой? – удивилась я. Это было лукавство с моей стороны: потому что я сама иногда выходила на балкон, когда собиралась гулять или в школу, и пыталась остановить дождь. Но ведь об этом никто не знал… Неужели дядя Ши так же, как я, иногда сжимал кулаки, напрягал глаза и смотрел в стену дождя и потолок туч, повторяя про себя: «Остановись, дождь! Остановись!»?
Так вот.
– Неужели можно управлять погодой? – театрально удивилась я.
– Конечно. Ведь сегодня я король. А раз мне повинуются люди, животные, почему бы и природе меня не послушать?
Тут официант принёс нам ещё какао, которое заботливо заказала мама. Тонкие пальцы, худое вытянутое лицо с короной и сосредоточенный взгляд обхватили кружку со всех сторон и растаяли в аромате горячего шоколадного напитка. Погревшись, Ши отхлебнул почти половину какао и забрал у меня блокнот. Карандаш что-то быстро и послушно нарисовал, и дядя – то ли в шутку, то ли серьёзно – прошептал, глядя в окно:
– Дождь, остановись.
И дождь остановился.
Моя мама – экономист и говорит, что занимается на работе той же математикой, что и я в школе. Когда мне было пять, я научилась считать до десяти под самый Новый год. Мама показала мне какие-то рабочие записи, чтобы я вдохновилась и выучила ещё и числа. Но результат был другим: всю ночь после мне снилось, что мы украшаем ёлку игрушками в виде единицы, семёрки, шестёрки, скобок, чёрточек, плюсов и двоек. Утром я рассказала об этом родителям, и они так обрадовались моему сну, что решили сделать бумажную гирлянду из цифр. «Какая умненькая растёт», – приговаривали они.
Потом была таблица умножения, за которую мне подарили велосипед, первое уравнение и даже… корень из ста двадцати одного! Но главным математиком в семье я всё равно не стала. Я это быстро поняла. Потому что первое место на пьедестале почёта уже застолбил мой дядя.
Много-много лет назад Ши поступил на мехмат по олимпиаде, чтобы вся семья гордилась умным, похожим на огромную дикую птицу мальчиком. И все загордились. Мама поступила на экономфак со второй волны, а Ши ездил на стажировки в Грецию и Канаду. Мама бегала на свидания и за последней парой туфель в магазин, устраивалась на первую работу, шила себе блузку, а Яша получил два высших образования. Потом ещё одно. И ещё.
Он открывал в себе новые таланты и скрытые навыки, да так часто, что, только выйдя на одну работу, уже начинал искать новую.
В конце концов, у таких перемен были плюсы: дядя Яша очень много путешествовал, переезжал из страны в страну, изучал новые языки и отовсюду слал бабушке, дедушке и маме подарки. Это были очень странные шоколадки со вкусом зелёного чая, имбирный мармелад, конфеты в форме ракушек, шоколадный мёд и засахаренные цветы. В какой-то момент загоревший, похудевший, оставивший при себе лишь маленький чемодан вещей, дядя Яша вернулся домой и не заметил, как потерял своё «я».
Мама рассматривала его встревоженно, папа оторвался от своего компьютера, услышав новость, а дядя лишь пожал плечами и будто ответил на чей-то вопрос:
– «Я»? Куда делось «я»? Не очень-то оно мне и было нужно. Раз больше нет Яши, будет просто Ши!
Так все и записали.
Мой забавный дядя никогда не ходил на работу в офис, чтобы в 10:00 усаживаться за монитор и, словно пианист по нотам, что-то в течение восьми часов печатать на компьютере. Мама шутила, что он бы с удовольствием ходил в университет учиться, но его уже никуда не пускают, так как он везде успел получить диплом. Сколько я помню себя и дядю, вместо работы у него всегда были ВАЖНЫЕ ДЕЛА. «Он сделал какое-то великое научное открытие и теперь живёт на проценты», – обычно чуть шёпотом объясняла мама подругам, которые приходили посмотреть на чудо-дядю.
Этим изобретением был «логический дискретный замедлитель» – дядя Ши даже показывал мне сертификат и документ о том, что замедлитель запатентован и принадлежит ему. Аппарат останавливал ход мыслей в голове, мысли от него переставали ссориться и перебивать друг друга, и человеку становилось легче работать, смотреть фильмы и засыпать. В Германии, говорил дядя, его даже признали лучшим изобретением 2016 года, и с тех пор он мог заниматься ДЕЙСТВИТЕЛЬНО важными для него делами и не работать. Например:
Вы спросите, как можно писать книгу в соавторстве с кошкой? Дядя Ши придумал для этого творческого процесса целую методику. Он усаживался в кресле, Муся запрыгивала на подоконник и разглядывала застрявших между рамами мух. Он читал ей написанный накануне фрагмент будущего романа и ровно на том месте, где кошка переставала спокойно сидеть на подоконнике, останавливался. Муся убегала, роман нужно было переписывать.
– Сейчас у меня есть две главы и пара удачных фрагментов, – гордо сообщал он мне. И отправлялся на премьеру спектакля снежных облаков. – Прости, у меня только одно приглашение, но я с удовольствием перескажу тебе содержание спектакля завтра, – извинялся мой и без того витающий в облаках дядя. Я, конечно, очень расстраивалась (на самом деле не очень: что я, облака не видела). И шла посидеть под мигающей огоньками гирлянды ёлкой.
Не только математика, но и искусство стало смыслом жизни для моего дяди: каждый день он старался уделять вечности как минимум десять минут. В предпоследнюю субботу года, в обед, он сидел на нашей кухне на фоне чудесного сугроба за окном и вдруг замолчал. Его указательный палец прорезал густой от запаха яблочного пирога воздух, и дядя Ши прогудел:
– Кажется, я только что написал песню.
Нас было не удивить. (Как-то раз дядя привёз к нам орла и показывал фокусы с дрессировкой хищных птиц. После этого я научилась быстро прятаться под диван, а кошка Муся с тех пор больше не считает себя самым опасным зверем на свете). Но дядя очень натурально засуетился, попросил оставить его одного на десять минут в ду́ше, включил воду и закрыл перед нашими любопытными носами дверь. Ёлка, уже украшенная в гостиной, пожала плечами и продолжила перекладывать огоньки гирлянды в своих еловых пальцах.
Мы слышали стук воды, стук хрупких пальцев дяди по кафелю, стук карандаша, словно ударных палочек. Спустя полчаса дядя вышел из душа мокрый – не от воды, а от напряжения.
– Мне давно нужна была песня! И вот наконец она пришла.
Папа попросил дядю спеть или сыграть нам своё творение. Мама предложила ему гитару (у нас была старая гитара, которую иногда доставали для гостей). Дядя препятственно выставил руку вперёд и попросил два стакана воды:
– Музыкой будет вода.
Переливая воду из стакана в стакан (так бабушка в детстве учила меня охлаждать кипяток), он начал читать стихи. Сохранился лишь фрагмент, вот он:
Нужно заметить, что год назад дядя написал мамин портрет, а в октябре этого года снял короткометражный фильм про папино ухо и его драматические взаимоотношения с реальностью. Так что песня под шум воды показалась нам даже немного ОБЫКНОВЕННОЙ, НОРМАЛЬНОЙ для дяди.
Когда же дядя Ши спел её ещё раз, зазвонил телефон. Извинившись, он ушёл обуваться в коридор.
– Куда ты? – спросила мама. Вот-вот из духовки должен был появиться пирог с инжиром, а за окном началась метель.
– На радио. Меня позвали в вечерний эфир – сегодня у песни будет премьера.
Эфир мы слушали всей семьёй, пирог съели. Дядя Ши на день уехал в Петербург, потом – в Париж и ещё на денёк в Брюссель. Он должен был вернуться к Новому году – к самой долгой ночи в году.
О песне Ши тут же написали в иностранной газете и сняли очень атмосферное видео на ютубе. Потом песня стала саундтреком какого-то иранского фильма о свободе и равенстве всех людей на земле. Немецкий художник нарисовал обложку для мини-альбома в музыкальных библиотеках. Но за всем этим целой «пластинки» водяной поэзии не последовало. Хотя папа предлагал поставить складной стул со стаканами для господина Ши у нас в ванной.
Не знаю, как вам, а мне очень жаль тех, кто родился накануне Нового года. Потому что им обычно дарят один подарок сразу на два праздника. И даже не стесняются! Это, конечно, несправедливо, но, как объяснила мне мама, всему виной экономика.
Мы вырезали с ней снежинки из салфеток, когда в дверь вдруг позвонили. На пороге стоял занесённый снегом курьер в кепке и толстой, будто объевшейся сахарной ваты, куртке. А перед ним стояла огромная коробка. И тряслась.
– Доставка! – радостно крикнул курьер и убежал вниз по лестнице. На коробке, конечно, красовалось имя дяди Ши.
– Это он нам прислал? – спросила я маму, вглядываясь из-за спины в трясущуюся коробку.
– Едва ли… Он даже открытку не сможет отправить почтой, – вздохнула мама. – Это, наверное, прислали ему.
Коробка, услышав нас, закивала. Смелость отличает и мужчин, и женщин. Мама смело взяла посылку, оказавшуюся совсем лёгкой, и занесла в квартиру. Коробка прижалась к ней и затихла.
– Надо резать, – словно врач, сказала мама, указав на верёвочки, сжимавшие посылку. И только ножницы коснулись бечёвки, словно разводные мосты, стенки коробки распались, и из неё появился… попугай.
Огромная клетка с большой цветастой птицей стояла посреди коридора и сияла. К одному из прутьев был прикреплён конверт.
Читать чужие письма – плохо, но так как уже пять минут в нашем доме был гость из далёких тропиков с клювом и перьями (ему, возможно, нужен был особый уход и специальное отношение), мама взяла конверт и оторвала липкую заплатку.
– Ши! – крикнуло на маму письмо.
Мама, конечно, читала письмо вслух, и, после того как закончила, попугай одобрительно нам кивнул, нахохлился, распустил крылья куполом и сказал:
– Ши-и-и-и-и-и! С-со-о-о-обес-с-с-седни-и-и-ик!
– А когда у дяди Ши день рождения? – спросила я маму.
– Тридцать первого декабря, – вздохнула мама.
До тридцать первого декабря оставалось три дня.
В общем, теперь в нашей квартире к шелесту новогоднего дождика, позвякиванию игрушек на ёлке и воркованию кухни добавился скрип, стрёкот и отрывистое бормотание попугая. Под эту музыку вместе с мамой мы упаковывали подарки в лиловую блестящую фольгу. Это были собачьи косточки, миски, таблетки от глистов и огромные щётки для густой шерсти.
Нет, мы не хотели купить пони или волкодава. Мы собирались в собачий приют. Правило ОХД – Одного Хорошего Дела – мама объяснила мне ещё в детском саду. Оказывается, чтобы быть счастливым, иногда полезно делать что-то доброе для других. Просто так. Можно помочь зверям, можно – людям. Тут к кому больше сердце лежит.
В какой-то год мы собирали тёплые вещи и лекарства для бабушек, живущих в соседнем дворе и забытых их детьми и внуками. Ещё покупали игрушки для детей из детского дома. Мама очень ласково и настойчиво вела меня по пыльным холодным коридорам, где мне самой никогда не хотелось бы жить, и мы дарили детям воздушные шарики, плюшевых кроликов, маленькие сотовые телефоны и конструктор. Мне было немного страшно, но тепло – потому что мама держала меня за руку.
Сейчас собирать корм для собак в приют мне очень нравилось. Попугай, которого мы назвали Иш, сидел в клетке на столе рядом и задумчиво поворачивал голову набок.
– Ши? – спросил он маму. И большие чёрные глаза птицы внимательно всмотрелись в мамины голубые глаза, в которых отражались огни ёлки и блестящая фольга.
– Да, – улыбнулась мама и протянула попугаю орешек, выпавший из клетки. – Да, Иш. Правило ОХД когда-то в школе придумал Яша.
Люди редко рассказывают, чего хотят или о чём мечтают. Потому что боятся, что кто-то украдёт и исполнит их мечту раньше, чем она у них сбудется. Исключение – Новый год. То ли согреваясь от света новогодней ёлки, то ли добрея от конфет, люди начинают рассказывать друг другу, о чём мечтают: пишут записки, вишлисты и пожелания для секретного Санты.
Я кружила по гостиной вокруг стола и клетки со спящим попугаем и бормотала под нос все желания, которые собрала к Новому году. И загибала пальцы:
Какие-то желания я рассказывала маме и папе, какие-то – бабушке с дедушкой. Парочку я решила припасти для новогодней ночи, когда можно будет вместе с гостями написать их на бумажке, сжечь её и под бой курантов выпить лимонад с пеплом.
Мама выглянула из-за двери и кивнула мне: пару часов назад она сама так же кружила по гостиной и тоже вспоминала, все ли желания успела собрать и разложить по полочкам.
И папа, кажется, тоже так делал… Или он провёл ревизию желаний, когда сидел с книжкой в туалете?
Попугай Иш вдруг проснулся, раскинул крылья, замотал головой и подмигнул нам с мамой.
–
–
–
–
–
–
–
Часы дёрнули стрелку вперёд и пробили четыре часа дня. Мы с мамой переглянулись и поспешили в собачий приют.
До Нового года оставался один день.
– А он точно приедет, если обещал? – спрашивала я маму утром накануне Нового года.
Белый снег зеркальцем за окном отражал лучи солнца и был похож на огромный праздничный торт.
– Я не знаю, – чуть растерянно сказала мама.
Время тянулось ужасно медленно, будто секунды растолстели и пробирались друг за дружкой в комнату по узкому коридору. Одиннадцать двадцать три. Одиннадцать двадцать семь. Одиннадцать сорок четыре.
А мне так хотелось праздника, веселья, гостей, что я была готова почистить всю картошку в мундире, порезать все огурцы, ещё раз пропылесосить три ковра и даже убрать клетку Иша. Иш! Пойду поговорю с ним.
Наш гость-попугай дремал днём, будто бабушка у телевизора. Но стоило мне задать ему какой-нибудь вопрос, он открывал один глаз, будто до этого совсем не спал.
– Ши… – повторил попугай за мной.
Я пожаловалась птице, что мне скучно и время тянется очень медленно.
– Всё не так, как кажется, – вдруг сказал он и взмахнул крыльями. Его цветные перья заиграли огоньками ёлки и белого зимнего света из окна.
Мне вдруг стало легко.
Двенадцать десять. Тринадцать сорок. Шестнадцать пятьдесят семь – и вот уже наш дом полон гостей и веселья! Тут и мамина подруга тётя Надя, и папин брат Анатолий, и друзья родителей из университета – тётя Лена и дядя Олег. Очень красивая Зарина, мамина коллега, её строгий муж Дмитрий и их смешная дочка Женечка. Жене пять лет. Только дяди Ши всё ещё не было.
Я подглядывала под ёлку, где стоял подарок для него: мы с мамой выбрали электрический коврик-массажёр, который даже на батарейках работал и мог спасти спину дяди от боли в самолёте, поезде или в машине при долгом переезде. Но в одиннадцать вечера я перестала смотреть на часы, на дверь и пошла петь новогодние песни в караоке с тётей Леной и Женей. Как вдруг… в доме выключился свет.
Темнота – это не беда. Если это не тридцать первое декабря! Как встречать Новый год без ёлки и боя курантов по телевизору? Как набирать ложкой салат? А если телефон разрядится?
Папа пошёл проверять щиток в подъезде и всех успокаивать, но, как оказалось, света не было во всём доме. Поэтому у всех началась тихая паника. Гости смотрели на часы, пытались найти трансляцию новогоднего «Огонька» в телефоне, искали свечи и спички. Мне было страшно, и я искала маму, Иш хлопал крыльями и повторял: «Всё не так, как кажется», а за окном кто-то начал запускать салют.
Да…
Из-за входной двери вдруг высунулась пропавшая мама и позвала притихших, уже поникших гостей идти за ней. В соседнюю квартиру. Это была квартира дяди Ши, который только приехал из аэропорта, только зашёл домой и только и успел что-то нажать на своих приборах, как вдруг проводка не выдержала… поэтому теперь в его квартиру тянулись гости со всего дома – слава богу, он был высотой пять этажей.
В огромном зале собрались соседи в гирляндах, с шампанским, бенгальскими огнями, блюдами с запечённым гусем, медовиком и хлопушками. Дядя в бархатном костюме в полосочку и со звёздочками, в замшевых туфлях и с шарфом (родом из Парижа) тонко возвышался в центре комнаты и был похож на волшебника. В комнату залетел попугай. А рядом с дядей Ши стоял огромный стальной блок с экранами и рычагами. То самое изобретение, сделавшего его богатым и свободным. Замедлитель мысли кокетливо сиял гирляндой и явно заменял в доме ёлку, выбрасывая всякие антенны и рычаги в разные стороны. Гости окружили его, а дядя Ши вдруг подмигнул мне и… нажал какой-то тумблер.
Бой курантов, вырвавшийся из чьего-то телефона, растянулся. Растянулся взрыв хлопушки за окном. Растянулся мамин удивлённый взгляд, растянулась юбка моего платья и гирлянда на шее тёти Зарины и дяди Дмитрия. Зато как понеслись мысли! Сквозь них, словно сквозь новогодний дождик, дядя Ши шепнул:
– Скорее загадывайте желания: они все сбудутся. Времени у нас – пока часы двенадцать бьют.
И мы принялись загадывать.
–
–
–
–
–
Даже удивительно, что когда-то он верил в этот бред.
Марк скомкал рекламную листовку, бросил в урну с трёх метров – попал. Время чудес! Ну-ну. Подхватил пакеты и пошёл к выходу из магазина. Это же давно понятно: Новый год, Рождество – на самом деле всего лишь способ продать как можно больше всякой новогодней ерунды. Сами подумайте: кому придёт в голову – в здравом уме и твёрдой памяти – покупать, например, стеклянный баклажан? А маску оленя? А бессмысленные открытки? Да ещё с музыкой! И все эти бесконечные блёстки, гирлянды… хотя нет. Гирлянда – это красиво, от неё светло. Но не в таких же количествах! Вся эта мишура выглядит особенно глупо, когда никакого новогоднего настроения нет и в помине. Возможно, он просто повзрослел. И теперь, как и все взрослые, понимает, что этот праздник – искусственно созданный конструкт. И все взрослые это знают, но делают вид, что им весело. Ради детей!
Хотя, конечно, удивительно – неужели взрослые в состоянии так грамотно притворяться? Даже ради детей?
Нет, возможно, некоторым людям и правда нравится Новый год. Дело не во взрослости, а в самом Марке. Именно с ним в этом году что-то не так.
А может, это всё из-за снега? Марк закрыл глаза: вот если только представить снег. Прямо сейчас, пока он стоит с закрытыми глазами, – с безоблачного неба, внезапно… Снег летит крупными хлопьями, заметает все улицы и машины; лежит на карнизах, летит из фонарей… Это было бы чудо. Тогда, возможно, и новогоднее настроение появилось бы.
Открыл глаза – нет никакого снега, сухой асфальт. Конечно. Как жаль, что новогодние желания иногда на самом деле сбываются. Причём, как назло, самые нелепые.
Когда-то Марк загадал: «Хочу встретить Новый год в тёплых краях». Ну и пожалуйста – получай! Новый год в тёплых краях. Что может быть хуже! Тут нет снега. Оказалось, именно снег создаёт волшебное настроение, а не вся эта мишура, которая сверкает. Зачем её столько?
Удивительно, как люди именно в эти дни превращаются в соро́́к. Ищут всё блестящее, хватают в клюве, несут… А в январе оказывается, что это просто раскрашенный пластик. Ну, в лучшем случае – стекло. Хорошая работа человеческих рук. На самом деле только снег сверкает по-настоящему.
Он шёл домой, тащил два пакета с продуктами. Конечно, по мнению родителей, главное – это еда. Наготовить на неделю вперёд – вот и праздник, вот и без снега можно обойтись… Домой? Надо же – он сейчас подумал: «Иду домой». Хотя как можно назвать домом съёмное жильё, в котором они живут всего пару дней? Там всё чужое.
Нет, конечно, нельзя привязываться к вещам. «Вещи – не самое главное в жизни», – постоянно повторяет мама. Видимо, сама для себя. И правда – нечего страдать по испорченным джинсам, потерянному кошельку, по старому велосипеду, по дому… ну нет! Дом – это не вещь. Хотя – казалось бы – ничего там особо не было такого. Чего жалеть? Продавленный диван? Вид из окна на гаражи? Или старые обои с геометрическим рисунком? Засыпая, Марк всегда разглядывал эти палочки, кружочки и треугольнички и находил в них кораблик, индейца и жирафа – тот подмигивал правым глазом. Тогда ещё Марк понял: чёрточки и кружочки лучше любого другого узора; в них можно увидеть что захочешь. И никогда не надоест.
И даже после ремонта в детской он попросил оставить себе маленькое окошко со старыми обоями – такое делают в старинных домах в штукатурке: через это окошко видна старая кирпичная кладка. Интересно, заклеили этот странный квадрат над диваном новые хозяева квартиры или нет?
Марк поставил пакеты на скамейку, чтобы перевести дух. С трудом разогнул пальцы. Напротив как раз сувенирный магазин; сколько же там всякой ерунды продают для туристов! На самом деле слово «сувенир» означает память, воспоминание. Поэтому такая вещь может быть толковой, только если хранит воспоминание. О путешествии или о человеке, который этот сувенир подарил. Важна не сама вещь, а ее история.
Например, дома у них были две ёлочные игрушки: рыбка и космонавт. Мама рассказывала, что космонавт сделан из ваты и клея. А на вид никогда не скажешь – кажется, он весь из волшебного вещества, такой лёгкий, блестящий и радостный! Не только мамин, но ещё и бабушкин. А папина рыбка была картонная. Конечно, у родителей в детстве были и стеклянные игрушки, но они не сохранились. Папа забрал из своего старого дома только эту рыбку. Казалось бы, у выцветшей картонки против космонавта нет никаких шансов; но Марк любил их обоих одинаково. И всегда вешал на верхний ярус ёлки, под самой верхушкой.
«Чего вот мы их с собой не взяли? Могли же положить! Космонавт и рыбка – те маленькие вещи, которые не просто так».
И… и ещё Мартин. Мартина было ужасно жаль.
Да, вот это была по-настоящему волшебная вещь: снежный шар. Конечно, таких снежных шаров полно в любом сувенирном магазине – наверняка и тут продаются, хотя местные жители видели снег разве что в кино. Шар тоже сделан человеком, кажется, это просто ещё один бесполезный новогодний сувенир… но нет.
Каждый год этот шар доставали из шкафчика под потолком – там хранились и ёлочные игрушки, и свечи, и прочая мишура. В декабре наступал долгожданный вечер: папа забирался на стул и открывал шкафчик; а Марк всегда замирал внизу и ждал – ну же! Где Мартин?
И вот наконец папа осторожно передавал ему шар лично в руки – и Марк смотрел, смотрел и смотрел на снежинки внутри. Потом доставали коробку с игрушками и всё прочее для ёлки; но шар туда не отправлялся. Он жил отдельно – в комнате Марка, на подоконнике.
И по вечерам Марк стоял с ним долго в темноте – светили только фонари на улице. И он смотрел на шар, смотрел…
Обычно внутри такого шара домики с окошками. Или снеговики, или Деды Морозы, или олени. Это понятно – вполне себе новогодние сюжеты. Ещё бывает ёлка иногда.
А в том самом шаре были даже две ёлки. Но не наряженные, а обычные, в снегу: видимо, они символизировали зимний лес. И это тоже было не так важно. Просто между ними заяц в жёлтых гетрах играл на пианино.
Зимний лес для снежного шара – это нормально. Но заяц! В гетрах! Это же вообще ни в какие ворота! К тому же зайцы – трусливые существа, их задача – выжить в зимнем лесу. А выживание для зайца – это умение прятаться. Незаметный заяц – живой заяц. А этот что? На пианино! На весь лес! Нет, понятно, видимо, какая-то сказка, да? Но такой вроде бы нет. Кому вообще могло такое прийти в голову?!
Зайца как раз звали Мартином. Так сложилось исторически – Марк не мог объяснить почему. Шар был у них, сколько он себя помнил – с его самого раннего детства, и зайца звали Мартином всегда. А пианино было совсем настоящее, даже крошечные клавиши на нём были сделаны как положено: две чёрненькие, потом три, потом опять: две и три. Внизу маленькие педальки, Мартин держал лапу на правой.
И ещё странность – так-то он был голый. Ну, обычный заяц, на вид шерстяной (его же нельзя было потрогать внутри шара). Но два предмета одежды у него всё же имелись: шарф и гетры. Зачем? Просто так.
Именно эта странность всего сюжета завораживала. Потому что ни один нормальный человек такого придумать не мог. И Марк знал, что этот шар на самом деле никем не сделан. Он просто всегда был, и всё. Тем более никто не мог вспомнить, кто этот шар подарил, и вообще откуда он взялся. И ещё: Мартин играл. Совершенно точно – он играл какую-то песенку!
Потом мама говорила, что ничего этого не было. Что это был обычный молчащий шар. И никакого механизма с музыкой в нём не могло быть. Но ведь Марк слышал мелодию! Он не был уверен, что заяц действительно играл на пианино, – всё же его меховые лапы были слишком толстые. Они никак не могли попадать по узеньким клавишам. Но, кажется, клавиши двигались сами собой… и мелодия была. И если Марк немного поднапряжет свою память, он вспомнит! Вспомнит… Та-ра-ра-а-ам… нет, не то. Тим-пам-пам… Ну, ещё чуть-чуть!
Нет. Вместо музыки из шара в голову лезет навязший в зубах «Джингл Беллз» или другая музыка из супермаркетов. Всё не то.
Не то!
Вот кого было по-настоящему жалко, так этот шар. И музыку.
А самый лучший Новый год у Марка был в прошлом году. Вернее, не сам Новый год, а первое января.
Они были в гостях, на даче у Филипповых. Филипповы – старые мамины друзья, они часто ходили друг к другу в гости на праздники. С Демьяном – сыном Филипповых – Марк всегда общался нормально, но Демьян всё равно был сыном Филипповых, а не его собственным другом.
А тут в их доме собралась своя компания: и двоюродный брат Савва, и сосед Ринат, и ещё девочки Арина и Саша (Марк так и не смог запомнить, кто из них кто). Они болтали о своём: свои шутки, общие знакомые и истории. Смеялись. Марк тоже смеялся, пару раз тоже пытался рассказать: «А вот у нас в школе…» Его вежливо слушали, но всё равно было видно – мотор не заводится, не едет.
И тогда он просто стал ждать, когда начнут играть. Обещали «Диксит», но то еда, то разговоры, то опять эта еда… И когда начали играть – оказалось, что никто Марка не понимает. Даже папа! Хотя они всегда были отличной командой; но тут папа всё время отвлекался. В общем, обычно Марк выигрывает. А тут не очень получилось. Ну, в целом нормально поиграли, но без восторга.
Утром первого января Марк проснулся рано и сразу же спустился вниз. Там под ёлкой в одном носке сидел Савва, раздраконивший уже свой подарок – лего. Савва был потерян для человечества, он весь ушёл в сборку, так что Марк пошёл на кухню поковырять вчерашний торт. Хотелось чаю, но он не смог найти заварку на чужой кухне, а лазить по шкафам постеснялся.
Тем временем в другой комнате обнаружились Демьян с Сашей (или Ариной), они о чём-то шептались, и Марк им явно был не нужен. А ждать, пока мама с папой проснутся, – дело бесполезное. И тогда Марк оделся и пошёл на улицу, за калитку.
Чужой посёлок был белым и абсолютно пустым. Даже собаки спали – удивительная тишина. И Марку вдруг стало так хорошо – от того, что он первым видит этот тихий белый мир и прокладывает первые следы в этом году. Развернулся, пошёл спиной вперёд – пусть будет загадка для того, кто найдёт его следы! Как будто два человека шли навстречу друг другу, встретились – и исчезли. Аннигилировались.
Ой!
У ёлки стояла незнакомая девочка-зебра. Марк в первую секунду почувствовал себя глупо: давно она тут наблюдает за его упражнениями? Но тут же подумал: ерунда какая, сегодня ничего не может быть глупым! Первое января же!
– С Новым годом, Зебра, – сказал он.
– С Новым годом, мальчик-наоборот, – ответила она. – Привет!
Никогда больше, ни в какой день года нельзя так просто познакомиться с человеком. А первого января – легко. Она ведь первая, кого он встретил в этом году (Савва и Демьян не в счёт), и первая, с кем заговорил.
– Ты всегда так ходишь? – спросила она.
– Нет, только первого января, – ответил он. – А ты? Всегда так?
Она была в кигуруми зебры. Сверху накинута куртка, но виден и полосатый капюшон с мордой, и белый живот. Полосатые ноги были всунуты в валенки. Как ходила зеброй по дому, так накинула куртку и валенки – и пошла на улицу.
– Я пока не знаю, – ответила она, – тоже только первого января так хожу. Но и потом буду. Просто я раньше не пробовала: у меня её не было. – Она погладила свою зебру по голове; получилось, как будто и сама себя тоже. – А вообще меня Марта зовут.
– А меня Марк, – сказал он и засмеялся. – Так тебе её подарили? Зебру?
– Точно. Я давно хотела! А тебе что?
Марк хотел что-то пошутить про хождение спиной, но не смог придумать – да и не нужно было. Он просто сказал, что родители спят, а он не хочет смотреть подарки без них.
– И мои спят, – сказала Марта. – Похоже, все ещё спят. Мы первые!
– Первые люди на Луне, – добавил Марк.
А потом они ходили вдвоём по поселку, как будто и правда первые люди на Луне. И Марта говорила: хорошо, что он ещё не знает своих подарков. Потому что ждать всегда интереснее, чем обладать. И что ещё ей обещали графический планшет, но доставка подвела – так что Новый год уже наступил, а подарок пока не дошёл. И что ей нравится ждать его. Только немного жалко: она знает, что там. А не знать – ещё лучше.
– А зачем тебе планшет, ты рисуешь?
– Рисую, – сказала Марта, – и ещё играю на пианино.
– Я раньше тоже играл, но бросил.
– А я тоже хотела бросить, но пока передумала, – сказала Марта. – У меня учительница очень хорошая. Она говорит, что у меня сейчас трудный период, надо просто перетерпеть. Что у неё тоже такое было. И – чтобы я не бросала – она даже подарила мне музыкальную шкатулку. Крутишь ручку – а там играет музыка. Колыбельная Брамса.
– Хорошая учительница, – сказал Марк, – а про музыкальную шкатулку прикольно, у меня похожая была. То есть это была не шкатулка, а снежный шар!
– Снежный шар с музыкой?
– Да нет! Вернее, и да и нет.
И он рассказал ей про шар, и про Мартина – смешного зайца в жёлтых гетрах. И что никто не помнит никакой музыки; но он, Марк, точно помнит, что она была.
– А сейчас он где? Этот шар?
– Разбился, – пожал плечами Марк.
– Жалко, – сказала Марта.
Ну да, жалко – но это было давно, а сейчас они ходят тут в тишине и оставляют смешные цепочки следов: спиралями, звёздами.
Потом они вышли на большую поляну, где вчера соседи запускали петарды. И тут на чистом снегу написали следами большие цифры: 2022! Вроде бы ничего особенного в этом не было. Но было. Это как подарок: никогда и ни с кем Марк ещё не сходился так легко и сразу, с первой минуты.
А потом Марте позвонили, и она сразу же побежала домой. И Марк помахал ей варежкой: пока! И тоже пошёл домой, только у самой калитки обнаружил глупую улыбку на лице.
Потом хотел спросить у Демьяна: что это у вас тут за Марта такая? И уже даже открыл рот – но вдруг передумал. Мало ли что Демьян про неё скажет. Не нужно. Это его, личное.
Каким же он был тогда дураком! Ну чего ему стоило хотя бы спросить, есть ли она во «ВКонтакте»! Спросить, где она живёт… Да просто взять телефон!
Кто же мог подумать, что они к Филипповым больше никогда не поедут!
Надо же что вспомнилось, первое января этого года. Удивительно.
Марк плечом открыл дверь и с наслаждением освободился от пакетов. Дом был старый, казалось, он не очень ждёт их – незваных гостей. Кто здесь жил раньше? А потом? А сейчас почему хозяева в нём сами не живут, а сдают непонятно кому? Нет, ну его семья, конечно, – это не непонятно кто. Но всё же мало ли кто попадётся. А это дом! Как его отдавать в чужие руки?
Пошёл на кухню, мама сняла наушники, обрадовалась – как он быстро. И Марку сразу показалось, что он что-то забыл – так всегда бывает. Если хвалят, значит, потом обнаружится какой-то неизвестный косяк.
Он перекладывал продукты в холодильник, раскладывал яйца – и представил, как одно из этих яиц выскальзывает из рук. Отчётливо увидел желток в лужице белка, мамино «Что ты у меня за растяпа такая»…
– Маркуша, ты что завис? – Мама легонько тронула его за лоб. Точно, завис перед открытым холодильником.
– Да не, я просто Мартина вспомнил, – сказал вдруг Марк.
И точно: он вспомнил, как снежный шар раскололся и рассыпался в мелкую крошку прямо у него в руках. Никто не был виноват, он это знал точно, – сначала шар раскололся, а потом уже Марк выпустил из рук то, что от него осталось. Что это было, так и осталось неясным. Папа пытался что-то объяснить про термическую усталость стекла – возможно, и правда виной тому резкие изменения температуры. Но шара больше не было, и даже сам Мартин превратился в какие-то невнятные кусочки пластика.
– Знаешь, – сказала мама, – мы потом с папой пытались найти такого же. Искали на каких-то форумах коллекционеров… ничего так и не нашли.
– Хорошо, что не нашли, – кивнул Марк, – мне другой был не нужен.
– Я ведь так и не помню, кто его подарил? Откуда он у нас взялся? Ой, у меня кипит! – Мама бросилась к кастрюле.
– Тебе помочь? – спросил Марк скорее для порядка. Знал, что она его отошлёт – на кухне и так тесно; мама любит готовить в одиночестве.
– Иди отдохни; папа придёт – и будете резать салаты, а пока я сама, – и мама снова включила наушники.
Марк поднялся по лестнице к себе. Усмехнулся: надо же, «к себе», а ведь это совсем чужой дом. Но всё равно хорошо, что верхняя комната со скошенным потолком досталась ему.
Стеллаж с книгами до самого верха: треугольный, по форме стены. На нижней полке много книг, на каждой следующей – всё меньше. «Как ёлка», – подумал Марк. Вернее, как половина ёлки. Книги на самых разных языках, есть и на русском, но совсем старые. Есть ещё журналы, Марк полистал, отвернулся от пыли, зажмурился – не дышать! – потом поставил на место.
А что наверху? Не достать. Совсем маленькая узкая полочка, отсюда не видно.
Забрался на стул, потянулся – всё равно не видать. Но там точно что-то есть! Что бы ещё положить на стул? Коробки не подойдут, проломятся… а, конечно – книжки же! В детстве мама всегда подкладывала ему на стул сонаты Бетховена, чтобы сидел за пианино правильно. И тут так же можно.
Марк взял самые толстые книги с нижней полки в твёрдых переплетах. Положил на стул, проверил – нормально… надёжно вроде. Встал на краешек сиденья, держась за спинку. Потом – решительно – на стопку книг. Конструкция чуть шатается, но вроде ничего. Ничего. Марк оторвал руку от спинки, потянулся к стеллажу. И увидел… да нет, так не бывает! За толстым слоем пыли не рассмотришь, что там. Мало ли… Мало ли какие на свете бывают снежные шары.
Надо же, под самым потолком, как у нас!
Нет, не дотянуться – нужны ещё книжки.
Спрыгнул, поправил разваливающуюся стопку. Добавил толстый справочник по физике на немецком. Залез опять на краешек стула, потом на книги… отпускаю спинку! Отпускаю! Есть!
– Марк! – крикнула мама снизу. – Спускайся, папа вернулся!
– Я сейчас!
Он дотянулся до верхней полки – вот будет глупо, если вся конструкция сейчас рухнет!
Готово.
Марк спустился на пол, держа его в руках, не глядя. Зажмурился. А потом раскрыл ладони и осторожно сдул пыль. Чихнул. Заслезились глаза.
Внутри шара шёл снег, кружился вихрем. А заяц в отчаянных, дурацких, невозможных жёлтых гетрах играл на пианино. Играл, как будто ничего не случилось, как будто всё как раньше!
– Мартин… это ты? – спросил Марк.
И тут включилась музыка. Нет, на шаре не было никакой кнопки, никакого тайного рычажка – и клавиши пианино не двигались. Но музыка отчётливо включилась у Марка в голове – та самая!
«С Новым годом, Мартин! – подумал Марк. – С Новым годом, мама! И папа! И… и Марта. И Демьян, и Савва, и все-все люди. С Новым годом, пусть всё будет хорошо!»
Всю неделю морозило, а тридцать первого вдруг отпустило. Воздух висел влажный и плотный, он непривычно тепло касался лица, а снег стал рыхлый, как мокрая вата, и лип к ботинкам. Спускаться вниз по крутой тропе вдоль яра было стрёмно, но Сашка топал так уверенно, что Кате было неудобно признаться в своём страхе. Вот и приходилось идти следом, всё ниже и ниже.
Нога опять поехала, Катя еле успела вцепиться в ветку, торчащую на уровне лица, – в темноте не понять, что там растёт, но что-то колючее больно впилось в кожу через перчатку. Сашка дал ей фонарик, но тот только мешал, да и руки лучше иметь свободными – иначе как хвататься? Сам Сашка обходился без света, так что Катя тоже скоро выключила фонарик и сунула в карман. Ночь была всё равно какая-то белёсая, небо висело низкое, серое, и тоже как бы влажное. Всё вокруг как будто светилось неясным тусклым светом: и небо, и снег на яру, и шапки на соснах. Только сами сосны оставались чёрными застывшими истуканами. Стояли вокруг, как памятники. А когда вдруг расступались, становилась видна река – белое холодное поле. И оно тоже светилось. Катя в эти моменты замирала, вглядывалась – и снова торопилась следом за Сашкой: боялась отстать.
Было очень тихо.
– А лёд прочный? – с тревогой спрашивала она, догоняя.
Сашка не оборачивался, отвечал коротко и как-то мрачно, будто был недоволен, что она с ним идёт. Хотя сам позвал. И был рад, что она согласилась. Это Катя точно знала. Чувствовала.
– Один день только теплынь, что с ним станет.
– А ты откуда знаешь?
– Так я же ходил с утра.
– Ходил? Зачем?
– Так лунки ставить.
«Так, так». Любимое слово. Как у его отца. Мама вообще зовёт дядю Толю такалкой. А Катя только сегодня заметила. Она ко многому у них в семье сегодня присмотрелась как впервые, с каким-то особенным вниманием. Сама себе удивлялась: будто не знала их с детства: и дядю Толю, и тётю Марину, а только увидела. Приехала знакомиться. Катя усмехнулась от этой мысли. Хотя она ведь и в их доме на краю пустой деревни, у самого леса, однажды тоже была: тёмная улица, четыре дома жилые летом, а зимой вообще никого. Гришины каждый Новый год здесь встречают, у них это обязательная традиция, а Совенки приезжали давно, Кате лет семь вроде было. Сашке, значит, восемь. Но она ничего не запомнила с того раза, только что снега было неправдоподобно много. Так что папа и дядя Толя шли перед машинами с лопатами и расчищали дорогу от самой трассы, через лес, а они с Сашкой на следующее утро, первого января, прыгали в сугроб с крыши сарая.
– Ты обещал сказать, зачем мы туда идём. – И про себя добавила: вдвоём, без родителей. Хотя тут вопроса не было: нутром Катя знала почему и была уверена, что должно быть именно так.
Так.
– Так моим уже не надо. А твоим нельзя.
– Почему это? – Катя опешила. Такого ответа она не ожидала. Скорее, она ожидала, что Сашка просто промолчит и сделает вид, что ничего не слышит.
– Так это последняя.
– Кто? Что? – Она попыталась пойти быстрее, чтобы догнать его, но нога опять поехала. Катя ойкнула, сползла сразу на полметра и удержалась, только поставив ноги носками друг к другу – как на якорь налетела.
– Рыбка. Сегодня последняя должна всплыть.
– Какая ещё рыбка? – Катя решила, что ослышалась.
– Серебряная.
Из Сашки всегда клещами надо тянуть. Но мама считала, немногословие – хорошее качество для мужчины. Дядя Толя вообще молчун. Сашка хоть на вопросы отвечает. Но иногда так, что бесит.
– Какая ещё серебряная? Ты можешь по-нормальному объяснить?
Тут оказалось, что они уже спустились. Сашка спрыгнул, обернулся и протянул Кате руку. Воспитанный, всегда такой был, но сейчас Кате показалось в этом что-то особенное. Какое-то проявление внимания. Как будто это не Сашка, с которым они росли вместе, а нормальный какой-нибудь парень. Незнакомый в смысле. Но классный. Катя подала свою руку, ощутила приятную опору и легко спрыгнула вниз.
Оказалось, на лёд. Стоило об этом подумать, как сердце подкатило, а в ладони ударила горячая волна. Река тут подходила под самый яр, без какой-либо полосы берега – бух, и в воду. Или прыг – и на лёд.
А вокруг ночь, темнота, или точнее – мутная белизна. И безграничное полотно Волги перед ними. Дальний берег не просматривался, небо ложилось сразу на реку, сливаясь с нею где-то далеко впереди.
Сашка уже повернулся и снова топал вперёд, в белёсую пустоту, – чёрная фигура на белом поле. И даже снег под ногами не скрипит – мокрый потому что.
Катя поспешила следом.
– Слушай, ну ты объяснишь, нет? Какая вообще рыбка? Мы что, рыбачить сюда пришли? Подлёдная рыбалка типа?
Катя попробовала засмеяться, но не получилось. Подумала: а вдруг правда? Вдруг это проверка такая – ну, взять женщину на рыбалку. Хотя Катя не знала, что Сашка этим увлекался. Он скорее по компам западал. Но мало ли чего она о нём не знает? Вдруг это у них семейное, как Новый год в деревне?
Она обернулась – яр удалился, сосны, растущие вдоль обрыва, как будто врастали кронами в небо. Деревни, точнее, домика Гришиных, единственного, где сейчас горел свет и были люди – её и Сашкины родители, – отсюда не видно. Он остался за стеной леса. Вместе с родителями. Вместе с теплом, ёлкой, глинтвейном и шампанским, шашлыком и запечённой уткой, салатом оливье и из крабов, горячими пирогами – тётя Марина прямо тут, в печке напекла. Катя видела их, но не успела попробовать ни одного. В общем, всё это тёплое, семейное, привычное было сейчас где-то там, за чёрной лесной полосой. А они здесь – в белёсой речной пустоте. Перспектива сидеть на льду, склонившись над лункой, когда взрослые там празднуют, не улыбалась. Катя подумала даже: может, зря она согласилась идти. Но он же сказал, это важно. Она поверила. И мама сказала: иди. И тётя Марина. Они как будто знали, что там будет. Да и Катя хоть и не знала, но подозревала или, скорее, предвкушала.
Только не рыбалку же.
Она бросила тоскливый взгляд на Сашку – тот успел уйти далеко, чёрная фигура стремительно уменьшалась, забирая вдоль яра и немного в сторону от него, – и поспешила опять догонять. Даже перешла на бег.
– Их дед наделал. Говорят, ровно сто штук. Ну, или, может, сто одна. Точно никто не знает, – сказал Сашка, как только она до него добежала. Кате даже показалось, он говорил всё это время, просто не заметил, что её сзади нет, и уже всё рассказал, а она теперь ничего не узнает.
– Кого?
– Да рыбок. Серебряных. Если сто, тогда сегодня будет последняя. Только это не точно.
– Блин, – простонала Катя. – Я ничего не понимаю. Каких…
– Здесь.
Сашка остановился. Катя обогнала его и остановилась тоже. Перед ними во льду была лунка – чёрный провал на белом поле. Небольшая и круглая. Чёрная вода блестела в ней, отражаясь серебром. Над ними возвышался яр, острый выступ врезался в реку, как нож. Сзади же лежала пустота, Катя чувствовала её спиной, можно не оборачиваться. Передёрнула плечами, перевела дыхание – и вдруг оказалось, что вокруг совершенная, какая-то невозможная тишина. Плотная и мягкая. Как будто не было бесконечного пустого пространства, а наоборот, они стояли в маленькой комнате или даже в шкатулке, обитой бархатом. Всё было близко-близко. И яр с соснами. И эта лунка как провал в космос. И Сашка.
Катя посмотрела на него. Да, она знала, чего от него ждёт. Уже несколько месяцев. Когда поняла, что всё не просто так. Что сквозь их дружбу проступает нечто иное, новое. И даже больше поняла – что это все замечают. Взрослые: и мама, и тётя Марина. Конечно, дружат семьями, хорошие дети, знают друг друга с пелёнок. И возраст самый тот – Кате тринадцать, а Сашке на год больше. У Кати сердце застучало, когда она думала обо всём этом и в то же время старалась не думать. Только ждала, как это будет, как и что Сашка скажет. Нельзя же самой.
И вот какое он выбрал время и место. Прикольно, нечего сказать. В этом весь Сашка.
Она улыбнулась.
– Дед был ювелир. И механик. – Сашкин голос прозвучал в тишине близко, будто над ухом. – Он часовые механизмы делал, сверхточные по тем временам. – Сашка присел перед лункой, достал что-то из кармана – блеснуло холодной сталью – и разгрёб ледяную шугу на воде. – Он у царя был придворным часовщиком. Была такая должность.
– У какого царя?
– Так у Николая. Второго.
– А.
Катя присела рядом и посмотрела в воду. Чёрная клякса на белом полотне. Блестящая клякса. То, что Сашка рассказывал, походило на сказку и убаюкивало, но Катя поняла, что всё равно волнуется, и инстинктивно продвинулась ближе. Их коленки соприкоснулись. Она почувствовала тепло Сашки и поняла, что замёрзла. Хоть и не очень холодно, а всё-таки зима.
– Это когда было-то?
– Так вот. В начале прошлого века. Он сам отсюда, из этой деревни, а учиться поехал в Петербург. Его тут губернатор заметил, вроде как талантливый мальчик. Взял к себе в дом. Воспитывал, отдал в реальное училище.
– Реальное?
– Тогда так естественное образование называли. Или техническое. А потом в Петербург. Там он во дворец попал, я точно не знаю как. И ещё он всякие вещи делал, драгоценные. Ну, ювелирные. Музыкальные шкатулки, например. У него были заказы большие. Причём он с золотом не работал, он серебро любил. Благородный металл. Белый.
– А что, золото не благородный?
– Ну, тоже, конечно. Просто ему больше серебро зашло. Вот. А потом революция. Кто куда. Он почему-то не уехал за границу, а вернулся сюда, в деревню.
– Ну и зря. Отсюда надо валить. У меня и родители так считают.
– Мои тоже, – сказал Сашка и вдруг осёкся. Поднял глаза, быстро и как-то странно посмотрел на Катю. Он соврал, никогда его родители такого не говорили. А почему соврал – непонятно. Потому что она этого ждала? От досады он вдруг резко протянул Кате нож, который держал в руках, – в темноте опять блеснула сталь. – На вот.
– Зачем?
– Леску резать. Она когда всплывёт, я схвачу, а ты режь. Там надо быстро. Ты пользоваться умеешь? Так. – Он забрал нож обратно и взмахнул рукой – корпус распался надвое, обнажилось лезвие. Чик-чик, одно движение кисти – и нож. Чик-чик, ещё движение – и всё пропало. – Принцип бабочки. – Сашка почему-то смутился своим быстрым, отточенным движениям – столько тренировался! – и снова уставился в лунку.
– Ага. – Катя держала нож на раскрытой ладони, он лежал тяжело и тупо, как дохлая рыба, только был тёплый от Сашкиной руки. – А мне зачем?
– Я же говорю: леску обрезать, рыбка всплывёт, она на леске. Её надо быстро резать, а рыбу держать. Неудобно одному, лучше вдвоём.
– А то что?
– А то назад уйдёт.
– И чего?
– Ничего. До следующего года.
Катя фыркнула.
– Ты издеваешься? Какая рыба, какая леска?
– Так я же рассказываю. Дед из Петербурга сюда вернулся. А тут коммунисты. В Поволжье голод. Отбирали всё у всех. А у него с собой материалы были.
– В смысле?
– Так серебро. И он его спрятал. А чтобы не просто так, он наделал рыбок из этого серебра. И что-то вроде ящика. Тут не знаю, но мы с отцом думаем – там ящик.
– Где?
– На дне. Там, наверное, часовой механизм, он открывается, и из него рыбки эти всплывают. Раз в год. С тридцать первого декабря на первое января.
– Прям на Новый год? – зачем-то переспросила Катя.
– Ну да. И вот они всплывают, по одной каждый год, и их можно забрать. Если тут будешь. А чтобы не потерялись, если никто не взял, там леска, она их назад втягивает. Ну, мы так думаем, иначе для чего она? На самом деле мы ни разу не видели.
– А саму рыбу видели?
– А то – конечно.
– Сашка, а ты не того? – Катя хотела сказать «не звездишь», но осеклась: уж очень не подходило слово под обстановку. Он же вон как всё продумал. И ночь, и река, и сказка эта. А она типа такая крутая, ничему не верит. Дурочка, всё испортит только.
– Чего – того? У нас семья за счёт этих рыбок и выжила! – Сашка вдруг завёлся. – И в голод, и в войну, и после. Их так и таскали, каждый год по одной. Продавали, на хлеб обменивали. Серебро – оно же всегда в цене.
– Лучше б золото, – пробормотала Катя.
– Чего? – К счастью, он не расслышал.
– Холодно, говорю. – Она и правда поняла, что ей холодно. Выпрямилась, потопала, разогревая ноги. Тут же вспомнила, что стоит на льду и под ними глубина. Мало ли какая. Проверять не хотелось. Нож ещё этот, жжёт ладонь даже через перчатку. Катя сунула его в карман. – И что теперь?
– Ничего. Ждём.
– Долго?
Он достал телефон, посмотрел время.
– Скоро уже. Они ровно в полночь всплывают.
– Какой дед твой романтик был. – Катя подавила зевок. Нельзя показать, что она не верит. Или верит? Катя сама не знала.
– Не романтик. Это же логично. А то бы сразу всё достали – и что? Лучше по одной.
– Все сто штук?
– Может, сто. Может, сто одна. Или девяносто девять. Никто толком не знает.
– Так что, это сто лет уже? – Катя вдруг начала понимать суть истории.
– Так да. Может, и больше. Тут не всегда приходили. В войну прадед не ходил. А потом снова. Так что никто толком не знает.
– А посчитать?
– Их же у нас нет. В смысле не все. Какие-то продали, какие-то переплавили. Одну папа маме подарил, вот её она сохранила. Когда жениться собрался.
Катя почувствовала приятный жар. Он появился из живота, растёкся в груди и ударил в лицо. Стоит, наверное, сейчас вся красная. Хорошо, что темно, да Сашка и не смотрит.
– Слушай, я что-то не поняла – а почему же дед? Если это всё вон когда было. Он тебе не дед же.
– Не дед. Его просто так все называют. Ну, отец, в смысле, дядя. И дедушка звал. На самом деле он даже не родной нам. У него самого семьи не было. Он не женился, а про рыбок этих рассказал своему племяннику. А это был, получается, мой прадед. А он тогда прапра… Да ну на фиг, замучаешься считать!
– Неважно. – Катя отмахнулась. Действительно, какое это имеет значение? Зачем она вообще спросила? Всегда во всём хочет разобраться. Зануда.
Над рекой громыхнуло. Петарды с шипением стали выстреливать в белёсое небо, освещая спины сосен. Долетало глухо, как из-под ваты.
– О, всё. Новый год. – Сашка снова присел. – Нож доставай.
Катя смотрела на берег. Петарды привёз папа. Это они там стреляют. Катя представила, как они выскакивают из дома, как кричат, радуются, друг друга поздравляют. Загадала: пусть год будет счастливым. И у них с Сашкой. Пусть.
Сердце зашлось так, что стало тяжело дышать.
Она снова опустила глаза к лунке. Чёрная вода, как провал, как чей-то пустой глаз, блестела под ногами.
Неужели всё правда, мелькнула мысль. И сейчас всплывёт рыбка из серебра. Представилось что-то маленькое, подвижное, с механическим сочленением хвоста.
Сашка почему-то не смотрел больше в воду. Он выпрямился, стоял напротив и глядел на Катю в упор. Она почувствовала, как в животе неистово забился комок.
– Катя, я тебе давно хотел сказать. – Он начал и замолчал. Возникла тишина, как провал, как чёрная лунка под ногами. А потом над деревней снова затрещало. Папа достал из машины новую коробку – поняла Катя.
И тут Сашка резко наклонился над лункой, будто упал, и быстро поцеловал Катю в щёку.
И тут же отпрянул, словно его отбросило.
Петарды смолкли, и навалилась уже самая настоящая тишина – та плотная, как в мягкой комнате. Ни звука, ни ветра. Только вода у ног поблёскивает, будто кто-то смотрит на них снизу, из-под толщи льда.
Катя сделала шаг назад, как будто качнулась. Слабо подняла руку. Она не понимала, что надо теперь делать и говорить. Сашка тоже не понимал. Оба проследили за движением её руки – она сжимала нож, стальную бабочку – чик-чик, – острое лезвие было направлено вперёд. На Сашку. Это получилось само собой.
– Прости. Я дурак.
Голос его снова был ниже и спокойнее.
– Дурак, да. – Катя кивнула на автомате. «И ты всё испортил», – хотела сказать, но не успела – краем глаза заметила, как что-то блеснуло у самых ног.
В этот же момент Сашка упал на колени и ухнул под лёд. Нет, показалось – только руки опустил по плечи.
– Нож, режь, ну!
Она нелепо замахала, ничего не видя и боясь попасть ему по лицу.
– Что? Куда?
– А, блин!
Бабочка, взмахнув половинками рукоятки, как крылышками, перевернулась и ушла под воду.
Сашка поднялся. С рукавов текло.
– Блин, Саш, прости. Я ничего не видела. Вообще ничего.
– Ладно. Неважно.
– И что теперь?
– Всё.
– Что – всё?
– Айда домой. Родаки ждут уже.
Он перешагнул чёрную лунку и потопал вдоль яра – чёрный мазок на белом полотне. Катя чувствовала, что у неё дрожат руки. «Я всё испортила. Нет, почему я? Он всё испортил! Но как же так? И ничего уже ничего поправить?»
Она побежала следом.
– Сашка! Саша, подожди!
Он не оборачивался.
Ну зачем он это сказал? Кому это было нужно? Она чувствовала, что между ними стремительно, с каждым шагом вырастает преграда. Дружба кончилась. И ничего на её месте уже не возникнет. «Завтра уедем. Прямо утром. Как только папа проснётся, сразу. Ни минуты не останусь здесь, с ними со всеми. И больше никогда. Ни слова ему не скажу. Как он смел? Я ему вообще кто?»
– Саша!
– Что?
Он остановился и обернулся. Она не ожидала и налетела на него. Чуть не столкнулись.
– Так это что, правда?
Он смотрел мрачно. Как будто стал старше. Вот так вот сразу, за минуту – на несколько лет.
– Что?
– Ну, про… про рыбку эту. Про рыбок.
– Неважно уже. Идём.
– Как неважно? А мне важно! Мне очень важно, ты слышишь меня! Я хочу знать!
Она услышала свой крик в тишине и оборвала себя – ещё не хватало разреветься.
– Идём. Нам ещё наверх лезть. Обратно сложнее.
Он подошёл к яру в том месте, где спускалась тропа, потянулся, зацепился за что-то и полез в гору.
Было видно, что это и правда сложнее.
Сосны чёрными истуканами прорастали в небо, начинался новый, две тысячи двадцать второй год.