Русский поэт поколения тридцатилетних. Преподаватель РУДН. Автор «Российской газеты». Редактор рубрики «Дебют» журнала «Аврора». Лауреат Всероссийской премии имени Андрея Дементьева. Стипендиат Министерства культуры РФ. Член правления Санкт-Петербургского союза литераторов. Основатель продюсерского центра «Всемпоэзии».

В «АСТ» выходили книги стихотворений «Веснадцать» (2014), «Неудержимолость» (2015) и «Под небом русского цвета» (2024).

Родился в 1988 году. Автор нескольких поэтических сборников. Публиковался в журналах «Юность», «Север», «Аврора», «Пироскаф» и др. Участник поэтических семинаров Дмитрия Воденникова (школа писательского мастерства «Пишем на крыше»), Зимней школы поэтов в Сочи и т. д. Живет в Москве.

Живу в Казахстане. Финансист по образованию, работаю продакт-менеджером и коммерческим писателем в финансовых организациях. Писать рассказы – мое хобби. Учусь на сценариста.

Пишу постмодернистские рассказы, построенные на абсурдных и ироничных идеях. Герои рассказов – обычные люди, попавшие в необычные обстоятельства и рассказывающие о пережитом опыте. Их язык прост и походит на разговорную речь. Они не видят ничего парадоксального даже в самых необычных, фантастических и порой мистических событиях. Для них все это – рутина, с которой наверняка сталкиваются другие люди.

Марк гордился тем, что его считали занудой. И пусть многим могло показаться, что он живет скучно, ему это, наоборот, очень нравилось. Нравилось коллекционировать привычки, как другие коллекционируют марки или монеты. Нравилось просыпаться рано утром, пока спят остальные, а в особенности соседский мальчишка со своим проклятым мопедом. Нравилось есть овсянку на завтрак, хотя в детстве он ненавидел ее больше, чем школу, а школу ненавидел настолько, что однажды даже поджег парту. Нравилось читать утреннюю газету, чтобы делать вид, что он разбирается во всех этих событиях, которые толкают мир к третьей мировой. Нравилось ходить на работу пешком, хотя и ходить, по большому счету, он никогда не любил.

Его успокаивала эта рутина. Он находил в ней убежище от незапланированных событий, которые в любой момент могут ворваться в жизнь и превратить ее в сущий кошмар.

Однажды произошло как раз такое событие: посреди кухни прямо во время завтрака материализовался огромный белый кит. Самый настоящий. С плавниками. И с черными глазами. Кит был настолько большим, что еле поместился на кухне, но каким-то образом не задевал своим телом кухонную утварь. Он парил в воздухе, как воздушный шарик на детской площадке, и издавал звуки, похожие на оперу в исполнении водопроводных труб.

– Ты что тут делаешь? – спросил Марк, не поднимая глаз от статьи, посвященной очередному политическому скандалу.

– Плаваю, – ответил кит таким тоном, словно это было обычным занятием для кита.

Марк кивнул в ответ. Он спокойно перелистнул страницу и приступил к статье о повышении налога на добавленную стоимость.

Кит сделал несколько кругов вокруг лампы.

– Прекрати, пожалуйста, – попросил Марк. – Я вообще-то пытаюсь сосредоточиться.

– А тебе разве не интересно, почему я здесь? – спросил кит обиженно.

– Честно? Нет! Я больше думаю о том, что приготовить на ужин.

– Вообще-то я здесь по важному делу. – Кит подплыл ближе. – Пришел напомнить тебе о том времени, когда ты мечтал летать.

Марк посмотрел на кита поверх газеты, как учитель смотрит на двоечника, пытающегося объяснить, почему не сделал домашнее задание.

– Летать? Как ты, что ли?

– Не обязательно как я. Просто летать.

– Звучит как что-то из разряда «а потом я проснулся».

– Ты мечтал об этом! – настаивал кит.

– Может быть, когда мне было семь или около того. Но это всего лишь детские мечты. Разве у них есть что-то общее с реальностью?

– Именно поэтому я здесь. – Кит приблизился так, что Марк мог разглядеть крошечные созвездия в его огромных черных глазах. – Чтобы вернуть тебе веру в невозможное.

Марк молчал.

– Ладно, раз ты все равно не даешь мне почитать, – наконец сказал он, отложив газету в сторону. – Что дальше? Будешь учить меня летать? Или это какая-то метафора про внутреннюю свободу и поиски себя?

Кит улыбнулся, если, конечно, это можно было назвать улыбкой.

– Для начала вспомни, что заставляло тебя чувствовать себя по-настоящему живым.

Марк вспомнил. Ему было семь, и он прыгал на старой кровати в бабушкином саду. Пружины скрипели, как несмазанная карусель, а он представлял, что однажды подпрыгнет так высоко, что сможет дотянуться до облаков и погладить их.

– Теперь закрой глаза и лети, – прошептал кит.

– Лететь? Как именно? На крыльях, как птица?

Как Супермен? Или…

– Неважно, – перебил его кит.

Марк напрягся.

– Не получается.

– Пытайся лучше!

Марк напрягся еще сильнее. На его лице появилось выражение человека, пытающегося вспомнить пароль от почты под дулом пистолета.

– Все равно не выходит.

– Значит, недостаточно веришь.

– Слушай…

– Не открывай глаза! Это важно!

Марк снова зажмурился.

– Вот так?

– Вспомни скрип кровати…

– Откуда ты знаешь про…

– Тихо! Просто вспоминай.

– Хорошо, хорошо…

– Вспомни, как ты прыгал на кровати и мечтал достать до самого неба. Пусть это воспоминание захватит твой разум. Расслабься и сосредоточься на ощущениях. Почувствуй ветер в волосах и запах травы. Ощути, как пружины подбрасывают тебя все выше и выше…

Марк вспомнил это ощущение. На мгновение ему даже показалось, что он действительно может взлететь, что гравитация – это просто глупая шутка физиков.

– А теперь оттолкнись от земли и лети!

Марк попытался. Правда попытался. Так сильно, что, казалось, вот-вот лопнет от напряжения. На долю секунды ему почудилось какое-то движение, но потом все исчезло, как сон после будильника.

– Не получается, – сказал он с разочарованием семилетнего мальчика, которому сообщили, что Дед Мороз – это переодетый в костюм нетрезвый сосед.

Ответа не последовало.

Когда Марк открыл глаза, кита уже не было. Он обыскал всю квартиру, заглянул даже в стиральную машину. Но так и не нашел ничего, что хотя бы отдаленно напоминало большого белого кита. Самого настоящего. С плавниками. И с черными глазами.

Фарид фотографировал разрушенные здания, потому что больше ничего не осталось. Ну, кроме оливкового дерева на крыше и его старой «Практики» с треснувшим видоискателем. Второй глаз он потерял давно, но это уже неважно – для фотографа достаточно и одного. К тому же, когда смотришь на мир через объектив, кажется, будто все его трещины и разломы – просто часть композиции.

Утренний воздух был густым, как суп из бетонной пыли и пластикового дыма. Фарид курил, стоя на краю крыши. Сигаретный дым казался почти прозрачным по сравнению с тем, что поднимался от руин. Скоро должен был прийти Калил – он всегда приходил, хотя делал вид, что не очень-то и хотел и вообще собирался остаться дома.

– Опять ты со своей допотопной камерой, – сказал Калил, появляясь из дверного проема. Он всегда так делал – появлялся внезапно, будто материализовался из утреннего смога. – Купил бы уже цифровую, как все нормальные люди.

– Нормальные давно уехали отсюда, – ответил Фарид, не отрываясь от видоискателя.

В маленьком прямоугольнике стекла город выглядел почти красиво – как декорация к фильму про конец света. Остовы высоток торчали, как кости мертвых динозавров. Внизу копошились люди – разбирали, строили, опять разбирали. Война закончилась, но никто этого не заметил. Просто однажды перестали падать бомбы, а все остальные звуки остались: скрежет металла, стук молотков, редкие выстрелы где-то на окраинах.

– Всю ночь не спал, – сказал Калил, присаживаясь на парапет. – Недалеко от дома опять была перестрелка, как в старые добрые времена.

– Как в старые добрые времена, – хмыкнул Фарид. – Ты становишься сентиментальным.

Он поменял пленку – движения отработаны годами, как солдатская привычка перезаряжать оружие. Отец научил этому еще до того, как начал фотографировать войну.

– Главное – поймать момент между… – говорил он, – между выстрелом и падением, между страхом и болью, между жизнью и…

Когда-то осколок оборвал эту фразу на полуслове. Теперь Фарид иногда заканчивал ее по-разному, в зависимости от настроения.

– Знаешь, – сказал он, наводя резкость на группу рабочих внизу. – Иногда мне кажется, что если я не сфотографирую все это, оно просто исчезнет. Как будто никогда и не было. Вот придут строители, построят здесь стеклянных башен, откроют бургерную с кофейней – и кто вспомнит, что здесь было до?

– Философ хренов, – буркнул Калил, но все-таки пошел следом, когда Фарид начал спускаться по пожарной лестнице. Металлические ступени дрожали под ногами, как струны расстроенной гитары.

Внизу город выглядел совсем иначе. Не картинка в рамке видоискателя, а живой лабиринт из бетона и арматуры. Каждый угол мог прятать опасность, каждая тень – превратиться в человека с оружием. Но Фарид видел только линии, текстуры, игру света. Через объектив даже мусор становился искусством.

Они шли медленно, огибая воронки и перешагивая через обломки. Калил держался чуть позади, как делал всегда во время патрулей. Старые привычки не умирают – они просто ждут своего часа.

– Смотри! – Фарид остановился перед растрескавшейся бетонной плитой. – Видишь?

– Вижу кусок старого тротуара, – пожал плечами Калил.

– Нет, смотри внимательнее. Это как застывшая лава. Видишь, как трещины расходятся? Будто кто-то заморозил взрыв.

Фарид опустился на колено, поймал в кадр причудливый узор трещин. Камера щелкнула, сохраняя еще один кусочек исчезающего мира.

И тут они увидели солдата. Молодого. Почти ребенка.

Он стоял среди руин, сжимая ржавую винтовку. Больше походил на дикого зверька, чем на человека. Грязные волосы, глаза как у загнанной крысы. Такие дети рождались уже после войны, но носили ее в себе, как генетическую память.

Калил потянулся за пистолетом – он всегда так делал, когда чего-то боялся. А боялся он часто, особенно после той истории с ракетами. Фарид помнил, как нашел его тогда в подвале, трясущегося и бормочущего что-то про голубей. С тех пор Калил не любил птиц и детей – говорил, что они слишком непредсказуемые.

Но Фарид уже поднял камеру. В видоискателе мальчишка в форме превратился во что-то большее – символ, метафору, знак вопроса. В его глазах читалась та же ярость, что когда-то горела в глазах отца Фарида, – желание выжить назло всему миру.

Мальчишка оскалился, как волчонок, готовый напасть. Его винтовка чуть приподнялась.

– Эй, ты! – крикнул Калил, наставляя пистолет. —

Брось пушку, или, клянусь прахом предков…

Фарид нажал на спуск за секунду до того, как все изменилось. Он успел поймать этот момент – между страхом и яростью, между «было» и «будет», между очередными витками спирали насилия. Возможно, именно для этого кадра он и таскал с собой камеру.

Позже, проявляя пленку в импровизированной лаборатории (бывшая ванная, красный свет от старой армейской лампы), он долго всматривался в этот кадр. Мальчишка на фотографии уже не казался страшным – просто еще один осколок войны, пытающийся собрать себя заново.

Фарид повесил снимок сушиться рядом с другими. В темноте они все выглядели одинаково – черные силуэты на сером фоне. Как тени людей, застывших на стенах Хиросимы.

Он подумал, что надо бы рассказать об этом Калилу. Но тот наверняка опять назовет его философом хреновым и предложит купить нормальную цифровую камеру. Но Фарид все равно продолжит снимать на любимую камеру – руины, детей, призраков прошлого. Потому что кто-то должен помнить, как выглядит мир в момент между разрушением и возрождением. Даже если для этого хватает одного глаза.

Родилась в Саратове в 1998 году. Прозаик, автор романа «Цирк» («РЕШ»), выпускница магистратуры «Литературное мастерство» ВШЭ, чемпионка мира по фигурному катанию на роликах.

Тренер сказал: ищите подешевле.

«Авито» пестрело платьями для фигурного катания разных размеров, дизайнов, орнаментов, материалов, цен. Нужного не находилось. Чат с тренером в ватсапе стал похож на доску объявлений: ссылки вытеснили текст, на каждый из вариантов, который скидывала я, тренер присылал свой. Более, как ему казалось, уместный. Обычно не того размера. Диана утонула бы в сто тридцать шестом, как тонула она в моих блузах, напялив их поверх пижамы: «Мам, я красивая?»

Самая красивая, дочь.

Платья, которые подходили Диане и устраивали тренера, были одинаковы в одном: как раз красотой они и не отличались. Я открывала «Авито» и выбирала чертово платье везде и всюду: в очереди в салон, на парковке, пока ждала Диану со льда, на кассе магазина. В одном объявлении кто-то застенчиво упомянул, что на «шовчике есть дырочка», и я поперхнулась чаем за рулем, не досмотрев фотографий, – автор объявления поскромничал, шов платья расходился прямо на попе. Искать дальше и ехать на примерку хотелось все меньше. Обивка сиденья и новые белые брюки объявления с «шовчиком» мне так и не простили.

Диане предстоял всего-то «юный фигурист», а я уже успела подумать, что с ракеткой для большого тенниса или с купальником для бассейна на первых этапах было бы попроще, но решила все-таки по одному из объявлений позвонить. Трубку взял мужчина. На все вопросы он отвечал только «да» или «нет», а когда я спросила что-то посложнее, про деньги, разворчался.

– Это вам не базар, написано же, что четыре тысячи – аренда, а если купить, то сорок. – И, помолчав, он добавил: – Восемь!

На это мне ответить было нечего. Я представила, как моя дочь делает прыжок в пол оборота и ковыляет дорожку шагов в платье за сорок восемь тысяч, и мне стало дурно: чай попросился наружу – белые брюки второго чайного пришествия не перенесли бы. Я успокоила себя обычной мантрой, которую выучила на второй день в раздевалке ледового дворца: «Тут так принято». На катке действительно было принято многое, о чем в приличном обществе лучше молчать. Так что я проглотила и мантру, и чай и решила позвонить по следующему объявлению. Хозяйкой платья номер два значилась Александра с милым селфи на аватарке. Александра говорила тягуче, почти как ленивец из «Зверополиса», и пока она дошла до конца фразы, начало я уже успела забыть. Общий смысл сводился к тому, что «платюшко можно приехать посмотреть», и я коротко попросила Александру написать мне адрес и время в чат. И правильно сделала. Кривоколенный переулок в исполнении Александры занял бы еще добрых пять минут.

Диана выбежала с катка, щеки на бледном лице – горящая клюква в сахарной пудре, яркая крапинка, это у нас что-то семейное, от моего папы. Запыхавшаяся после ОФП, она плюхнулась в детское кресло.

– Ма, мам, ты нашла? – Вопрос вырвался у нее против воли, знала же, что я не люблю, когда клянчат. Но с первым платьем для выступлений можно все простить.

– Смотри, едем? – И я передала назад телефон.

Диана даже не взглянула на размытое фото.

– Едем, едем! – заверещала она, заерзала.

Я отпустила сцепление и нажала на газ, навигатор забился в истерике перестроенных маршрутов – пытался обмануть московские пробки. Диана вскоре уснула. Я смотрела на нее через зеркало заднего вида и думала, сколько еще меня ждет на этом пути поисков – платьев, коньков, хореографов… Мамы фигуристок из старшей группы часто жаловались на все, что составляло привычный быт их детей: вот программу поставили, а там дорожка только второго уровня, тренер орет, что надо переделать, а хореограф уперся – четвертый уровень-то стоит, но она на него не выкатывает; вот очередной выскочке «нагрибовали», потому что она у тренера Д., а мы у тренера Н., вот нам в Федерации сказали, что по этому протоколу разряд не присудят…

Проблемы мам фигуристов стояли особняком от обычной жизни: где-то там далеко рос доллар, решались судьбы целых стран, вручались «Оскары» и Нобелевские премии, но мамы фигуристов были непреклонны. Повышение цен волновало их, только когда в магазин «Твиззл» завозили новую поставку коньков на треть дороже предыдущей, начало года считали не с первого сентября, а с первых сборов, конец же знаменовался каким-нибудь итоговым первенством водокачки. Пока весь мир обсуждал Трампа, в раздевалках почти каждого ледового дворца ахали-охали от падения Юдзуру Ханю с четверного акселя и восторгались «нашим американцем» Малининым. Это был параллельный мирок внутри мира реального, большого. И мы с Дианой все больше становились его частью. С каждой тренировкой я чувствовала, как начинаю говорить на чужом языке: слова «перекидной», «аксель», «сальхов» и «тулуп» стали частью обихода, не удивляли и другие изощренные названия – «ревью», «дедакшн», «недокрут».

Я все больше понимала, как это – быть мамой фигуристки. И, надо признать, мне даже нравилось.

Александра-с-Авито встретила нас в общем коридоре. Она передала мне наполовину расстегнутый чехол для одежды, в котором покоилось платье. Покоилось, потому как шифоновая юбка смялась и загнулась под весом тяжелого чехла, а сетка, рассчитанная на узкие детские плечи, трещала по швам, натянутая на старую пластиковую вешалку для мужских пиджаков. Жалость на лице было скрыть невозможно. Платье, королевское, все в перламутровых стразах, сшитое на заказ, погибало под гнетом обыкновенных вещей – вешалки и чехла.

– Мерить будете? – протянула Александра. Видимо почуяла, что я собираюсь уйти.

Я уже хотела ее разочаровать, но Диана запрыгала на месте, засуетилась, глаза у нее сверкнули таким же перламутром, каким светилось платье, и я тяжело вздохнула. Если по милости Дианы мы купим это чудовище, мне придется искать еще один костюм. Тренеру ничего не будет стоить отлупить меня за состояние сетки вот этой самой вешалкой. На катке влетало всем, и мне приходилось переживать это вместе со своей мантрой «тут так принято»: Диане нравился каток, а я любила Диану.

Видимо, медлительную Александру тренер никогда не выставлял из тренерской вон, потому что она была полностью уверена – с платьем все прекрасно. Она пригласила нас в квартиру, показала комнату, где можно переодеться, а потом попыталась проводить Диану к зеркалу. Зеркало не понадобилось: плечи у платья были растянуты так, что под мышками висел шмоток сетки, в который при очень сильном желании поместилась бы еще одна Диана.

Я попросила дочь поднять руки в стороны и показала Александре, почему мы не возьмем платье.

– Давно у вас оно? – не удержалась я, когда мы стали уходить. – Почему продаете?

– Бросили, – необычно коротко ответила Александра и закрыла за нами дверь.

Она добавила меня на «Авито» в черный список прежде, чем я успела оставить отзыв о продавце. Похоже, я была не первой, кто отказался купить перламутровый кошмар.

План тренера «найти подешевле» терпел крах. Объявления до пяти тысяч рублей были отсеяны на этапе Александры, и на следующее утро мы рванули на другой конец города: в Видном, у черта за пазухой, предлагали почти новое платье за десять несчастных тысяч. Россыпь страз «Сваровски» и вышивка, выкрашенная с модным переходом юбка – главные специалисты по сплетням в раздевалке точно бы не упустили такой шанс. Недолго думая, я собрала Диану, отпросила ее с хореографии, и мы поехали в Видное.

Радио зашепелявило, как только мы съехали на шоссе, и я выключила его.

– Ма-ам, а мы тоже когда-нибудь бросим фигурку? – спросила Диана, когда шепот радиопомех стих.

Слово «фигурка» она подцепила недавно, до этого мы всегда называли ее занятие просто льдом или катком. Я мысленно прокляла медлительную Александру за честность при ребенке, а еще пожалела, что сама спросила, почему продается платье.

– Если тебе еще что-то понравится, – осторожно начала я. – Всегда можно уйти.

– А если мне больше ничего не нравится?

В зеркало заднего вида я заметила, что Диана смотрит в окно. Она задумчиво ковыряла заусенец на большом пальце, и я решила быть честной с ней, но все же – не до конца. Каждая мама фигуристки обязана стать реалистом и помнить, что лед – это не навсегда, а отрывать примерзшие конечности от него очень и очень больно. Об этом тоже говорили в раздевалках – что-то эти женщины точно знали лучше меня.

– Дочь, а зачем тогда бросать?

Диана перестала ковырять заусенец, а я всмотрелась в указатели: до поворота на Видное оставалось два километра.

Адрес, по которому проживало платье номер три, оказался старым таунхаусом, каких в Подмосковье я никогда не встречала. Красный советский кирпич и мещанский садик с кустами роз и тонкими яблонями. Под калиткой непутевая ершистая елка уткнулась ветками в забор. Все было картонное, ненастоящее: толкни пальцем – и развалится, как декорации на съемочной площадке, в которые веришь, если на них смотреть через камеру. Мы поднялись на веранду, заставленную рассадой, и я позвонила в дверь. Диана все еще оглядывалась на садик с яблонями и розами (так ей все это было непривычно после нашей квартиры в безликой роте новостроек!), когда на пороге появилась дама, смутно похожая на свой дом: платье в горошек, платочек повязан на шее на манер пионерского галстука, а поверх всей этой ностальгии по шестидесятым накинут расшитый китайский халат тончайшего шелка.

– Пардон, – присвистнула дама, и свисту этому позавидовал бы даже красный советский кирпич, летящий с крыши. – Я только зашла, с этими головорезами разве переодеться?

И не успела она запахнуть халат, как на веранду из-под ее руки высыпала тройка мальчишек – все на одно лицо. Они стали о чем-то спорить, а потом уперлись тремя парами глаз в Диану и замолчали, притихли.

– Я – Вениамин, старший тут, – важно выступил вперед один из парней и протянул Диане ладонь.

Диана замерла, я тоже. Погоня за платьем давно превратилась в сюр, которому для полного счастья не хватало драматического финала: сейчас эта тетушка скажет, что продает платье и коньки в надежде покрыть долги, и, вообще, дом тоже заложен давно, а они – банкроты, потому что в новые времена манеры и родовитость никто не ценит.

Я подтолкнула Диану. Она пожала руку Вениамину и сорвала невидимый предохранитель: мальчишки снова загалдели.

– Диана. Фигуристка, – сказала Диана, подумав, и я заметила, как дама в дверях улыбнулась.

– Что же вы на пороге… Пойдемте, пойдемте, милости просим! – засуетилась дама, полы халата заметались по паркету, и мы проследовали за ней. – А ну марш в дом! – прикрикнула она на своих мальчишек менее милостиво. – Вот шпана, а!

Дама усадила нас пить чай, а сама завалила Диану вопросами. Диана еле успевала уминать предложенный ей зефир и горький шоколад («Я-то знаю, что фигуристам можно!» – изрекла дама), обжигалась горячим индийским чаем, но на вопросы отвечала резво, и сколько катается, помнила безошибочно, и какие прыжки уже знает, и сколько оборотов «сидит в волчке». Дама подливала кипяток и все спрашивала и спрашивала, а я смотрела на дочь и не замечала, что мышцы щек у меня начало ломить от улыбки и гордости.

– Ну так, платье, – сказала хозяйка наконец и вышла из кухни.

Вернулась назад она с легким куском ткани, сверкающим, невесомым, как тройной аксель в исполнении Валиевой.

– Вот оно, последнее осталось, все распродала, доче уже и не надо. – Она снова засуетилась, широкие рукава халата вздрогнули, или мне так показалось.

Диана привстала со стула и протянула руки к платью. Завороженная, дочь смотрела на него и не могла оторваться.

– Сначала руки – мыть! – отрезала дама и выпроводила Диану в ванную комнату.

«Сразу видно, мать четверых», – подумала я.

– Стразы тут «Прециоза», чешские, лучше всяких «Сваровски», никогда разницы не заметите, – продолжила рассказывать дама, расправляя нежную белую юбку с переходом в лиловый. – Ткань, видите, выкрашена, на заказ шили, где весь «Хрустальный» шьет, знаете?

Я мучительно пыталась вспомнить из своего «раздевалочного словаря мам» хоть что-нибудь про чешские стразы «Прециоза».

– Почему продаете? – буднично спросила я, чтобы хоть как-то поддержать беседу.

Дама резко замолчала.

– Я сейчас все продаю, – заявила она.

Я не стала больше задавать вопросов. Диана вышла из ванной и направилась в гардеробную на примерку. Платье село идеально: на ключицу легла нить искусственного ожерелья из страз, и Диана закружилась по просторной гардеробной комнате.

– Ну, принцесса, принцесса Диана! – смеялась дама, но теперь в этом смехе я ощутила нотку зависти, а еще – хруст перемороженного льда, который я успела выучить за время, проведенное на катке, и такую тоску, в которую нельзя заглядывать – утонешь, и не спасут.

Я спросила, где уборная, побоявшись, что в этом доме слово туалет – ругательное, и когда проходила мимо камина, зацепила взглядом рамку с фотографией: на фото мужчина, присев на одно колено, обнимал за плечи маленькую девочку в коньках, в бело-лиловом платье. Я остановилась, не дойдя до туалета. Угол рамки обвивала широкая атласная лента. Черная.

На автомате я преодолела череду коридоров и вернулась в гардеробную. Диана отказывалась снимать платье, дама умоляла подумать. Я почти силой стянула с дочери тугой, крепко сшитый купальник и заставила одеться в свое. Дама бежала за нами до двери. Я не хотела оборачиваться, клубок черствых ниток – жалости, злобы, страха – подступил к горлу.

– Возьмите так, я его видеть не могу! – взмолилась дама. – Оно ничего плохого ей не сделает, зла не причинит!

Хозяйка дома заикалась, бросала косые взгляды на портреты на стенах: ее муж и дочь смотрели с фотографий осуждающе.

И тут я сдалась. Вытащила из кошелька деньги, заготовленные на платье, положила на туалетный стол в прихожей. Потянула из рук дамы белую ткань и прямо так, без чехла, вынесла платье к машине. Диана просияла. Я закинула платье на заднее сиденье в какой-то пакет. Обратно ехали в тишине.

– Мам, а что такое пре-ци… пре-ци… прециоза?! – наконец выговорила Диана.

Я помолчала, а потом решила сказать правду, но не такую, как на пути сюда, а настоящую правду.

– Это когда тебе кажется, что стразы – «Сваровски», и блестят они, как «Сваровски», и все у них… – Я выдержала паузу. – Намного красивее, чем у других. А потом присмотришься, а стразы на платье – «Прециоза».

– И у меня «Прециоза» теперь? – разочарованно протянула дочь.

– Нет. – Тут я спохватилась, что снова лгу во благо. – У тебя – «Сваровски».

Мы выехали из Видного, солнце в зените слепило, и я, разморенная его жадными лучами, устало всматривалась в залитую светом дорогу – белую, как новое платье Дианы, которое мне еще предстоит запретить ей надевать.

Писатель и журналист. Родилась и выросла в Одессе. Живет в Москве. Окончила журфак МГУ. Кандидат филологических наук. В свое время принимала участие в работе 20-й комнаты журнала «Юность», где получила награду «Золотое перо». С 2001 года работает в «Российской газете». Программный директор Фестиваля экранизаций «Читка».

«Сегодня мы пойдем в гости к моей подруге. Она – Старая дева», – сказала мама.

Мне сразу стало не по себе. Я не раз слышала мамины разговоры по телефону, где она о ком-то говорила: «Осталась Старой девой». Я представляла себе некрасивую тетку с блеклыми волосами в серых или коричневых чулках. Они были как у бабушки – советские, плотные, рифленые. Тоже некрасивые. И заштопанные. Старая дева была сутулой, в очках и слегка прихрамывала. Еще у Старой девы в моем понимании обязательно должен был быть крючковатый нос, скрипучий голос – она недалеко ушла от Бабы-яги. Такие никому не понравятся, и никто на них не женится.

То ли дело моя мама-красавица и ее милые подружки. Все они – с высшим образованием. Умные. Могут часами говорить про математику и Муслима Магомаева. Еще про писателей Валентина Пикуля, Леона Фейхтвангера и Ирвина Шоу. Незнакомые мне тогда еще имена я на слух заучила наизусть. Но о чем бы ни говорили, все заканчивается разговорами о нас, о детях. Хорошо ли Лиля играет на пианино, Саночка – на скрипке, достаточно ли спортивен Валерик и так далее. Интересно подслушивать, а потом обсуждать. Мы-то себя видим совсем не так, как взрослые, а особенно – мамы.

Я пошла собираться. Надела любимое платье – синее в белый горошек. Попросила маму сделать высокие хвостики и повязать их белыми бантами: надо же этой Старой деве показать, как должна выглядеть нормальная женщина – та, которая за собой следит. Мне всегда нравилось дразниться – почему бы не подразнить эту обделенную судьбой несчастную. Надо же – никто замуж не берет. Моя мама и та, хотя и поздно, но вышла замуж и меня родила. А эта… Я начала считать, сколько Старой деве лет. Если она мамина ровесница – то ей уже вряд ли «светят» какие-то дети. Тогда не было принято рожать поздно.

«Мама, сколько лет Старой деве?» – спросила я.

«Не вздумай ее так называть, – велела мама. – Она чуть постарше меня. И у нее есть младшая сестра. Та замуж вышла. А этой – так не повезло».

Мама моя – еще раз скажу – с высшим образованием. Говорит, что для женщины самое главное – окончить вуз. Только вуз в мамином понимании означает не «высшее учебное заведение», а «выйти удачно замуж». Папа наш считает, что самое главное – это когда его дочки останутся независимыми. Я думаю над тем, как это. Ведь если выходишь замуж, все равно, в любом случае, зависима от мужа. И он от тебя. И ничего плохого в этом нет. Зависеть от любимого человека – это же здорово! Наверное, чего-то не понимаю.

Мы взяли с собой разные вкусности (мама с утра крутилась на кухне и что-то пекла) – не идти же в гости с пустыми руками – и поехали. Приехали в одесский двор, который казался очень аккуратным, оттого что везде висели светлые мокрые простыни. Утром тут явно была большая стирка, а теперь пахло свежестью и чувствовалась прохлада. И мы осторожно, чтобы не запачкать эту чистоту, прошли в дальний левый угол двора, где белая дверь вела на застекленную веранду. Встретить нас вышла миловидная опрятная женщина с темными волосами, а на террасе сидела хорошо воспитанная строгая одесская дама – уже седая. Было видно – мать и дочка. Мама и ее подруги явно близко знали пожилую даму – все обнимались, болтали, смеялись, накрывали на стол. Милая скромная хозяйка принесла свой пирог. Надо же – на ней тоже было синее платье. Оно ей шло больше, ведь она была брюнетка, не светленькая, как я. Я так залюбовалась ее плавными движениями, а потом так увлеклась вкусным, с вишнями, пирогом, что совсем забыла, к кому и зачем мы сюда пришли. И лишь повеселив маминых подружек своим фирменным смехом, после чего мне привычно сказали, что работать такой девочке нужно лишь в цирке, поняла, что какое-то лишнее знание мне мешает. Что-то меня мучает. Какой-то нерешенный вопрос…

«Мама!» – громким шепотом позвала я. Но мама отмахнулась от меня и сказала, чтобы я не мешала.

Нужно сказать, что, когда мама щебетала со своим подружками, оторвать ее от этого занятия было невозможно. Как любая одесситка, она целиком отдавалась разговору. Вывести из этого состояния ее могла лишь какая-то экстренная ситуация, но таковой не наблюдалось. Я не падала, ничего не царапала, меня никто не обижал, и вообще была на виду.

Я послонялась по двору, проверяя, как быстро сохнут простыни, поиграла в классики и захотела домой. Но никому это было неинтересно. Съела еще кусок пирога. Выпила ситро – так тогда называлась газировка. Погладила собаку, сорвала в палисаднике два цветка. Обо мне все забыли. Погрустила, порешала про себя задачки, вспомнила таблицу умножения и подумала о Сашке Ковалеве – мне очень нравился этот мальчик, живущий по соседству у нас на даче, но я для него была слишком мала. Женщина в синем платье подошла ко мне, взяла за руку и повела на веранду. Там она предложила мне поиграть в игру «мама распутай нитки». Нужно было в определенном узоре обмотать нитки вокруг пальцев, а другой игрок должен был их «переснимать». И тогда получался новый красивый узор, который никогда не повторялся, как картинки в калейдоскопе. Но если с калейдоскопом у меня всегда получалось без проблем – просто крути его и смотри, то играть идеально в «мама распутай нитки» – практически никогда. Мои руки были просто не созданы для этой игры. Однако вместе с этой напарницей каким-то волшебным образом мы проиграли дольше, чем обычно. Она мне рассказывала истории, я отвлекалась, смеялась. А игра словно шла сама собой. Я даже не успела удивиться – почему мамы, когда собираются вместе, играют с нами так мало или вообще не играют, а вот у этой женщины есть так много времени, чтобы провести его со мной одной. Ведь других детей в этот день с нами не было. Но спросить о том, есть ли у хозяйки свои дети, я постеснялась, да и не успела, потому что устала и захотела спать. И когда мои глаза уже слипались, мама наконец-то сказала, что все идут домой.

Дома, уже переодетая в пижаму, я вспомнила важную вещь, которая не давала мне покоя. Прикоснувшись головой к подушке, я сонно пробормотала: «Мама, а Старую деву мы так и не встретили. Почему вы меня не отвели к ней. Думали, что испугаюсь?»

Мама в ответ рассмеялась и сказала, что Старая дева – это и есть та самая милая женщина в синем платье, с которой я провела так много времени. Еще и поблагодарила меня, что я не задала этот вопрос при всех ее подругах и не поставила в неудобное положение. Знала, что я могу.

От удивления у меня даже сон прошел. Я села на кровати и попыталась понять: как это такая приятная, скромная, спокойная и добрая – и не вышла замуж? Она же красивее многих других и даже некоторых маминых подруг. И такая воспитанная. И одета более тщательно и аккуратно. И говорит таким приятным голосом. И играть с ней так хорошо. Как же она может быть не замужем? Куда смотрят эти мужчины? У многих такие неприятные страшные жены. Некоторые из них – как Баба-яга. А вот такая…

Задачка никак не решалась у меня в голове. И в конце концов я уснула, приняв решение назавтра спросить об этом папу. Что им, мужчинам, надо?

«Что это вы там пьете?» Если бы козырек розовой кепки на голове режиссера смог физически влезть в наши бумажные стаканчики, так бы и случилось.

К сожалению, мы пили воду. И даже не горячую, хотя на улице было «околоноля», а на нас была легкая одежда. Шли съемки сериала «Танго на осколках» режиссера Сергея Сенцова, в котором нам, двум журналисткам с кинокритическим уклоном – мне и Ольге Белик, – было предложено сыграть небольшой эпизод. Как хотелось бы использовать тут прилагательное «фильмообразующий», но, увы, это было не так.

В данный момент снимали проходку. У киоска с напитками (отсюда и пьем) мы, милые дамы, которые пришли учиться танцевать танго, должны были перехватить инструктора Кирилла – артиста Риналя Мухаметова – и пройтись с ним до нужной точки, якобы задавая вопросы по сложному для нас предмету танца.

«Что-то мы занервничали…» – тоном пионервожатой сказала мне Оля Белик, пока мы стояли в ожидании, когда Риналь, а за ним операторы и режиссер приблизятся к нам. Имелось в виду, что занервничала я. В эту минуту дала себе отчет, что действительно страшно нервничаю, а Белик, как настоящий друг, меня успокаивает, как может.

Чтобы унять дрожь в коленках и разгулявшиеся в тряске поджилки, я не выбрала ничего другого, как тактику спровоцировать Риналя Мухаметова и заставить его рассмеяться – расколоться на камеру. Вот мы его поджидаем, вот он учтиво обращается к нам: «Здравствуйте, здравствуйте!», и я от дубля к дублю задаю ему все более провокационные вопросы.

«Скажите, пожалуйста, а что будет, если я начну танцевать танго не с правой, а с левой ноги?» – это самый легкий.

И далее – с каждым дублем по нарастающей:

«Скажите, пожалуйста, а если я запутаюсь в ногах на площадке и упаду, вы меня тогда подхватите?»

«Скажите, пожалуйста, а как называется человек, который танцует танго: тангист или тангоносец?»

«Скажите, пожалуйста, а правда ли, что женщин больше и найти партнера им не так уж и легко? Вы можете быть универсальным партнером?»

«Скажите, пожалуйста, а правда ли, что танго танцевать лучше ночью, чем днем?»

«Скажите, пожалуйста, а если я и дальше буду ходить к вам на занятия танго, у меня будет фигура, как у Джей Ло, и такой же темперамент?»

К чести Риналя, он прошел проверку – держался до последнего дубля. Оля, кстати, тоже. Риналь делал вид, что я его спрашиваю что-то действительно очень важное по теме уроков танго, чтобы не отстать от остальных учащихся, что-то терпеливо мне объяснял, начиная со слов: «Понимае те ли…»

И только когда сняли последний дубль и мы вышли за пределы кадра, Риналь раскололся и рассмеялся.

Мои нервы к тому времени слегка подлечились.

Но, как оказалось, это было только начало. Первая для нас сцена. Впереди яркими огнями маячила в парке танцплощадка, оборудованная специально для фильма.

Быстро темнело и все больше холодало…

Флешбэк. Примерно за месяц до съемок получаю сообщение, мол, Сусанна, не хотите ли сняться в кино? «Слава крадется…» – подумала я. И начала смотреть, что там за кино.

Не скрою – в пользу фильма сработало то, что ценю работы режиссера Сергея Сенцова, и то, что им занималась Продюсерская компания Валерия Тодоровского. Хотя и закралось подозрение, небось, Валерий Петрович сам все это придумал с моим приглашением, розыгрыш такой. Но эти мысли отпали, как только я узнала, что вообще речь шла не обо мне любимой. А об известной журналистке, писателе и продюсере Елене Афанасьевой. Просто она не смогла, а я была запасным вариантом. При этом, как только я вступила в переписку с приглашающей на съемки стороной, мне сказали, что должна взять с собой еще кого-то из коллег.

Оля Белик была первой, о ком я подумала, – просто представила, как ее яркие волосы украсят любой, даже самый мрачный кадр (тогда я еще ничего не знала про жанр сериала).

К счастью, Белик была свободна! Нам прислали сценарий – точнее, фрагмент, где мы задействованы, в который я даже толком не успела вчитаться. Но на что сразу обратила внимание – что мы прописаны как «Милые дамы».

«Дама просто приятная и дама, приятная во всех отношениях», – мысленно зацитировала я, стараясь представить, какая из нас – вторая (забегая вперед – второй оказалась я).

Тем временем начались регулярные звонки и сообщения. Звонили и писали – ассистент по актерам, ассистент по костюму, ассистент по транспорту, юрист, который составляет договор и так далее. «Господи, как живут эти артисты?» – начала думать я. И стала… капризничать. Оказывается, это так помогает! «Нет, я в этот день не хотела бы!» «Нет, мне это время не совсем удобно!» «А какой вы подготовите мне костюм: с рюшиками и бантиками или без?»

Это какой-то условный рефлекс. Хотелось всем заморочить голову так, чтобы понимали – мне и только мне нужно повышенное внимание. В этом было некое спасение. Но я себя грубо одернула. «Не они для тебя, ты – для них!» При этом подумала про то, что есть и те, кто не одергивает… Выторговала я себе лишь возвращение домой не под утро, а в середине ночи. Со всеми остальными условиями согласилась.

Настал день съемок. Одежду мы должны были привезти с собой сами. Я набрала мини-чемодан, и Белик – пару сумок. Нам оплатили такси, и, поскольку я, как обычно, приехала не туда (а съемки были в парке Горького), за мной отправили отдельный кар с персональным водителем. Нам выделили отдельный грим-вагончик в поездном караване съемочной группы. На нем повесили табличку «Милые дамы».

Вагончик был единственным местом, где тепло. В нем был целый мир: стол со стульями, кухонька, большая кровать, на которой мы с Олей тут же раскидали вещи, даже туалет…

Не успели мы насладиться нашим временным домом, как внутрь вошли: «Сейчас мы будем подписывать договор!»

Романтичное настроение сразу улетучилось.

Чтобы вы только знали, какие договоры подписывают наши артисты! Ничего не могу рассказать, поскольку подписала и пункт о неразглашении – один из самых страшных для нас пунктов, потому что мы с Белик должны были молчать о том, что снимались, до официальной промокампании сериала. И это тогда, когда нас распирало от желания делиться подробностями и фотками в соцсетях и изданиях, дома на кухнях и в разговорах с любимыми.

На меня снова нахлынуло желание капризничать. И торговаться по договору. Позволила себе немного. Подействовало, как кровопускание. «Почувствуй себя звездой, Альперина!» – проносилось в голове.

Подписав бумаги, мы с Олей попили чаю, а тут как раз зашла и ассистент по костюмам. Мы пошли к кровати, где разбросали вещи, и начали консультироваться и наряжаться, попеременно отталкивая себя от самого большого в гримвагене зеркала. И вдруг я увидела, что у Белик в привезенном гардеробе были самые настоящие танго-туфли!..

Танго-туфли Ольги Белик заставили меня ревновать. Как оказалось, у нее был опыт занятий танго! В отличие от меня, которая никогда в жизни даже не пробовала его танцевать.

Флешбэк. Мне лет пять. С четырех меня уже водят в музыкальную школу – учат играть на скрипке. Подходит возраст, в котором, как принято, ребенка пора учить танцевать. Недалеко от дома – Дом культуры, в нем – народные танцы. На занятиях мы все время «жарили гопака». И при том, что энергии у меня уже тогда было много, понимала, что направить ее хочу не туда. Но сохранились фотографии в костюме и в процессе, из чего я могу сделать вывод, что до какого-то публичного детского выступления в этом кружке народного танца я дошла. Больше, чем народные танцы, я ненавидела только уроки сольфеджио и общего фортепиано, обязательные в каждой музыкальной школе. Поддавшись моему нытью, мама забрала меня из кружка народного танца и отдала… на балет! Меня! На балет! Я и худенькой-то в жизни практически не была. К счастью, и другие девочки, откормленные продуктами с одесского «Привоза», мне в комплекции не уступали. За редким исключением. (Забегая вперед – когда я подросла и стала ходить на спектакли в Театр музкомедии, была удивлена, потому что там танцовщицы тоже явно заглядывали на «Привоз».) Балет мне запомнился двумя персонажами. Вороной и Витаминой. Такие клички мы дали нашим преподавательницам. Ворона – опытная балерина с громадным стажем и таким же возрастом, все время сидела в кресле и каркала: «Гран-Батман», «Кар-Батман». Вставала она из кресла редко, преимущественно для того, чтобы дать длиннющей указкой, которую она не выпускала из рук, нам по ногам и рукам. В те минуты, когда не могла дотянуться. Витамина же – ее помощница – все время бегала вокруг нас, поправляя то одну, то другую. Бедная девушка, действующая балерина, держала форму и ничего, видимо, не ела – только витамины. Помните запах советских витаминов? То-то! От нее так пахло всегда, а подходила она к нам поправлять позиции очень близко. Отсюда и кличка. Странно, что из балетной студии я ушла сама, потому что в моей жизни были места, откуда выгоняли. Но запросилась я в студию бального танца (!). Мне даже понравилось, но побывала я примерно на трех уроках, после чего мама и папа ознакомились с расценками моего нового увлечения и поняли, что они такое не потянут. На этом моя танцевальная карьера была окончена.

Другое дело – у Белик. Она пришла на съемку подготовленной – как настоящая актриса. Но волю чувствам мне дать не пришлось. Во-первых, нам не очень нравился сценарий – а именно наша сцена, где были слова про растяжение голеностопа, и мы не знали, что с этим делать. Во-вторых, нас пригласили на грим.

Белик пошла первой. И надо же, как ей опять повезло! На соседнем с ней кресле гримировалась сама Юлия Снигирь. Белик даже успела с ней о чем-то пощебетать на языке «Кинопоиска». И вернувшись, вся такая красивая, заявила мне первым делом: «А сценарий мы перепишем!» Как я поняла, на эту взрывоопасную идею ее натолкнула Юлия Снигирь – ну, типа, поделилась опытом, мол, иногда так делают.

Я, как «пионерка и ботаничка» (так меня называет Женя – моя подруга по журфаку МГУ), страшно перепугалась. «Оля, ты что, так нельзя! Я должна спросить разрешения. Хотя бы у Глани Смирновой» (Гланя – моя добрая приятельница, дочь Андрея Смирнова, долгое время работала в компании Валерия Тодоровского, в сценарной группе). До сих пор сохранилась у меня переписка: Гланя отвечала на мой запрос, что сегодня ее на площадке нет и разбираться мы должны сами. Белик тем временем сыпала именами. Помимо Аль Пачино (он был в первоначальном варианте сцены), добавляла Ричарда Гира (вот мне был и ответ на принцип «В любой непонятной ситуации зовите “Кинопоиск”»). И если на Аль Пачино и фильм «Запах женщины» я была еще согласна, то в отношении Ричарда Гира начала спорить. Мы никак не могли договориться, а тем временем на грим пригласили меня…

В специальном гримвагене у меня перехватило дыхание. В принципе, Белик предупредила, что там, на соседнем кресле, сидит сама неземная Юлия Снигирь, они даже успели пообщаться. Но все равно я оказалась неподготовленной. В жизни Юля еще красивее, чем на экране. С удивлением я увидела, что этот эльф ест пирожок, как мы, обычные люди. Я настолько сфокусировалась на Юлии, что даже не заметила, что губы мне накрасили помадой не того цвета, которым я обычно пользуюсь. В такие минуты я всегда теряю дар речи (знаю, трудно поверить, но это правда). К счастью, и это я знаю уже очень давно, Юлия не больна звездной болезнью и очень проста в общении. Уж не припомню, что мы обсуждали, но все прошло безболезненно.

В какой-то момент на кресло в гримерке, что было между мной и Юлей, сел какой-то странный парень. И его начали стричь «под Риналя Мухаметова», полностью уничтожая его индивидуальность. Мне сказали, что парень – это дублер. Мысленно я его пожалела. Работа артиста – тяжела. Дублера – еще тяжелее. Ни славы, ни признания. Парень оказался скромным и молчаливым. Слова не произнес. Мне показалось, что он страшно закомплексован или же сосредоточен.

Но вот в гримерку вошел сам Риналь, и тут уж мне нашлось о чем поговорить. Я решила блистать знаниями. «А знаете, Риналь, – сказала я, – есть такой фильм – один из лучших про танго, в котором снималась сама Дженифер Лопес», – начала я.

«Знаю-знаю, – ответил Риналь, – только не помню, как он называется».

«Вам бы его пересмотреть, я бы рекомендовала», – включила педагога-кинокритика я. И вдруг с ужасом поняла, что от волнения сама забыла, как называется это кино. Более того, в моей голове сложился пазл: я поняла, почему Оля Белик пытается вставить в сценарий Ричарда Гира. А я зачем-то протестую и с ней спорю.

Риналь спросил, что со мной.

«Ничего-ничего, все в порядке!» – улыбнулась я губами, накрашенными не той помадой.

И ретировалась в гримваген с надписью «Милые дамы».

«Оля, спасай, я забыла, как называется это кино с Гиром и Лопес», – влетела я в нашу «теплушку». Белик спокойно пила чай с бубликами и работала над новым вариантом сценария. «“Давайте потанцуем”, Shall We Dance, вышел в 2004 году», – сказала она, даже не заходя на «Кинопоиск», чтобы проверить свои знания.

Я опять слегка обзавидовалась. В это время к нам заглянула ассистент по актерам и сказала, что минут через пять забирает нас на площадку.

Я высунула нос за дверь в холодную ночь.

Со стороны площадки доносился страшный крик режиссера Сергея Сенцова: «Секс! Секс! Дайте мне секса! Вожделенные взгляды! Мне нужны вожделенные взгляды! Где они!!!»

О боже мой! Нам предстояло туда идти…

«Что вы танцуете танго, как коза!» Моложавый «дедок» был явно недоволен тем, как я двигаюсь. «Кто вас учил так замахиваться ногами? Делать надо вот так!» Пока я изучала как «вот так», он подхватил Олю Белик и начал с ней танцевать. «Надо же, как ей опять повезло, – подумала я. – Только пришла на танцплощадку и такого крепкого “огурца” сразу отхватила». Потом он разочарованно посмотрел на меня, танцевать так и не пригласил (за весь вечер!), но долго объяснял, что основное в танго не заваливаться назад – смотреть в центр души, то есть на грудь партнера и полностью ему доверять.

Когда нас с Олей привели на танцплощадку, там были крепкие люди элегантного возраста, которые танцевали танго, как семнадцатилетние. Мне показалось, что мы попали в программу «Московское долголетие». Опять же, с подачи Оли Белик, которая грамотно пообщалась в гримерке с Юлей Снигирь, я поняла, что красивая девушка, которая в то время, когда не работает камера, находится в центре всего на площадке, – знаменитая танцовщица Сагдиана Хамзина. Я не видела Сагдиану с 2018 года – именно тогда, когда они с партнером Дмитрием Васиным победили (даже испанцев и аргентинцев) на чемпионате мира по танго. Мы на волне их победы делали большое интервью. Из него я запомнила их слова, что танго – это эмоции и что его танцуют больше в воздухе, чем на земле.

Сагдиана подошла ко мне, чтобы обучить ключевым движениям. Оля, в отличие от меня, всех их знала. Сагдиана так красиво делала замах ногой, что я решила во всем ей безоговорочно подражать. Но вот оказалось, что «как коза». «Обожаю такой тип мужчин, которые к себе заранее относятся как к призу», – подумала я и успокоила себя тем, что зато мне предстоит потанцевать с самим Риналем Мухаметовым.

Риналь тем временем вышел на середину танцплощадки. «Выстраиваем постуру!» – начал он «урок», и эти слова впечатались в мою память на всю жизнь. Поскольку из незнакомого слова я знала только «пост», полезла в перерыве в интернет. Оказалось, что постура – это базисное положение тела в аргентинском танго, которое влияет на весь танец. По ходу сцены все «учащиеся» должны были внимать Риналю, точнее, его герою Кириллу. Потом танцевать, и мы с Олей – тоже, поскольку, в отличие от остальных, мы по роли – Милые дамы, кинокритики, которые решили взять несколько уроков танго.

Уже на площадке я поняла, что нас позвали, видимо, для того, чтобы развлечь режиссера и скрасить его тяжелый труд. То, что сериал будет по жанру – нуар, я неожиданно узнала только на фестивале «Новый сезон», когда посмотрела первые две серии. До этого мне все представлялось по-другому.

Сергей Сенцов заразительно смеялся (только в эти минуты!), когда снимался наш эпизод. Мы должны были обсуждать между собой, какой красавчик Кирилл-Риналь, а вот эта Нора – вообще странная и ему не соответствует, пересыпая наши слова примерами из кинофильмов. Затем я «заполучала в свои сети» Кирилла-Риналя и даже танцевала с ним (девочки, при виде этой сцены вы потеряете от него голову и запутаетесь в ногах, как это случилось со мной), потом Оля отодвигала меня в сторону и сама кружилась в танго с ним. А я стояла и завидовала молча – это у меня получалось особенно хорошо.

Съемочная группа при наших обсуждениях оживлялась и радовалась. Повеселили мы их знатно. Отталкиваясь от Олиной версии сценария, вовсю словесно импровизировали, как хорошо умеем. Я чувствовала себя настоящей звездой, если бы только не адский холод. В принципе, ассистент по костюмам держала пальто и пледы, в которые мы тут же кутались, когда выключалась камера оператора Никиты Городниченко. И нам давали горячий чай. Но все равно меня уже сильно трясло и зуб на зуб не попадал. Я начала жаловаться. Видимо, вела себя неприлично, потому что вдруг увидела стремительно направляющуюся в нашу сторону Юлию Снигирь. Она подошла и… со всей силы врезала мне между лопатками!

Оказывается, у артистов существует целая программа по собственному снаряжению и утеплению на съемочных площадках. Им не привыкать зимой разыгрывать лето, а в теплое время года – лютый холод.

Юлия Снигирь поделилась с нами важными актерскими лайфхаками. Между лопатками мне Юля крепко приклеила специальный пластырь, который кругами «расточал» по телу тепло. Причем так, словно я выпила стаканчик виски. Но спиртное было категорически нельзя. Думаю, в том, что я не заболела после той холодной съемочной ночи, когда моя спина превратилась в ледяную доску, – заслуга именно этого пластыря и специальных медицинских согревающих стелек. Да, это был второй лайфхак: в мои легкие туфельки засунули стельки, которые потом, после съемки, перекочевали в мои сапожки, и я носила их еще несколько недель.

Юля Снигирь показала нам, что под изящными красными брючками и курточкой, в которых она непринужденно двигалась в танце, было три (!) слоя теплой одежды. Я подумала, что, если бы я пододела на себя хоть один, то выглядела бы колобком, а ей – хоть бы хны. Я пожалела (во второй раз в жизни) о том, что мне не посоветовали взять с собой термобелье. Первый раз – это было в 2012 году в поездке в Ханты-Мансийск на фестиваль «Дух огня» – там было минус сорок и джинсы у меня прилипали к ногам. Но в любом случае мне стало легче, и я смогла более точно воспринимать реальность. Юлия Снигирь оказалась так щедра, что поделилась согревающим пластырем не только со мной и Олей, но и с незнакомыми ей людьми-танцорами. Согрела всех, можно сказать, своим теплом.

На площадке тем временем все раскрепостились и в перерывах между дублями «жарили гопака» – народное средство согреться. Один крепыш даже танцевал «Яблочко» и «ходил вприсядку». И вот уже я, незаметно для себя, в перерывах вместе с ним танцую вальс, потом – кадриль. Он меня крутит-вертит… Но по-прежнему не приглашал меня на танец тот самый вредный «дедок», которого, как оказалось, звали Василий. Он все время ругал свою партнершу, с которой, помимо танцев, ходит и на фигурное катание, и всех остальных – тоже. Поджав губы, ворчал, что танго, которое танцуют Риналь и Юля, – это полная профанация. Но когда я ему выдала инсайд, что и профессионалы должны танцевать танго на площадке, глазки его заблестели. Видимо, возбудила мысль, что наконец-то появятся люди, которые танцуют танго лучше него. Но вслух он произнес, презрительно показывая на дощатый пол: «Ну здесь они точно не станцуют! Этот пол – не для танго!»

В какой-то момент режиссер Сергей Сенцов скомандовал: «Все остаются на местах и делают то же самое, а в центр выходят дублеры». Риналь и Юля растворились в ночи. И тут я увидела того самого странного парня, который был в гримерке. Я вспомнила, как ему сбривали бороду, чтобы сделать похожим на Риналя, как я его спросила: «Как вам без бороды?», а он ответил: «Холодно». «Не аристократ, – подумала тогда я, – куда ему до артиста!»

Зазвучала музыка, пары задвигались в танце. А я чуть не испортила дубль, потому что вдруг забыла обо всем на свете. Дело в том, что на площадке появился секс! Эротика высшей пробы! Как двигался этот парень, как вел партнершу, как наклонялся к ней! Какой взгляд! Какая постановка головы! Какая экспрессия! Какие движения! Казалось, оставшиеся листья на деревьях в парке Горького и те замерли, чтобы не нарушить ни одного движения! Ветер застыл! Мне стали абсолютно понятны слова о том, что танго танцуют в воздухе, а не на земле. Я поняла, чего все это время добивался страшными криками режиссер. Даже «дедку» Василию ничего не оставалось, как признать, что да, это – самое настоящее танго и он потерпел фиаско в своих предсказаниях.

С трудом дождавшись перерыва, я подбежала к парню, около которого как раз оказалась Сагдиана, и упросила сделать с ними селфи. Тут же отправила его референту из нашей редакции Диане – ведь это именно она в свободное от работы время танцует танго в специальной школе танцев, знает всех в этом мире и помогла мне в свое время взять интервью у Сагдианы и ее партнера.

«Кто это!!!» – когда я волнуюсь, то ставлю три восклицательных знака.

«Ой, да это же Илюша Сенаторов», – написала мне Диана, которая, к счастью, не спала.

Как вы поняли, в день и ночь съемок впечатлений у меня было великое множество. Но самое сильное из них – ночное танго Ильи Сенаторова. Именно нечто подобное я испытываю, когда пересматриваю сцену из фильма «Запах женщины». А Диана мне еще и рассказала, что, когда профессионалы танцуют танго, их даже учат дышать особенным образом. Девочки, просто поверьте, это – очень сексуально. Кстати, Илья дает уроки танго – информацию об этом я нашла в интернете.

После танго Ильи «дедок» Василий «подкатил» на площадке к Риналю Мухаметову. «Хочешь, я тебе буду давать индивидуальные уроки танцев? – предложил он. – Шаг поставлю. Поворот головы… Недорого возьму!» Риналь внимательно его слушал…

Когда слова «Стоп! Снято!» звучат на экране в фильмах про кино и в реальной жизни – это две большие разницы. Мы с Олей Белик отправились по домам. Про то, что снимались в сериале, я рассказала только коту, надеясь на его молчание.

Ждать пришлось долго… Но вот летом прошлого года мы с Олей узнаем, что сериал – в программе фестиваля «Новый сезон». Сам фестиваль пройдет в сентябре. Покажут первые две серии! Радости нашей не было предела. Положили в чемодан лучшие платья! Задумались о стилистах! Стали представлять, какими мы станем звездами, как про нас напишут все телеграм-каналы и даже сделают мем.

На фестиваль я опоздала на пару дней. Но, приехав, сразу же бросилась к Лике, которая отвечает за пиар на Kion. «Вас с Олей нет в первых сериях», – сказала мне она, нехотя оторвавшись от синемордого Медведя, который призван был рекламировать сериал «Амура».

Мы с Олей расстроились, конечно. Мы так ждали эту фестивальную премьеру. Так готовились! Так надеялись! Но зато к нам в души постучался опыт: теперь мы могли понять, что чувствуют артисты эпизодов.

Втайне я еще надеялась, что нас вызовут на сцену вместе со съемочной группой. Но и этого не произошло, что, в принципе, справедливо. Фестиваль – праздник продюсеров, режиссера и звезд первой величины. Мы снимали представление из зала, выполняя нашу основную работу. Но, должна признаться, ощущения были незабываемы. Как у самой настоящей актрисы! Испытывали гордость за работу – наш маленький вклад. Были непомерно счастливы тому, что причастны. Растрогались и сентиментальничали. Обнимались и чуть не плакали. Действительно, это невероятно волнующий и особенный момент в жизни каждого члена съемочной группы, и хвала фестивалям, которые умеют создать условия, чтобы все это должным образом подчеркнуть.

После показа режиссер Сергей Сенцов, который вспомнил, что я еще и кинокритик, подошел поинтересоваться моим мнением. Сериал оказался для меня, конечно, полной неожиданностью. Я себе представляла его совершенно иначе. Меня покорил авторский стиль, он навевал мысли о сериале Валерия Тодоровского «Надвое». Я такое люблю. К тому же всегда рада отметить, что есть проект, который выделяется из общего ряда. Сенцов обладает своим стилем, а в сочетании с профессионалами из компании Валерия Тодоровского и кураторством платформы Kion его удалось и подчеркнуть, и расширить, причем так, чтобы творчество режиссера проявилось в новых гранях.

Объяснить все это Сергею я не успела, потому что к нему подошел большой, генеральный в этом сериале, продюсер Игорь М. и показал на часы. Затем – на экран своего телефона. Там высветился адрес – съемочная группа ехала на вечеринку отмечать. Я посмотрела и запомнила: улица Березовая, которая славится хорошими ресторанами. Сергей заторопился.

Я вышла на улицу, там были Оля Белик и Юлия Снигирь. Мы едва успели сделать совместное фото, которое так много значило для нас, как снова появился главный продюсер и начал уводить актрису.

«Игорь, – не выдержала я и сказала в шутку, но при этом натужно улыбаясь, – могли бы и нашу работу отметить. Поздравить нас хотя бы…»

«Не надо меня провоцировать, – свысока сказал большой продюсер, приготовившись уйти со звездой. – У меня так много артистов эпизодов второго плана в разных проектах, что всех не упомню». И, удаляясь под руку с Юлией Снигирь, бросил через плечо: «Вы же тоже про нас разное пишете!»

Именно в момент разговора с Игорем М. я полностью прочувствовала уязвимость и бесправность артиста эпизода. Но с другой – на моей стороне была суперсила кинообозревателя.

«Скажите, пожалуйста! – тоном героини Алисы Фрейндлих из “Служебного романа” парировала я, нагло воспользовавшись этой суперсилой. – Можно подумать! У меня, как у журналиста, вас, продюсеров и создателей фильмов и сериалов, тоже много – всех не упомню!»

И гордо ушла в другую сторону, предварительно обиженно написав Лике, что с Медведем из Амуры для своего телеграм-канала я фотографироваться не буду.

Однако близилась дата премьеры на стриминге. Мы с Белик взволнованно перезванивались. Слава – пусть короткая и мимолетная – никак не могла к нам приблизиться. И вдруг она снова ускользнула из наших рук: выяснилось, что сериал перенесли с той даты, о которой мы все догадывались. Причем на следующий год! «Господи, ты дал мне этот опыт, чтобы я понимала все мучения артистов», – подумала я. Но оказалось, что еще не все. Накануне столь ожидаемой премьеры мне написала расстроенная Белик.

«Я тут встретила Лену Афанасьеву, которая уже посмотрела “критические серии” “Танго на осколках”, – поведала мне она. – Лена сказала, что наш эпизод почти весь вырезан, осталось лишь несколько секунд».

Никогда я себя не чувствовала до такой степени настоящей актрисой, как в этот момент!

Иногда нужно достигнуть дна, чтобы потом подняться на поверхность. Внезапно мне написала моя однокурсница Юрате Гураускайте – главный редактор модного журнала U Magazin – и рассказала о том, что они с партнерами делают необычную светскую премьеру сериала «Танго на осколках», в преддверии его выхода, в «Метрополе». Я не сдержалась и рассказала ей то, о чем пока должна была молчать. О том, что мы с Олей снимались в этом сериале. Юрате недоверчиво отнеслась к такому признанию, но на премьеру позвала. По-моему, в большей степени как друзей-журналистов.

Первая, кого я встретила в «Метрополе», была Юля Снигирь в умопомрачительном платье. Вокруг нее собрался кружок милых светских дам, и они радостно щебетали о чем-то своем.

Мне вдруг захотелось раскрыть перед ними душу. Тем более Оля Белик задерживалась на интервью. Я поведала о том, как мы снимались, а потом – о том, что нас вырезали. Реальные милые дамы радостно рассмеялись, и в кружке возникла актуальная тема разговора: артист, бывает, работал и работал, старался и выкладывался, и его вдруг – бац – и вырезают из кино. На душе мне стало еще горше…

Вечеринка тем временем удалась. Блистали приглашенные гости, среди которых выделялся сам Сарик Андреасян с женой Лизой Моряк, поражали невиданные угощения – устрицы и лепестки роз, блистали бриллианты – партнерские и из личных коллекций. В «Метрополь» приехали Сагдиана Хамзина – также в прелестном платье, Риналь Мухаметов, Денис Шведов, Маргарита Фараджева. А с нами за одним столом оказались добрые знакомые – продюсеры компании Валерия Тодоровского Максим Коропцов и Анастасия Бирюкова, оператор Никита Городниченко и ведущий продюсер онлайн-кинотеатра Kion Ирина Щербович-Вечер. Я решилась спросить о том, почему нас вырезали.

«Вы в сериале есть и запомнитесь!» – четко сказали они чуть ли не хором и даже потащили нас за руку представлять проект. Но мы с Олей предпочли остаться с привычной другой стороны, фиксируя происходящее на видео. Все-таки нужно понимать, чей это на самом деле праздник. Тем более что показывали на светской премьере те же самые первые две серии, где нас и в помине не было.

Хотя фрагмент с нашим участием уже давно прислала Лика и мы с Олей даже выложили его в наши соцсети. Все серии уже вышли в онлайн-кинотеатрах Kion и Start. Критики уже отозвались… Кстати, нужно будет спросить у Оли Белик – задумывалась ли она о том, чтобы сделать актерскую визитку. Я вот только сейчас. А то вдруг кому-то понадобятся кинокритики – артисты эпизода. Ведь ярлыки в кино «приклеиваются» быстро, хорошие идеи разбираются тоже. Впрочем, кинокритиков сейчас много, должно хватить на все фильмы и сериалы. Тренд задан!

Живет в Москве. Прозаик, публицист. Член СП России.

Кандидат филологических наук, преподаватель магистратуры «Литературное мастерство НИУ-ВШЭ».

Лауреат российско-итальянской премии «Радуга», а также премий «Золотой Витязь», «Югра», «Очарованный странник им. Лескова».

Издано пять книг рассказов и повестей. Публиковалась в журналах «Знамя», «Наш современник», «Нева», «Новый мир», «Нижний Новгород», «Юность».

Лера, привет! Как ты там? Скучаю по тебе. По голосу скучаю, по тому, как ты сидишь, обняв колени. У нас все хорошо. Насколько это, конечно, возможно. Вот везу Петьке журналов. Удочки взял, попробуем что-нибудь наловить в их ручейке. Я стараюсь, Лер. Как могу, стараюсь. Наверное, можно было и лучше стараться. Подустал, ты уж прости меня. Возраст. Страшно вспомнить, сколько нам уже. А будто вчера стояли на сцене Щуки на выпускном. Счастливые, полные надежд. Вот так, Лера. Так и пролетело.

Сейчас заеду в Алексино в мясной, там возле станции неплохой, в том году открыли, возьму побольше свинины, вечером ребятам нажарю. А завтра с Петькой в Сясьстрой поедем, в парикмахерскую сходим, в кафе на мороженое. Он молодец. Последние пару месяцев не жалуются на него. Даже за хорошее поведение каждую неделю возят на станцию, смотреть поезда, вот так старается. Только зубами его надо заняться. Пока никак не придумаю, где лучше. Может, когда в Москву возьму. Но там у меня в августе горячая пора, ты знаешь, репетиции, сборы труппы. А здесь, в Волхове, еще поискать надо, где возьмутся, а уж в Сясьстрое чего и говорить, не найти точно.

Так что я как-то справляюсь, Лер. Справляюсь. Ты прости меня, если что не так. Прости, Лера. Мне тебя очень не хватает. Мне и сказать это некому. С Петькой не поговоришь о таком, расстраивать не хочется. Он тут свой дивиди-плеер сломал, переживал, что не может «Бэмби» посмотреть, тебя послушать. Я пока не нашел, чем ему заменить. Древний плеер-то, сейчас таких и не делают. У него и кассеты лежат твои, с «Бэмби» и с «Экипажем», да только их уж совсем негде посмотреть, представляешь? Как летит время, Лер. Тебе, наверное, не понравилось бы, как оно сейчас устроено. Хотя вот Деревня Петькина – о таком раньше и не мечталось. Скажи? Ты бы очень порадовалась, если бы увидела, я уверен. Да ты, наверное, и видишь, и успокаиваешься.

Виктор, задумавшись, проскочил поворот, резко тормознул и круто развернулся. Мощный внедорожник качнулся, но преданно выдержал маневр. Виктору шла его машина, как и его татуировки. Со стороны он был похож на олдового рокера или байкера. Крупный, колоритный, майка без рукавов, накачанные плечи, ровная короткая борода. Как бы хотелось ему ездить на «Нашествие» с Петькой и внуками. Быть классным современным дедом, таким, о которых снимают ролики, которых обожают внуки. Он бы подбрасывал пацанов в небо, удил с ними рыбу, носил на плечах и показывал театральное закулисье. А внучку он бы приводил в гримерную, и все девочки театра вздыхали от умиления, какая у него нарядная принцесса.

Когда-то они мечтали с Лерой о том, что у них будет трое. Спорили, чьей маме доверят сидеть. Одна бабушка была из хутора в Краснодарском крае, щедрая на пышки и драники. У таких всегда внуки-колобки: розовощекие, довольные, но капризные. Мама Леры была из питерской интеллигенции. У таких внуки одеты в костюмчики с бабочками, могут отличить Мане от Моне, но во дворе без сопровождения взрослого бывают моментально биты сверстниками за свою непохожесть. В общем, решили, что бабушек надо дозировать, чтобы добиться гармоничного развития ребенка.

Первым родился Петя. Тяжело родился, тяжело носился, в тяжелое время пришел. Девяностые. В театрах бедно, в кино по́шло. В молодой актерской семье было решено, что первый год Петю будет растить Лера сама, а Виктор начал крутиться, хватаясь за любой заработок. Время советской интеллигенции ушло, пришло время охранников и торговцев. Зато можно было слушать любую музыку, покупать и носить любую одежду, отрастить волосы, и никто бы тебе ничего не сказал. Да только Виктору вся эта вожделенная когда-то свобода вдруг оказалась совсем некстати: надо было кормить семью, растить первенца, а еще хотелось красиво одевать Леру. Ведь он отбил ее у сынка дипломата, который от тоски по ушедшей прекрасной женщине согласился на службу секретарем где-то в посольстве Папуа – Новой Гвинеи, а потом приехал только через десять лет. Приехал он уже, конечно, будучи консулом, да и не у папуасов, а в продвинутой Южной Корее. Холеный, ухоженный, подтянутый. Явно с намерением Леру отбить. Да только Петьке уже было восемь. И диагноз у Петьки уже был.

Виктору было незаметно, как внешне поменялась Лера за те восемь лет. Разве что похудела от недосыпов. Петька был не только с задержкой развития, но и очень шебутной. Ни в какой сад его устроить, конечно, было нельзя, поэтому Лера из актрисы кино превратилась в актрису дубляжа детских мультфильмов. Ее голос любили за нежность, детскую чистоту, прощая периодические срывы работы. Работала Лера урывками, оставляя Петьку на мужа или соседку. Ни на какую работу такого мальчишку взять бы не дали. Иногда в последний момент приходилось переносить запись. Но Лера всегда потом отрабатывала по полной, оставаясь в студии до упора, соглашаясь на бесконечное количество дублей.

Их отношения с Виктором в момент возвращения дипломата были крайне натянутыми. Виктор, конечно, выпивал, в кино его звали только на эпизодические роли в каких-то совсем дешевых сериалах. Из театра он ушел еще в начале перестройки, а там спустя время начался подъем, но его никто не звал обратно. Однокурсники играли уже при полных залах, люди готовы были стоять на морозе, чтобы отхватить лишний билет. В общем, было с чего пить. А главное, дома всегда было тяжело. Тяжело было приносить копейки Лере, тяжело видеть ее разочарованные глаза. Тяжело было выходить с Петькой во двор: он тянулся к детям, а те либо сторонились его сами, либо бывали быстренько уводимы бдительными мамками, которые видели Петькины странности. Петька в ответ страдал, поскольку общаться любил, хоть общение это складывалось из одних и тех же вопросов по кругу. Сейчас ему наверняка поставили бы расстройство аутистического спектра, ведь у него и аутостимуляции, и узкий специфический круг интересов, и избегание контакта. Все это Виктор узнал всего пару лет назад, когда в Деревне появился мальчик на десять лет моложе Петьки, но совсем такой же по манере речи. Мама мальчика общалась с ним совсем не так, как Виктор с Петей. У нее были какие-то значки, пуговки, целая система взаимодействия. И сама мама держалась не как загнанная лошадь, а как специалист, умело дергающий за нужные ниточки, чтобы сын моментально слушался. И адаптация в Деревне у него прошла на ура. Виктор с горечью подумал, как по-другому могла бы сложиться их жизнь, если бы Петьку вместе с родителями не припечатали суровым несправедливым диагнозом. Хотя итоговое место для обоих мальчишек оказалось здесь, но все же путь мог бы быть менее разрушительным для их семьи.

С первой официальной медкомиссии Лера приехала с совсем потухшим взглядом, Петьку ранжировали сухо и безапелляционно: дебильность. Впереди только коррекционная школа, а потом все. Училища таких не брали. Только ПДН. Никаких перспектив. Лера старалась как могла. Покупала какие-то книжки, придумывала для Петьки игры, рисовала с ним, даже водила к бабкам-шептуньям, о чем признавалась потом спустя полгода, потому что Виктор, конечно, ругался бы на такие идиотские траты, а Лера все равно была честной и не выдерживала, сознавалась, отчего Виктору становилось еще тоскливее. О других детях и речи быть не могло. Постепенно их жизнь превратилась в вереницу одинаковых действий, скандалов, ссор, вялых примирений.

К моменту возвращения ее дипломата оба были так измотаны и раздражены друг на друга, что Виктор, хоть и ни за что бы себе не признался, где-то в глубине души и рад был, если бы Лера от него ушла. Ему казалось, что именно он сделал ее несчастной, а другой мужчина может все поменять. Да только Лера ни за что бы сама никого искать не стала. Куда ей, она как святая носилась с Петькой, почти изолировав себя ото всех.

А тут этот дипломат. Позвонил им на домашний. Трубку взял Петька, а потом отдал Виктору. Дипломат, как ни странно, нисколько не испугался, трубку не бросил, а невероятно вежливо поинтересовался, как дела у Леры, у их семьи, можно ли ему увидеться с Лерой, просто передать в память о старой дружбе небольшой сувенир и игрушку ребенку. Ага, дружбе, конечно. Еще и игрушку придумал, болван, выкрутился, будто он мог знать про Петьку, чудак.

Однако Виктор решил сменить приевшееся в сериалах амплуа бандюгана на любимую так и не сыгранную на большой сцене роль из Пигмалиона. Со всей возможной вежливостью дипломату был сказано, что Лере непременно передадут его приглашение, как только она вернется с киностудии. У нее достаточно напряженный график, но в память о дружбе она, вероятно, найдет часик-другой. Дипломат был явно удивлен такому общению (когда-то собеседник грозился помять ему лицо), а Виктор смаковал роль дальше.

Повесив трубку, он не смог бы себе ответить, почему дипломата не послал и почему спустя пару часов, когда Лера вернулась с вьетнамского рынка с новыми дешевыми босоножками, он с какой-то будто и не напускной радостью рассказал ей о разговоре и показал бумажку с номером. На лице Леры не дрогнула ни единая мышца. Она взглянула на Виктора, как-то рассеянно посмотрела на бумажку и небрежно сунула под телефон. Виктору совсем не хотелось выходить из роли, хоть что-то новое в его рутине, даже досадно стало, что Лера отыграла безэмоционально.

Вечером он несколько раз закидывал удочки, предлагая Лере то одно, то другое время для встречи с дипломатом. Она нехотя кивала, пока в какой-то момент не обронила: «Витя, зачем? Ты же знаешь, что я никуда не пойду. Мне незачем. Да и не в чем». Это звучало не с упреком или горечью, а в свойственной Лере смиренной манере. Как будто ей правда просто незачем. Как будто это не ее первая любовь, с которым уже была назначена дата свадьбы, в честь чего от свекра был получен дорогой подарок – какое-то уникальное серебряное колье (которое, кстати, Виктор же не позволил Лере продать в сложные времена, прооравшись, что нельзя так унижать мужа, чтобы он жрал на деньги ее бывшего любовника).

Виктор вспомнил и просиял: «Колье, между прочим, у тебя есть красивое! Босоножки вот новые. Осталось всего лишь платье!» Лера посмотрела на него внимательно, не понимая, шутит ли он так некрасиво или просто выпивший. Виктора задел этот взгляд, и он, сменив роль, подошел к Лере и обнял первый раз за несколько недель: «Лера, ты очень красивая. Правда. Сходи, встреться. Я тебе абсолютно доверяю. А этот болван пусть не думает, что я эгоистичный придурок, заперший свою жену дома. Платье можно одолжить, если тебе кажется, что под то колье сложно что-то найти».

Виктор не мог сказать, чего он ждал после такого свидания. Чего угодно, но только не очередной потухший взгляд жены (куда уж дальше). Оказалось, что этот придурок-дипломат не только не восхитился Лерой, но и озаботился ее плохим внешним видом. Виктор подумал уже все-таки реализовать давнюю угрозу. Что за свинья, кто позволил ему так оскорбить мою женщину! Когда Лера немного оттаяла, она сумела внятно рассказать об этом странном свидании. О том, как дипломат долго смотрел на ее руку, потом взял ее в свою и начал разглядывать ее синяки еще более внимательно с видом следователя. Крохотные синяки у Леры появлялись действительно часто, она и вспомнить не могла, обо что постоянно ударялась. Хотя с гиперактивным Петькой приходилось все делать на бегу. Дипломат абсолютно нетактично к этим синякам прицепился, а потом спросил, давно ли она была у семейного врача. Семейного – это какого, интересно? У них там в Корее врач лечит всю семью сразу?! Нищеброды.

Подарки дипломат передал. К удивлению Виктора, и несколько детских игрушек, включая корейскую машинку на пульте управления, видать, впрок набрал на подарки всей родне, а потом узнал про Петю и решил выпендриться, одарить. Это потом уже, на поминках, дипломат рассказал однокурснику Леры, что все эти годы ему сообщали и о Лере, и о ее ребенке, и о ее работе. Уж информацию-то в его кругах получать умели.

Когда Лера умерла, у Виктора забрали воздух. Ему казалось, что уже нечего было забирать после стольких лет борьбы. Вокруг говорили, что самое тяжелое – наблюдать страдания близкого, но они бессовестно врали. Самое тяжелое пришло в тот день, когда Виктор понял, что ехать в больницу больше не к кому. И звонить врачам больше не о ком. И рассказывать об их с Петькой дне тоже некому. И Лерины босоножки, дорогие красивые итальянские, которые он купил ей с последнего фильма… Они теперь зачем? Зачем стоят в коридоре?

Дышать было нечем, просто нечего было вдыхать. Виктору казалось, его просто здесь забыли. Лера забыла забрать, или кто-то, кто забрал Леру, забыл прихватить и Виктора. Его тоже должны были посадить на поезд, они же семья, а его оставили тут, на перроне, как ребенка, стоящего в растерянности, утирающего сопли. Только никто его подбирать с перрона не собирался, кому он сдался.

Почему этот чертов дипломат не был более настойчивым?! Почему сразу не рассказал Лере про свою умершую от онкологии сестру, такие же синяки-предвестники на ее руках? Слишком деликатным решил быть, идиот. Мол, сообщил Лере о своих тревогах, а дальше ей решать, не хотел обидеть. Виктор часто прокручивал в памяти тот вечер после свидания – свой гнев, Лерину растерянность и печаль. После этой встречи поменялось многое, да только не то, что нужно. Вместо того чтобы потащить Леру к «семейному» врачу, Виктор вдруг с невероятным рвением решил сделать жену снова красивой, чтобы ни один придурок-дипломат не посмел больше сказать, что она плохо выглядит. Естественно, он и не подумал уточнить, чего такого этот осел увидел на Лериных руках, да и вообще нечего трогать чужих женщин.

Виктор был так возмущен тем, что его женщина у кого-то вызвала не восхищение, а жалость или тревогу, что готов был теперь все свои заработки спустить только на то, чтобы она расцвела. Это было дело мужской чести. Его жена – самая красивая, тут даже не о чем спорить. А запустила себя из-за сына. Он запретил ей таскать Петьку по бассейнам и паркам аттракционов – пользы с этого все равно ноль (только траты). Вместо этого настоял, чтоб в бассейн Лера ходила сама, пока они с сыном будут осваивать мужской бесплатный досуг: рогатки, дворовый футбол, лазанье по деревьям, ну и, конечно, вокзалы – Петька обожал смотреть на поезда. Виктор, вопреки своим принципам, стал все чаще напоминать знакомым по киноцеху про свою жену, рекомендуя ее на любые возможные проекты. Он даже начал выходить по воскресеньям с женой и сыном в центр, прогуляться по Арбату. Однако, заметив, как сжимается Лера при каждом Петькином крике или замахиваниях кулаками, Виктор заменил такие выходы более редкими прогулками вдвоем, когда Петьку соглашалась взять посидеть их соседка, очарованная обаянием Виктора и редкими контрамарками на студенческие выпускные спектакли.

Лера действительно начала преображаться. Она как будто и не верила первое время, что это надолго, что муж вдруг снова начал за ней ухаживать, заботиться, радовать. Новые, пусть и разовые подработки давали ей столько вдохновения от выхода в люди, общения с коллегами, от соприкосновения с тем внешним миром, который она для себя добровольно закрыла. Только вот уставать Лера начала больше. Хотя и не мудрено, столько лет без полноценной работы. Только через полтора года она все же решила сходить к врачу…

Виктор очнулся от запоев где-то через пару месяцев после похорон жены. Дома орудовала его мама, Вера Михайловна. Он не помнил, когда она сменила тещу, жившую у них последний Лерин год. Еще месяца три Виктор провел где-то между вытрезвителями, наркологичками, запоями и двухдневными периодами «возьму себя в руки». А потом вдруг обнаружил себя на похоронах тещи.

На этих похоронах что-то казалось странным глазу, Виктор все никак не мог понять. Люди. Поскольку теща просила похоронить ее рядом с Лерой в Москве, то приехали с ней прощаться только родные. На поминках, оглядывая столы, Виктор вдруг понял, что вокруг только очень пожилые люди: он был самым молодым, всем остальным на 20–30 лет больше. И Петьки не было. Почему не взяли? Он позвонил маме, спросил, почему нет Пети. Вера Михайловна со свойственной ей кубанской простотой и жаром выпалила: «Куда, Витя? Кому он там нужен? Они ему все чужие, он их и не знает, стариков этих. Тебе еще их косых взглядов надо? Бабушка любила, он ее тоже. Но она и сама бы не хотела его на свои похороны, я тебя уверяю. И на мои не вздумай тащить».

Не вздумай тащить… Виктор оглядывал сидящих интеллигентных очень спокойных людей. Они говорили речи о покойной, о ее дочери. Многие подходили к Виктору, передавали конверты, говорили вроде бы добрые искренние слова поддержки, желали крепиться ради сына, ради Леры. Но Виктора постепенно начала нагонять мысль, что всех этих людей у Петьки нет. Они – другие, старые, далекие. Никто из них никогда не возьмет Петьку, если что, да и сын ни к кому из них не пойдет. У его сына остался только он и его мама. Боже, мама! Как она вообще справляется с Петькой, она же с диабетом сама, ей заменили коленный сустав, из-за чего она никогда не приезжала в Москву зимой – кости ломило. А сейчас на дворе уже март. Не вздумай тащить… Мама, какие похороны, я больше не потяну, мам!

После похорон тещи Виктор пришел под утро. Вера Михайловна удивилась, но не ночному отсутствию сына. Последние недели она даже ему не звонила, когда он не приезжал, просто проверяла перед сном, не закрыл ли Петька дверь на засов, хоть и знала, что Виктор если и вернется, то только к обеду. Она удивилась тому, что Виктор после ночного загула пришел абсолютно трезвый. Впервые с похорон жены. Полночи он бродил по улицам, а когда протрезвел, поехал нарезать круги по центру. По центру их с Лерой молодости: театральное училище, общежитие, семейное общежитие, первая коммуналка, квартиры друзей… Потом доехал до «Мосфильма», покружился на Воробьевых горах, где они крестили Петьку в старой холодной церкви. Вон как отремонтировали, подсветка ночная, будто сверху свет льется, жаль, калитка заперта, так бы зайти, постоять, подумать… В церковь он последний год не ходил. Перестал надеяться.

Виктор бродил вдоль смотровой площадки, периодически зачерпывая горсть снега, подолгу мял в руках, не зная, что с этим снегом делать. Он и с собой-то не знал, что делать. Пить уже тошно. Не пить невыносимо. Хотелось проснуться где-нибудь лет через десять, когда будет не так тяжело. Ему казалось, что тяжелее уже некуда. Утреннее мартовское небо нависало застиранной простыней над озябшим городом. Таким же серым утром когда-то он узнал, что его взяли на первую эпизодическую роль в большом кино… Просто ковбой за стойкой в нашумевшем советском вестерне, несколько минут славы, несколько дней общения с кумирами советских девушек…

Виктор вымыл руки и сел завтракать с мамой и сыном. Петька молчал, только уплетал один за одним бабушкины блины. Виктор взглянул на него – ого щеки наел. Это за пару месяцев или… Или когда он вообще помнил, как выглядел Петька. Последний год он, кажется, и дома-то не бывал: больница, работа. Дома помогала теща. Они не конфликтовали, но и находиться рядом, даже молчать было тяжело. Каждый понимал, что впереди уже финал, но в общении эту тему избегали, делая вид, что можно планировать празднование Нового года или поездку на дачу весной. Да, последний год Виктор Петьку не помнил. А до этого – как там было?

Лерин рецидив случился через два года после успешной химио- и лучевой. Больницы сменялись санаториями, ремиссиями, потом по кругу. Что вообще там происходило с Петькой за те несколько лет с момента Лериного первого запоздалого похода к врачу? Виктор был занят Лерой, ее надо было сначала преображать, потом находить врачей, успокаивать, потом лечить, устраивать куда-то. А еще куда-то пристраивать Петьку. Вот с этим всем Виктор как-то справлялся. На самом деле с этим всем справлялась Лера, раздавая Виктору четкие инструкции, что когда надо сделать, кому позвонить, куда что отвезти. А Виктор просто носился бесконечно, как жонглер, пытаясь удержать в воздухе все эти шарики… Тот недолгий в полтора года период отцовского сближения с сыном, казалось, был совсем недавно, в Петькиных лет девять. А Петьке вообще сейчас сколько – шестнадцать, получается? Во сколько мы его родили, сколько мне сейчас-то? Виктор почувствовал, что его повело. Руки начали дрожать, голова пошла кругом, и срочно захотелось выпить. Хоть что-то выпить.

– Витя, я пойду прилягу, плоховато спала, – послышалось сбоку.

Вера Михайловна подлила Петьке чая, поставила свою кружку в раковину и ушла. Виктор сидел за столом, ощущая, что его вот-вот вывернет. Он в один шаг оказался у раковины, включил полный напор воды и подставил голову. Холодная вода резко ударила по сосудам, и Виктор как будто увидел, как они сжимаются. Он стоял, упершись руками в края раковины, глядя, как струйки стекают с головы на кружку с большим сколом на ручке. Почему мама не выкинула битую кружку?

– Виктор, ты опять пил, Виктор?

– Что? – Виктор повернул голову, не разобрав, что там бормочет Петька.

– Виктор опять пил. Он опять пил. Виктор сегодня не придет.

Виктор выключил воду, потянулся за кухонным полотенцем, но, не нащупав его на крючке, стянул с себя футболку и начал растирать волосы.

– Петя, ты мне, что ли?

– Виктор, ты будешь пить сегодня? – Петька смотрел на кружку.

– Петя. Петя, это я, твой папа. – Виктор сел обратно за стол с мокрой футболкой в руках.

– Привет, папа. Это я, твой сын, Петя, – улыбнулся Петька, подняв глаза.

– Я не пил сегодня, Петя. И не планировал.

– Виктор не пил сегодня. Он не пил. – Петька начал тихонько раскачиваться на стуле и прихлебывать чай, обращаясь снова к своей кружке. – Виктор сказал, что не пил.

– Петр, не качайся на стуле, сядь нормально.

– Я сяду нормально. Хорошо, Виктор. Виктор, ложки нет.

– Какой ложки?

– Ложки в сметане нет.

– Так встань и возьми.

Петька перестал качаться.

– Ложки нет. Виктор. Папа, нет ложки.

– Петя, встань и возьми ложку. Слышишь меня?

Петя неуверенно встал, глядя все так же в кружку. Постоял минуту и присел снова.

Виктор смотрел на Петю и пытался сообразить, что происходит. Он поднялся, подошел к ящику с приборами, выдвинул его:

– Петр, подойди сюда и возьми ложку.

Петька встал, подошел и посмотрел в ящик.

– Ложки нету, Виктор.

Виктор хотел было рявкнуть, но, поглядев в ящик, также не обнаружил ложки, как и вообще столовых приборов. Вместо них лежали салфетки.

– Что за черт. Мама! Где приборы?!

– Где приборы, бабушка? Бабушка пошла полежать, Виктор. Она плохо спала.

– Ах, ну да. Так, а приборы-то где? Ерунда какая-то.

Виктор начал раскрывать шкафчики, в которых все стояло не на своих местах. Петька заевшей пластинкой приговаривал:

– Ложки нет, Виктор. Где приборы, бабушка.

– Петр, сядь за стол, не мешай.

Виктор повесил футболку на крючок для полотенца и шумно выдохнул. На верхней полке стеллажа он обнаружил подставку с приборами. Достал ложку, вернулся за стол и протянул Петьке.

– Положи мне сметаны, Виктор. Папа, можно мне сметаны.

– Так, ну приехали. Ложку я нашел, клади себе сметану.

– Можно класть?

– Я же сказал, клади сам себе.

– Прольется, не надо. Бабушка сама. – Петька озадаченно смотрел на отца. – Бабушка положит. Бабушка ушла полежать. Положи мне сметаны, Виктор.

– Вот держи ложку, зачерпывай сметану и клади. Все нормально, Петя. Клади сам.

Петр неуверенно зачерпнул сметану и застыл. Виктор не удержался и рявкнул:

– Да положи ты уже эту чертову сметану, Петя!

Петя вжал голову и начал раскачиваться, постукивая себя кулаками. Виктор готов был уже дать ему затрещину, когда Петька вдруг завизжал, застучав по столу.

Через мгновение в кухню влетела Вера Михайловна.

– Петя, Петенька, все хорошо! Все хорошо! – Она обхватила сидящего Петьку, как укрыла своим пухлым телом. – Все хорошо, Петя, сейчас я тебе мультики включу, все хорошо. Бабушка рядом, все хорошо.

– Да что ты с ним творишь, мама! Это что за бред?! Что у вас тут происходит?! Он что, сметану себе положить не может?!

Вера Михайловна цыкнула на возмущенного Виктора, продолжая раскачиваться вместе с Петькой, поглаживая его и приговаривая:

– Все хорошо, Петенька, еще блинчик бабушка положит, будешь? И сметанку положит. И потом мультики включит. Все хорошо.

– Мама, какие мультики? Что ты тут устроила?

Мама вдруг метнула в Виктора такой гневный взгляд, какой он видел от нее в детстве, когда натворил что-то совсем плохое и точно жди ремня.

– Я устроила? Может, ты хоть вспомнишь, какой у тебя сын?! Может, сам займешься воспитанием, а не на мать все свалишь?! Тише, Петенька, все хорошо, бабушка тут, тут. Я его тут кормлю, пою, обихаживаю уже полгода, а ты еще и мать упрекать будешь!

Боже, что за спектакль! Виктор хотел было уже рявкнуть и оттащить мать, но вдруг увидел, как Петька утирает слезы. Здоровенный парень, с недавно округлившимся брюшком и подростковой редкой щетиной сидит и плачет у него на кухне. Виктор поднялся и пошел в комнату. Мама непривычно озлобленно прошипела вслед:

– Иди-иди, пей дальше, умник.

Виктор хотел было театрально развернуться и все высказать, но вдруг тошнота снова подкатила. Он добрел до ванной, залез под душ и попытался собраться с мыслями. Вылез он через полчаса. На батарее висело свежее полотенце, а на крючке чистая футболка и трусы. Дверь в ванную забыл запереть, что ли? Взглянул – задвижка была снята. Сломалась, что ли? А он не заметил.

Виктор оделся, прошел в комнату, открыл шкаф. На полках все было немного по-другому. По-другому по сравнению с тем, как раньше. Только когда раньше – он никак не мог вспомнить. Мама переложила все вещи? Или это еще теща? Или это еще Лера? Вроде бы вот его полка, да. Но над ней не Лерина. Там лежат Петины вещи. А Лерины где? Хотя, наверное, так лучше, чем видеть Лерины вещи каждый раз на полке. Кто-то убрал. Мама? Приборы, полотенце, вещи… Надо как-то маме сказать. Как-то аккуратно все-таки. Она, конечно, молодец, спасибо ей, но не надо новых порядков. Петя плохо привыкает к новому, Лера всегда так говорила. Он лучше осваивал новые навыки, когда все было привычно.

Виктор начал вспоминать, а какие вообще навыки у Петьки были. Почему он вдруг разучился брать ложку, когда надо. Или просто не смог, потому что мама переложила? Или он вообще не мог? Виктор осматривал наглаженные стопки одежды на полках. Даже на Петиной идеальный порядок. Мама молодец, Лера постоянно жаловалась, что Петька одежду комкает, по часу с ним заново укладывают на полки. Мама как-то справлялась. Да и вообще как-то тихо было в доме. Ушли гулять?

Виктор прошел в гостиную. Мама лежала на диване со сканвордами, а Петька сидел на полу и смотрел мультфильмы без звука, шевеля губами на реплики героев.

– Петя. Пойдем погуляем, Петя.

Петька испуганно поднялся и застыл. Мама оторвалась от сканвордов:

– Чего еще выдумал? Иди погуляй сам. Там вон мерзко как, мокро и дует. Застудишь его еще.

– Ничего не мерзко. Весной пахнет. Петя, надевай подштанники и штаны, свитер, пойдем пройдемся, не замерзнешь.

– Мне нужны штаны. Штанов нет, Виктор. Бабушка, мне штаны нужны. Мы пройдемся. – Петька начал расхаживать по комнате, то улыбаясь, то пугаясь.

– Витя, ну вот зачем? Сидел спокойно человек. Петенька, садись спокойно, смотри дальше. Там холодно, промокнешь. Папа сам сходит погуляет. А мы скоро пойдем обед готовить.

Петька поник и сел снова, не глядя на телевизор:

– Там холодно, Виктор. Нам скоро обед готовить.

– Так, Петр. Я твой папа…

– Привет, папа! – быстро перебил Петька и улыбнулся. – Я твой сын, Петя.

– Так вот, Петя, встань, надень штаны, и идем гулять. Покатаемся на машине. Я так сказал, поэтому мы будем делать именно так. А бабушка отдохнет.

– Мы поедем кататься! Бабушка, мне нужны штаны, штанов нету. Мы кататься поедем. А ты отдохнешь, бабушка.

Вера Михайловна ворчливо поднялась:

– Тоже мне, прогулка, на машине. Заболеет – сам будешь с ним сидеть и за лекарствами бегать. – Она двинулась к батарее, сняла с нее носки и протянула Пете. – Придет раз в неделю, удумает что-нибудь, а потом также исчезнет. Лучше б продуктов принес, хотя бы картошки дотащил.

Виктор, удивляясь себе, сдержался, прошел на кухню, открыл холодильник, изучив содержимое, двинулся к полкам с бакалеей, прикидывая, что надо купить. На полках все было переставлено. Верхние практически пустовали – мама была на голову ниже Леры. А Лера специально заполняла самые верхние полки, чтобы чаще призывать Петьку помогать. Они все делали вместе, когда бы ни приходил Виктор: готовили, стирали, вывешивали одежду. Медленно, по сто раз что-то переделывая. Невероятное ее терпение Виктор понять не мог, иногда даже злился, что она так много времени тратит на эти повторения, лучше бы полежала. Но она считала, Пете обязательно надо привить бытовые навыки, чтобы мог справляться, когда…

Петя вошел в кухню в куртке, шапке и варежках.

– Я готов, Виктор. Мы едем кататься.

– Хорошо, Петя. Сейчас.

– Петенька, бабушка чуть передохнет, а как устрою все, то ты к бабушке приедешь. Как раз на арбузы. Понял, мой хороший? – Вера Михайловна повернулась к сыну. – Так, если вдруг что – ты мне сразу звони, уж как-нибудь приеду. А если все хорошо будет, то как договаривались. К сентябрю буду как новенькая.

– Да, мам, все хорошо, не переживай. Спасибо тебе.

– Как тут не переживать. Готовить-то вам кто будет? Витя, я тебя прошу, ты только не пей! Хотя бы продержись, пока Петю не привезешь. Понял?

– Мам, все хорошо. Конечно.

Они стояли на июньском душном перроне возле поезда на Краснодар. Локомотив обдавал пылью и нетерпением. Семьи с баулами грузились в плацкарт, шумно ругаясь и окрикивая детей. Петька с восторгом разглядывал поезда.

– Виктор, давай тоже поедем на поезде? Давай сядем в поезд с бабушкой, Виктор.

– Петя, не сейчас. Обязательно поедешь. Бабушка уезжает к себе, а потом мы к ней обязательно съездим.

Было решено, что в сентябре, когда начнется сезон в театре, Виктор одними выходными привезет Петьку к маме под Краснодар и вернется в Москву. А пока она восстановит силы, подготовит дом. Летом Виктор был свободен, отказавшись от гастролей.

Виктор знал, что Петьку отдавать маме нельзя. Ее методы были просты: покормить повкуснее да побольше, включить телевизор, жалеть, ограждать, оберегать. Вера Михайловна чувствовала, что сын внука отдавать не захочет, но спорить не пыталась: пусть попробует с ним пожить, сам позвонит через неделю. За последние три месяца они постоянно ругались. Виктор критиковал все, что делала Вера Михайловна. Она не умела манипулировать слезами, ее метод был припечатывать жесткими комментариями. Сын обижался, но на время с критикой не лез.

Виктор же в ужасе осознал, что Петька не умеет делать сам ровным счетом ничего. Разве что мыться, и то: мама сняла задвижку в ванной, чтобы, если что, прийти помогать. С чем помогать, когда у Пети отлично работали руки-ноги? Мама убирала все, что могло в ее представлении навредить внуку: столовые приборы, спички, свечи, инструменты, ножницы, общение с людьми вокруг, выходы на улицу и в магазин, прогулки в дождь или ветер, общественные места.

Когда они сели в машину, Виктор включил кондиционер, но не тронулся. Петька надел ремень, включил магнитолу и начал по привычке подпевать. Виктор посмотрел на сына, улыбнулся в ответ и выключил магнитолу.

– Петр. Нам с тобой надо поговорить.

– Нельзя музыку, Виктор? Музыку можно включить?

– Нет, подожди. Петя, нам надо поговорить, понимаешь? Как папа и сын.

– Понимаю, Виктор. Надо поговорить. Ты папа, надо поговорить.

– Петр, бабушка уехала. Ее не будет.

– Бабушка уехала к себе, Виктор. Бабушка уехала на поезде отдохнуть. Она потом меня заберет. На поезде заберет к себе. Мы поедем на поезде, пап.

– Да, именно. Бабушка уехала, а мы с тобой остались вдвоем. Теперь надо делать так, как говорю я, понимаешь? Мы будем с тобой жить, как решает папа. Ясно?

– Как папа говорит. Ясно, Виктор. Мы будем с папой жить.

– Именно. И надо обсудить, как мы теперь будем жить. Понимаешь?

– Как папа скажет, мы будем жить, Виктор. Как папа скажет. А бабушка скоро вернется? Давай включим музыку.

Виктор улыбнулся. Он представлял, как будет обсуждать с сыном их планы, распорядок дня, какие-то новые правила в доме, но сейчас понял, что обсуждать – это не их вариант. Надо просто жить и говорить Пете, что делать, потому что больше, чем на ближайшие полчаса, Петя ничего не запомнит.

Виктор свернул с асфальтированной дороги на пыльную в здоровенных ухабах деревенскую. Его внедорожник с легкостью проглотил бы все эти кочки, но Виктор осторожничал. Прошлым летом за поворотом у часовни на него выпрыгнул из кустов одуревший конь. Чудом что не зацепил капот. Как потом рассказывала директор Деревни, коня зовут Ласточка, и это вообще-то молоденькая строптивая кобыла, которую вроде как спасли от забоя. Она регулярно сбегает из стойла, с легкостью перескакивая покосившийся заборчик сада, и отправляется поноситься по их деревенскому полю, когда коров уже загнали на вечернюю дойку. Ласточка всегда возвращается домой, поэтому хозяйка, сколько ее ни просили, меры предосторожности не усилила, а деревенские и не стали права качать – бывало, все собираются на вечернюю прогулку слушать гул поездов и любуются, как носится в поле счастливая Ласточка. В поле и Виктор готов был полюбоваться, а вот когда над тобой на мгновенье завис блестящий от пота живот, а копыта едва не коснулись лобового – тут за своего железного коня испугаешься не на шутку, потому с тех пор Виктор ездил этот последний километр всегда нарочито медленно, вслушиваясь в шевеление придорожных зарослей.

Машина вильнула на последнем ухабе и, свернув на неприметную дорожку, подъехала к дому. Петька, конечно, ждал на лавке под вывеской «Дом Достоевского». Поднялся, сияя, двинулся к машине.

– Здравствуй, Виктор! – Петька начал радостно ходить вдоль машины, пока Виктор вылезал и открывал двери, чтобы разгрузить пакеты.

– Привет, сынок!

Обниматься Петька так и не полюбил, и Виктор каждый раз одергивал себя, когда хотелось прижать к себе сына. – Давай разгружай. Ты сейчас не занят?

– Не занят, пап. Сейчас надо будет на ферму идти. Сейчас не занят. Только на ферму надо будет.

– Еще не пора?

– Еще не пора, ферма в одиннадцать, Виктор. В одиннадцать ферма. В час обед. В два отдых. В три у нас огород. – Петька затараторил, вышагивая в такт фразам. – Я буду сорняки полоть, надо полоть сорняки, где капуста. Где капуста, на третьем огороде. Возле гороха. В три огород. В пять перерыв. Перерыв сегодня будет в беседке.

– Да, хорошо, Петя. – Виктор знал, что Петю теперь не остановить до слов об отбое.

– На перерыв будет чай. После перерыва мы пойдем сено закатывать в амбар. Я и Антон пойдем. И Костя. Сена много в этом году. Оно уже готово, надо закатывать. Нужны сильные ребята закатывать.

– Хорошо, пойдете, конечно.

– В семь ужин. После ужина сегодня фильм, Виктор. Сегодня после ужина фильм смотрим перед сном.

– Хорошо, Петя. Ну, наверное, с фильма я тебя заберу покататься. Да?

– А можно сейчас покататься, пап? Можно до станции покататься? На станции в Алексино в 11:20 поезд. Давай доедем до станции! – Петька радостно забегал взад-вперед, потряхивая руками.

– Сейчас нельзя, сейчас тебя будут ждать на ферме.

– Да, сейчас ферма, нельзя кататься, Виктор. – Петька остановился и посерьезнел. – Кататься можно после ужина. Мне надо на ферму сейчас. Мне уже пора. Пока, Виктор!

Петька поставил пакеты возле багажника и побежал: долговязый, в здоровенных резиновых сапогах (носки опять небось не надел), на ходу вытягивая из карманов шорт грязные рабочие перчатки и смятую панаму. И не ясно было, то ли Петька все же стал ответственным за семнадцать лет жизни в Деревне, то ли убежал, потому что понял, что кататься будут только вечером. Да и какая разница.

Виктор огляделся. На лужайке у «Дома Достоевского» были припаркованы две незнакомые машины, одна с московскими, другая с самарскими номерами. Волонтеры. До ковида волонтеров летом бывало столько, что Виктору говорили ночевать только в комнате у Петьки, на матрасе на полу. Конечно, на полу ложился сам Петька, а Виктор в его кровать, пахнувшую сеном и масляными красками (видела бы Лера, какие картины тут Петька рисует, единственный, кого берут в студию одного, как особо одаренного). В последние годы, сколько ни навещал Виктор Деревню, для него всегда находилась пустующая комната, а волонтеров приезжало не больше двух человек в месяц.

Кто знает, сколько еще протянет Деревня в таком варианте. В родительском чате активно обсуждали информацию про еще одну инклюзивную деревню под Смоленском: недавно создали, много господдержки, новые дома, еще не выгоревшие сотрудники, огороды летом, мастерские холодными зимами, подход к ребятам как здесь, но больше надежды, что проект не закроется. Родители новичков, кто попал сюда за последние пару лет, конечно, волновались, активно расспрашивали у старожилов, как все было раньше, действительно ли все может закрыться, куда же детей, куда писать письма, какие инстанции тормошить, что можно сделать… Виктор не торопился. Он глянул в сторону фермы: ребята поочередно вывозили тележки с навозом, сгружая его за огородами: год за годом по одной и той же тропинке вдоль коровника в сторону речки. Петька останавливался, чтобы обтереть лицо, всегда на одном и том же месте, возле куста черной смородины. Когда приходило время собирать урожай, на этом кусте ягод почти не находилось. Сейчас у куста стояла директорша с тазиком свежесобранной зелени и что-то как обычно непрерывно вещала не то ребятам, не то кому-то из сотрудников. Где-то за горизонтом гудела электричка.

Это лето Деревня точно переживет. А там и посмотрим.

Прозаик, журналист.

Родился в 1980 году в Ангарске. Работал ведущим прямого эфира на местном радио, корреспондентом городских СМИ, специалистом пресс-службы городской администрации, маркетологом хоккейного клуба, редактором новостного сайта, библиотекарем детской модельной библиотеки. В настоящее время корреспондент муниципальной газеты.

Публиковался в журналах «Москва», «Нижний Новгород», «Азъ-Арт», альманахах «Белая радуга» и «Ангарские ворота».

Участник проекта литературных резиденций АСПИР. Выпускник литературной мастерской Захара Прилепина. Живет в Ангарске.

Мой отец был сильным. Может быть, не таким сильным, как Рэмбо или Шварценеггер, но я своими глазами видел, как легко он победил в драке верткого, с треугольной, как у волка, грудью Вовку, считавшегося к тому же психопатом.

Вовкой все называли младшего брата моей матери. За его плечами остались почти десять лет отсидки, поэтому Вовкино туловище и руки были покрыты тюремными наколками. В юности Вовка усердно занимался боксом и едва не стал мастером спорта. Но вместо выполнения норматива загремел на первый срок. Получил почти ни за что: во время замеса в поселковом клубе кто-то пырнул одного из городских заточкой. В застойные семидесятые власть на подобное реагировала жестко, поэтому легавые замели всех. К заточке Вовка отношения не имел, но оказался среди драчунов единственным, кто успел достигнуть совершеннолетия, за это «самый гуманный» впаял ему два года «химии». На поселении Вовка снова проштрафился: на горячую голову щелкнул какому-то охламону, да так, что сломал челюсть. За это к сроку добавили еще два года и отправили в колонию к настоящим уголовникам. Там на Вовкином теле и появились первые наколки.

Я родился, когда Вовка мотал второй срок. Сидел он снова ни за что, только в этот раз как рецидивисту ему дали семь лет. С молоком матери я впитал предвкушение Вовкиного возвращения из тюрьмы. Но долгожданное знакомство с мифическим дядей оказалось весьма прозаичным. Вовка ни о чем интересном не рассказывал, был себе на уме. Когда снимал рубашку, выставляя напоказ изрисованное тело, я всегда отводил глаза, хотя мне жутко хотелось как следует рассмотреть замысловатые картинки. Отчего-то было страшно, что Вовка рассердится, если заметит, что я таращусь на него. Отвесит губу, посмотрит исподлобья…

И вот мой отец взял и этого Вовку отмутузил.

Я здорово перепугался в тот день – драка вышла лютая, в какой-то момент Вовка даже вытащил нож, но в моих впечатлениях страх почти без следа растворился в более сильном чувстве – в гордости за отца и восхищении им: сила его сияла ослепительным блеском. Вовка ничего, абсолютно ничего не мог противопоставить этой силе и лишь шатался, как набитый стружкой болван. Отец превосходил его во всем – был сосредоточен, в каждом ударе четок и в этой четкости милостив. Бил не остервенело, без злобы. Бил только потому, что так надо.

Драка началась в ограде – в обнесенном навесами и постройками дворике бабушкиного дома.

Я был в доме, когда раздался топот и шум. Вслед за бабушкой я выскочил на крыльцо – на серых, иссушенных солнцем половицах двора уже багровели густые капли крови из рассеченной Вовкиной брови. Казалось, любой другой человек, попав под кулак моего отца, не смог бы остаться в сознании, но Вовка долго не падал. Бешено вытаращив глаза, оскалившись и хрипя, он снова и снова кидался навстречу очередному удару.

Бабушка сначала пыталась перехватить своими сухонькими ладонями вскинутые по-боксерски Вовкины руки с иссиня-серыми перстнями на пальцах; плаксиво, с отчаянием она заклинала сына: «Вофка… Вофк…», но выбеленный безумием взгляд на искаженном лице был глух. С воем и причитаниями бабушка убежала звать кого-нибудь на помощь.

Из забрызганной кровью ограды драка переместилась в пыльный огород. Там бывший боксер с нарисованным на груди патлатым Христом наконец-то был отправлен в нокаут.

Разодранная рубашка повисла на отце лоскутами.

У отца тоже имелась татуировка – щит и меч на левом плече. Мой отец служил в погранвойсках. Раздосадованный тем, что я стал свидетелем неприятных событий, он попытался меня подбодрить. «Ничего, – сказал, – не обращай внимания».

Мы зашли в дом. Я стал собирать рассыпанные карандаши. Отец прошел к ведрам с колодезной водой.

Когда через минуту распахнулась тяжелая дверь и из сумрака сеней в избу ворвался взлохмаченный Вовка, я сразу увидел в его кулаке нож. Отец стоял спиной ко входу и пил. Обомлев от ужаса, я едва успел пискнуть, как в тот же миг Вовка и выбитый из его руки страшный самодельный нож разлетелись по разным углам. Отец даже ковша из руки не выпустил. Желтой эмалированной посудиной он, кажется, и приложил обезумевшего дядьку по дурной башке.

Хотя и на этом драка не закончилась.

К собравшимся перед домом соседским мужикам отец вышел в новой рубашке. Я находился рядом. Теперь бабушкины причитания приглушенно доносились из дома, где Вовку с закатившимися бельмами переложили с залитого водой пола кухоньки на кровать.

«Убил! Уби-ил!» – голосила бабушка, глотая слезы. Было неприятно, что виновником всего случившегося она считала отца, но я-то знал, что он бы никогда не полез в драку, не имея на то причины. Мама в тот день дежурила на заводе и не могла ни на что повлиять. Будь она с нами, наверняка бы во всем разобралась.

Вдруг одно из окон с треском распахнулась, дзинькнуло стекло – это Вовка со всей дури саданул по раме тяжелым табуретом и, как в американском фильме, «щучкой» выпрыгнул в палисадник, словно несколько минут назад не он, пуская изо рта кровавую пену, лежал с запрокинутой головой. Мужики с недокуренными цигарками оторопели. А из палисадника в нашу сторону полетел вывернутый из клумбы старый сырой кирпич. С глухим стуком он подкатился по земле под самые ноги. Обескураженный то ли неугомонностью шурина, то ли его удивительной живучестью, отец с какой-то обреченной деловитостью снова шагнул навстречу Вовке, который, как зомби, поднялся в зеленом палисаде, сжимая в пятерне еще один грязный кирпич.

Перехватив вскинутую руку с кирпичом, отец несколько раз с оттяжкой, от плеча впечатал кулаком в отекшую, черную морду, пока Вовка снова не закатил глаза и не повалился в траву.

Сила отца заключалась прежде всего в том, что он все делал ровно так, как нужно было делать в тот или иной момент.

Мой отец был сильный. Был… в моем детстве. Он мог легко, как цирковой силач, поднимать на бабкином коромысле сразу четырех уцепившихся за ведра детей – меня с братом, нашего дружка Серегу Самохина и вечную плаксу Наташку Бондарчук.

А еще как-то раз отец срубил сосну, росшую на краю поселка возле нашего картофельного поля и бросавшую на участок щедрую тень. Сосна была такая, что мы с братом могли обхватить ее только вдвоем. Бензопилы в поселке тогда никто не имел, поэтому отцу пришлось со многими перекурами кромсать пахучую древесину топором целый вечер. Уже в сумерках раздался долгожданный треск, и сосна с тяжелым выдохом гулко рухнула вдоль крайнего ряда картошки – точно туда, куда и было задумано.

«Вот так, – сказал отец. – Ну-ка, посчитайте, сколько в ней шагов». Мы с братом прошли от обрубленного комля до самой макушки, переступая пахнущие смолой ветки и скользя подошвами по желтому шелку обломанных сучьев. Пока мы вернулись с результатами подсчета, отец успел скурить папиросу.

Постепенно сила оставила отца. Ушла вслед за моим старшим братом Пашкой, который умер года через два или три после того, как отец срубил сосну, а потом подрался с Вовкой. Образовавшуюся пустоту стала заполнять слабость. Я сразу ее узнал. Задолго до всех бед, когда мне было лет пять или шесть, я уже видел ее однажды.

В то утро мать была на смене, брат тоже был чем-то занят, и дома остались только мы с отцом. Я чистил зубы, когда в дверь позвонили. Отец открыл, и я услышал, что это с почты нам принесли телеграмму. Мне очень хотелось увидеть настоящего почтальона, но пока я прополаскивал рот, отец уже щелкнул замком. Вместе с телеграммой он прошел на кухню, и вдруг я услышал, что он как-то странно засмеялся. Обычно он смеялся по-другому: громко, откидывая голову вверх, а тут захихикал в ладонь, словно старался, чтобы его никто не услышал. Раньше нам никогда не приносили телеграмму, и мне стало интересно, как она выглядит. Я быстренько утер лицо полотенцем и с улыбкой вышел на кухню. Отец стоял у окна и, судя по содрогающимся плечам, едва сдерживал смех.

– Пап? – окликнул я.

Почему-то мне представилось, что телеграмму прислали из Москвы и в ней написано, что нас с братом или всю нашу семью приглашают для съемок в кино. Может быть, в продолжении истории про Электроника или что-нибудь вроде этого. А почему бы и нет? Я часто об этом мечтал и был уверен, что для приключенческих фильмов лучше актеров, чем мы с братом, не найти. Отец обернулся и вдруг странно сморщился, будто съел ложку лимонной кислоты.

– Моя мама… умерла, – успел сказать он, прежде чем я понял, что он вовсе не смеется.

Тогда я очень испугался. Не потому, что представил бабу Маню мертвой, лежащей в гробу со сложенными на груди руками. Она жила в другом городе, и я видел ее только на фотографиях. Вживую мы встречались всего раз или два, когда я был совсем маленький. Об этих встречах остались весьма смутные воспоминания, поэтому баба Маня, откровенно говоря, никогда не ассоциировалась у меня с живым человеком. Представить ее мертвой оказалось очень легко. Но в тот день, когда пришло известие о ее смерти, я испугался не ее призрака, а вида плачущего отца. В какой-то момент он заплакал по-настоящему: с его носа капали слезы, он всхлипывал и кривил рот.

Я впервые увидел отца слабым.

В детстве самым большим моим страхом было услышать в небе гул немецких самолетов, а следом тяжелый свист падающих бомб. Так начинались многие фильмы о войне, и я часто представлял, что будет, если война однажды ворвется и в нашу жизнь. Но оказалось, что не менее страшно увидеть плачущего отца и почти физически ощутить грань, за которой на смену беззаботному, полному солнца миру внезапно может прийти другой мир – вовсе не такой, как прежний.

Баба Маня жила в далеком, сказочном городе Хабаровске. На ее похороны нужно было лететь на самолете. Я был невероятно счастлив, что отец взял меня с собой. Брату из-за школы в тот раз пришлось остаться дома. Мать собрала наши вещи в большой коричневый чемодан. Отец больше не плакал.

Сказочный Хабаровск оказался угрюмым и серым. В бабушкиной квартире на улице Большой хозяйничала женщина в темной косынке, она говорила тихо и печально, но глаза ее были сухи. Иногда она даже слегка улыбалась, обнимая вновь приходящих гостей.

Я удивлялся, что многие взрослые, заметив меня, безошибочно угадывали мое имя. «Это, наверное, Сергунчик?» – говорили они. Иногда добавляли «большой уже» или «похож». Иногда спрашивали, не помню ли я их. Я их не помнил и от этого стеснялся.

Время в квартире у бабушки тянулось очень медленно, и мне стало невероятно скучно. В квартире хранилось много старых журналов и книг, но совсем не было игрушек. Возможно, какие-нибудь игрушки лежали в той комнате, куда меня и мою двоюродную сестру Таню не пускали. Таню я тоже раньше видел только на фотографиях. Таня уже умела читать и листала книжку про лукового человечка Чиполлино, я сидел рядом и разглядывал картинки. Выходя из запретной комнаты, мужчины и женщины тихонько прикрывали за собой дверные створки и шли на кухню или в подъезд, вынимая из карманов папиросы.

В какой-то момент за приоткрывшейся дверью я заметил сидящего на стуле отца. Он молчал и смотрел куда-то в сторону. Мне захотелось рассказать ему, что с читающей не вслух, а про себя Таней мне очень скучно. Распахнув приоткрытую дверь, я увидел нескольких сидящих на стульях людей и краешек обитого красным бархатом гроба. От неожиданности мне показалось, что белое покрывало в гробу шевельнулось, и я испуганно заревел. Ко мне со всех сторон потянулись холодные руки.

С той поры моим главным страхом стали не падающие с неба бомбы, а красный бархатный гроб. Иногда мне снилась встающая из гроба старуха, и я с визгом просыпался, а потом долго лежал с бьющимся сердцем в объятиях мамы, которая всегда спешила в комнату меня успокоить. Еще я боялся наступать на еловые ветки, которые кидают на асфальт, провожая покойника в последний путь. Во дворе у нас говорили, что, если на такую ветку наступить, кто-нибудь в твоей семье непременно умрет. Я всегда старался проклятые ветки обходить, но от появления в моей жизни еще одного гроба это не помогло.

Если представить память в виде протянутой из прошлого веревки с прицепленными к ней фотографиями, то от глянца детских лет, где отец еще был способен удерживать на плечах маленький мирок нашей семьи, до холодного полароида первых лет ельцинских реформ и первых обманутых надежд – отрезок довольно короток. Куском мыла сила отцовского духа скользнула по этому отрезку и покинула его так же быстро, как с Сенатского дворца в Кремле спустили красное знамя, а болезнь со страшным названием «рак» сожрала моего брата.

Потеряв сразу несколько точек опоры, отец сорвался в слабость, как в разверзшуюся бездну. Впрочем, образ падающего в пропасть героя слишком красив. Оказавшись в трещине, мой родитель нелепо раскорячился и заскулил. Смерть сына, служившая в первые месяцы законным оправданием проливаемых над стаканом алкоголических соплей, вскоре стала способом их монетизации. Как не налить человеку, когда у него такая боль, как не дать в долг, когда такое горе…

В условиях свалившихся на страну рыночных отношений с работой стало туго. Спрос на рабочие руки значительно уступал предложению, поэтому директора предприятий и бугры строительных бригад не видели смысла цацкаться с ненадежными работниками. За работу нужно было держаться. Но мой отец, нелепо барахтаясь в трещине, сохранять нужную хватку не мог.

Перед собутыльниками он любил козырять: «Я сварщик шестого разряда!» И божился: «Под любое давление трубу заварю». Только никаких труб он давно не заваривал. Даже в самых мутных шарашкиных конторах его загулы не терпели. Слабость не позволяла держаться за работу, слабость постепенно отнимала все. И все же добывать на выпивку мой папаша умудрялся постоянно. После второй, третьей рюмки на его поникшем носу возникала ненадежная капля, отец начинал жалобно выскуливать имя моего умершего брата. Происходило это постоянно, вне зависимости от места употребления спиртного – на нашей ли кухне, когда мать была на смене, на скамейке среди двора или на крыльце гастронома.

Худшим вариантом я считал, когда «концерт» начинался во дворе. Я злился и на забулдыгу-отца, и на соседей, которые, глядя на него, сочувственно качали головами, и на себя за то, что весь этот позор происходил не в чьей-то, а именно в моей жизни.

Длительные отцовские запои изредка прекращались. Тогда он долго шумел тугими струями душа, звякал о край ванны бритвенным станком, а после, розовощекий и причесанный, шел на кухню хлебать из огромной миски горячий суп. При участии матери почти всегда для отца находилась та или иная подработка, и он говорил о предстоящей работе с радостью и надеждой. Всякий раз в такие дни мне трепетно мнилось, что жуткий период слабости и разочарования навсегда остался позади.

Поездку в ягодный питомник организовал профком завода белково-витаминных концентратов, где мать трудилась, сколько я себя помнил. Заводчане получили возможность бесплатно запастись ягодой в качестве бартерного расчета. Насобирать можно было и для личных нужд, и на продажу. Сама мать поехать не смогла, поэтому договорилась, чтобы поехали мы с отцом. Отец в тот период как раз не пил и с радостью согласился на экспедицию.

Чтобы занять места в предоставленном для ягодников заводском автобусе, на остановку пришлось выходить затемно. Впрочем, раннее пробуждение далось легко, поскольку обещало приключение.

Сейчас я уже не помню, о чем мы разговаривали в пути. В основном я просто смотрел в окно. Ягодный совхоз находился в двух сотнях километров от нашего города, и мне было любопытно посмотреть, что находится за пределами границ привычной жизни. Ничего особо интересного там не оказалось: чахлый лес, унылые поля, какие-то невзрачные поселки, полуразрушенные фермы…

Наверное, отец рассказывал о том, какой лес, какие реки и какая ягода была в тех местах, где он родился. Мой отец всегда с гордостью подчеркивал, что он дальневосточник. Его отец – мой дед – жил на небольшой станции где-то под Комсомольском-на-Амуре и был настоящим таежным охотником: стрелял дичь, добывал соболей. На войне с японцами дед был сильно контужен, и это не прошло для него даром. Когда отцу было лет тринадцать, примерно как мне, когда мы поехали за ягодой, дед убил себя ударом ножа в сердце. Я откуда-то знал эту историю, хотя отец не любил ее вспоминать. С бо́льшим удовольствием он вспоминал, что одно из незарегистрированных ружей дед прятал под детской кроватью.

– Я вырос на карабине, – хвастался он.

Наверное, и в автобусе снова рассказывал что-нибудь в этом роде. А может, вспоминал, как они с матерью познакомились в чудесном, солнечном Хабаровске, а потом вместе поехали в дремучую Сибирь, строить тот самый завод, на котором мать работала по сию пору.

Я в ответ отцу ничего не рассказывал. Что я мог ему рассказать? О том, что пробовал курить или что тайком сочиняю стихи? Ну уж нет, не хватало еще, чтобы он и об этом растрепал на весь микрорайон…

С собой мы взяли два пластмассовых ведра и большой жестяной горбовик на лямках. По всей видимости, никого из нынешних материных коллег отец как следует не знал, поэтому в общих дурашливых перепалках, почти всю дорогу не умолкавших в автобусе, мы не участвовали. Лишь один раз к отцу наклонился какой-то мужик.

– Накатишь? – поинтересовался он.

Я невольно напрягся. Но отец, без малейшего намека на сомнение, помотал головой в знак отказа.

– Ну, смотри, – сказал мужик и ускользнул к задним сиденьям.

Ягодный питомник представлял собой огромные плантации, засаженные длинными рядами пыльных ягодных кустов. Один квартал – малина, другой – черная смородина, следующий – вишня. И так почти без края. Заводчане разбрелись по рядам, их смешливая перекличка растянулась широкой дугой.

Мы с отцом решили сначала набрать вишни. На деле это оказалось не так просто: нужно было сламывать каждую вишенку с крошечного черенка, стараясь не раздавить. Первые горсти ягоды, брошенные в ведро, долго катались по дну, прежде чем мне удалось набрать столько, чтобы дно скрылось полностью. У отца дела шли не лучше.

Часа через полтора мы решили сделать привал. Когда отец ссыпал всю собранную вишню в общую посудину, я с огорчением увидел, что на двоих мы не набрали и четверти ведра.

– Черт с ней, с вишней, – махнул рукой отец, – в ней косточки одни. Лучше смородины наберем. Ты пока подкрепись, я к мужикам схожу, папирос стрельну, а то мои закончились.

С соседней поляны доносились веселые мужские голоса и женский смех. Заводчане тоже устроились на привал. Отец разложил для меня на газетке бутерброды, налил в походную кружку привезенный из дома в бутылке сладкий чай. Во вторую кружку насыпал вишни.

– Угощу товарищей. Они небось вишни еще не набрали.

Неладное я почуял минут через двадцать, когда доел свою половину бутербродов и спохватился, что отца слишком долго нет. Смешки на соседней поляне поумолкли. Я сразу догадался, что произошло.

Когда я обогнул квартал с вишневыми кустами и вышел к тому месту, где на расстеленном куске брезента обедали наши попутчики, отец сидел неподалеку от них в пыльной траве у края дороги. Повесив мокрый нос, он жалобно скулил, из глаз его текли слезы. Пустая кружка из-под вишни валялась рядом.

Заводчане переговаривались вполголоса. Женщины собирали с расставленных по брезенту чеплашек остатки снеди.

– Мы сейчас по малину пойдем, – сказала одна из них то ли мне, то ли отцу. – Вы на автобус не опоздайте, в пять часов обратно трогаемся.

Подхватив сумки и отяжелевшие от ягоды ведра, заводчане стали покидать место трапезы. Полными тоски глазами отец смотрел им в спины и снова ронял голову на грудь.

– На вот. – Какой-то добрячок поставил на край дороги бутылку с недопитой водкой и тяжко вздохнул: – Не должны родители своих детей хоронить! Не должны…

Наконец мы снова остались одни.

У моего отца имелась удивительная способность: напивался он очень быстро, мог закосеть с одной рюмки. В ответ на мои просьбы продолжить сбор ягоды он согласно кивал, но все еще продолжал скулить. Потом все-таки собрался с духом, утер морду пыльной ладонью и с трудом поднялся. Сделав несколько тяжелых шагов, спохватился, что оставил подаренную мужиком водку.

– Давай посидим, покурим.

– Пойдем, – умолял я. – Там ведра наши, ягоду надо собирать.

– Сейчас пойдем.

Он пошарил в кармане и вытащил измятую папиросу. Какое-то время смотрел перед собой мутным взглядом и вдруг скривился:

– На моих руках… посмотрел на меня и… на моих руках…

Я развернулся и ушел один. Вчера вечером мама радостно мечтала, как мы наварим на зиму компотов и варенья. Мне не хотелось ее расстраивать, и я усердно принялся обирать сначала куст смородины, потом взялся за малину. Но когда ссыпал всю добычу в горбовик, выяснилось, что даже вперемешку с вишней не набралось и трети.

В какой-то момент в проходе между кустами появился отец. Он едва стоял на ногах и очень плохо соображал, сжимая гроздья ягоды в кулаке. Палило солнце и, видимо, воздействовало на алкоголь в его мозгах как дополнительный катализатор. Увидев меня, отец протянул руку со скомканной ягодой. Хотел что-то сказать, но вместо этого зашатался и повалился под куст. После беспомощной попытки снова подняться обмяк и вскоре за храпел.

Я ушел на другой ряд и стал собирать с веток только самые крупные ягодки, чтобы не тратить время на второй сорт. В половине пятого запиликали мои наручные часы «Монтана». Чтобы не остаться среди этих проклятых кустов, пора было идти к автобусу.

– Эй, вставай! – Я подергал дрыхнущего отца за куртку.

– Слышишь? На автобус надо.

Он что-то промычал, но глаз не разомкнул.

– Сука!

Неожиданно из моих глаз брызнули слезы. Я схватил одутловатый отцовский кулак с зажатой в нем раздавленной ягодой и со злым нажимом начал возить им по обмякшей без чувств морде.

– На, жри! Подавись!.. Какая же ты сука!

«Господи! – обратился я мысленно. – Почему ты не сделал так, чтобы это он тогда умер?..»

Впервые я обратился к Богу в ту ночь, когда умер мой брат.

Брат был на три с половиной года меня старше. Времена, когда мы иногда играли вместе, прошли быстро, и постепенно он стал для меня просто соседом по комнате, живущим обособленной жизнью.

У нас была общая спальня, общий письменный стол, но когда брат разболелся, меня переселили в другую комнату. Брату с его болезнью требовался круглосуточный уход. Чуть только ослабевало или прекращалось действие укола, он начинал стонать. Стоны его были слышны и в соседней комнате, но я быстро к ним привык.

В ту ночь я проснулся от того, что за стенкой началась необычная суета. Перегородка была тонкая, и, несмотря на ковры, повешенные и с той, и с этой стороны, я все прекрасно слышал. Мать умоляла отца сделать что-нибудь. Она говорила не совсем своим, каким-то помолодевшим, звонким голосом, при этом задыхаясь от сдавленных рыданий. Вот она побежала в ванную и набрала в таз немного воды.

«У него изо рта течет… сделай что-нибудь…»

«Павлик!.. Павлик!.. Ты что, Павлик?..»

Голос отца был напуган. Я никогда не слышал его настолько беспомощным. Даже в тот раз, когда он прочел телеграмму о смерти бабы Мани и ужаснул меня своим плачем. Я замер под одеялом, не смея пошевелиться, и вдруг начал молиться: «Боже, пусть это будет сон! Пусть я проснусь завтра и это окажется просто сон… Господи, боженька, любимый мой, дорогой бог, если ты есть…» Из глаз моих обильно текли слезы. Я и не знал, что внутри моей головы содержится так много жидкости. Слезы не остановились даже тогда, когда я убедил себя, что Бог мою молитву услышал и все будет в порядке.

Но Бог меня обманул.

…Когда я сидел на иссушенной солнцем земле среди пыльных кустов вишни, слез из меня вытекло значительно меньше, чем в ту ночь, когда умер брат. На улице слезы сохли быстро, и мне показалось, что лицо мое обездвижила какая-то невидимая маска.

Я знал, что неподалеку от ягодного питомника ходят электрички, и решил, что добраться до дома как-нибудь смогу и без автобуса. Это меня успокоило. Почти одновременно с пришедшим спокойствием в проходе между рядами ягодных кустов появились двое заводчан. Недовольно матюкаясь, они подхватили невменяемого отца, закинули его руки себе на плечи и поволокли.

– Послал же бог попутчичка…

Отец так и не выбрался из трещины, в которой он оказался и застрял. Через несколько лет после злосчастного похода за ягодой, в разгар дефолта 1998 года, бог все-таки исполнил мою злую просьбу.

Отец часто уходил в загулы и не появлялся дома по нескольку дней. В тот раз мы с матерью решили обзвонить больницы только на пятый день. В больницах отца не оказалось. Нашелся он в морге. Человек в телефонной трубке сразу подтвердил, что он у них, как только я сказал про татуировку с щитом и мечом. Никаких документов у отца при себе не было, поэтому его едва не захоронили как безродного. Умер он в промзоне, недалеко от автобусной остановки – остановилось сердце.

Что-то во мне, конечно, дрогнуло, когда стало известно, что мой отец со вскрытой судмедэкспертом грудью лежит мертвый в специальном холодильнике. Но я не скривился, не затрясся от безудержных рыданий. Умер и умер, этого и следовало ожидать.

Не проронил я ни слезинки и в день похорон.

Проводить отца в последний путь пришло немного людей, поэтому поминки было решено сделать дома. Какие-то женщины, знакомые матери с работы, наготовили еды, накрыли стол. Мне было приятно, что все получилось по-человечески, достойно.

Двумя годами ранее умерла бабушка, поэтому атмосфера поминок уже была мне знакома.

Одним из гостей за столом был Вовка, который со времен его достопамятного избиения моим отцом успел отмотать третий срок и теперь тоже беспробудно пил. Но в тот день он вел себя чинно, соответствуя моменту: поднимал рюмку не чаще других, слушая поминальные речи, задумчиво смотрел в тарелку и сосредоточенно жевал железными зубами.

Когда разговоры за столом перестали касаться моего отца, я заметил у входной двери нашего соседа с пятого этажа – придурковатого инвалида-эпилептика Ростислава, который был известен так же тем, что гнал самогонку и торговал ею. Я слышал, что для крепости он подбодяживал в свое пойло димедрол. Отец был его постоянным клиентом и, может быть, отчасти благодаря этому «сотрудничеству» лежал теперь в могиле.

Ростислав не решился пройти к столу и жестами поманил меня выйти на площадку.

– Тут такое дело, – сказал он, нервно подергивая щекой. – Твой отец у меня в долг брал. Я все понимаю, но я же не виноват, что так вышло и он не успел рассчитаться…

Горячая волна поднялась из живота и ударила в голову, в висках застучало.

– Сколько он должен? – спросил я, стараясь дышать ровно.

– За три по ноль пять.

– В деньгах это сколько, я принесу.

Ростик назвал сумму.

– Ты сейчас принеси, – засуетился он. – Я все понимаю, но лучше сразу закрыть вопрос, чтобы не было никаких эксцессов.

– Подожди меня тут, – сказал я.

После похорон остались кое-какие деньги, и я знал, где они лежат. Отсчитав нужную сумму, я подошел к столу и выпил рюмку водки. Вовка опытным взглядом что-то усек, легким движением кудлатой головы поинтересовался: «Проблемы?» «Все нормально», – ответил я таким же едва заметным жестом.

Сейчас я выйду в подъезд, суну Ростиславу купюры, попрошу пересчитать. А потом резко возьму его за ворот и буду бить, бить в гнусную рожу сжатым до состояния камня кулаком. Буду бить так, что кровь из его расквашенной хари зальет площадку, забрызгает багровым бисером побелку на потолке. Буду бить, пока он не закатит глаза и не рухнет к моим ногам. Может быть, для этого понадобится всего два или три удара. Но я постараюсь ударить еще хотя бы разок. Настолько сильна моя вера, что это будет правильно. Это будет заслуженно. Но хватит ли мне силы?..

Есть ли у меня сила?

Я не такой сильный, каким был мой отец.

Видит бог, я не такой…

Писатель, сценарист.

Резидент литературной школы журнала «Юность» в Переделкине и Комарове. Шорт-лист премии «Данко» имени Максима Горького. Номинация «Выбор региона» на конкурсе новой драматургии «Ремарка». Публикации в журналах Esquire, «Волга», «Крафтовый литературный журнал», «Прочтение», «Иначе», автор блога в журнале «Сноб».

На Сахалине снова штормовое предупреждение. Все привыкли. Таня тоже. Она проверила генератор, закрыла окна дополнительной ставней, чтобы стекло не побилось, завела в дом собаку и легла спать.

Ночью что-то сильно грохнуло, дом встряхнуло, и Тане приснилось, что она научилась летать. Летать было хорошо и совсем не страшно. В жизни не так.

Наутро проснулась от тишины. Когда ураган, Таня спала в одежде, поэтому встала и сразу на кухню. Сварила кофе, накинула куртку и вышла покурить на чердачный балкон.

Вышла, а на улице космос. Хаскель тоже вышел и прижал уши. Космос был большой, тихий и холодный. Кое-где мигали звезды, но в основном было очень темно. Таня почесала нос и закурила.

– Дела… – сказала Таня, чтобы хоть какой-то звук.

Хаскель заскулил.

Таня докурила и пошла заводить генератор. Сварила овсянки. Есть не хотелось, хотелось хоть какой-то понятности.

Попыталась написать сообщение:

«Здравствуйте, Георгий Борисович. Я сошла с ума и сегодня на работу не приду».

Хаскель положил тяжелую башку ей на колени и жалобно посмотрел. Таня погладила собаку и переписала: «Здравствуйте, Георгий Борисович. Я улетела в космос, поэтому беру отпуск без содержания». Подумала немного и удалила про космос.

Хаскель начал носиться по дому.

– Нет, – сказала Таня, – в космос удобнее с кошкой – не надо выгуливать.

А Хаскеля обязательно надо было выгуливать. Дважды в день, потому что он собака, трижды, потому что он энергичный хаски, и четырежды, чтобы в доме оставалось хоть что-то целое.

На чердаке Таня нашла автомобильный трос, привязала один конец к ремню брюк, второй – к батарее. Открыла дверь, села на крыльцо и свесила ноги. Сзади подтолкнул Хаскель.

– Да погоди ты, – сказала ему Таня.

Ей хотелось, чтобы, как в кино, сейчас кто-нибудь прилетел и спас ее. Тане всегда этого хотелось, с самой школы, когда она влюбилась в Виталика из 7 «Б». Таня стояла тогда перед огромной замерзшей лужей. Ноги скользили по льду. И ей так нужно было, чтобы Виталик подошел, взял за руку и провел на другую сторону.

Конечно, она тогда упала. Растянулась на виду у всей школы.

Таня поморщилась и спрыгнула с крыльца в открытый космос.

Виталик, который когда-то был из 7 «Б», а сейчас был из Сбербанка, как-то раз достал немного покурить и пошел в парк.

Была зима, был снег. Он раскопал одну ракушку на карусели, сел, затянулся – и уже весна.

Все вокруг зацвело, а краска поблекла на тон – прошел год. В високосный поблекла бы на два тона и начинала шелушиться.

Виталик не любил мелодрамы, и сказки про прекрасных принцев тоже не любил. Ну почему мужики всегда должны кого-то спасать? Почему нужно переться в неведомую даль, чтобы все ахнули и пустили слезу?

«Ерунда какая-то, – думал Виталик, – современная женщина должна сама уметь справляться с трудностями. В конце концов, на дворе двадцать первый век и равноправие».

Виталику все ужасно надоело. Все от него постоянно что-то хотели – бабы, друзья, коллеги. Он бы с удовольствием от них в космос.

Таня спрыгнула с последней ступеньки и попала в невесомость. Невесомость была похожа на невесомость. И немного на овсянку. Сначала Таня держалась за дом, как за бортики бассейна, потом отпустила руки и полетала у крыльца. Хаскель громко лаял на пороге.

Таня взяла трос и по нему подтянула себя к дому, достала поводок и зацепила Хаскеля.

Первое время приходилось держать его на руках, потом пес освоился и начал сам смешно перебирать лапами, пытаясь бегать. Пометил кусок астероида, погонялся за хвостом, покусал далекие звезды, и Таня втянула его обратно.

Хаскель так набегался в невесомости, что быстро уснул. А Таня еще долго сидела на крыльце и курила.

На следующий день на улице был все тот же космос. Таня удлинила поводок Хаскеля, сама обвязалась тросом и облетела дом, чтобы открыть везде ставни. Светлее от этого не стало, но Таня как будто бы смирилась, что теперь будет жить вот так.

Хотя в глубине души все равно очень ждала, что ее спасут.

Разумеется, в космосе связи не было. Танино сообщение так и не дошло до Георгия Борисовича. – Ну и пусть, – решила Таня.

Пока у нее есть корм для Хаскеля, сигареты и овсянка, она сможет выжить даже здесь. Главное – дождаться, когда спасут.

Постепенно Таня и Хаскель обжились в пустоте. Хаскель притаскивал в дом разный космический мусор и грыз его на крыльце. А Таня устраивала стирку и по привычке развешивала вещи на балконной веревке. Она смотрела на свои полосатые носки и представляла, что за ними не космос, а самая простая зимняя ночь.

Таня наконец разобрала вещи на чердаке. Нашла лампу с абажуром, шахматы и лыжную мазь, похожую на шоколадку. Еще нашла свою старую нокию. Включила зачем-то. Батарея была почти полная, и даже слабый интернет.

Никаких мессенджеров на телефоне не установлено, только древняя аська. Таня открыла, посмотрела серый список контактов и зачем-то написала Виталику.

Это было что-то вроде письма в бутылке. Закупориваешь, отправляешь в никуда и ничего не ждешь.

Или все-таки немного ждешь.

Вечером Таня зажгла лампу с абажуром над обеденным столом и поставила варить овсянку.

В дверь постучали.

Виталик сидел на кухне и смотрел в ночь. Звезды были так близко и так далеко, что он вдруг загрустил. Почему-то по вечерам ему все меньше звонили. Но так даже лучше, думал Виталик, ни за кого не надо отвечать.

Он открыл ноутбук, проверил состояние счета, и как-то сразу полегчало. Звезды больше не мешали жить.

Хаскель спрятался под стол. Таня пошла открывать дверь.

На крыльце стоял космонавт в скафандре.

– Вы пришли меня спасать?

– Нет, что вы. – Он снял шлем. – Я просто потерялся во время починки орбитальной станции и теперь дрейфую в космосе.

– Ужасная история, – забеспокоилась Таня, – входите скорее, я накормлю вас овсянкой.

– Вообще-то, ничего особенного, – сказал космонавт.

– И вы вот так постоянно дрейфуете в космосе? Вам не страшно?

– Нет, – пожал он плечами, – мне всегда говорили, что я слишком глуп для беспокойства. А в космонавты взяли только из-за хорошей физической формы.

– И что же вы делали все это время?

– Думал о всяком. Представлял разные истории и миры. У меня их в голове тысячи, поэтому больше ничего полезного в нее не помещается.

– А записывать не пробовали? – Таня положила космонавту овсянки.

– Для чего? – Космонавт достал из кармана пустой тюбик, надрезал, переложил внутрь овсянку, открутил колпачок и начал есть. – Так понятнее, – пояснил он.

– Я бы с удовольствием почитала про новые миры.

– Серьезно?

– Вполне. Я дам вам блокнот и карандаш. Записывайте и приносите в следующий раз.

– У меня плохо с чистописанием, – признался космонавт.

– Тогда печатную машинку?

Таня принесла с чердака желтую печатную машинку в чемодане.

– Тяжелая, как якорь. Мне нравится, – сказал космонавт и ушел обратно в космос.

Он плавно удалялся от дома и махал Тане рукой. Таня махала ему в ответ.

В банк, где работал Виталик, пришла Зинаида Ивановна. Зинаиду Ивановну знали все, и никто не хотел обслуживать. Она шла мимо банковских кабинок, словно учитель, который ведет пальцем по фамилиям в журнале. Виталик отчаянно пытался сделать вид, что очень занят. Взял телефон и начал открывать все подряд. Случайно ткнул в иконку мессенджера, и на него вывалилось сообщение:

«Привет, Виталик. Это Таня Арсеньева, помнишь? Как ты? Я застряла в космосе».

Зинаида Ивановна встала рядом со столом Виталика.

– Здравствуйте, у меня разговор с клиентом, – сказал Виталик и начал набирать ответ. – Обратитесь, пожалуйста, к другому служащему.

Зинаида Ивановна долго не уходила, Виталик даже успел написать целое сообщение:

«Привет, Таня. Да, я тебя помню. Ты всегда так смешно поскальзывалась на льду. У меня норм. Работа, жизнь. А что за космос, бар какой-то?»

Отправил и сразу же пожалел, что написал последнюю фразу – еще попросит подъехать забрать.

Зинаида Ивановна села напротив Виталика. Он вздохнул и отложил телефон.

Таня играла сама с собой в шахматы, когда нокия зажужжала.

Пришло сообщение от Виталика. Таня думала, что ее уже ничем не удивить, но все равно удивилась. И даже пару секунд не открывала, чтобы ощущение чего-то невероятного успело овладеть ею целиком, до самых пальцев ног.

Тане всегда очень хотелось любви – невероятно, до дрожи. В шестнадцать она объедала все пятилистники на сирени и всегда загадывала найти любовь, ту самую.

«А вдруг это оно, – подумала Таня, – наконец-то, спустя столько лет».

– Это не бар, – написала она. – Меня унесло в открытый космос. И я не могу вернуться домой. Виталик написал минут через десять.

– Это шутка такая?

– Нет. Пару недель назад был ураган, помнишь? Меня унесло вместе с домом. Можешь проверить, я жила на Комсомольской, 28.

Виталик не ответил и пропал из сети. Она убрала телефон и поставила чайник.

В дверь постучали.

Таня пошла открывать.

На крыльце стоял киборг. Таня никогда не видела киборгов, но как-то сразу поняла, что они именно такие.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. Вы по какому вопросу? – Таня почему-то перешла на официальный тон.

– У меня есть проблема с горюче-смазочными материалами. – Киборг пошевелил пальцами – послышался скрип. – У вас не будет машинного масла?

– Только растительное, – прикинула Таня. – Но вы проходите.

Киборг разглядывал шахматы, просчитывая ходы, Таня искала масло, а за окном проплывал счастливый Хаскель на тросе.

– Хотите чаю?

– Моя комплектация не предполагает восстановление энергии с помощью еды или воды.

– Так чай – это про восстановление душевного тепла, – откликнулась из шкафа Таня.

– Прошу прощения, у меня нет души. Меня создали, чтобы выполнять бытовые поручения, а потом утилизировали в космосе.

– Брехня. Душу не нужно отдельно документировать. – Таня поставила на стол бутылку растительного масла и две кружки под чай. – Она у вас наверняка уже в комплекте, вы просто не знали.

Киборг неуверенно сел за стол.

– Недавно среди космического мусора я нашел старый компьютер. Между нами ничего общего, ни разъемы не совпадают, ни карты памяти, даже блютус не работает, но я чувствую с ним странную связь. – Он сделал неуверенный глоток. – Это и есть душа?

– Почему бы и нет, – отозвалась Таня и даже немного позавидовала.

– Спасибо, хорошая горячая вода с красителем и ароматизатором бергамота, – поблагодарил киборг и ушел обратно в космос.

Вечером, когда Таня затащила Хаскеля в дом, к поводку было привязано несколько страниц отпечатанного на машинке текста.

Таня взяла плед, забралась в кресло с ногами и начала читать про новые миры.

Виталик не собирался ехать на Комсомольскую. Он ненавидел районы с частными домами. Но дорогу перекрыли, и пришлось в объезд. А там снова пробка. Виталик злился, сигналил, барабанил пальцами по рулю и, чтобы хоть как-то отвлечься, стал высматривать номера домов. Проехал тридцать четвертый, тридцать второй, потом тридцатый, за ним пустой участок, а потом двадцать шестой. Двадцать восьмого не было. Открыл гугл-карты и нашел фотографию двадцать восьмого дома с красной крышей, небольшим балконом и крыльцом.

«Чушь какая», – подумал Виталик и принялся сигналить еще сильнее, разгоняя пробку.

Вечером он опять смотрел на звезды и почему-то грустил. Не помогали ни проверка счетов, ни работа. Он так хотел, чтобы его оставили в покое, что сам не заметил, как стал никому не нужен. Достал телефон и написал Тане:

– Привет. Что делаешь?

– Привет, – почти сразу ответила Таня, – читаю и смотрю на звезды.

– И я смотрю.

– Наверное, было бы здорово сидеть рядом и смотреть вместе, – написал Виталик после долгой паузы.

– Да, – после паузы еще дольше ответила Таня.

И оба уснули счастливые. Виталик был счастлив, потому что есть кто-то, кому он нужен. И для этого не надо решать чужие проблемы, менять статусы в «вконтакте» или идти на край света. А Таня была просто счастлива. Просто потому, что знала – скоро ее обязательно спасут.

Утром Хаскель носился по космосу с высунутым языком, а Таня наблюдала за ним, погруженная в свои мысли. Она чувствовала, что совсем скоро все наладится. Виталик обязательно придет за ней. Была уверена, что на этот раз он спасет ее от всего.

В дверь постучали.

Таня открыла.

На крыльце стоял человек.

– У вас волосы как у рок-звезды, – сказала Таня, – настоящая львиная грива.

– Спасибо, – смутился человек.

– Вы от Виталика?

– Нет, я сам по себе, – покраснел человек, – одному в космосе страшно, вот я и зашел.

– Проходите, – пригласила Таня.

– Нет, что вы, боюсь вас побеспокоить. Я лучше здесь, на крыльце.

Они сели и закурили. Мимо дома проплыла красная «тесла».

– Меня тоже когда-то вот так, как вас, забросило.

– Неужели? – обрадовалась Таня. – Значит, таких, как я, много?

– Немало.

– А где же ваш дом?

– Не знаю. Мне было страшно оставаться в нем одному, и я ушел. Всегда боялся темноты и одиночества.

Таня затянулась.

– И пауков, – добавил человек. – И летучих мышей, и ослепнуть. А еще я думаю, что у меня лиссофобия.

– Это боязнь лис?

– Нет, это боязнь сойти с ума. Но лис я тоже побаиваюсь. А еще у меня синдром самозванца, знаете такой? Это когда ты думаешь, что недостоин того, что у тебя есть.

– Кажется, я поняла. – Таня ушла в дом и вернулась с автомобильным тросом.

– Это еще зачем? – запаниковал человек.

– Мы поймаем для вас во-о-он ту красную машину. В красных машинах все чувствуют себя увереннее и круче. А у вас отличные волосы, вам особенно пойдет.

Таня где-то читала, что в космосе нет звуков, но человек в красной «тесле» посигналил в ее честь и уехал.

«Делай добро и бросай его в космос», – подумала Таня улыбаясь.

В кармане зажужжал телефон.

– Привет. Только вышел с работы. Думал о тебе весь день.

– И я думала о тебе.

– Слушай, у нас тут штормовое предупреждение. Неполадки со связью. Не теряй меня, хорошо?

– Так, может, ты прилетишь?

– Куда?

– Ну, ко мне. В космос.

– Тань, я не могу, у меня тут переговоры с нужным клиентом. Давай как-то сама.

Таня смотрела на телефон, пока пиксельный экранчик не погас. Достала бутылку рома и села на крыльце. Хаскель гонялся за куском астероида, постепенно утягивая дом все глубже в космос.

«Давай как-то сама, – сказала себе Таня и усмехнулась. А она ведь и так все и всегда как-то сама. – Да и нужно ли кого-то ждать, если можно самой?»

Вечером в гости зашел киборг и принес координаты Земли.

– Это она рассчитала, – гордо сказал киборг.

– Кто она? – не поняла Таня.

– Ну, тот компьютер, – туманно пояснил киборг. – Смотрите, здесь совсем недалеко – все время по прямой, а потом чуть правее.

– Хотите со мной?

– Нет, – быстро ответил киборг, – к людям не хочу. Машины человечнее.

Утром Таня достала дедову удочку, приладила ее на крыше с нужной стороны и подвесила на леску кусок обшивки космического корабля. Запрягла счастливого Хаскеля, и он начал тащить дом точно по координатам.

Таня сидела на красной крыше и думала: «А действительно ли мне хочется вернуться?» От этой мысли вдруг стало так свободно, что даже в невесомости Таня почувствовала себя еще легче.

Она потянулась к удочке, которую тащил Хаскель, но сотни сказок, прочитанных в детстве, заставили ее убрать руку.

Таня достала телефон, когда увидела Землю. Подумала немного и написала Виталику:

– Скоро буду. Встречай! Координаты вышлю позже.

«Плевать, – решила Таня, – если современные принцессы чуть более независимые, это не должно мешать им быть счастливыми».

Виталик получил сообщение, посмотрел на свою квартиру, прикидывая, готов ли он пускать сюда еще кого-то.

«И зачем обязательно пускать? – подумал он. – У нее дом, она и сама справится. Да и встречать как будто необязательно. Есть же такси».

Но потом с неохотой встал и начал собираться. «Ок, – сказал он себе, – пусть будет подвиг или что-то вроде».

Облака были низкие и тяжелые – Танин дом аккуратно спустился по ним в поле.

Подъехала машина. Из нее вышел Виталик.

Он подошел к крыльцу и подал Тане руку. Таня не заметила, спрыгнула сама, выпустила счастливого Хаскеля и наконец посмотрела на Виталика.

– Добро пожаловать на Землю, моя космическая принцесса! – сказал гордый собой Виталик и вручил букет хризантем.

Таня поморщилась, но букет взяла. У нее давно не было отношений. Отвыкла, наверное.

Сели в машину.

– Поехали, отдохнем, – сказал Виталик. – Купишь себе платье красивое, прическу сделаешь, все дела.

Таня посмотрела на Виталика еще раз. В этот раз чуть дольше.

– Говоришь, завтра ураган?

– Ага, весна. Ну, сама знаешь.

– Тогда поехали в магазин.

– За платьем? В какой?

– В продуктовый, – скомандовала Таня.

В магазине Таня купила много собачьего корма, чай с бергамотом, сигареты, овсянку и ром. Еще попросила заехать в собачий приют и забрала оттуда всех, кто только был.

Пока Таня выгружала покупки, Виталик пинал колеса и приставал с вопросами.

Спустился закат. Виталик поймал Танину руку и сказал тихо и проникновенно:

– Таня, я так рад, что дождался тебя. Теперь все будет иначе.

Она посмотрела ему в глаза и погладила по лбу.

– Виталик, ты заболел?

– Нет, я готов встречаться. Я рад, что ты будешь обо мне заботиться. Я даже, наверное, готов с тобой в космос.

Таня обняла мешок с кормом и спросила:

– А зачем ты мне в космосе?

– Ну как, вместе смотреть кино, готовить домашнюю еду, жить. Ну, может, не сразу вместе, но когда-нибудь.

Таня засмеялась, складывая корм.

Виталик крепко сжал ее руки.

– Я теперь тебя никуда не отпущу.

– Не, Виталик, давай как-то сам, – сказала Таня и попыталась вырваться.

Но Виталик выполнил обещание и не отпустил.

Рядом с домом опустилась красная «тесла». За рулем был человек с волосами как у рок-звезды, на пассажирском сиденье – космонавт с автомобильным тросом, а сзади – киборг в обнимку с ЭВМ.

Виталик еще крепче сжал Танину руку.

– Это еще кто?

– А, это мои пацаны, – улыбнулась Таня.

– Мы подумали, – сказал космонавт, – ты захочешь вернуться. В космосе, на другой стороне троса, печатная машинка. Она тяжелая, как якорь, по ней мы попадем обратно.

Виталик заслонил Таню.

– Я не отпущу тебя, – сказал он. – Я ждал, я цветы купил, я приехал!

Человек с волосами как у рок-звезды открыл дверцу. Из машины выходить не хотелось – вдруг снова станет страшно. Но ветер усиливался, и человек медленно пошел к Виталику с Таней.

– Убери руки, – сказал человек.

– Пошел ты! – крикнул Виталик. – Она никуда не полетит.

Человек с волосами как у рок-звезды испугался. Он не умел драться. Но сзади тихо подошел огромный Хаскель и показал Виталику зубы.

Виталик отпустил Таню и попятился. Человек с волосами как у рок-звезды понял, что победил. Ему по-прежнему было страшно, но уже как-то не так.

– Ты его любишь, что ли? – спросил сбитый с толку Виталик.

– Не, Виталик, я космос люблю, – вдруг поняла Таня.

На Сахалине снова штормовое предупреждение. Все привыкли. Таня тоже. Она проверила генератор, закрыла окна дополнительной ставней, чтобы стекло не побилось, загрузила продукты и завела в дом собак.

Ночью что-то сильно грохнуло, дом встряхнуло. «Нормально, – подумала Таня, – в этот раз груза больше».

Когда стало тихо, красная сопровождающая «тесла» отцепила трос, и космонавт подобрал печатную машинку. Дом перешел на хаскельную тягу. Из «теслы» Тане помахали и полетели дальше. Таня помахала в ответ и тоже полетела дальше.

«Говорила мама: “Будешь старой девой с десятью котами”. Ну, мама, ты почти не ошиблась», – усмехнулась Таня, заваривая чай с бергамотом.

В дверь постучали.

Книжный обозреватель, журналист. Родился в 2000 году в Мегионе, живет в Тольятти. Выпускник кафедры «Журналистика» Тольяттинского государственного университета и магистратуры «Литературное мастерство» Высшей школы экономики. Финалист премии «_Литблог», резидент Дома творчества «Переделкино», участник Форума молодых писателей «Липки».

Публиковался в «Годе литературы», «Горьком», «Афише Daily», 63.ru. Ведет телеграм-канал «Записки Книжного Странника».

Член жюри номинации Riderо́ «Выбор книжных блогеров» на премии «Лицей».

Зое – тридцать, она живет в Москве, пишет сценарии для стриминговых платформ – и даже успешные. У нее есть лучшая подруга – свободолюбивая Сеня, с которой можно поболтать обо всем на свете, есть просто подруга Ира, но она эмигрировала в Берлин и смотрит на оставшихся как на «сервильных жертв компромисса». Зоя сама не знает, почему еще с ней общается.

Однажды во время игры в «Я никогда не…» Зоя признается, что никогда не проверялась на ВИЧ, и после настойчивых советов Сени все-таки сдает анализы. А пока ждет результаты, мучительно вспоминает прошлые романы и гадает, кто из партнеров мог ее заразить – и заразил ли вообще: пианист-сноб Ян, грубоватый офисник Андрей или развязный коллега-сценарист Виталик.

Два года назад у Светланы Павловой вышел второй, после совсем незаметной «Смены», роман «Голод», который сделал ее суперзвездой в мире литературы, да еще и с правами на экранизацию (!). «Голод» – история молодой пиарщицы, которая между офисом и личной жизнью страдает булимией, но на самом деле – от недостатка любви. Новый роман Светланы «Сценаристка» – это все тот же «Голод», но с амбициями «Йеллоуфейса» Ребекки Куанг, только вместо желчной зависти – магическое мышление Зои, которое мешает ей писать сценарий собственной жизни.

Если «Голод» – остроумный камерный текст, где привычным окружением героини был офис с начальницей-грымзой, то «Сценаристка» берет общий план и фокусируется на бурлящей жизни московской богемы – от многокомнатных квартир в сталинских высотках до сценарных переговорок и плейбэка. При этом в «Сценаристке» мелькают узнаваемые после «Голода» сюжетные коллизии и типажи: нервные срывы, случайные связи, алкоголь и вечеринки, мерзавцы и специфические возрастные тетки, которых в моей воображаемой экранизации играет Алиса Фрейндлих или Ирина Розанова.

Но блеск московской богемы не избавляет Зою от одиночества, скорее, многократно усиливает ее, погружает в пучину сомнительных отношений – очередной роман заканчивается новой порцией одиночества и разочарованием – в себе и мире. Но с каждым разом Зоя находит в себе силы на еще один драфт – и пишет жизненный сценарий по новой, перечеркивая все предыдущее, но на самом деле только усугубляя свое положение. При этом Зоя – достаточно уверенная в себе сценаристка, готовая отстоять ту или иную сцену или утереть нос консервативным старикам в их же интеллигентных квартирах в духе «Курьера» Карена Шахназарова.

Тревожное ожидание Зои результатов анализов образует рамочную композицию, которая в финале романа становится еще одной сюжетной линией. Опасения героини доходят до нездоровых установок: если она наденет определенную одежду, то диагноз не подтвердится. Через соцсети Зоя знакомится с ВИЧ-положительной девушкой и попадает в мир стереотипов, беспочвенных опасений и грубости по отношению к зараженным. Здесь Павлова позволяет себе нравоучительные монологи в полстраницы, но тема «ВИЧ и сценаристика» в единый роман так и не складывается: все-таки, на мой взгляд, это должны быть две совершенно разные истории.

Стоит признать, что героини Павловой цепляют непосредственностью и человеческой близостью, а потому кажутся если не родственными душами, то хотя бы хорошими знакомыми, которым можно рассказать абсолютно все. Они не превозносят себя над читателями, перед ними не стыдно показаться неграмотными или недостаточно интеллектуальными. Наверное, это и делает творчество Павловой каким-то родным, знакомым каждому, кто хоть раз чувствовал себя одиноким в насыщенном и не всегда дружелюбном современном мире.

Впрочем, одиночество Светлане Павловой не грозит, по крайней мере как писательнице. У «Сценаристки» есть все шансы выстрелить так же громко, как «Голод», и снискать читательскую любовь. Это, несомненно, очень искренняя и терапевтическая книга с той степенью откровенности, которая одних возмутит, а других – притянет. «Сценаристка» прямо говорит нам о том, что сценарий собственной жизни пишем мы сами, а значит, нам решать, где поставить точку, а где – запятую.

Девушка ждет не дождется сообщения от возлюбленного, а бабушка рассказывает ей о привороте («Дожжик будет»); одинокая кокетница постит фото себя в свадебном платье и будоражит сердца бывших («Обезлайкивание»); задумчивая пассажирка электрички придумывает жизни попутчикам («Станция Свирь»); мастер выстругивает из дерева женщину, и теперь она жаждет любви («Когда я была женщиной»).

Митрофанова посвящает сборник женщинам своей семьи, а потому в центре рассказов тоже женщины. Покинутые, молчаливые, замкнутые, но главное – ищущие. В рассказе «Молчание Паулины» о главной героине говорят так: «Вечное скитание человеческой души». Наверное, так можно охарактеризовать и этот сборник – путевые заметки скитающихся душ.

Рассказы Митрофановой – бесхитростные и приземленные, где-то совсем лишенные правдоподобия и какой-либо литературности. Но вместе с тем – трепетные и вдумчивые, чуткие ко внутреннему миру героинь. Перед нами – жанровое разнообразие: Митрофанова пробует смастерить фантастику, но швы вдруг расползаются; примеряет на себя жанр притчи, и тут все прямо к лицу; смотрит на мир реалистичным взглядом – и видит его насквозь.

В рассказе «Рассмеялся, махнул рукой» у читателя может возникнуть недоумение: юные герои читают стихи, но вместо них – неясное «та-да-дам», а после мы должны поверить, что это – хорошо. А вот в заглавной притче «Когда я была женщиной» все так образно и изящно, что финальные строки сжимают сентиментальное читательское сердце. Жаль, что такого эффекта Митрофановой удается достичь не всегда: некоторые рассказы казались искусственными, если не безжизненными.

На рассказе «Станция Свирь» хочется остановиться. Меланхоличная пассажирка электрички наблюдает за попутчиками и фантазирует, какая у них могла быть жизнь. Кажется, что это достаточно привычное состояние для тех, кто в дороге, – разговаривать с незнакомцами в мыслях, примерять их жизнь, которую ты сам себе выдумал, на свою. Здесь вспоминается «Фокус» Марии Степановой, где героиня путешествует в пригородных поездах по Европе и считает их тем пространством, где ее ничего не может потревожить.

Героини Митрофановой странствуют, ищут что-то осязаемое, определенное, надежное – призвание, попутчика по ветвистой дороге жизни, но в итоге не приходят к чему-то конкретному, оставаясь, скорее, фантомами, чем живыми, думающими людьми. Этой самой искорки жизни не хватает и сборнику в целом. «Когда я была женщиной» способна подбросить угольков в угасающий вечер, но развести огонь в читательской душе – не в силах.

Анне Баснер, как и Светлане Павловой, пора самой быть в жюри «Лицея». Ее предыдущий роман «Парадокс Тесея» вошел в длинный список «Большой книги», а для многих читателей он стал одной из лучших книг года. Если «Парадокс Тесея» рассказывает о подпольных реставраторах Петербурга, то новая книга Баснер «Последний лист» – о пожилых петербуржцах, которые реставрируют свои и чужие судьбы, а потом – снова их разрушают.

Мать школьницы Таси когда-то была известным советским биологом, а отец – почитаемым у власти писателем и преподавателем. В одни дни Тася ходила вместе с мамой по теплицам, в другие – болтала с сумасбродной папиной студенткой Нелли. Но в один день мама Таси покончила с собой – почему, никто толком не знал. Память о матери оказалась забытой на антресолях вместе с ее гербарием в толстых альбомах.

Спустя много лет Тасю, уже пожилую переводчицу любовных романов, абсурдно обвиняют в незаконном ввозе старинной реликвии – Библии, которую ее просили передать другому человеку. Оказавшись под домашним арестом, Тася достает с антресолей забытый гербарий и ищет в нем ответы на загадки прошлого, а именно почему мать сама ушла из жизни.

В первой половине повести не покидает чувство, что читаешь несколько книг сразу: взросление героини на исходе Советского Союза, потом – мелодраматическая встреча с первой любовью спустя много лет, после – выяснение отношений со взрослой дочерью-эмигранткой и, наконец, – судебная драма, где человека загоняет в угол государственная система и ему ничего не остается, как замкнуться в самом себе. По ходу повествования Баснер несколько раз меняет курс, но к концу полным ходом движется к магистральной теме повести – хрупкой человеческой судьбе на наковальне власти.

«Последний лист» будто бы сошел с пожелтевших страниц советских изданий с их пыльно-нафталиновым флером, комфортной неспешностью и набоковским вниманием к деталям. Но при этом текст не буксует, не отдает бравурной ностальгией (может ли она вообще быть у миллениалки Баснер?), он будто бы балансирует на границе двух миров и адресован нескольким аудиториям. «Последний лист» и сам похож на забытый альбом с гербарием: детские воспоминания главной героини создают слепок былой эпохи – насыщенный и яркий, словно высохший пожелтевший лист, который еще помнит о том, как когда-то его будоражил ветер.

Примечательно и то, что Баснер, которую можно отнести к так называемому поколению тридцатилетних, пишет не о своих сверстниках, а о пожилых людях с их размеренностью и наивным взглядом на мир. При этом героини Баснер не консервативны, никаких «ох эти ваши гаджеты» или «такую страну потеряли». Описывая советское прошлое, а именно сталинские репрессии, Баснер воздерживается от прямых оценок, но при этом без прикрас показывает последствия вторжения власти в личную жизнь.

Тася оказывается в том же положении, что когда-то ее мать: девочка, у которой отца арестовали как врага народа, а следом отняли и мать; пожилая женщина, на которую повесили нелепое обвинение и которая теперь вынуждена коротать месяцы под домашним арестом. Мать и дочь, разлученные смертью, встречаются спустя годы – пусть не физически, а лишь среди букв и сухих листьев. Тусклая память о матери, забытая на антресолях, вдруг воскресает и приобретает новые очертания.

Но по-настоящему удручает «Последний лист» Анны Баснер не тисками государственной системы, а всепроникающим одиночеством после того, как привычный мир оказывается опрокинут, расшатан и опустошен, словно в нем провели обыск и унесли самое ценное. Баснер напоминает нам, что все мы – очень хрупки и уязвимы, что иногда нам проще затвориться в привычной квартире и листать старый гербарий, перебирая светлые воспоминания, чем выйти на шумную улицу и быть раздавленным жестокой, бескомпромиссной действительностью.

Крупный провинциальный Староуральск сотрясают несколько убийств. Жертвы – абитуриентки и студентки СтарГУ, у которых возникли проблемы с поступлением или обучением. Убийца вылавливает их прямо в коридорах университета и предлагает уладить все вопросы. Как говорится, живыми их больше никто не видел. Убийцу так и прозвали – Университетский маньяк, или Репетитор.

Расследовать дело поручают питерскому консультанту по криминалистике – сдержанному Вадиму Реброву. Не остается в стороне и доцент кафедры уголовного процесса СтарГУ – невротичная Ольга Заславская. Только вот руководство университета хочет все замять: на носу юбилей, а тут студенток убивают. Так что прежде чем преступник будет пойман, Реброву и Заславской предстоит вывести из строя сложный механизм человеческого безразличия.

Многие наверняка очень соскучились по качественной жанровой литературе, где вместе с насыщенным и увлекательным сюжетом была бы еще и проблематика. В прошлом сезоне «Лицея» такой книгой оказалась «Под рекой» Аси Демишкевич – о девушке, которая узнает, что ее отец – маньяк. В этом году за кровавые книжки отвечают «Знаки безразличия» Анны Бабиной. В упаковке типичного провинциального триллера о серийном убийце и тщетных попытках властей его поймать лежит социальное высказывание о трясине бюрократии и закоулках общественного равнодушия – и порой это страшнее любого убийцы.

Бабина не случайно берет за основную локацию университетский кампус. Кроме идиллической замкнутости, академическая среда существует в строгой иерархичности: ректор – завкафедрой – преподаватели – студенты. Другими словами, это крепко выстроенная бюрократическая система, где одни подчиняются другим. Поэтому в «Знаках безразличия» есть что-то от антиутопии, когда главный герой бросает вызов бескомпромиссному тоталитарному режиму.

Равнодушие у Бабиной тоже иерархическое: от самой «верхушки» до «мирных жителей». Губернатор области вместе с ректором СтарГУ трясется из-за имиджа университета; преподаватели листают магазинные каталоги, пьют чай и пускают друг в друга колкие шуточки; студенты попросту ржут, а родители молчат, потому что боятся за детей. Показательно, что главные герои романа – Заславская и Ребров – тоже части системы, винтики, которые не желают быть частью долговечного механизма. И здесь «Знаки безразличия» похожи на «Часть картины» Аси Володиной – об учительнице литературы, которая рушит строгие порядки школы.

В противоположность чопорным чиновникам, ректорам и преподавателям Бабина ставит радушную семью Заславской. В Староуральске, который так и не стал для нее родным, Ольга только работает, сама же она из соседней деревушки с простодушным названием Мялино. Во время каникул Заславская возвращается в родительский дом и позволяет себе скинуть Ольгу Сергеевну и выпустить Лельку. В снежном деревенском утре, крепких сигаретах «Космос», ловко свистнутых у отца, простоватых словцах матери героиня отдыхает от поисков университетского маньяка, а сам мир вокруг кажется хрустальным – хрупким и очень ценным, потому что знаешь, что здесь не все равно.

Порой «Знаки безразличия» Анны Бабиной кажутся бесхитростным детективным триллером, где персонажи могли быть поинтереснее, сюжет – подинамичнее, а от жанровых клише, когда герои выкладывают все как на духу или негодяй в конце потирает ручки и хвалится тем, как ловко он это придумал, а мы даже и не поняли, – от всего этого хочется закатить глаза и спросить: ну сколько можно-то? Но «Знакам…» многое можно простить, ведь у них есть все, что делает хороший триллер действительно хорошим, – напряженный сюжет, который содержит в себе нечто большее, чем детективная линия и неожиданная развязка.

Действие сборника Варвары Заборцевой «Марфа строила дом» разворачивается на Севере, а именно в Архангельской области, окрестности села Пинега, откуда родом и сама Варвара. Героиня заглавной повести «Марфа строила дом» – деревенская девушка, у которой отец уходит в соседние земли освобождать реку от застоявшегося льда, а сама Марфа решает построить собственный дом. Безымянная героиня из рассказа «Ильин день» садится в пазик и вместе с поющими девушками отправляется туда, где, по легендам, замедляется время. Автобиографичная героиня из финальной повести «Пинега» хоронит отца-военного, погибшего во время «специальной военной операции».

Все три текста связаны не только местом действия, но и какой-то льюисовской вечной зимой, где река никак не освободится ото льда и людям ничего не остается, как просто ждать прихода весны. Сборник Заборцевой «Марфа строила дом» оказывается таким трехчастным путешествием сквозь время и жанры: от северных легенд – через мистическое пограничье – к горькой действительности.

На первый взгляд, текст у Заборцевой очень хрупкий – боишься лишний раз вздохнуть, лишь бы не растаяло очарование, как снежинка на горячей ладони. Но потом понимаешь, что текст этот крепкий, туго сплетенный, как коса у Марфы, и вот ты сидишь, распутываешь витиеватые предложения, а сам любуешься морозной красотой Севера, которую нам открывает Заборцева. В Беловодье сугробы кидают в Белое море и очень дорожат белизной внутри, тепло ждут с появлением журавлей, память хранят в разговорах, лук сажают с душой и надеются, что земля его «не отторгнет», а разговоры никогда не начинают напрямую, предпочитая ходить вокруг да около.

Впрочем, такую аутентичность Заборцева выдерживает только в первой повести. «Пинега» приближена к современной реальности, она и написана уже другим языком – более разговорным, но все в той же медитативной манере. Злободневность «внешнего» мира остается за пределами первозданной Пинеги, и здесь будет справедливо отметить, что сборник «Марфа строила дом», наверное, один из первых текстов русскоязычной прозы, куда вторгается «специальная военная операция», вернее, ее последствия. Если в «Марфе…» отец главной героини безлико уезжает «взрывать лед», то в начале «Пинеги» героиня узнает, что ее родителя убил дрон. Но Заборцева сглаживает острые углы и с политическим нейтралитетом выполняет свою главную творческую задачу – написать в первую очередь хорошую историю.

Сборник «Марфа строила дом» – это как раз тот случай молодой прозы, когда региональный сеттинг действительно необходим. Знакомые Заборцевой – не понаслышке скромные архангельские деревеньки, скованные льдом реки, сельские жители со своим простоватым и где-то забавным говорком, народные легенды, сказки и заговоры – сама душа этой книги, без которой она была бы рыхлой и неглубокой, как тающий апрельский снег. И в том, как Заборцева вдыхает жизнь в, казалось бы, простые слова и предложения, наделяет их новыми смыслами, есть что-то чарующее и ускользающее, по-настоящему сказочное. Это говорит не только о самобытном молодом авторе, но и о его любви к малой родине, местному фольклору, а главное – людям, которые проросли в эту мерзлую землю крепкими корнями.

Если представить, что все три героини сборника Варвары Заборцевой «Марфа строила дом» – один персонаж, то получится что-то похожее на роман взросления. Балансируя на грани северной сказки и реалистичной прозы, Заборцева показывает внутреннюю трансформацию персонажа – от стремления заполнить душевную пустоту после утраты близкого человека («построить дом») до принятия неизбежного и поиска мира внутри себя. Кажется, этот же путь проходит и сам читатель. Но естественный порядок мира никто не отменял, и в конце весна обязательно вдохнет свою живительную силу, а река наконец освободится от ледяных оков.

Старшеклассница Димка привыкла, что она – невидимка. Да, в прямом смысле. Героиня наслаждается своим одиночеством: смотрит видеоблогеров, составляет списки фильмов и книг про невидимок, гуляет со своим отцом-филологом и разговаривает со старенькой кошкой Камкой – от Недотыкомки. В школе у Димки есть лучший друг, которого она зовет Робкий Рома, а еще – Красотка Катя, Малышка Маша, подружки Лины Малины. В свободное время героиня ведет дневник, где по дням описывает школьные будни.

Весь роман Льва Кузьминского – это, собственно, и есть тот самый дневник невидимки, который собрал все «прелести» школьной жизни – от буллинга со стороны одноклассников до брюзжания учителей.

Когда миллениалы пишут о зумерах, они, совершенно справедливо, пытаются говорить с ними на одном языке, но за подростковым сленгом, соцсетями и гаджетами нет-нет да и повеет характерной тридцатилетней усталостью и умом не по годам. Льва Кузьминского формально можно отнести к зумерам: двадцать пять лет, уже написал первую книжку и даже помогает подросткам с депрессией и компьютерной зависимостью, что не может не восхищать.

И потому вдвойне странно видеть в его новом романе обозленную на мир 17-летнюю старшеклассницу-невидимку, которая в перерывах между роликами блогеров и лекциями Аствацатурова заглядывает к мальчикам в раздевалку и морщится от запахов пота и метеоризма. Где-то здесь читателю должно быть смешно, но многочисленные сальные шутки на уровне первого класса – это, определенно, не то, что хочешь видеть в подростковой книге от дипломированного специалиста по подростковому психоанализу.

Типажи школьников, которых изображает Кузьминский, немногим отличаются от своих прозвищ: карикатурные, плоские, без подросткового надрыва, эмоциональных качелей, жестких комплексов – в общем, всего того, что переполняет человека в 17 лет. Кроме самой Димки и Робкого Ромки, все старшеклассники изображены как неадекваты. На фоне этого обозленность Димки на мир не только выглядит нарочито, но и переходит в откровенное высокомерие и снобизм, который с каждой страницей все больше раздражает.

Не верится, что сегодняшние подростки такие пустоголовые, неглубокие, грубые и поголовно жестокие. Школьный буллинг, к сожалению, есть, и иногда дело не ограничивается обидными синяками, а доходит до отчаянных выстрелов. Но подростковая жестокость в романе Кузьминского – мимолетная, какая-то несерьезная, практически доведенная до абсурда. Здесь нет ни психологического напряжения, какая была, например, в «Калечине-Малечине» Евгении Некрасовой, ни точки невозврата, после которой загнанный школьник берет в руки ружье, как в «Цикадах» Аси Володиной. Кузьминский не пытается проникнуть в суть конфликта, довести его до какого-то разрешения, а ограничивается будничными избиениями и безразличием окружающих, которое показано очень прямолинейно: вы видите, что его бьют? видите? а почему вы ничего не сделаете? вы что, все невидимки, да?

Кажется, что для написания действительно хорошей подростковой книжки нужно самому быть немного подростком. Ведь переходный возраст – это не только про сленг, гормоны и туалетный юмор. В первую очередь это про внутренние землетрясения, про то, что сегодня ты чувствуешь себя самым счастливым человеком на свете, а завтра – полным ничтожеством, про самоопределение, про осознание, что мир не черно-белый, а очень даже разноцветный. В книге Кузьминского такая трансформация происходит только с главной героиней, но остальные персонажи так и остаются в пределах своих утрированных типажей. Очень жаль, что Кузьминский не прислушался к своему внутреннему подростку и его «Дневник невидимки», при всей своей простоте и злободневности, не говорит со школьниками на одном языке.

Взбалмошная журналистка Рита работает в газете для пенсионеров. Она рвется к самостоятельной жизни, а потому быстренько съезжает от мамы-медсестры и снимает комнату с Леной, с которой общается в основном с помощью стикеров. Однажды Рита забегает на блошиный рынок, чтобы купить для мамы подарок, и среди антикварных редкостей находит открытку с таинственной подписью. Рита колеблется, но все-таки решает найти адресата – спустя почти полвека.

Есть такие однотипные книжки-малышки, которые за один вечер врачуют душу. Истории эти выветриваются из головы, как только вы прочтете последнюю страницу, но эффект после них остается надолго. Повесть писательницы Ангелины Малюгиной «Вася включил китайскую народную музыку» – как раз одна из таких историй. Мир она вам не перевернет, но настроение поднимет.

В начале чтения «Васи…» в голове то и дело звучит «закадровый» голос рассказчика, который, не торопясь, повествует о приключениях Риты. Часто рассказчика заносит, и он впадает в лирическое отступление о, скажем, вещевых рынках или меланхоличных размышлениях примерно обо всем на свете, которые, впрочем, никуда не ведут. Но дальше текст перестает завлекать, становится неуклюжим, громоздким, с лирическим пафосом. Образы наслаиваются друг на друга так, что теряется логика, и на поверхность всплывают неловкие огрехи еще толком не поставленного на ноги писателя.

В лучшей версии себя неугомонная журналистка Рита могла бы быть отечественной Амели из одноименного фильма Жан-Пьера Жене. Одинокая девушка живет в большом городе, развлекает себя долгими прогулками по блошиным рынкам и не спешит заводить новые знакомства. Так же, как и Амели, Рита чувствует толчок судьбы и не в силах ему противостоять. Но, в отличие от героини Жене, Рите не хватает ни забавной чудинки, ни внешнего очарования, ни психологической достоверности. Прошлое героини, которое представлено нам в нескольких флешбэках, укладывается в привычную жизнь замкнутого ребенка, а наедине Рита вообще говорит сама с собой – еще один маркер начинающего автора.

Но есть в «Васе…» то, что стоит взять на заметку другим писателям. В простой, как дважды два, книге Малюгиной довольно-таки четкая, завершенная драматургия, словно бы сошедшая с пособий по сценарному мастерству. Линия каждого персонажа логически завершена, сюжетная арка Риты – прочная, внутренняя трансформация героев – очевидна. И хотя перемена эта часто отдает театральщиной, это вызывает не раздражение, а, скорее, легкое недоумение.

Больше всего «Вася включил китайскую народную музыку» Ангелины Малюгиной похожа на примитивную мелодраму, где важные вещи выдают напрямую, по щекам катятся крупные слезы, а в конце ждет неизбежный счастливый финал. Но при всей своей предсказуемости и стилистической кривизне книга Малюгиной очень духоподъемная, так что если вы ищете уютную книжку для вечера, то «Вася…» к вашим услугам.

Молодой архивариус спасает честь родного города и погибшей страны («Кастро»); офисный работник мнит себя Монте-Кристо и изощренно мстит бывшим работодателям («Триумф»); старшеклассники прыгают с крыши заброшки в многометровые сугробы – и испытывают «неземную легкость» («Чувство воли»); молодые и беспечные иркутские творцы заключают сделку с бандитами, а потом грабят хозяина ночного клуба («Мои любимые культуртрегеры»).

Рассказы в сборнике молодого писателя Ильи Подковенко «Вост-Сибирград» довольно-таки крепкие, самодостаточные, а главное – с уникальным звучанием. Подковенко умудряется работать в нескольких жанрах – от истории взросления и криминального триллера с контрабандой до мистической драмы с переселением душ. Объединяет все истории город Братск и Иркутская область в целом, откуда родом и сам Подковенко, и Сила – в самых разных ее проявлениях: трескучий сибирский мороз, манящая глубина Байкала, физическое или моральное насилие. Часто в рассказах Подковенко конфликт концентрируется вокруг вечного противостояния человека и стихии.

Почти во всех рассказах Подковенко главные герои – мужчины. Это можно объяснить тем, что их образ часто ассоциируется с властью и давлением – от естественной самозащиты во время нападения инфернальной твари до демонстрации морального превосходства и психологического унижения. Но Подковенко воздерживается от гендерных стереотипов, и героини в его рассказах иногда сами становятся агрессорами. Жертвами же у Подковенко выступают и властные женщины, которые за считаные мгновения становятся слабыми, и лучшие друзья, втянутые в сомнительные отношения из-за беспечного приятеля, и собственные дети, вынужденные терпеть родительские побои. Здесь Подковенко уравновешивает героев между собой, будто бы говоря, что каждый человек, независимо от пола, может стать и жертвой, и агрессором.

Но особый тип жертвы у Подковенко – это разочарованные в жизни люди, которые больше не в силах с нею справляться. Например, в рассказе «Пламя жизни» нам рассказывают про одноногого бездомного, который лишился всего – молодости, собаки, лучшего друга. Или потерянная после смерти мужа аквалангистка в рассказе «Глубина», оказавшаяся в ледяной ловушке. Здесь в роли агрессора выступает само мироздание или стихия – она будто бы стимулирует героев переосмыслить свою жизнь или заново найти в себе человека. В этом случае региональный сеттинг книги играет автору на руку: суровая сибирская природа, где сугробы по три метра, а на градуснике – минус сорок. Лучше условия для испытания на прочность, пожалуй, и не придумаешь.

На первый взгляд кажется, что повесть «Мои любимые культуртрегеры», которая завершает сборник, родом из девяностых, с бандитами, перестрелками, большими деньгами… Но на самом деле рассказывает она уже (еще?) о ковидных временах. Иркутские творческие ребята хотят забабахать фест, но в итоге чуть не бахают их самих: бандиты оказались спонсорами щедрыми, но сомнительными. Впрочем, ребята оказались те еще выдумщиками, и скоро становится ясно, что эта повесть – иркутская «Иллюзия обмана» с вайбами «лихих» девяностых. Как часто бывает в криминальных фильмах, логика в «Моих любимых культуртрегерах» покидает чат, а в один момент все сливается в одно криминальное месиво, но в целом – увлекательно и жарко.

Сборник Ильи Подковенко «Вост-Сибирград» с героическими мужиками, криминальными авторитетами, контрабандой и пытками кажется немного несвежим, но та физическая сила, которую то и дело испытывают на себе герои, в конечном счете для каждого оказывается личным испытанием, своеобразной проверкой на человечность. Кроме того, «Вост-Сибирград» метко попадает в тренд региональной отечественной прозы и открывает читателю иркутские земли, где зима воспринимается как маленькая смерть, но и ее стойкие сибиряки научились побеждать.

Аня – молодая писательница, которая в перерывах между вымучиванием синопсиса второй книги редактирует маркетинговые статьи. Иногда она выбирается на прогулку и фотографирует случайные наличники – для блога. В одну из таких прогулок Аня встречает старушку, которая узнает в ней свою бывшую подругу – бабушку Ани. Девушка сближается с внуком незнакомки Русланом и вместе с ним решает разузнать прошлое своих предков.

Ах да, еще Аня видит призраков.

Ромфант Юлии Шляпниковой «Наличники» – единственная рукопись шорта «Лицея», которая даже и не рукопись, а уже опубликованная книга в молодежном издательстве «Полынь». У романа уже есть фанбаза, из популярных оценок в «Яндекс. Книгах» – «мило» и «романтично». Такой результат во многом понятен, ведь в «Наличниках» Шляпникова переносит шекспировский мотив запретной любви в отечественные реалии и помещает его в татарский контекст.

Ну или пытается.

Во время чтения «Наличников» возникает ощущение, что Шляпникова погналась даже не за двумя зайцами, а за целой ушастой стаей: и романтика, и мистика с привидениями, и семейные тайны, и региональный татарский контекст. Только вот в итоге такая погоня за трендами оборачивается ничем конкретным. Половину книги герои только приглядываются друг к другу, призраки молчаливо следуют по пятам и качают головой, родственники-семьянины то и дело забрасывают Аню вопросами, когда же она выйдет замуж, и вот после примерно десятой такой заинтересованности хотелось подтолкнуть героев к друг другу, потому что ну сколько можно-то?

В том, что Аня и Руслан созданы друг для друга, не возникает сомнений, ведь Шляпникова старательно выстраивает их линию. Герои буквально зеркально дополняют друг друга: у Ани мать умерла, а отца она не знала; у Руслана родители погибли в автомобильной аварии; Аня совсем недавно болезненно рассталась с парнем, а Руслан, какое совпадение-то, порвал с девушкой. И конечно, как только Аня встречается со старушкой, которая в беспамятстве называет ее Ульяной, Аня сразу думает о своей бабушке Ульяне, а тут и внучок этой старушки тут как тут. Литературные звезды вымученно, но сошлись. Скоро выясняется, что даже смерть родственникам не помеха, чтобы разлучить молодых, и Аня спасается от настойчивых призраков литрами кофе и цитатами из «Гарри Поттера».

И ведь есть же книги, где романтическая линия сплетена с мистикой гораздо интереснее. Например, «Там, где цветет полынь» Ольги Птицевой. После гибели младшего брата героиня видит скорую смерть случайных людей, и в какой-то момент в ее жизни появляется красавчик, который, естественно, как-то со всем этим связан. И вот при общей такой предсказуемости «Полынь…» читаешь все равно с увлечением, потому что и дар у героини страшный, и использует она его вдумчиво. В «Наличниках» же Шляпникова предлагает простой, если не ленивый способ взаимодействия Ани с призраками – через сны и видения. И вот из-за того, что потустороннее у Шляпниковой такое будничное и мелкое, от него просто не чувствуешь желаемого трепета.

Под конец «Наличников» призраки чуть ли не пьют кофе с Аней и Русланом, их видения сливаются в один сплошной вязкий сон, а смыслы, которые Шляпникова вкладывает в роман, проговариваются прямым текстом и по нескольку раз. Возможно, не будь романтическая линия в «Наличниках» такой приторной и рыхлой, то у Шляпниковой получилась бы действительно интересная история о преемственности поколений и ответственности за собственную судьбу. Но ни сентиментальность, ни мистическая основа, ни татарский колорит, который здесь выступает только красивой декорацией, не выносит «Наличники» за пределы ромфанта, да и до него роман Шляпниковой, к сожалению, совсем не дотягивает.

В прошлом сезоне «Лицея» 21-летний Денис Дымченко стал самым молодым финалистом. Его довольно-таки крепкая повесть «Ропот» получила два спецприза и, скажу по секрету, очень впечатлила некоторых из нас в блогерском жюри. В этом году такой же яркой, но совершенно другой работой зумера можно назвать сборник Максима Симбирева «Забытье». Симбиреву – 25, живет в Саратове и пишет о таких же современных молодых людях из регионов – провокационно и экспериментально, где-то с откровенным подражанием, а где-то – с неподдельной искренностью.

Открывает сборник повесть «Жертва». Дома у главного героя, 17-летнего Максимки, парализованная бабушка и уставшая мама, которая вынуждена каждый день кормить больную с ложечки и менять памперсы. Максимка хочет убить бабушку, ведь она отнимает маму – у такого бедного и покинутого, который так старается быть лучшим и доказать, что он – не функция, а свободный человек. Однажды Максимку не пускают в квартиру, и он знакомится с 30-летней соседкой Соней, которая тоже ухаживает за больной мамой, – и в этот момент в Максимке что-то переворачивается.

В совсем небольшие для повести сорок страниц Симбирев вмещает историю взросления со всеми необходимыми пунктами: разрушение привычного мира, неудачный секс, рефлексия пережитого и, наконец, внутреннее преображение. Максимка становится Максимом – вырастает из эгоцентричного мальчика в обыкновенного взрослого. Но тот внутренний стержень, который герой обретает в конце, оказывается не таким устойчивым – Максим понимает, что в его жизни всегда будет то, с чем он не сможет смириться никогда – пустотой, которая возникла у него внутри после смерти отца.

Здесь «Жертву» Симбирева можно сравнить с «Пинегой» Заборцевой, которая тоже вошла в шорт «Лицея». Оба произведения – о смерти родителя. У героини Заборцевой отец погибает от дрона, у Симбирева – в Чечне. Только если героиня «Пинеги» теряет отца уже в сознательном возрасте, а потому на поверхности сюжета – бытовая подготовка к похоронам и рефлексия героини, то Максимка узнает о смерти родителя в семь лет – да еще после спасительной материнской лжи. Поэтому главный «движок» «Жертвы» – психологический надлом Максимки, его «расщепление» на условно взрослую и детскую версии. Фигура отца, которого нет в семье, кочует еще в два соседних рассказа сборника – «Рогатый» и «В День защитника».

Другие истории сборника «Забытье» в основном тоже о молодых людях. Талантливый писатель умирает, но даже смерть не спасет его от «культуры отмены» («Фиолетовый»); противник постмодерна наставляет бабушек на путь истинный, а они – его («Чемпион по постмодерну»); парень из службы поддержки помогает старушке найти среди ночи некоего Федора Николаевича («Забытье»).

Симбирев умело жонглирует жанрами – от полноценных рассказов до крохотных зарисовок, от реализма до абсурда, но под конец все истории сливаются в одну. Отчасти это происходит потому, что голос в рассказах не меняется – те же интонации, те же мысли, отчасти – из-за всеохватывающей литературоцентричности, по которой можно с точностью сказать, какие у Симбирева любимые авторы. Вот тут подмигивает Набоков с Чернышевским, а тут целый рассказ написан под влиянием Кафки, а вон и стилизация под Пелевина… Иногда голоса великих настолько громкие и очевидные, что порой заглушают голос самого автора, а интеллектуально неподготовленного читателя начинает укачивать.

Но есть в сборнике «Забытье» Максима Симбирева то, что нельзя подделать. Его герои – сегодняшние двадцатилетние, которые только пробуют жить, а потому совершают естественные ошибки. За один рассказ они, по законам драматургии, полностью меняются – иногда это перемена слишком уж стремительная, но в нее хочется верить. Когда дело касается не литературы, а самой жизни, Симбирев наконец говорит с читателем на одном языке – и его хочется слушать. Вот тут-то и возникают, цитируя героя рассказа «Забытье», «новый опыт, новые мысли, новый я».

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Говорят, кошки и собаки ненавидят друг друга, но Малыш и Веснушка неразлучны. Вместе они бегают по улицам, преодолевают опасности и мечтают о лучшем мире. У них одна надежда – найти любящую семью.

Рассказанная на два голоса история о дружбе и свободе.

(Перевела с французского Мария Пшеничникова.)

Необычное и медитативное книжное приключение, рассказывающее о чудесах мира растений и животных, которое понравится всем ценителям яркой ботанической иллюстрации.

Жизнь в лесной чаще протекала безмятежно. Мирно журчала река, мягко поблескивали озера. Но однажды утром спокойствию пришел конец. «Ай! Ой-ой-ой! Ы-ы!» – послышалось из-под папоротника. Голос принадлежал крошечной девочке. Ростом она была не больше стрекозы. Девочка упала с камня и теперь сидела на земле, потирая ногу и страдальчески морщась. С первых же мгновений все вызывает ее недовольство – повсюду заросли, крапива да камни, ступить некуда! Капризуля (а именно так звали малышку) знакомится с лесными жителями, которые мало-помалу меняют ее отношение к окружающей природе.

(Перевела с французского Екатерина Даровская.)

Добрая, трогательная история о том, насколько малышу важны внимание и забота папы, от известной детской писательницы Анастасии Орловой, автора популярных развивающих книг о грузовике и прицепе. Новая серия сказок о зайчонке Мими станет отличным подарком малышу от 1 года до 3 лет и его родителям.

Зайчонок Мими так любит проводить время с папой, когда тот приходит домой с работы! Папа большой и сильный, а еще очень смелый – он каждый день сражается с драконами-заботами и драконами-проблемами. И всех побеждает световым мечом!

Папа знает, как важно проводить время со своим зайчонком. Не бойся, Мими: папа рядом и защитит тебя от драконов. Никто не потревожит твой сон.

Маленькое привидение долго и счастливо обитало на чердаке. Жители дома и не подозревали, что под крышей кто-то живет. Все потому, что привидение проявляло чудеса маскировки, то становясь прозрачным, то уменьшаясь до размеров спичечного коробка, да и вело оно себя тихо.

Но однажды на чердаке появилась маленькая девочка. Она стала приходить туда каждый день, чем очень разозлила привидение, которое привыкло к уединению. Как же избавиться от докучливой малявки? Может, напугать ее как следует?

История необычной дружбы, которая поможет преодолеть страхи и открыться новым впечатлениям.

(Перевод Ирины Батуевой.)

Эта книга о людях. О тебе и обо мне. О наших близких и знакомых, о случайных прохожих, о тех, кого мы видим на улице и в кино. О тех, кто нам интересен. Кого мы любим. И кого боимся. А еще о тех, кого мы никогда не замечали.

Это книга, полная историй, людей, животных, мостов, домов, машин, звуков. В ней – тысяча способов увидеть друг друга и найти общий язык с миром и с самим собой. Под обложкой начинается путешествие, которое продолжится далеко за пределами книги.

Вместе с мальчиком Федей мы пройдем по городу и посмотрим на людей, которыми наполнен его мир. Возможно, здесь ты встретишь кого-то из знакомых? И после прогулки по городу Феди захочешь рассказать о своем.

Как устроены ракеты и космические корабли? Кто такой главный конструктор? И зачем нам нужен космос?

Сергей Королёв – один из создателей российской космической отрасли, талантливый инженер и выдающийся ученый, который смог воплотить мечту о космосе в жизнь.

Начинал Королёв с конструирования самолетов и планеров, многие из которых сам и пилотировал. Увидев возможности ракетного двигателя, он занялся новой для себя сферой и достаточно быстро стал ее лидером. Объединив вокруг себя коллектив талантливых инженеров, он смог в чрезвычайно сжатые сроки разработать первую в мире межконтинентальную ракету Р-7, которая позволила вывести первый спутник Земли, а после доработки – и первого человека в космос. При нем была начата разработка космического корабля «Союз», который с разными модификациями летает до сих пор.

Предлагаем вместе вдохновиться тем, как самые смелые мечты человечества воплощаются в реальность благодаря изобретательности и упорному труду.

Все представители животного мира – птицы, рыбы, ракообразные, рептилии, млекопитающие, насекомые и даже слизевики – совершают великие путешествия по воде, суше или воздуху.

Миграция – одна из величайших тайн природного мира. Без компаса или GPS-устройств птицы пролетают тысячи километров из Европы в Африку, где вдоволь насекомых и ягод, лосось пересекает океаны, чтобы вернуться в реки, в которых он родился, а бабочки-монархи проводят всю свою взрослую жизнь, путешествуя от лугов США и Канады до лесов Мексики.

В этой книге подробно рассматривается, как и почему мигрируют разные животные. Простой текст наполнен увлекательными фактами, а красочные иллюстрации показывают чудеса нашей необыкновенной планеты и видов, населяющих ее.

(Перевел с английского Константин Рыбаков.)

Когда в твоем городе открывает набор учеников школа шпионов, разве можно заниматься чем-то другим? Так подумали одновременно кот Апельсин, Утка-Мандаринка, Белая Ворона, Павлин, Жираф и Тигр. Их педагогу Хамелеону Хамелеоновичу Незаметнову предстоит сделать из этих ярких личностей умельцев прятаться у всех на виду, вести себя тихо, слушать и слышать. Как назло, в учебный процесс вмешивается таинственное дело, которое срочно нужно расследовать: кто-то хочет сорвать карнавал, главный праздник в городе! Вот и работа для новобранцев школы шпионов!

Веселая приключенческая книга детской писательницы Юлии Симбирской – о том, что талант прорастет на любой почве, и о том, что даже в самом серьезном деле иногда нужно от души посмеяться!

Новая книга Анастасии Строкиной о слоне Бонго, поиске загадочного Зубагайла и ожидании чуда под огромным африканским баобабом. Книга четырех историй, радости и страха, веры и предательства, прощения и рождения нового.

Слон Бонго слышал от перелетных птиц о том, что на свете есть снег. Теперь он думает о нем, мечтает увидеть и понять, для чего тот падает с неба. Дождь – чтобы напоить землю. А снег? Чтобы она стала белой? Или, может, чтобы сделать мир волшебным? Эти мысли не покидали Бонго в его путешествии по саванне.

Слон посмотрел на цветущий баобаб и решил, что его мечта наконец сбылась. Что снег похож на эти белые цветы – такой же красивый и беззащитный. Бонго вдохнул поглубже, и вместе с воздухом в него проникла необъяснимая радость баобаба, который не должен цвести зимой, но вдруг зацвел.

Тонкие и глубокие сказки в духе «Маленького принца» затрагивают важные вопросы дружбы, поиска себя, отваги и веры в чудо. Они не оставят равнодушным ни ребенка, ни взрослого.

Фантастическая приключенческая история, в которой книги обладают силой, кошки – это нечто большее, чем кажется, а библиотека – самое опасное место в городе.

Оливер Вормвуд, как и все тринадцатилетние подростки в Блэкмур-на-Виверне, должен найти свое призвание, но проваливает одно испытание за другим и остается без профессии. Когда надежд уже не осталось, он встречает загадочного библиотекаря, который предлагает стать его помощником.

Казалось бы, что может быть безопаснее, чем работать в библиотеке… Но в первый же день на Оливера нападает книга, ночью библиотеку атакуют книжные черви, из старинного тома вырывается жуткий тролль, а через некоторое время происходит несколько неожиданных смертей… Вдобавок ко всему странная девочка Агата появляется неизвестно откуда и также пропадает. Теперь Оливер должен разгадать тайны этой библиотеки и выжить в ее стенах. Ведь 112 его предшественников уже исчезли…

Искрометное фантастическое приключение, полное опасностей, тайн, волшебных книг и неожиданных поворотов.

«Лучше бы о людях заботились!» – слышат они постоянно, но внимания не обращают: некогда. В приюте сорок кошек, почти в десять раз больше собак. Накормить, приласкать, убраться. Волонтеров не хватает, поэтому для новенькой Али всегда найдется работа.

Аля – журналистка и театральный режиссер, историями ее не удивишь. Вот только происходящее здесь оказывается сложнее, чем репортаж или пьеса. Здесь не знаешь, чего ожидать: то доброжелатели подкинут целый выводок щенков, то помощь внезапно придет от эстетствующего сноба. Светлая, легким слогом написанная повесть «Другие вольеры» – череда непростых историй о брошенных животных и тех, кто взял за них ответственность. Что здесь держит таких непохожих сотрудников – от веселой будущей чиновницы Кристинки до хамоватой Дэйзи с вечным запахом перегара? Какие они изнутри – вольеры в приюте и другие, невидимые вольеры, из которых смотрим на мир мы?

Дебютная книга Алины Пожарской (родилась в 1989 году), основанная на личном волонтерском опыте, – о том, как мы все друг от друга зависим. А идет ли речь о животных или все-таки о людях – это каждый решит для себя.

В четырнадцать – ты уже не ребенок. Понимаешь больше, людей знаешь лучше, природу чувствуешь тоньше. Дима шел на долгую соболиную охоту с одной мыслью: с первым убитым зверем он преобразится и вернется в город настоящим мужчиной. Проводник во взрослый мир – дядя Николай Николаевич, умеющий читать следы на снегу лучше, чем Дима читает свои книжки. Помогут юноше и балагур Артемыч, и охотник поневоле Витя, и чуткая лайка Тамга, но откровением станет встреча с неуловимым вороном.

Многодневная соболевка – приключение, о котором можно рассказывать одноклассникам не день и не два. Лучший момент – вот он: Дима прицеливается в юркого зверька, нажимает на спусковой крючок, радостно кричит «Headshot!» – все словно в компьютерной игре! Мог ли юноша представить, что воля и мужество пригодятся ему вовсе не для этого, а делиться с друзьями придется совсем иными историями?

Дима, как и многие герои-подростки в книгах Евгения Рудашевского, висит между миром детства и вселенной взрослых. В «Вороне» автор создает своеобразный безмолвный диалог двух главных героев – человека и животного, который и ведет юношу к взрослению.

Иллюстрации Петра Захарова вторят настроению книги и обостряют тот внутренний конфликт, который переживает главный герой.

Уайледу́ – страна мечты. Райская природа, слоны и коровы, таинственные обряды, богатейшая история и древнейшая мифология. Правда, тут странные законы: например, всех подростков принято сажать в тюрьму – на полгода, в воспитательных целях. А главное – здесь царствует Закон № 1, запрещающий такое чувство, как любовь…

В наши дни в одной комфортабельной тюрьме Уайледу, несуществующей стране, которая, однако, находится на реальном субконтиненте Индостан и очень похожа на Индию, случайно встречаются несколько девочек-подростков. Они такие разные – и по социальному статусу, и по характеру, и жизнь им предстоит тоже разная. Но теперь они связаны навсегда, потому что они – «тюремные сестры».

Новый цикл повестей для серии «Самокат-Сериал» написала Светлана Лаврова, автор более 100 книг, среди которых «Трилобиты не виноваты» и «Больница для динозавров». Светлана – врач-нейрофизиолог в онкологическом центре, кандидат медицинских наук. Ее давнее увлечение – палеонтология, а самая последняя страсть – история Индии. В поездках в Индию и родилась Уайледу – несуществующая страна…

«Любовь в стране Уайледу», первый сезон сериала «В стране Уайледу», – о выходе из безвыходного положения.

Иногда прошлое заявляет о себе так настойчиво, что его невозможно не почувствовать. В этом убеждаются четверо подростков – герои книги «Подводный свет». Что произошло в подмосковном пансионате, который когда-то был военным госпиталем? Почему в западное крыло здания до сих никто не отваживается зайти, и куда пропал человек, чей дневник до сих пор лежит на столе в закрытом кабинете? Или что случилось на корабле, который вот уже семьдесят лет дрейфует в Балтийском море? И чьи тени до сих пор бродят по лестницам старых домов и заглядывают в квартиры в Санкт-Петербурге?

«Подводный свет» – три повести о том, что история не исчезает, а продолжает жить даже тогда, когда действующие лица уже давно забыты. Места действия – Подмосковье, Балтийское море, Санкт-Петербург.

Тринадцатилетний Алькатрас всегда считал себя неудачником – он умел только ломать все вокруг. Но в день рождения он получает странный подарок – мешочек песка – и узнает, что его «недостаток» на самом деле редкий и опасный дар. Так он оказывается втянут в войну со злыми Библиотекарями, столетиями контролирующими наш мир. Вместе с эксцентричным дедом-волшебником Алькатрасу предстоит научиться управлять своей разрушительной силой и бросить вызов тем, кто манипулирует самой реальностью.

(Перевод Марии Семеновой.)

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Городское фэнтези Светланы Гусевой одновременно и динамично, и психологично. «Пособие по выживанию» – не просто история о финне Туомосе, ставшем оборотнем и прибывшем в Санкт-Петербург, где, оказывается, всякие потусторонние сущности живут по правилам таинственного Пакта, а добрый доктор хочет придумать лекарство от оборотничества. Эта книга о привязанностях, об отчуждении, о сломанной иерархии, построенной на страхе и насилии, и, конечно, об умении быть в гармонии с собой. Контролировать внутреннего зверя. Говорите, это мало кому из оборотней удавалось? Ну и что!

Однако роман Гусевой – история прежде всего о социализации в широком смысле: можно ли стать своим среди чужих? Главному герою не повезло вдвойне: ему чужд и российский культурный код, куда пришлось насильно, почти за шкирку себя встроить, и мир потустороннего, настроенный весьма агрессивно. Социум оборотней, скажем так, пытается подавить все действия Туомоса, подмять под себя; система, пусть и в миниатюре, давит на личность – и под этим давлением главное не забыть, кто ты есть и что тебе важнее всего. Искать несуществующее лекарство, чтобы снова стать нормальным, или помогать маленькому мальчику, который, быть может, стал оборотнем по твоей вине? Не подумайте, обозначенную систему не нужно понимать только в политическом смысле. Светлана Гусева мыслит глобально, универсальными категориями: и новая школа, и новая семья, и новый город, и новая работа – все это системы.

Несмотря на то что текст, как и положено, строится на основных постулатах городского фэнтези (незнание героя, несколько ключевых точек эмоционального накала, конфликт внутри нескольких групп постороннего мира, ну и далее, далее), есть в «Пособии по выживанию» одна важная особенность. Она емко выражена в поговорке «Лучше недосолить». Фольклор здесь грамотно ограничен и не изобилует пестрым набором духов, чертей и сущностей, которым нет счета (этим зачастую перенасыщено многое городское фэнтези). Тут, наоборот, все четко и по делу. Есть оборотни, есть ведьмы, есть Водяной и его дочки – и все. Ладно, не все. Только вы ничего не слышали, хорошо? Есть еще кое-кто и еще кое-кто, но они до последнего остаются в тени.

Что на выходе? Стильное, динамичное, слегка нуарное и, главное, знающее меру во всем произведение.

А ведь не пересолить – всегда большое мастерство.

Мистер Хэйзел и мистер Смит – не просто владельцы похоронного бюро, предлагающие полный пакет услуг, но и медиумы – они видят призраков и общаются с ними. И вот, отправившись к шотландскому лендлорду, оба вляпываются в неприятности: сначала таинственно погибает дворецкий, а потом пропадает важная реликвия – египетский анкх, символ жизни. Если бы на этом проблемы кончились! Викторианский Лондон болен египтоманией: то мумий на потеху богачам разворачивают, то начинают скупать редкости, то восхваляют силу древних культов. И, разбираясь с заказами в духе «похороните моего родственника в каменном саркофаге», Хэйзел и Смит впутываются в планы таинственного общества Осириса и расследуют череду странных убийств…

Новая книга Марии Рудневой продолжает историю двух очаровательных и харизматичных гробовщиков. Это один из тех романов, где персонажи настолько крадут внимание, что, в сущности, не обращаешь внимания уже ни на сюжет, ни на сеттинг, ни на манеру повествования. Хотя все здесь отшлифовано – в особенности египетская составляющая, которая, при всем внимании к деталям, не перебивает английскую. «Похоронное бюро» – книга поистине викторианская, но не столько в рюшечноэстетическом смысле, сколько в авантюрно-приключенческом. Это весьма ироничный роман, такая смесь вольной экранизации историй о Джеке Потрошителе, постановки одной из пьес Оскара Уайльда и классической «Мумии». То, что начинается как герметичный детектив, внезапно становится сперва набором остроумных ситуаций-анекдотов из посещений причудливых клиентов гробовщиков, а потом – масштабным детективным экшеном, от которого зависит судьба Лондона и всех его жителей. Хотя в первую очередь – всех его нежителей.

Но, безусловно, есть у этого романа и смысловой лейтмотив, не связан ный напрямую ни с викторианщиной, ни с Древним Египтом. Более, как положено, универсальный. Второй том «Похоронного бюро» – история о гнетущем одиночестве, которое что для живых, что для мертвецов, уж простите случайный каламбур, смертельно. Оно пострашнее любой египетской хтони и неуловимых убийц – постепенно отравляет и заставляет усомниться в смысле жизни «по эту сторону», зачем-то ища ответы «по ту».

А там, может статься, их и нет вовсе.

Маша живет с бабкой, дедом и семьей тетки в небольшом городе Амурской области. Живут тяжело и тесно. О родителях Маша не знает ничего. Зато обожает сочинять, играть в индейцев, а еще мечтает наконец пойти в школу. Но мир оказывается чересчур жесток – и все в жизни идет наперекосяк с тех пор, как умирает прадед.

«Дитя леса» – кладовая памяти, до отказа забита воспоминаниями светлыми и мрачными; все тут двоится, и природная пастораль светлого леса сменяется мрачностью больниц и жестокостью школы, столь долгожданной, однако на деле оказавшейся местом колдовским, проклятым – из-за страшного заклинания «сирота». И вот постепенно краски сгущаются, и текст-ностальгия превращается в роман, полный горя и отчуждения. Маше приходится спасаться в выдумках, она – инородное тело (именно так, неодушевленно) и среди родственников, и среди сверстников. Мария Аксенова пишет о вынужденном эскапизме, эскапизме спасительном, эскапизме всякого сочинителя, сперва помогающем силой фантазии и слова нащупать свое истинное «я», а потом – раскрыть его другим. Только игры в индейцев не дают героине сойти с ума, зачахнуть морально. Это единственная психологическая опора, доступная ей к концу романа. Все остальные – от баловства с братом до походов в лес с дедом-пьяницей, – постепенно заканчиваются. Жизнь отнимает у Маши многое, но оставляет главное – игру, бабушкины бусы, венок с перьями и даже недоделанный лук. Эмоциональные качели раскачиваются – и держаться за них получается только у Маши-индианки, а не у Маши-девочки.

Каждый взрослый герой здесь живет «в скорлупе своих обид», мир его «покрыт сажей», а маленькая Маша совсем не хочет становиться похожей на одного из них. Собственно, главная проблема взрослых, как и в «Чучеле», с которым роман, безусловно, во многом перекликается, – это слепота. Причем мотив слепоты духовной здесь сопряжен с мотивом физической: маленькая Маша чуть не лишается зрения, а тетка только после потери одного глаза вдруг открывает себя настоящую. Впрочем, это не единственный сквозной образ в тексте – остальные, как сочные ягоды в лесу, лучше искать самим.

Рассказы К. А. Терины разнообразны и по жанру, и по стилю – некоторые напоминают короткую прозу Маркеса, некоторые – страшные сказки братьев Гримм, некоторые – фантазии Стругацких; одни описывают ужасы стимпанка, другие – настоящее с ноткой счастливой магии, а третьи – альтернативные миры будущего со змееносцами. Казалось бы, сложно охарактеризовать весь сборник – что же, это действительно непросто. Однако каждая история, вне зависимости от обозначенного стиля и жанра, – это своего рода притча. К. А. Терина превращает обычных людей в богов и монстров: мелодии их души зачастую страшны и печальны, но это не приводит ни к каким видимым метаморфозам; не будет превращений ни в ослов, ни в отвратительных насекомых. Нет, метаморфозы здесь происходят глубоко внутри – не в конкретно взятом человеке, а в его природе. Кажется, весь сборник и есть ее дотошное исследование; даже, вернее сказать, безобидный эксперимент над ней. Все это приводит к зыбкости не только сюжетной, но и языковой реальности. Местами автор поэтична настолько, что слышна музыка текста: порой такой эффект достигается с помощью грамотно подобранных метафор и череды быстро сменяющих друг друга образов, а порой – с помощью ритма.

Иными словами, «Все мои птицы» – эта огромная лаборатория, полная зеркал. Здесь все подвижно, все меняется, все не то, чем кажется, – а в отражениях нет-нет да и увидишь себя, вывернутого наизнанку. И узнаешь куда больше, чем собирался.

Одна из главных характеристик современной фантастики в широком смысле – ее эклектичность, и к «Году Горгиппии» это особенно применимо. Перед читателем раскидывается удивительно похожий на античность мир: здесь есть полисы, Колхида и Скифия, здесь чтят искусства, здесь проводят Олимпийские игры, – который, однако, наследует нашей давно погибшей цивилизации – в тексте встречается хронология «после нашей эры». Софа Вернер метко называет это этническим постапокалипсисом. Катастрофу человечество помнит, но смутно. Пытается изучить достижения далекого прошлого в институте лженауки и искусств. И вот новые Олимпийские игры объявлены в городе Горгиппии. Выбрано три чемпиона, каждый из которых может собрать свою команду атлетов, но… игры эти будут необычными. Потому что впервые явятся сами боги – Солнце, Земля и Море, – чтобы изменить правила игр. Но что, если власть этих загадочных не так уж и крепка?

«Год Горгиппии» – этакая светлая версия «Голодных игр» в античном сеттинге и, безусловно, почти академический пример yong adult. В тексте различимы две сквозные темы. Одна весьма характерна для прозы о молодых взрослых – это избранничество; будучи избранным, одарен ты или проклят, становишься счастливее других и выше их или, наоборот, лишаешься базовых ценностей – друзей, любви, счастья? Все три центральных персонажа так или иначе задумаются об этом, но больше всего стеклища достанется Шамсии, чемпионке народа скифов. Вторая тема куда более характерна для совершенно другой прозы, однако неплохо дополняет первую – это смена поколений. В данном контексте – смена божественной власти. Старые боги мира Софы Вернер, возможно, слишком таинственны и дряхлы – и, согласно естественному ходу вещей, должны будут уступить место новому поколению. Но захотят ли?

Одно из самых сильных мест романа – сеттинг – в то же время оказывается самым слабым. Читатель наблюдает за постапокалиптичным миром только в моменте, толком не получая объяснения причин: а что случилось, почему все работает именно так, почему цивилизация сконцентрировалась на античности, куда делась большая часть технологий, почему поклоняются только трем богам, связанным со стихиями? Софа Вернер оставляет совсем уж микроскопические намеки, по которым сложно догадаться о произошедшем: случилось то ли глобальное потепление, то ли техногенная катастрофа, повысившая температуру земли. Допустим, принято. А дальше? Конечно, это мог быть намеренный авторский ход – транслировать только судьбы героев «здесь и сейчас», однако жанр постапокалипсиса почти всегда требует четкого объяснения причин катастрофы. Тем более когда мир меняется так сильно – концентрируясь на древней культуре, местами притом видоизмененной. К тому же это ведь часть азарта: постепенно, шаг за шагом, записка за запиской, разговор за разговором вместе узнавать с юными героями правду о реальности, которая может оказаться шокирующей. Точнее, по правила жанра, такой оказаться и должна. Это ускоряет сердечный ритм всякого романа – а у текста Софы Вернер он слишком спокоен.

Этот роман содержит все, что положено – да, именно так, – содержать современному околоисторическому роману о фейри: смерть родами, полукровки, зачарованные мечи, врата в мир фейри, капельку дворцовых интриг и, конечно, силы иного порядка, которые хотят разрушить тонкую границу между реальностями. Ведь когда-то в мире Стаси Мэл люди запечатали Источник Волшебства, феи и фейри ослабли, «с ними ушли и настоящие чудеса». Вот и еще один чекпоинт: метафора прогресса, отменяющего былое единение с природным (читайте: потусторонним). К добру или к худу? Надо разбираться.

Впрочем, если как-то и делить все романы о фейри, то на две очень условные ветви этого фолк-дерева: хтоническую и сказочную. И текст Стаси Мэл точно произрастает на второй. Герой мечтает вернуть былой, полностью волшебный мир; однако кто сказал, что есть только приятные, добрые чудеса? Даже пасторы могут оказаться кровожадными чудовищами; такими, впрочем, могут быть и люди – они в умении творить жестокости фейри в подметки не годятся. Но «Айвз и Мэллоун» – прежде всего аттракцион не сюжетный и эмоциональный, а эстетический: манеры, костюмы, аристократы, да и, впрочем, сыновья конюхов – словно ирландские «Бриджертоны» с их любовью к маленьким драмам персонажей и 5D-эстетике, созданной из столь же мелких деталей. Собственно, это и играет с книгой злую шутку. События порой кажутся несколько наигранными, нарочито театральными; такими же порой кажутся и диалоги, и все декорации. Это могла быть часть авторской игры, нечто в духе Уэса Андерсона, не пытающегося сделать реальность кино подлинной, но весь текст словно говорит о обратном. Пытаясь быть порой нарочито красивым и эстетизированным, он теряет живость.

И, словно одурманенный гламуром фейри, читатель уже не погружается в истории героев, не изучает их психологические портреты, а просто рассматривает красивые картинки с Pinterest. В этом, безусловно, тоже есть свое удовольствие, но слишком высоки в начале казались ставки. И настрой был на совсем другое чтение.

История о ведьме с необычным даром отличать правду от лжи с первых страниц превращается в стремительный политический триллер в сеттинге эпического фэнтези. Притом где-то на трети романа ощущается, что к концу цикла сюжет достигнет голливудского размаха. С одной стороны, перед читателем вполне классическая фабула молодежного фэнтези: за особенной героиней гонятся все кому не лень, а она пытается разобраться в себе и собственном даре, попутно вляпываясь в неприятности. То все деньги проиграет, то столкнется с опасным магом крови. С другой же стороны, размах событий, колкая и местами ироничная манера автора ставят книгу в один ряд с романами Джо Аберкромби – тут, правда, градус жести и чернушности снижен. Но улыбка автора-трикстера все равно различима, и порой она жестока. Ну а все остальные референсы издатели и без того перечислили в аннотации.

На выходе получается весьма крепкая и во многом классическая, не ломающая каноны жанра история о сильной героине в лучшем смысле этого слова: да, она пытается быть сильной, но это забирает у нее много эмоциональных и физических ресурсов. В остальном же роман написан с прицелом на молодого читателя, который найдет все, ради чего покупает книгу: необычный условно средневековый сеттинг, эмоциональные качели, стеклище, качественно прописанную динамику между персонажами, меткие диалоги и легкий слог, при этом не строящийся на одном только описании событий.