Земля задрожала. Совсем близко резанул атмосферу пронзительный паровозный гудок. Прошел резкой волной ветер от пронесшегося скорого пассажирского поезда Москва — Рига.

— Слушай, Дольщик. Я тут было по доверчивости своей рассудил, что ты из деловых, — поморщившись от пробирающего до печенок паровозного гудка, укоризненно произнес Турок.

— Никак ошибся? — с легкой насмешкой спросил его собеседник.

— Ты не деловой. Ты, милок, шпион.

Тот, кого только что обвинили в шпионаже, задорно рассмеялся, демонстрируя на редкость ровные зубы.

— Посмешить меня решил? — отсмеявшись, поинтересовался он. — Тебе удалось.

Отношения выяснялись возле железнодорожных путей, идущих от Рижского вокзала. Эти места последние годы облюбовал уголовный элемент для своих кулуарных встреч и разбирательств. Оно и понятно. При облавах, если шустрых пацанов-наблюдателей по уму расставить, ни один милиционер незаметно не приблизится, а после тревожного свиста можно рвануть врассыпную и затеряться среди железнодорожных строений, а затем и среди бесконечных улочек Марьиной Рощи.

Татуированный с ног до головы, в фуфайке, ватных штанах и кепке, высокий и массивный, пышущий агрессивной силой Турок, первый в драке и пьянке, сверкая фиксами и покачиваясь, стоял, набычившись, напротив своего соперника по горячему спору. Дольщик же, наоборот, был совершенно спокоен. Гладкий, в ладном драповом пальто, невысокий, с округлыми покатыми плечами, в нем ощущалась какая-то крестьянская надежная основа — в поведении, в рассудительной речи, в наивной и вместе с тем хитрой улыбке.

В это же время Саня Клещ и Леха Пятак — крепкие и умеренно татуированные парни, годков эдак двадцати пяти, — сидели на корточках в сторонке и с интересом наблюдали диспут на волнующую и вечную в блатном мире тему: «Кто кого подставил и кто кому должен». В шпионов они не особо верили, но видели, что их до того верный и надежный, как часы московского завода имени Кирова, подельник и вдохновитель на славные дела Дольщик крутит что-то явно сомнительное. А может, он и правда шпион? От этого у умственно и культурно недалеких, но не лишенных романтики парней аж дух захватывало и жизнь открывалась новыми интригующими гранями.

Между тем Турок, дав собеседнику посмеяться всласть, продолжил:

— С тем последним дельцем. С тарантасом тем у Смоленской. И с бумагами в нем. Мало того что дело мутное на поверку вышло. Так у нас теперь на хвосте кроме легавых еще и ЧК висит.

— Да ты не бойся, дорогой мой человек, — беззаботно отозвался Дольщик. — Подымят и успокоятся.

— Э нет, те псы на кровушку натасканные. И не успокоятся, пока дичь не загонят. Так что подвел ты нас под монастырь, Доля. Вот теперь у меня забота — сиди и думай, а может, тебя этим чекистам сдать? И прощение себе выторговать.

— Никак решил сойти с пути порока? — опять улыбнулся Дольщик; улыбка была широкая и немного наивная, без каких-либо намеков на гнусность и непотребный подтекст. — Искупить честным трудом. Стать достойным гражданином СССР.

— А ты не ерничай! — подался вперед Турок.

Его страшно раздражала в Дольщике правильная речь. Сколько общались, ни разу не слышал от него ни одного блатного лихого словечка. А это создавало трудности в общении. Блатной язык гораздо более емко отражал характер многотрудной преступной деятельности. Но похоже, Дольщик блатных просто презирал, хотя сам дела преступные воротил с удовольствием и изощренностью.

— Мне Совдепия не мать родная, а ведьма лютая! — поостыв, произнес Турок. — Ничего хорошего от нее в жизни не видел. Поэтому и базарю с тобой, а не на Лубянку маляву толкаю. Но ты не по-людски поступаешь. Мы тебя за своего держали. А ты нас втемную, как фраеров каких дешевых, пользовал. Нехорошо.

— Да брось ты, друг мой ненаглядный.

— Хоть брось, хоть подними. А теперь должок за тобой.

— Ох, Турок, — держа руки в карманах пальто, как-то по-детски обиженно произнес Дольщик. — Твои слова просто ранят.

— А могут и убить.

— И много хочешь в порядке заглаживания моей вины?

— Да для начала самую малость.

Турок обозначил объемы своего аппетита. Новый свисток приближающегося паровоза заглушил эти слова, так что пришлось повторить снова.

Дольщик аж крякнул. Да, малость оказалась вовсе не малой. И, судя по алчному выражению на лице Турка, суммы будут только расти. А шантаж углубляться и усугубляться.

Почуяв изменение в настрое собеседника, Турок отступил на шаг, и рука его скользнула в карман телогрейки.

— Ты не дури, агент империализма! От маслины в лоб краше не становятся!

— Да куда мне против вас, таких решительных, — вздохнул Дольщик. — Значит, деньги, говоришь. Ладно. Ты же свой. Сколько с тобой дел понаделано.

Воркующие интонации и абсолютное отсутствие агрессии в собеседнике на миг расслабили Турка.

Земля дрожала все сильнее от напора длинного товарного состава. Вновь свистнул паровозный гудок.

Тут Дольщик с завидной стремительностью шагнул вперед. Рука вырвалась из кармана. В ней что-то блеснуло.

Неприятный треск — будто бильярдные шары столкнулись. И Турок как подкошенный рухнул на землю, задергался. Страшный удар кастетом проломил его толстый череп и не оставил шансов пожить еще хотя бы чуток.

Леха Пятак вскочил на ноги, потянулся рукой за пазуху. Но на него уже смотрел черный зрачок ствола вальтера.

— Спокойно, ребятишки, — примирительно произнес Дольщик. — Вы же теперь мои. Родные. Одного родственничка мы только что потеряли. Так в память о нем давайте будем душа в душу жить. Ведь так?

Мягкий деревенский говор звучал безобидно. И вместе с тем от этих воркующих интонаций у парней мороз по коже полз еще позабористее, чем при поножовщине с самыми отпетыми психопатами. Что-то в голосе было такое, даже не угрожающее, а рациональное и окончательное. Так говорят судьи — им незачем рожи корчить и угрозами сыпать. Достаточно произнести «расстрел», и все становится на свои места, притом бесповоротно.

— Пятак. Ты же по дверным замкам мастак, — посмотрел на парня ласково новый пахан. — Вот вам мой первый родственный наказ…

Все же умеем, когда захотим, делать надежные вещи. Вон старенькая эмка на всем ходу сшибла столбик с дорожным знаком «извилистая дорога», вылетела с дорожного полотна, перевернулась и вновь встала на колеса, снеся еще и молодую березку. Но при этом вполне сохранила изначальную форму — спасибо доброму металлу и надежной конструкции. А вот о ее ездоках такого не скажешь. Там конструкция не такая надежная, и материал похлипче.

Точнее, еще недавно это были ездоки. Теперь это всего лишь два искореженных безжизненных тела. Как пишут в протоколах: «тела, принадлежащие заместителю начальника лаборатории номер 15 Института геологии рудных месторождений АН СССР Вадиму Кушниру и водителю той же лаборатории Максиму Золотареву». Вот так — еще недавно были два человека, и теперь их нет. Остались только «принадлежащие им тела».

Жуть, конечно, жуткая и мрак мрачный. Были и нет — будто кто-то из списка живых вычеркнул недрогнувшей рукой. Но меня сейчас больше всего интересовал другой вопрос: где портфель Кушнира?

Портфель — это ведь не просто предмет обихода. Это какой-то вечный, почти мистический, всепоглощающий объект моих профессиональных забот и тревог. Портфель с печатями в руках дипкурьера, руководителя, военного, ученого легко может стать ящиком Пандоры и выпустить наружу неисчислимые беды в случае, если его откроет враг. И в первую очередь беды обрушатся на тех, кто по долгу службы обязан досмотреть за документами, хранящими фетиш органов госбезопасности — Государственную Тайну.

К сожалению, нет такой силы, которая бы заставила наших увлеченных трудовыми свершениями и громадьем планов ответственных товарищей отказаться от того, чтобы пихать в свои солидные портфели важные документы, записки, блокноты, черновики, которые для врага дороже злата и каменьев.

Так что эти самые портфели мне нередко снятся по ночам — кожаные, клеенчатые, из кожзаменителя, дерматина, красивые и безобразные. Но там обязательно лежит Он — Важный Секретный Документ. Бумажка, за которую летят головы. Поэтому у нас при любом ЧП первый вопрос: где портфель с документами? И что за документы там были?

И, к моему сожалению, перерастающему в ужас, именно такие вот бумажки и бумаженции должны были быть в том самом солидном портфеле, который взял с собой Кушнир, отбывая на совещание в Москву.

Представившись, махнув удостоверением, я прорвался через милицейское оцепление и начал все беседы с этого самого портфеля.

Прокурорский следователь кивнул мне приветственно. Круглые очки придавали ему вид студента-заучки, но рулил он осмотром места происшествия умело. Он жестом указал на салон эмки, откуда уже извлекли тела. И я увидел, что пухлый черный кожаный портфель лежит там, между сиденьями. Тут же половина горы у меня с плеч упала. Вторая половина упадет, когда я узнаю, какие там были бумаги и целы ли они.

Я было потянулся за портфелем — от избытка чувств, конечно. Но меня остановил окрик следователя:

— Не трогать! Сначала эксперт!

Ну да, виноват. Первая заповедь при осмотре места происшествия — не тянуть шаловливые ручки куда не просят, и не хватать, что приглянется. Право первого касания здесь всегда у эксперта.

Опылив портфель криминалистическим порошком и сняв с него отпечатки, эксперт сфотографировал его со вспышкой и протянул следователю. А тот — мне.

Портфель был набит вчерашними газетами, блокнотами, даже стопка чистой бумаги для машинописи имелась.

Холодок пополз, и стало как-то пусто внутри. Папки с докладом, украшенным всеми возможными грифами секретности, не было. А ведь должна была быть!

Черт, не зря меня одолевали самые худшие опасения, что это не обычное ДТП, а происки с той стороны. Которая давно интересуется лабораторией номер пятнадцать. Если доклад у них… Аж голова заходила ходуном от такой перспективы.

Стоп. Пока паниковать рано. Покуда надо разбираться.

— Что вы можете сказать о происшествии? — спросил я следователя, поежившись от налетевшего порыва ветра. Середина апреля, а холод пока собачий, и эти ветра жить не дают.

Следователь только пожал плечами и официальным тоном проинформировал:

— Выводы делать рано. Вот закончим осмотр.

И, больше не обращая внимания на меня, двинулся в сторону эксперта, который на дороге нашел какие-то страшно важные осколки.

Понятная ситуация. Смотрят на меня как на паразита. «Мы работаем, а контрразведка дурацкие вопросы задает! Все бдят и из мухи слона раздувают!» Устроить, что ли, им тут разнос или пока рановато?

Рановато, конечно. Я огляделся и в толпе сотрудников, понятых и вообще непонятно кого разглядел того, кому любые версии и выводы по плечу.

Дядя Степа — милиционер. Лучший друг граждан СССР. Вон он, прохаживается в привычной манере. Правда, от канонического михалковского Дяди Степы его отличает совсем уж плюгавенький рост, развязная приблатненная походка и блатная кепочка. Ну а что вы еще хотите от оперативника уголовного розыска?

С одной стороны, хорошо, что я его увидел, — близкая душа все же. С другой — само его присутствие настораживало. Ведь тянул он лямку в отделе по убийствам Московского управления уголовного сыска — бывшего МУРа. И чего его сюда занесло? Как, впрочем, и прокурорского следователя. Возможный ответ на этот вопрос мне оптимизма не совсем добавлял.

— Степан, ты ли это, дружище? — бросился я к нему как к неожиданно найденной на просторах страны родне.

Пожали крепко друг другу руки. Похлопали по плечам, выбивая пыль. Я был рад встрече. Он был рад встрече. Мы оба были рады. Все же есть нам что вспомнить, — как пули свистели, как граната рванула и как бандитов раскладывали штабелями. Да, было у нас общее горячее дельце в позапрошлом году.

— Какими судьбами? Территория не твоя. — Я обвел окрест себя рукой — вокруг была лесополоса на подъезде к столице.

— С прошлого года наша. Столица расширяется. Здесь будет стройка — не век березкам шуметь.

— Ты же по убийствам, — напирал я. — А тут ДТП.

— Оптимист, — хмыкнул капитан. — А ты знаешь, кто такой оптимист?

— Плохо информированный пессимист?

— Именно. — Дядя Степа помахал рукой, подзывая судебного медика — молодого, по виду только после института и с упрямым блеском в глазах, как у всякого амбициозного молодого специалиста. — Серега, скажи товарищу из высокого кабинета, как оно у нас!

— Оба убиты ударами тупого тяжелого предмета, — четко доложил медик.

— Какого?

— Молоток. Кастет. Или еще чего.

У меня едва стон душевной боли не вырвался. Ох, как же это все плохо. Рубь за сто, что это вражеская акция в отношении секретоносителя первой категории.

— Анализируем следы и механизм происшествия. Получается, что машину снесли с полотна. А потом забили пассажиров чем-то тяжелым и категоричным, — расписал удручающую картину Дядя Степа. — Мотив? У тебя хочу полюбопытствовать. Опять ваша тематика? И потерпевшие с вашего объекта?

— Ты, как всегда, проницателен, — кивнул я.

Дядя Степа вздохнул, а потом с надеждой спросил:

— Дело себе заберете?

— Размечтался! Пока это убийство, а не диверсия или теракт. Так что уголовный розыск, как всегда, в первых рядах.

— С шашкой наголо, — вздохнул Дядя Степа.

— Но работать вместе будем. Указания от руководства получишь незамедлительно.

— Ну да, вам править и удила натягивать, а нам копытом землю рыть.

— Согласился бы тогда на наше предложение о переходе в контрразведку — сам бы сейчас указания раздавал. Теперь не взыщи.

— Да ладно. Мне и так хорошо.

— В общем, ищешь эту проклятую вражью машину. Она повреждена. Ее или в отстой поставят. Или в ремонт загонят.

— Не учи ученого, — отмахнулся Дядя Степа.

— Работаем, капитан!

— Работаем. — В глазах Дяди Степы вспыхнул азартный блеск охотника.

А я направился к новенькой «Победе», которую выделили нашему отделению месяц назад. Кинул на заднее сиденье шляпу. Сел за руль. Повернул ключ.

Машина тронулась, набирая скорость. Меня ждала «пятнашка»…

Тяжелые механические ворота закрылись со скрежетом. И этот скрежет казался мне сейчас зловещим, как движение заржавевшего ножа гильотины. Да уж, ситуация по основной сути своей до боли схожая. Ведь именно здесь через несколько минут все станет на свои места и решится вечный вопрос — казнить или миловать?

Моя «Победа» проехала еще несколько десятков метров и замерла на круглой площадке с пока еще лысой клумбой в центре, прямо перед ступенями длинного трехэтажного здания лаборатории номер пятнадцать.

Такие вот желтые строения с высокими потолками, парадными колоннами, островерхими крышами, портиками, массивными дверьми и широкими гранитными ступенями, какие-то домашние и уютные, сейчас возводятся по всей стране. Видел я их в вырастающих в самых дебрях лесов новых городах и секретных объектах. И нередко за стенами, выглядящими мирно и успокаивающе, работают люди, которые двигают науку, открывают тайны материи, поднимают промышленность и мощь державы, чеканят надежный ядерный щит.

Итак, я в «пятнашке». Это один из наших объектов в ближнем Подмосковье. На обнесенной высоким забором с колючей проволокой территории, охраняемой внутренними войсками, кроме главного здания имелись несколько пристроек, возвышалась штанга антенны дальней радиосвязи — вещь для профиля данной организации весьма нужная, поскольку ее интересы распростерлись на огромных пространствах, в том числе труднодоступных, а порой непроходимых, куда только радиоволны и могут долететь.

Я едва лишь успел распахнуть дверцу машины, а ко мне уже широким шагом двигался высокий, почти двухметровый, атлетически сложенный и сильно бородатый начальник пятнадцатой лаборатории Артур Владимирович Сторожихин. За ним едва поспевал худой и мелкий, старавшийся казаться убедительным и строгим, что просто необходимо при таком роде деятельности, сотрудник первого отдела, отвечавший здесь за режим секретности.

— Вас ждали. Вы у нас сейчас как свет в окошке! — эмоционально схватил мою руку доктор наук, но сжимал осторожно, будто боясь раздавить кисть своей мощью экскаватора.

Как я и предполагал, в лаборатории царили возбуждение, растерянность и нездоровый ажиотаж. Всем хотелось куда-то бежать и что-то делать, но только куда и что — вопрос? Да и много не набегаешься без соизволения одной хитрой инстанции, которую сейчас представлял я. Вот они и ждали меня с такой надеждой — мол, сейчас опричник приедет, все рассудит, кому надо бошки снесет, и все будет как прежде.

— Всем никуда не уходить, — объявил я делегации из еще нескольких сопричастных, ждавших нас в просторном фойе.

Мы с начальником прошли в большой кабинет аж на три окна, достаточно аскетично обставленный. Стены были завешаны многочисленными физическими, географическими картами СССР и мира, между которыми чернела грифельная доска. Шкафы завалены кусками каких-то минералов. Книжные полки внушали уважение избытком самых разных книг — от кожаных, с золотыми тиснениями солидных дореволюционных фолиантов до дешевых серых брошюрок. И кипа бумаг на столе. Здесь присутствовал ровно тот беспорядок, который говорил о том, что в помещении работают, а не тешат начальственное самолюбие.

Люди предсказуемы. Я уже знал, как пойдет разговор. Он так и пошел. Сперва начальник лаборатории терзал меня вопросами, а точно ли его подчиненные погибли и нет ли здесь ошибки. Когда все его надежды были мной жестоко разбиты, он начал интеллигентно, но потрясенно стенать, схватив бороду, будто желая выдернуть ее:

— Кушнир! Бедняга! Всего сорок лет пожил, а сколько всего сделал для Родины! И сколько еще сделал бы. Дурацкое ДТП. Дурацкий день… По-дурацки хрупка наша жизнь.

— Никто не застрахован, — слегка осадил его я, ощущая, что драматический монолог может затянуться. Интересно, что бы с ним было, сообщи я ему, что его подчиненные не просто жертвы ДТП, а жестоко убиты. Но это ему пока знать не стоит. — Сейчас не это главное.

— Да, да, конечно. — Сторожихин будто очнулся и собрался.

— Итак, Артур Владимирович. Что у нас получается. В одиннадцать ноль-ноль ваш заместитель на служебной машине должен был отправиться на заседание в Первое главное управление Совета министров СССР, на котором должен был председательствовать сам товарищ Берия. Так?

— Именно так, — согласно закивал начальник лаборатории.

— Ему предстояло доложить по перспективам урановых разработок. С оценками, представляющими гостайну особой важности. Для чего взял с собой текст доклада.

— Только есть одно обстоятельство. Утром мне позвонили и уведомили, что товарища Берии не будет. Совещание скомканное, в урезанном составе и по общим вопросам. Основное намечается через неделю.

— Главный вопрос: доклад был у вашего зама с собой?

— Должен был. В общем-то… Если…

Мысли его теперь приобрели нужное направление, и он, сжав пудовые кулаки, уставился куда-то в окно.

— В этом сейчас и убедимся, — продолжил я. — Для начала вскроем сейф в кабинете Кушнира. Комиссионно.

— Да, конечно! — Начальник лаборатории снял трубку, набрал номер и теперь уже иным, властным, голосом произнес: — Гурий Никитич, зайдите.

Через минуту в кабинет аккуратно и интеллигентно постучали. Зашел мужчина среднего роста, крепкого телосложения, с правильными, даже красивыми чертами лица и пышной седой шевелюрой. В былые времена он наверняка разбивал хрустальные женские сердца. Был свободен в манерах, самоуверен, легко шел по жизненному пути. Теперь ему перевалило за сорок, и эти сорок были совсем нелегки — жизнь согнула его и обесцветила былой лоск. На его губах застыла угодливая и вместе с тем какая-то вызывающая улыбка. Улыбка человека, готового не только приспосабливаться, но время от времени и взбрыкнуть.

Кандидат наук, старший научный сотрудник «пятнашки» Бельш — я его, конечно, хорошо знал. Не только знал, но и тщательно изучил всю его подноготную. После некоторых событий у меня возник прямо непреодолимый интерес как к лаборатории, так и к ее работникам. Особенно если они с пятнами в биографии.

— Гурий Никитич. Собирайте комиссию по вскрытию кабинета и сейфа. По списку, — велел начальник лаборатории.

— Все уже на месте, — отозвался Бельш.

— Зови. Сейчас и приступим, — произнес начальник лаборатории совсем уж угрюмо.

Осторожно ступая, будто боясь разбудить кого, Бельш вышел из кабинета. Перед этим быстро, мимолетно окинув нас взором.

И я этот его взгляд поймал — был он опасливый и вместе с тем ненавидящий.

Комиссию собрали быстро. Начальник лаборатории. Главный режимник. Начальник канцелярии. Ну и где-то в стороне, как положено, не отсвечивая, ничего не подписывая, только присматривая, стоял Ваня Валеев — куратор объекта от МГБ.

Комиссия проникла в кабинет. Там врос в дубовый паркет огромный сейф, с узорчиками, выкрашенный в совершенно неподходящую для его солидности незамысловатую серебряную краску. Замок был обычный, без каких-либо шифров и хитростей, но ключ очень сложный. Насколько знаю, этот механизм никакая отмычка не возьмет — приходилось уже сталкиваться с австрийским дореволюционным качеством.

Представитель первого отдела достал тубус с запечатанными ключами. Заполнил акт, записывая все наши действия. Вскрыл тубус. И начал возиться с замком.

Ключ не проворачивался. Замок не поддавался. Напряжение росло, казалось, еще чуть-чуть — и грянет гроза. Сердце у меня колотилось уже около горла, готовясь выпрыгнуть наружу. Потому что от сакраментального «казнить или миловать» отделял один оборот ключа.

А ключ и не думал двигаться.

— Вы уверены, что ключ тот? — спросил я.

— А какой же еще! У нас все на месте. Как положено.

Ключ опять не двинулся. Режимник чертыхнулся. Надавил сильнее, рискуя его сломать.

— Дубликат, с ними такое случается, — растерянно протянул режимник.

Вот номер, если ключ не тот. Хотя в той чертовщине, которая уже давно творится на объекте, может быть что хочешь, и что не хочешь — особенно.

Режимник отчаянно, изо всех сил, крутанул ключ… И он провернулся. Со скрежетом замок поддался. А потом повернулась и ручка.

Завороженно все глядели на медленно открывающуюся дверцу сейфа. Будто там была бомба, которая прям сейчас взорвется.

Внутреннее пространство сейфа было забито достаточно плотно. Бумаги. Папки. Табельный наган — геологам он положен. Начальник геологической партии не только вооружен, но и отвечает за секретность — геологические изыскания засекречены. Так что от ворога обязан отстреливаться в любом случае. И, кстати, обязан был взять оружие с собой при перевозке совсекретного документа.

Старший лейтенант Валеев начал раскладывать папки. Какие-то текущие документы, финансовые расчеты. Все не то.

Весы с «миловать» резко качнулись в сторону «казнить». Ноги мои стали ватными, когда воображение услужливо подсунуло картинку кошмара, который начнется, если документ утрачен.

Если только доклад утерян… Если утерян… Стоп, надо брать себя в руки.

— Документ номер 505 сс, — ровным тоном произнес Валеев.

Все же «миловать». Не «пли», а пока что «отставить, ружья к ноге!».

— Доклад о состоянии горных работ по Проекту на 1 апреля 1952 года, — унылым голосом вещал старший лейтенант, но я представлял, насколько ему фигово. Еще хуже, чем мне. Потому что объект его, лично. И ответственность его, личная.

Я вытер пот со лба. Начальник лаборатории широко улыбнулся. И у режимника появилась на лице кривая и дурацкая улыбка, плюс к этому он нервно заколотил ладонью о кулак, похоже, не соображая, что делает.

Уф, все же нервная система — вещь хрупкая. Так и инфаркт имени миокарда когда-нибудь прихватит. Проще надо относиться к жизни и ее гримасам, спокойнее. Но не получается.

Если бы доклад достался врагам… Нет, небо на землю не рухнуло бы. Но приличный кусок стратегической информации оказался бы по ту сторону Атлантики. И противник получил бы некоторое преимущество в ядерной гонке. Потому как знал бы куда больше о наших планах и возможностях. А нам бы головы поснимали — и можно только надеяться, что в переносном, а не прямом смысле…

Двое лиходеев пребывали в оглоушенном состоянии. Собрались они в съемном частном деревенском доме в селе Тропарево в ближнем пригороде на западе от Москвы, где уже почти год хоронился Клещ. И обсуждали, как жить дальше и долго ли эта самая жизнь продлится при таких гнилых раскладах.

На столе гордо возвышалась стройная бутылка самогона. На газете, которую использовали вместо скатерти, лежала простенькая закуска — любительская колбаса с черствым хлебом.

Главная тема дискуссии — в какую же болотную тину их затащил горячо любимый пахан. Не, ну то, что с Дольщиком все непонятно, непросто и что он, скорее всего, завязан в шпионских делах, — это и раньше было ясно как божий день. И в принципе им было на это глубоко наплевать, хотя ситуация и будоражила кровь новизной и ощущением прямо-таки международного масштаба своей незаконной деятельности. Никаких добрых чувств к социалистическому отечеству два молодых уголовника не испытывали. Они относили себя к тем, для кого любое место на Земле — отечество, если только там можно что-то безнаказанно стащить, кого-то жестко нагнуть, сладко жрать и крепко спать на перине, при этом нигде не работая.

Но дела закручивались что-то слишком серьезные и рисковые. Да еще Клещ, на досуге и от скуки обновив свои познания в уголовном законодательстве, вычитал своими глазами, что за государственные преступления вернули смертную казнь. Слышал об этом и раньше, но его как-то это не интересовало. А вот теперь интересует. И даже очень интересует.

Этим соображением он поделился с Пятаком. Тот спросил:

— А что мы помогали документы воровать из машин и квартир — это государственное преступление?

— Добавь еще два трупа. Тут и бандитизм. И терроризм. И измена Родине, — мрачно перечислял Клещ. — Все в наличии.

— То есть Дольщик нас под вышку подвел, получается? — выпучил глаза Пятак.

Жертв, которых забил лично Дольщик своим страшным кастетом на той дороге, им жалко не было совершенно. Чего жалеть не пойми кого — так и жалости на всех не хватит. А вот теперь настала пора пожалеть самих себя.

— Подвел, — твердо сказал Клещ.

— Сука. — Пятак задумался. — Теперь уже не спрыгнем.

Самогончика они уже опрокинули, и в голове Клеща спиртовые пары поднимали наверх отчаянные идеи, толкали его на необдуманные решения.

— Кто не спрыгнет? Я? — выпятил он нижнюю губу.

— Дольщик нас на ремни порежет. И собакам скормит, — грустно и как-то покорно произнес Леха Пятак.

— Кого? Меня?! Да я сам кого хочешь скормлю!

Посидев немного и смотря в опустевший стакан, Клещ вдруг неожиданно резко поднялся со скамейки:

— Идешь со мной?

— Куда?

— На волю. В бега. Где он нас не найдет.

Пятак испуганно потряс головой:

— Да ты чего. Нет!

— Как знаешь! Так и будешь холопом. Машины угонять. В мокрухах подвизаться. Притом забесплатно. С последнего дела сколько взяли?

— Нисколько.

— О том и речь. Ну?

— Остаюсь!

— Эх, нюня ты, Пятак.

— Ты за базаром-то следи. И не обижайся, если тебя потом Дольщик кастетом упокоит.

— Все. Нет меня! — Клещ шагнул к двери.

Дверь неожиданно распахнулась, и он чуть не столкнулся лоб в лоб с Дольщиком, державшим в руке потертый портфель.

— Развлекаетесь, ребятишки? — привычно улыбаясь, спросил пахан.

— Поминаем убиенных, — буркнул Пятак. — И тоскуем, что забесплатно отработали.

— А ты, Клещ? — Дольщик внимательно посмотрел на своего помощника, от чего у того пот выступил на лбу. — Вижу, расстаться с нашей доброй компанией решил.

— И расстанусь! Все, валю! Линяю! Рву когти!

— Как говорят интеллигентные люди — только через твой труп, — не меняясь в лице, так же доброжелательно произнес Дольщик.

И тут Клещ не выдержал. Накипело у него. Рука нырнула в карман. И вот в ней пружинный американский нож с выкидным лезвием. Щелчок — лезвие выскочило из рукоятки.

Парень даже не стал махать ножом, угрожать. Просто сразу ударил Дольщика в живот. Насадить по задумке должен был так, что никакая реанимация не откачает.

Дольщик необычайно легко сдвинулся чуть вбок. И быстрым движением перехватил запястье противника. При этом из другой руки даже не выпустил свой портфель.

Он не стал выламывать и выкручивать Клещу руку. Просто давил так, что казалось, кости треснут. Уже и нож выпал. И Клещ плюхнулся на колени. Заскулил жалобно:

— Отпусти! Сломаешь же! Больно!

— Желание друга — закон. — Дольщик отпустил его.

Нагнулся. Поднял нож. Сложил его. И засунул в карман фартового пиджака с трудом поднявшегося на ноги и скулящего Клеща.

— Вот что, сынки. — Дольщик продолжал улыбаться. — Мы теперь семья. А из семьи просто так не уходят. Меня нет смысла убивать. Потому что даже если это удастся, то придут другие и убьют вас. И в назидание вырежут всех, кто вам еще дорог. Потому что мы не бирюльками тешимся. Мы в серьезной игре. Доходчиво объясняю?

Пятак закивал, а Клещ баюкал поврежденную руку и ничего не ответил. Ему было больно, страшно, неуютно. А еще он раньше не представлял, что Дольщик обладает такой чудовищной силой. По сравнению с ним даже Турок выглядел бы хиляком.

— Будем считать, что понятно. — Дольщик уселся за стол.

С видимым омерзением он посмотрел на мутный самогон дрянной очистки. Полез в портфель и вытащил бутылку «Московской», бумажный пакет с рыбными закусками.

— Отпразднуем. Поработали знатно. Хотя результат не тот, на который рассчитывали. — В его голосе прорезались злые нотки и тут же исчезли. — Но ваших заслуг это не умаляет.

Он снова полез в портфель. Вытащил оттуда две пачки крупных купюр и бросил перед парнями на стол со словами:

— Зарплата. Сдельная. По высшему тарифу.

Пятак, дурные мысли которого в момент улетучились, схватил деньги и заворковал:

— Вот спасибо. Уважил…

Клещ тоже забыл о больной руке и потянулся к пачке.

— Ну вот и хорошо, ребятишки. — Дольщик начал колдовать над бутылкой водки. — Больше не ссоримся. И ударно трудимся. А дел у нас припасено на многие годы вперед…

Завхоз «пятнашки» Волынчук залез в свой письменный стол и вытащил пухлую амбарную книгу. Следом извлек толстую папку с завязками, плотно набитую бумагами.

— Вот, — как купец, показывающий товар лицом, самодовольно изрек он. — Заявки на машины. Табель. Все учтено. Это в аптеке могут быть неточности, а у нас не забалуешь.

Ему еще не было и сорока, но худое лицо густо покрывали морщины, особо резко пройдясь по лбу. Был он высок, ростом почти с начальника лаборатории, но худ, жилист, коричневый костюм на нем сидел как-то не слишком ладно — ему бы больше подошли бушлат или телогрейка. Уверенный, знающий свое дело специалист. И не было в его глазах того неистребимого огонька жульничества, который испокон веков горит у интендантов и хозяйственников. Порядок на вверенном ему участке он поддерживал идеальный, как боцман на корабле, — все выкрашено, на своих местах. Гонял подчиненных без устали, доставалось от него даже руководству. В общем, человек на своем месте.

Пролистнув бумаги, я спросил:

— А чего такую хилую машину начальству дал?

— Да знай я, как дело обернется, я бы с танкистами в соседней части договорился и его бы на танке везли! Эх, Вадим Савельевич, как же он так. — Волынчук горестно вздохнул.

Насколько я знал, еще до войны Волынчук был у невинно убиенного Кушнира в геологических партиях. Шоферил, потом и завхозом работал, и мастером. Война их раскидала, но после Победы нашли друг друга. Можно сказать, товарищи. И вот…

— Да и водитель Максимка — шалопай, но ответственный, когда надо. Машину в прекрасном состоянии держал, — продолжил сокрушаться завхоз.

— Жизнь — штука суровая. А смерть — так вообще беспощадная.

— Верно. Сколько раз так было. Люди, люди, люди. Хорошие люди. Друзья, родственники. Они уходят. Или осколок, или вражья пуля, или болезнь настигнет. А ты живешь и только список потерь ведешь. Что-то в этом есть неправильное.

Мне его настрой совершенно не нравился. Разнылся, когда так нужен. И я резко кинул:

— Что, завидно? Тоже на тот свет собрался?

— Да не про то я, товарищ майор. Не про то.

— Понятно. Душа болит… Лучше бы она у тебя болела в связи с тем, что под носом у тебя творится. Ты знаешь, это ведь не дорожное происшествие было.

— А что? — недоумевающе посмотрел на меня Волынчук.

— Вашу эмку вынесла с шоссе другая машина. А пассажиров добили чем-то тяжелым.

— Вот, значит, как, — протянул ошарашенно завхоз и еще сильнее понурил плечи, согнувшись под тяжестью страшного известия.

— Где твои глаза и уши были, Евгений Гаврилович? Просмотрел врага!

Я имел все основания спрашивать с него. Потому что помимо того, что он был завхозом, он также являлся и осведомителем нашей организации. Был на связи у куратора объекта Валеева. Но после заведения агентурного дела «Плотина» я его взял себе на параллельную связь — имею право как представитель вышестоящего органа.

Кто бы что ни говорил, а основное противостояние двух мировых систем — капиталистической и социалистической, — сейчас происходит вокруг атома. Атом — это вопрос выживания. Ныне у США около тысячи боеголовок против наших полусотни, да еще оголтелые маккартисты неустанно подзуживают военных и президента ударить всеми запасами по России, пока ей ответить нечем. Каждый год американцы разрабатывают планы ядерной атаки на нас, и руки у них чешутся. И они вполне могут разровнять наши города под фонящие радиоактивные пустыни.

В чем спасение? У нас должно быть бомб и средств доставки не меньше. Взаимное гарантированное уничтожение — ключ к миру.

И тут один из основных камней преткновения — сырье. Уран. Залежи. Высокотехнологичная переработка урана двести тридцать восьмого в двести тридцать пятый. Больше урана — больше боеголовок. Прочнее мир во всем мире.

Работали у нас горно-химические и обогатительные комбинаты в Средней Азии и некоторых других регионах. В ГДР добывали сырье предприятия совместного российско-германского акционерного общества «Висмут».

Уран стал первоочередной задачей при геологоразведках. Готовились в вузах специалисты, создавалась необходимая аппаратура. Работали сотни экспедиций. Если в 1945 году мы добыли лишь пятнадцать тонн урана, то в прошлом, 1951-м, — уже более двух тысяч. И все равно ядерного сырья нам катастрофически не хватало. На перспективные геологоразведочные миссии возлагались самые серьезные надежды. Неудивительно, что геологи находились в центре внимания разведок.

Мяч в разведывательных играх на ядерном поле постоянно был то на одной стороне, то на другой. И пока что по очкам мы хорошо так обыгрывали Запад. Были наши люди в самой сердцевине их ядерного проекта. Полученная информация помогла избежать тупиковых путей, на которые тратились время и средства.

У врага успехи были поскромнее. Только недавно им удалось расшифровать местоположение закрытого города Вийск-13 — нашего ядерного оплота. Но большинство объектов они не знали. Хотя и достижения у них имелись. Вон, внедрили свою агентуру во вторую лабораторию, чуть не рванули экспериментальную установку. Два года назад накрыли эту сеть при моем самом активном участии.

На этот раз объектом оперативного проникновения стала «пятнашка» — это наш, можно сказать, аналитический центр по урановым геологическим изысканиям.

Некоторое время назад внешняя разведка обратила внимание на то, что к противнику потекла информация по нашей урановой геологоразведке. Притом информация фрагментарная и несистемная, что исключало причастность к утечке специалистов высокого звена. Но информация текла. И текла она, как мы прикинули, именно из «пятнашки».

Тогда и было заведено дело «Плотина». Задействованы все агентурные возможности — а их в Проекте было до черта, чуть ли не каждый был готов сотрудничать с органами и в любой форме. Волынчук считался вдумчивым и полезным информатором, уже зарекомендовавшим себя по конкретным делам.

В общем, мы просеивали персонал «пятнашки», брали под колпак наиболее подозрительных личностей. Помощь от завхоза в этом была немалая — он знал об объекте и людях все и обладал хорошим и наметанным глазом. Но только вот воз и ныне там.

Между тем, как утверждали разведчики, ручеек той самой информации по урану потихоньку иссякал. И мы поуспокоились, решили, что, может быть, и нет агента на «пятнашке», а сведения получены каким-то другим путем. Тоже, конечно, хорошего мало, но уже не так остро все.

И вдруг пожалуйста. Нам нанесен удар. Притом с размаху. Сокрушительный. Не считаясь ни с чем.

Похоже, где-то за рубежом посчитали, что овчинка стоит выделки, или им необходима была срочно эта информация. Поэтому и пустились во все тяжкие, организовав нападение с целью завладения документом. Плюсов полно — добывается стратегическая информация в скомпонованном виде. Убирается одна из серьезных фигур Проекта — а Кушнир был такой фигурой. Для этого не жалко подставить под удар свой источник в лаборатории. А то и вовсе рассчитывали после акции вывести агента из игры.

— Ну, не с меня одного спросят. — Оправившись от смятения, Волынчук расправил плечи, насупился и бросил на меня колкий взгляд.

— Точно, — кивнул я. — И мы прошляпили, и ты. И что?

— Да ничего. Виноват… Что же теперь будет, Иван Пантелеевич?

— Все то же, что и было. Будем работать, Гаврилыч. Ты ж опытный, хитрый и умный, как змей. Встряхнись! Узнавай, вспоминай. Кто интересовался этой поездкой? Кто интересовался докладом? Кто знал, что Кушнир поедет с бумагами? Кто выглядел напряженно? И машина, что вашу эмку снесла, — она зеленая, видимо, массивная. И должна была крутиться поблизости. Тоже поспрашивай, поищи. Ну не мне тебя, нашего старого и заслуженного негласного сотрудника, учить.

Волынчук пожал плечами, но я видел, что как-то неуверенно. Похоже, хотел что-то сказать, но сомневался.

— Ну, говори! — подстегнул я его.

— Пока не знаю. Есть наметки. Прикинуть требуется. Через пару дней списочек подозреваемых дам. Кое-что проверить нужно. Пока у меня так, одни эмоции.

— Кстати, про эти самые эмоции. Скажи-ка, чего это ваш Бельш на меня волком глядит?

— Так он из этих… Из обиженных советской властью, — хмыкнул завхоз. — Отсидел еще до войны. Притом за дело. Но всерьез считает себя невинно пострадавшим. Прямо сказать об этом боится. Крутит хвостом. Заискивает. А втихаря волком глядит.

— Ты к нему повнимательнее присмотрись.

— Уже присматриваюсь. Тем более он сейчас исполнять обязанности заместителя будет. Карьера, елы-палы, у антисоветчика!

— Если что-то прояснится, срочно мне — минуя куратора, — велел я. — Понял?

— Да чего не понять…

Лебедка с зубовным скрежетом заработала. Грузовая аварийная машина напряглась, ее упоры стали вдавливаться в почву.

Сперва казалось, что ничего не выйдет. Но аварийка устояла. Трос не лопнул. Двигатель не заглох. И мерно, неторопливо из воды поползла металлическая масса.

Наша находка сейчас напоминала реликтового громадного ящера, поднимавшегося из глубины и сбрасывающего со спины воду.

Мотор аварийки все же заглох, что-то в лебедке щелкнуло и сорвалось. Туша скатилась обратно и опять булькнула.

— Ну что вы за долбаные бракоделы! — заорал что есть силы Дядя Степа. — Давай, тащи снова, раздолбай!

Аварийщик умудрился заново завести мотор. Задвигал рычагами. Опять натужно заскрипело, загремело.

И вот уже то, что мы искали, на берегу. Зеленый, как и ожидали, помятый предмет преступления на колесах.

— Это что за зверь? — спросил я.

— Представительский «Опель», — пояснил Дядя Степа, ласково похлопывая машину по металлическому корпусу. — Угнан неделю назад прям на Кузнецком мосту. Возил руководство Союза художников. Мы его уже примеряли к нашему делу.

— Судя по помятостям — это то, что искали, — приценился я. — Вражий инструмент.

— Да к гадалке не ходи. Он самый, — согласился Дядя Степа.

— Редкая модель. Любят диверсанты с ветерком прокатиться.

— Да сколько этих иномарок уже угоняли, — отмахнулся Дядя Степа. — И пороскошнее были.

До сих пор немецких машин вокруг пруд пруди. По окончании войны в Союз из Германии было перегнано более ста тысяч трофейных «мерседесов», БМВ, «Майбахов», «Хорьхов» и вот таких «Опелей». И большинство из них до сих пор на ходу.

Находкой занялся эксперт-криминалист. Но на него надежды было мало — черта с два обнаружишь значимые следы в машине, четыре дня пролежавшей на дне залитого водой оврага.

В первые дни после происшествия была организована активная проверка ремонтных мастерских, проводились опросы гаишников, водителей, следовавших по трассе. Результата никакого. Что за машина врезалась в эмку — тоже непонятно. Только что зеленого цвета — это по следам видно было.

Помогли делу вездесущие пацаны, которых вечно тянет туда, где запрещено. Например, в Апанасьевский каньон — это такое место добычи необходимого для московского строительства камня. Правда, он был выработан, залит водой и заброшен еще в тридцатые годы. И теперь место считалось дурное. Там одно время собирался всякий антиобщественный элемент. А после войны остались сюрпризы вроде неразорвавшихся снарядов и бомб.

Детям туда ходить запрещали под страхом страшных кар. Именно поэтому дети и ходили туда с огромным удовольствием — летом купались, ныряли. В другое время года просто шастали в надежде поживиться чем-нибудь вроде снаряда или гранаты, а потом рассказывали пацанам о своей невероятной смелости и о том, какие опасности и чудеса их там подстерегали на каждом шагу.

На этот раз их действительно поджидал просто огромных размеров сюрприз. Даже сюрпризище, о котором долго будут судачить в окрестностях. Бросая булыжники в воду — кто дальше зашвырнет, — пацаны рассмотрели в водной мути какую-то массу. Купаться в апреле было явно рановато, но героически вызвался один смельчак, особо отважный и умелый, которому страшно хотелось прослыть героем. Нырнул. Обнаружил машину. И даже не подхватил простуду.

— Концы по этому угону есть? — спросил я.

— Да никаких. Чисто так увели. Никто и не заметил. Ну что, Костя? — Дядя Степа обернулся к эксперту из научно-технического отдела Управления московской милиции, колдующему у машины. Он был мне уже знаком по осмотру злосчастной эмки.

— Повреждения на первый взгляд соответствуют механизму ДТП на шоссе. Да и краска похожая, — сообщил эксперт.

— То есть машину мы нашли, — удовлетворенно кивнул Дядя Степа.

— Теперь дело за малым — найти водителя, — продолжил я, и капитан тут же погрустнел.

Понятное дело, после пребывания в воде не нашлось ни отпечатков пальцев, ни следов. Ни поисково-значимых предметов. Ничего. Машина была просто инструментом — его использовали и выбросили.

— Получается, работает боевая разведывательно-диверсионная группа зарубежной разведки, — постановил Дядя Степа. — Тебе и флаг в руки, товарищ майор госбезопасности.

— Или враг своими руками все делает. Или использует уже сложившиеся воровские шайки. Так что за древко флага и тебе подержаться придется.

— А, все это фантазии, — отмахнулся Дядя Степа.

— Ладно, чего спорить. Лучше скажи, сыскарь, как будем искать тех, кто машину утопил?

— Машину они бросили. Должны были как-то добираться до цивилизованных мест. Или у них лежбище рядом.

— Отлично. Вот и работайте. Ты не подведешь, я это точно знаю, — похлопал я товарища по плечу.

— Ага. Благодарю за доверие, — кисло произнес Дядя Степа. — Хорошо тебе. Белые перчатки не испачкаешь. Каблуки не стопчешь. Легкость бытия восхитительная.

— Уж на что учились…

Ладно, балагурить с Дядей Степой можно до бесконечности — он тут великий мастер. Но пора бы и определяться, куда двигаться в расследовании. Честно говоря, я вообще пока слабо представлял, с какого конца взяться за раскрутку.

Но концы появятся. Они всегда появляются.

И сейчас появились.

Но сперва было партийное собрание…

Дохлое дело оправдываться перед товарищами по партии, когда они собрались на заседание парткома и преисполнены партийной суровости, непримиримости и верности идеалам. Даже лица становятся другие — будто высеченные из гранита и совершенно чужие. И как бы уже и не откушивали мы вместе по стаканчику вина, и не обсуждали достоинства разных красавиц и особенности взаимодействия с ними.

И стоишь напротив этой аллеи твердокаменных сфинксов, устроившихся рядком за столом президиума, и думаешь лишь о том, как дать нужный ответ на их загадки, иначе раздавят и не поморщатся.

— Итак, все же поясните нам, почему вы бросили семью? — сурово нахмурился наш парторг.

За это его и ценят — очень уж сурово умеет хмуриться. В изгибе его бровей вся история ВКП(б) и все пункты устава партии.

Слава богу, по службе мы с ним не сталкивались. Только по партсобраниям. Не думаю, что этот человек способен на толковую чекистскую работу. Его другое интересует.

— Это семья меня бросила, — ответил я на автомате, забыв вовремя прикусить язык.

— Вы не ерничайте перед соратниками по партии, товарищ Шипов. По существу вопроса отвечайте.

Ну я и начал плести словесные кружева. Мол, делал все, чтобы сохранить ячейку социалистического общества — семью. Однако жена полюбила другого и уехала с ним в Ленинград. Прихватив дочку. А сфинксы в ответ только сурово кивали и задавали совсем уж тупые вопросы типа — куда я смотрел, почему не предусмотрел и вообще зачем такую жену выбрал, когда мог найти верного товарища по партии.

Господи, когда брали немецкий самолет с бандой диверсантов в украинских лесах, мне как-то спокойнее было. Ну стреляют в меня, ну взрывается все вокруг. Ну пули свинцовые свистят. Это мелочи. Словесные пули порой жалят куда острее. И уворачиваться от них тяжелее.

Как же хотелось сказать: если женщина поперла в дурь, дала волю романтическим чувствам, а потом и меркантильному расчету, то нет на свете силы, которая ее способна образумить. Потому что у нее ЛЮБОВЬ. И в придачу пятикомнатная профессорская квартира в Ленинграде. И муж всегда под боком, а не беззаботно прожигает жизнь в засадах и командировках. Такой домашний уютный пудель у нее теперь вместо облезлого клыкастого волкодава.

Раскол у нас с Анютой наметился давно. Были от нее и претензии. И истерики. И ощущал я, что она часто врет, недоговаривает и вообще себе на уме. Но, понятное дело, погружаться в это у меня возможностей не было. Как ни крути, моей семьей, забиравшей все силы и время, стал Проект.

Однажды оставила она мне милую записочку — мол, не жди. Мы разные люди. Я нашла свою любовь. На развод подам.

Ну и подала. Теперь ее новый избранник — известный профессор-биохимик из Ленинграда. Как-то нашли они друг друга. И уже муж и жена. Ну и счастья им и согласия. Вот только партком почему-то не желал счастья ни мне, ни ей. Он желал проработки и принципиальности.

Самое интересное, во мне не было ни грамма переживаний типа жена бросила, теперь один-одинешенек, ребенок в другом городе растет. Наоборот, стало куда легче. Ощущал освобождение. Теперь есть только я. Только работа. И еще часы одиночества, когда время замедляется и ты открыт постижению широты пространств, звезд, Вселенной. Ну да, люблю смотреть на небо и ощущать несоответствие наших кратковременной суеты и Вечности. Такой я нетипичный чекист.

Вообще волк я одиночка. И моя жизнь — охота. Только вот Настюшки не хватает — ее смеха, наивности, ее радостных или печальных глаз. Но Анна вроде не настроена восстанавливать против меня ребенка, хотя и ощущает себя обиженной. Ее послушать, так это я ее бросил — хорошо, нашелся добрый человек и поддержал в трудную минуту. Обогрел. Приютил. Кольцо золотое подарил, обручальное.

Между тем проработка шла по замкнутому кругу. С таким напором лучше бы показания у шпионов и бандитов выбивали. «И почему вы не остановили жену, не воспитали?»

— Коммунист, который не может разобраться с женой, как будет разбираться с государственными делами, — поддакнул один из идейных сфинксов.

Тут уж не выдержал мой начальник, сейчас тоже игравший роль сфинкса в президиуме:

— Шипов хорошо разбирается с государственными делами. А что на семейном фронте провал — так партия ему на вид поставит.

Спасибо, жениться заново хоть не обязали. И хорошо еще квартиру оставили, хотя слишком шикарно — я как бы один ныне.

Вообще, глядя на эту театральную постановку, я вдруг подумал: до добра все это не доведет. С каждым годом партсобрания из встреч борцов и единомышленников становятся эдакими площадками формализма и фарисейства. И эти проработки вечные. Сами выдумали себе эталон верного ленинца, который не пьет, не курит, не гуляет, без вредных привычек, говорит лозунгами. И которого в природе не существует и существовать не может. Лезут в личную жизнь, поучают со всем накалом идиотизма. Конечно, с аморалкой надо бороться, потому что иначе она затопит все, как уже бывало в первые годы советской власти. Но надо и меру знать. И так во всем. Когда разрыв между взятыми с потолка абстрактными эталонами и жизнью станет слишком широким, нас ждут большие потрясения. Но ведь не объяснишь никому — тут же станешь неблагонадежным, лишишься партбилета, а затем и работы.

Интересно, а парторг себя осуждает, когда в нашем подмосковном доме отдыха с секретаршей шуры-муры крутит? Епитимью на себя наложил типа пятикратного прочтения вслух «Капитала»?

Ох, чего-то заносит меня. Пусть даже и в мыслях.

Ладно, будем играть в театр. Так что я в очередной раз слезно покаялся. И мне даже не стали объявлять выговор. Как и просил начальник — поставили на вид.

А полковнику Белякову спасибо. Не ожидал таких добрых слов от него. Обычно он меня другими словами песочит…

Дополз до кабинета в нашем Особняке выжатый как лимон. И поймал сочувствующий взгляд моего верного помощника и единственного подчиненного капитана Добрынина.

Тот по привычке проводил обеденный перерыв с толком. Жевал бутерброд с сыром, запивая крепким чаем из китайского термоса. И выискивал в газете «Московская правда», на какой спектакль ему сходить. Разрывался между Театром-студией киноактера с вечером тех самых киноактеров и Театром Советской армии с его «Незабываемым 1919 годом». Как всегда, это занятие было безнадежное, поскольку как только он, завзятый театрал, уже созревал до того, чтобы достать билет, непременно что-то случалось и его куда-то по службе засылали. Вот и сейчас он еще не знал, что начальник решил его на выходные отправить на природу — в Калужскую область, деревню Пяткино. Там был наш новый объект оперативного прикрытия, которому суждено прогреметь со временем на весь подлунный мир.

Оторвавшись от газеты, Добрынин изучающе посмотрел на меня и полюбопытствовал:

— Проработали?

— Как асфальтоукладчиком раскатали. Ощущения, скажу тебе, специфические.

— Мне-то можешь не рассказывать.

Его тоже раскатывали — даже за дело, учитывая его чрезмерную любвеобильность.

Я посмотрел на часы. Половины рабочего дня как не бывало. Не хватает ни времени, ни народа. У нас вечный цейтнот. То эта чертова новая шпионско-диверсионная группа. То контрразведывательное обеспечение новых, совершенно фантастических объектов Проекта. И полдня потратить попусту — это просто непозволительное расточительство.

На моем столе, покрытом зеленым сукном, зазвонил черный эбонитовый телефон.

— Товарищ майор! — В тяжелой трубке послышался радостный голос Дяди Степы. — Сильно занят?

— Терпимо.

— Отлично. А то тут тебя уже заждались!

— Где тут?

— В морге!..

Кабинет походил бы на обычное помещение в стандартом медицинском учреждении. Белые шкафчики с инструментами. Полки с папками, бюро с ящичками картотеки. На столе пачка документов и пишущая машинка марки «Ундервуд». Вот только портила в целом нейтральное впечатление коллекция прозрачных сосудов, где плавали в формалине различные человеческие органы.

В этом медицинском учреждении никого не лечили. Здесь вскрывали трупы и давали заключения о причинах смерти. И что самое худшее в подобных местах — здесь витал совершенно непередаваемый мерзкий запах химикатов и разложения.

Здесь я застал уютно устроившихся за металлическим столом Дядю Степу и судебного медика. Интерьеры и запах их не удручали. Эти двое лыбились и травили какие-то веселые истории — кто кого как изощренно прикончил и кого с какими смешными неожиданностями вскрывали.

Судебный медик был эталонным. Даже через сильные очки глаза его метали в окружающую среду заряды мрачного цинизма. Сколько я их видел — большинство вот такие циники, напоминающие прожженных автомехаников, занимающихся разборкой автотранспорта. Что-то открутить, прикрутить, выдать умозаключение, почему колеса отвалились и что с этим делать. Только разбирали они поступившие человеческие тела с телесными повреждениями.

Встретили меня в этой скорбной обители вполне доброжелательно. Медик тут же свое расположение подтвердил журчанием по мензуркам медицинского спирта, скромно именуемого «медицинским вином». Судя по румянцу на щеках Дяди Степы, мензурка была не первая.

— Ну, за встречу! И чтобы нам всем быть над прозекторским столом, а не на нем, — поднял мензурку Дядя Степа. Опрокинул в себя разом содержимое. Крякнул, занюхав рукавом. Глаза его заслезились.

— Вот сколько пью ее, горькую, столько радуюсь, — философски произнес медик, разделавшийся со своей порцией, и подозрительно покосился на меня. — А ты что, гость дорогой? И не приобщишься?

— Начальство с Лубянки. Ему положено быть трезвым и строгим, — немного растягивая слова, протянул Дядя Степа.

— А-а, — подозрительно и разочарованно протянул медик.

— Да я не против, друзья. Я даже всей душой, — примирительно произнес я и усмехнулся про себя, представив, как бы меня чихвостили на парткоме за такое действо: «Роняя гордое звание коммуниста, участвовал в распитии неразбавленного спирта, не предпринял мер, чтобы остановить зарвавшихся расхитителей важного государственного резерва». — Но здоровье не позволяет.

— А зря. Кто спирт из мензурки не пил — тот жизни не видел, — изрек важно медик.

— И смерти. — Дядя Степа кивнул на пачку заключений по вскрытиям.

Ну, в общем, процедура знакомства пройдена. Дядя Степа здесь свой в доску. А я с этим экспертом не сталкивался. Но по прихваткам оценил — нормальный такой эксперт. И спирту хряпнет, и добротную, исчерпывающую экспертизу проведет, и следствие на верный путь направит.

Собственно, последним он и занялся — указал дорогу расследованию. На пальцах объяснил, что били бедолаг из «пятнашки» наверняка кастетом. Притом не простым, а с восьмиконечной звездой на ударной поверхности.

— Ты уверен? — спросил я.

— Ха, — презрительно хмыкнул медик. — Я еще уверен и в том, что раньше вскрывал труп с такой же меткой.

— Кого? — напрягся я.

— А вот это будем вспоминать.

Судмедэксперт вытащил из стола толстую тетрадь. Потом перелистывал страницы, водил по ним пальцем, что-то нашептывал, как алхимик, читающий заклинания.

— О! — воскликнул он и направился к картотеке. Повозился в ящиках. И вытащил на свет божий копию заключения СМЭ. — Вот оно. Полтора года прошло. Постановление следователя прокуратуры Дзержинского района. Убийство. Неопознанный труп.

— Гарантируешь, что это то же самое орудие убийства? — Я потянулся за заключением.

— Кто же гарантии вашей организации дает. — Развязность и расслабленность в тоне медика тут же улетучились. — Так, предполагаю…

Строй именовался таковым формально. На деле это была просто разухабистая толпа, которую только оружие в руках сосредоточенных суровых конвоиров сдерживало от того, чтобы разбрестись по зоне или дать деру.

Пиетета у собравшегося здесь не по своей воле спецконтингента к тюремному начальству не было никакого. Наоборот, все сплошь издевательские смешки, язвительные замечания, бодрящий матерок. Вовремя подкинутая колкость в отношении вохровцев, именовавшихся не иначе как вертухаями, и представителей администрации находила горячий отклик в толпе и сопровождалась дружным ржачем.

На территории отдаленной зоны в солнечном Магадане собрали в строй самых отпетых и непокорных заключенных, задававших тон в лагерной среде.

— Хозяин, а кормить нас будут? За то, что тут без толку топчемся, дополнительная пайка положена!

Статный, с прямой выправкой, туго перепоясанный ремнями «хозяин» — начальник этой зоны, — стоял перед толпой и насмешливо наблюдал за ней. Привык он к выбрыкам и «концертам» блатных, к их неуправляемости. Привык и к тому, что государство долго цацкалось с этими отбросами общества. Сперва их считали жертвами царского режима, социально близкими к пролетариату, которым только покажи свет коммунизма, и они дружно ринутся туда, теряя тапки и оттаптывая пятки впереди идущим. Потом перевели в ранг заблудших овец, которых просто необходимо перевоспитывать и опять-таки показать свет коммунизма.

Начальник зоны знал, какая это чепуха и демагогия. Не заблудшие овцы здесь собрались, а мерзкие шакалы. Притом шакалы, чуждые советскому народу по всем показателям. Советскую власть для вора ненавидеть — это святое. Будь воля «хозяина», вся эта шушера давно бы улеглась на отдых в сырой земле. Но нельзя. Надо перевоспитывать. Трудом.

Вот с трудом и вышла главная заковырка. Страна строилась. Страна обновлялась. Страна, как говорил товарищ Сталин, за считаные годы должна была преодолеть разрыв с Западом в сотню лет. Новые предприятия, колхозы. Целые отрасли промышленности появлялись. Трудовой героизм, в том числе и на больших стройках, был вовсе не пропагандистской выдумкой, а реальностью. Каждый гражданин Страны Советов должен был внести свой вклад, приложить все силы в построение справедливого и мощного государства. А эти…

Главная заповедь вора в тюрьме — работать он не должен. Работают мужики. А вор в тюрьме должен отдыхать, ибо она ему дом родной. Притом наплодилось этих воров в законе, словечко-то какое придумали, огромное количество. Короновали их направо и налево. Воруешь, общак пополняешь — надевай корону.

Эта шушера наглеет ровно до той степени, до которой ей позволяют наглеть. А ей почему-то позволяли немало. Воры открыто, принародно отказывались работать. И вот уже решили, что именно им определять, как в их доме-тюрьме мебель должна стоять и кто как жить должен. Кончилось тем, что воровская община начала заявлять о себе со всей силой, дезорганизуя производство, выторговывая себе преференции и занимаясь саботажем. И откровенно заявляя, что они борются таким образом с Совдепией — иначе они СССР и не именовали.

Предупреждениям они не внимали. Трудом свою вину не искупали. И вот терпение руководства ГУЛАГа лопнуло. Середина тридцатых годов — время было жесткое, и вопросы решались кардинально.

В один прекрасный день наиболее неугомонных воровских авторитетов свезли в этот лагерь. Все было чин чинарем — большая площадка, вышки с пулеметчиками. И даже оркестр в стороне стоял. На тот случай, как полагали воры, если «бродяг» удастся уломать на что-то, ну, там, дать обещание, что они будут способствовать строительству социализма. Еще бы столы с выпивкой и деликатесами расставили — и можно так жить.

Вышел перед строем большой начальник из Управления лагерей. Долгие разговоры говорить не стал, никого за советскую власть не агитировал, просто предельно сухим официальным тоном осведомился:

— Кто хочет ударным трудом искупить свои преступления перед трудовым народом?

Ударным трудом — это значит сложить с себя воровской сан и перейти в ранг мужиков. Вор не работает. Вор ворует и мужиками командует, преимущественно с целью их обобрать. Так что в ответ большой начальник услышал лишь язвительные шуточки, гогот.

— Что, никто себя не считает гражданином СССР? — с насмешкой спросил большой начальник.

И тут Турок, атлетически сложенный воришка, молодой, да из ранних, решительно шагнул вперед.

— Я!

— Фамилия?

— Заключенный Миннигулов Станислав Дамирович, статья 167, разбой, три года лишения свободы.

— Отойдите в сторону.

Турок, не оглядываясь и пропуская мимо ушей ругань и угрозы, направился в сторону. Единственно, на что оглянулся, так это на оркестр. Если бы не оркестр этот, то из строя он бы не вышел. Но почему-то именно эти духовые инструменты до дрожи нервировали его и напоминали жерла пушек, готовых в любую минуту заиграть траурный марш залпами шрапнели. И он всей шкурой ощущал, что добром дело не кончится. Что надо спасать себя, пусть и наплевав на все, в том числе на пресловутый воровской закон и верность ему.

— Есть еще кто? — спросил начальник.

— Ну я. Поработаем на благо Родины, — ушлый пожилой вор Кумыс шагнул вперед, спиной поймав изумленные и прожигающие взоры сотоварищей. Ладно молодой и глупый Турок. Но от матерого Кумыса такого никто не ожидал.

Кумыс и был пожилым, потому что у него всегда была чуйка. Большинство его корешей скончались молодыми, в какой-то момент приняв всего лишь одно неверное решение. Достаточно разок оступиться — и все, пишите некролог и роняйте слезы. Кумыс не оступился ни разу.

Несколько человек тоже почуяли, куда дело идет, плюнули на все свои воровские регалии и вышли из строя, объявив, что согласны толкать тачки и махать кайлом.

А потом заиграл оркестр. Бодрый такой марш. В унисон ему забарабанили два пулемета на вышках.

Отказавшиеся от щедрого предложения стать честными строителями социализма зэки падали как подкошенные в весеннюю жирную грязь, чтобы уже не подняться. Кто-то пытался кричать, что на все согласен! Будет работать! Но их уже не слушали. Выбор был сделан. А теперь оставалось доделать дело.

После этого концерта, отдавшегося по всему ГУЛАГу в каждом зэке волной ледяного ужаса, больше массовых попыток саботажа не было. А отдельные эксцессы подавлялись достаточно жестко.

С ворами перестали цацкаться. По указанию наркома внутренних дел Ежова в отношении воровского сообщества активно стали работать тройки. По некоторым данным, по их приговорам в тридцатых годах было расстреляно до тридцати тысяч закоренелых воровских авторитетов.

И ГУЛАГ занялся тем, чем и должен, — строить каналы и дороги, давать стране золото, двигать вперед индустриализацию.

Воровской сан Турку и всем, кто выжил после концерта, оставили. Порешили на сходняках, что другого выхода не было. Воровская среда поняла, что надо трансформироваться и подстраиваться под новую жесткую действительность.

Воры выжили. Они сменили тактику. Затаились. Поняли, что в открытом противостоянии с советской властью и правоохранительными органами им не светит ничего, а потому ушли в тень. Заняли в ГУЛАГе такую нишу, которая устраивала и их, и администрацию. Помогали давать план — это был фетиш для ГУЛАГа. План — это означало, что хоть как-то использовались отбросы общества. И не важно, что там творится внутри лагерей. Давай план. Не занимайся саботажем. Ну а если друг друга попишете ненароком — такова ваша судьбинушка неказистая.

И прокладывали.

А у Турка после того концерта воровская судьба делала удивительные кульбиты. Очень разносторонний получился вор. И гопничал, и карманками занимался. И квартирами. Иногда имел большие деньги, гулял на все, лил шампанское рекой. Потом садился. Бежал. Воровал. Опять садился.

Ему всегда везло. Он просто всем своим существом чуял, когда приходило время смыться. И умел это делать мастерски.

Бегут с лесной зоны впятером. Двое мерзнут насмерть в тайге, еще двоих местное северное население подстреливает и тащит на зону — тогда давали прекрасные премиальные за каждого убитого бегунка. А Турок жив, здоров, опять подламывает магазины в Москве или Казани. И гуляет на все.

Правда, с годами гулял все меньше и старался не отсвечивать. И еще стал до безобразия жаден и складывал деньги в секретную кубышку, до конца не понимая, что с ними будет делать дальше, — но сам процесс накопления его полностью поглотил.

После последнего побега из лесной колонии в Свердловской области в 1947 году следы его терялись. И вот он найден с проломленной башкой. Установили личность по дактокарте через учеты МВД.

Чем занимался после побега? Как дошел до того, что ему влупили в лоб кастетом с восьмиконечной звездой? И чем он перебежал дорогу иностранной разведке? А что его отправил к праотцам какой-то шустрый иностранный диверсант — у меня почти не было сомнений.

Крошечный кабинет на втором, и последнем, этаже здания Управления милиции на Петровке, 38, полностью принадлежал Дяде Степе, что было невероятной роскошью. Старые Петровские казармы, где раньше располагались жандармы, а после революции обустроилась московская милиция, сегодня стали слишком тесны. Здесь катастрофически не хватало места, и шли разговоры о том, что есть проект надстроить еще четыре этажа. Но так или иначе отдельный закуток у нас был. И мы там могли спокойно и со всей дотошностью изучать разыскное дело на Миннигулова, которое достали из архива МВД.

Желтые листы. Текст, написанный от руки, отпечатанный на бумаге. Листовка для стенда «Их разыскивает милиция» с протокольной мордой беглеца. Справки о проделанной работе. И, что самое существенное, — список выявленных связей.

— Во! — Дядя Степа хлопнул по делу ладонью. — Блатной мир — как деревня. Обязательно найдешь знакомую рожу, куда ни сунься.

— И что за рожа?

— Ну, точнее, интеллигентное светлое лицо. Глюкштейн Моисей Абрамович, кличка Махер.

— Как-то неприлично звучит.

— Это не то, что ты подумал, а сокращенное от Гешефтмахер. Старый добрый еврей, уже на пенсию пора. Сколько срок мотал — и сам не считал, но всегда по маленькому. Хотя, говорят, и в больших делах был завязан. Сейчас совсем сдал. От серьезных историй отошел, говорят, не без потерь. Вспомнил старую профессию — майданщика.

— Майданщик? — переспросил я.

— Ну, воровская масть такая — воруют в поездах и на вокзалах. Дело доходное, но суетное и рисковое.

— Знаешь, где его найти?

— Он в Москве. Лежки нам его неизвестны. А вот где может появиться… Есть подход.

— И что?

— Нужно подождать пару деньков. А потом, даст бог, представлю его тебе тепленького. И готового к плодотворному общению.

— Меня на мероприятия взять не забудь, — с готовностью полез я в бурное море уголовного сыска — душа звала на оперативный простор, а где его найдешь в наших кабинетах да на режимных объектах.

— Не царское дело майданщиков собирать. Но если тебе так хочется, то я не в силах тебя удержать, товарищ майор.

— Ну да. Держите меня семеро — шестеро не удержат… Ладно, жду известий. На связи…

Вышел я из здания управления. В Москве потеплело, и ожил расположенный рядом сад «Эрмитаж» с его театрами, гуляниями, духовым оркестром.

Нет, гуляния уж точно не для меня. Мне бы выспаться сегодня. И завтра с утра пораньше в «пятнашку», где накопились кое-какие дела. Да еще нужно было снять новую информацию от источника. Должно же там хоть что-то сдвинуться…

В фойе лаборатории номер пятнадцать были выставлены фотографии в черных рамках. «Трагически погибли, не забудем, вечно будут жить в наших сердцах» — и прочий треп. Есть свойство у этих ритуалов — они как игла внедряются в сердце и начинают ныть, притом вне зависимости от того, кто очерчен черной рамкой.

Черная рамка — это напоминание о том, что все там будем. Напоминание не абстрактное, а конкретное, вещественное. Мол, жил добрый человек, тоже планы строил, ходил-рядил, на бумажке памятки строчил — купить то, встретиться с тем. И вдруг все как топором обрубили. Нет человека. Нет его дел. Одни пустые заверения, что его не забудут… Забудут. Сначала привыкнут жить без него. Потом он станет историей. А потом — ну давно это было, никто и не вспомнит, если, конечно, ты не из великих и о тебе не пишут в учебниках.

Жуткий круговорот, который никогда не кончается.

В общем, отдал я должное унылому философствованию и отправился дальше.

Путь мой пошел по накатанной. К начальнику лаборатории. На пять минут. Узнать новости, задать среди нейтральных вопросов парочку имеющих для меня значение.

Доктор наук Сторожихин единственный в «пятнашке», кто в курсе произошедшего — что имело место жестокое убийство, если, конечно, не считать нашего агента. И уж никак не может быть шпионом — иначе информация текла бы к американцам совершенно другая и в иных объемах. Так что на него можно положиться и опереться.

Правда, пока что именно он хотел опереться на нас. Я выслушал его причитания и требования обеспечить безопасность его объекта и его людей, иначе катастрофа для страны и Вселенной. И в чем-то руководитель «пятнашки» был прав.

— Я бы с удовольствием обеспечил, — устало произнес я. — Тем более это не так и трудно.

— Правда? — с надеждой и некоторым подозрением посмотрел на меня доктор наук.

— Еще пара рядов колючей проволоки. Всех пускать, никого не выпускать. Охрана с пулеметами. Никаких контактов с внешним миром. Шарашка называется.

Начальник лаборатории задумчиво посмотрел на меня, оценивая предложение. Потом вздохнул:

— У нас так не выйдет. Мы не кабинетные ученые. Наша работа — это поле и поиск. Под конвоем будем сотрудников в командировки отправлять?

— Ну тогда будем искать другие методы.

А потом пробег по кабинетам. К одному, другому, третьему заглянул. Что-то уточнить, что-то прояснить. Но, главное, для того, чтобы переговорить с завхозом. Чтобы не заморачиваться встречами на явочном помещении, переговорим у него. Никто дурного не подумает. Оперативник еще с пятью людьми встречался.

Завхоз был на месте, в своем кабинете, пропесочивал какого-то шоферюгу за то, что у того застучал двигатель. При моем появлении отправил подчиненного думать о своем халатном поведении и порче государственного имущества.

— Ну, Евгений Гаврилович, наработал чего? — спросил я, усаживаясь напротив своего человека. — Или опять завтраками кормить будешь?

— Давай чайком порадую, — предложил он.

Себе он достал из шкафа алюминиевую кружку, а мне — обычную, большую, фарфоровую. Заваривал чай просто — бросая заварку в кружку. Притом мне немного, а себе отсыпал щедро.

— Не боишься за сердечко? — спросил я. — Это ж прямо чифирь.

— Привычка. С Брянских лесов. Немцы наш отряд тогда хорошо зажали. Взяли нашу базу с продовольствием. Мы в болотах таились. Хозяйство партизанское — там и бабы с детьми были. Все есть хотят. А нечего. Голод. Голод. Голод. Потом подводу у тыловых фрицев отбили. А там хоть бы кусочек хлеба был, так нет — только ящики с чаем… Хороший чай оказался. Азиатский. Вот им и спасались, голод утоляли. Обман, конечно, но держаться помогал.

— Светлые воспоминания, — усмехнулся я.

— Далеко не светлые. Но мои. Я с ними единое целое. Поэтому и чаек в память и по привычке такой предпочитаю. А мотор пока не шалит. У меня основа крестьянская, крепкая.

— А я на Западной Украине партизанил.

— Да, там серьезные дела были.

— И суетные. Не поймешь, где свои, а где чужие. Бандеровцы. Полицаи. Немцы.

— Война, будь она проклята.

— Наша война не кончилась. Так что давай, чего навоевал, показывай.

— У меня на примете трое. Вот. — Волынчук выдал список.

Ну, в общем-то, они и у меня на прицеле были. И надо думать, как к ним подступиться.

— А кто самый подозрительный из подозрительных? — спросил я.

— Да вот. — Волынчук вытащил из ящика стола фотографию и положил ее передо мной. Потрепанный годами ловелас. Взгляд недобрый, с каким-то невольно плохо скрываемым презрением ко всем и ко всему на свете.

— Гурий Никитич Бельш, — кивнул я.

— Он самый. Вообще не понимаю, как вы его на работу утвердили? Еще до войны в Германию с делегацией ездил — закупки горнопроходческой техники. Чем он там занимался?

— Технику закупал?

— Ага… Потом в тридцать седьмом арестовали за троцкизм и связи с зарубежьем. И за ту самую командировку, когда купили неизвестно что за большие деньги. На Колыме три года провел. И там пристроился хорошо. И тут. Пока мы фрицев били, он по экспедициям разъезжал.

— С другой стороны, заслуги его неоспоримы. Ударно на страну работает.

— Только вопрос — на какую страну… Вот хоть режь меня, Иван Пантелеевич, но чую я, что не наш он. Чужой. Смотрит с прищуром. Всем недоволен. Но перед начальством заискивает, боится. И только глазки туда-сюда бегают. Себе на уме.

— Все это эмоции.

— А что он как штык — в восемь часов с работы, а перед той катастрофой задержался. До десяти в кабинете сидел. И когда Кушнир утром в Москву собирался, этот шустряк по двору метался, что-то высматривал. А потом кому-то звонил. Это как?

— А это уже интереснее.

Я Бельша уже давно держал на примете. Исследовал вдоль и поперек. Скрытен. Недоволен всем, но про себя. Специалист в своей области превосходный — химанализ, минералогия, приборные исследования, еще чего-то сложное и непонятное. Самое интересное, круг его доступа вполне соответствует информации, которая уплыла за бугор.

Что дальше? Выписать наружное наблюдение? Судя по всему, пора…

На следующий день прилетел полковник Беляков, мотавшийся на пару дней в Северск. Там затеяна грандиозная работа — начинается создание подводной лодки с ядерным двигателем, который дает неограниченный ресурс хода. Революция в подводном флоте. Аж голова кружится от таких перспектив.

Когда я доложил ему о своих изысканиях, он призадумался, а потом недобро прищурился:

— Получается, главный подозреваемый сейчас стал заместителем у Сторожихина? То есть получил доступ ко всем секретам?

— Совсем вы меня не уважаете, — даже обиделся я. — Мы настойчиво порекомендовали ко всему объему информации его не допускать. Пусть занимается, чем занимался, и всякими организационными вопросами. Рано еще ему доклады особой важности читать.

— Черт, ты меня так до инфаркта доведешь. — Беляков усмехнулся, представив, что было бы, прошляпь мы сейчас допуск к информации стратегического значения западного агента. — Второй такой истории, как с Госпланом, нам не простят.

— Это да, — поморщившись, протянул я.

История та еще — до сих пор круги по воде идут. В 1948 году было обнаружено исчезновение из архива Госплана двух с половиной сотен секретных документов о добыче редкоземельных металлов, углеводородов и других природных ресурсов. И все это имело отношение к Проекту. Позже выяснилось, что все они оказались в британской и американской разведке. И до сих пор так и не понятно, чьих рук дело.

— Что, никого другого не нашлось на должность, кроме подозреваемого? — Беляков немного успокоился после моих слов, но недоумение осталось.

— Если бы его прокатили, то вызвали бы подозрение. Может в бега податься, тогда ищи ветра в поле, — пояснил я.

— А ты не думал над тем, что целью силовой акции был не только портфель с докладом. Может, Кушнира убили, чтобы поставить на его место этого самого Бельша? И получить доступ ко всей информации.

— Возможно. Хотя тогда лучше было бы где-нибудь в городе инсценировать разбой с летальным исходом. И вопросов не было бы.

— Значит, той стороне доклад был нужен срочно.

— Не знаю. Но узнаю…

— Может, не будем тянуть и арестуем Бельша? Пока он всю лабораторию не вынес и не продал.

— Оснований маловато, — поморщился я. — И мы не можем по нашему хотению снимать такие фигуры с доски и тормозить Проект.

— Вот и найдутся основания в процессе работы. Миндальничать с ним не будем.

— Уверенность надо иметь, — возразил я. — На сто процентов.

В принципе, мы могли просто пристрелить втихаря фигуранта без суда и следствия. Или произвести тайное изъятие — мол, пропал человек, где — неизвестно, а он в подвалах Лубянки. Это нам дозволено, потому что мы не прокуратура и милиция, для нас законность далеко не на первом месте. Мы на войне и живем по ее законам. Но для таких акций нужна уверенность даже не на сто, а на тысячу процентов, иначе спросят очень строго.

— Не имеешь уверенности? — спросил полковник.

— Пока не имею.

— Даю тебе неделю, чтобы определиться. И так уже ситуация запущена до безобразия. До терактов дожились на режимном объекте. Двое человек потеряли. Поднажми, Ванюша, ты же можешь. Или уже не можешь? — Начальник пристально, с ленинским прищуром, посмотрел на меня.

— Ну да, я могу только семьи разрушать.

В растрепанных чувствах я вернулся в кабинет.

— Тут твой муровец звонил, — сообщил Добрынин. — Напомнил о какой-то договоренности и сказал, что ждет тебя на Киевском вокзале. В отделении милиции.

— Отлично! — Я натянул плащ, фетровую шляпу и ринулся в бой.

Будет ли польза для дела — неизвестно. Но, зная Дядю Степу, можно быть уверенным, что скучно не будет. А мне сейчас хотелось движения и накала страстей, чтобы взбодриться и стряхнуть с себя ощущение, будто меня затягивает болото…

Московские вокзалы. Точки пересечения тысяч путей, дорог и тропинок. Как пылесосом вбирают они в себя людей со всех краев и концов страны и мира. И вечная толчея. Водоворот человеческих тел, багажа и страстей.

Вот и Киевский вокзал сейчас бурлил и дышал вечным движением. Вроде бы уже давно я из деревень и лесов вылез, а привыкнуть к этому давлению вокзальной среды не могу. Чрезмерно много людей и слишком много движения. Искренне сочувствую местным оперативникам — глаза разбегаются, а нужно работать, выискивать вокзальную шушеру, задерживать, проверять.

Там военные строем прошли по платформе, с вещмешками. Там в толчее зала цыгане вьются и присматриваются к кошелькам. Там еще какие-то заезжие жулики просвистели и усвистели — их спугнул патруль.

Мы заняли позицию в рабочей подсобке, выходящей на платформы, прикрытые гигантским арочным навесом из стекла и металла. Оттуда была видна часть перрона. Ребята из железнодорожного уголовного розыска расставились вдоль перрона, старательно строя из себя встречающих-провожающих и к правоохранительным делам никак не относящихся.

— А он точно сегодня на охоту выйдет? — доставал я Дядю Степу занудными вопросами — не по злобе, а для порядка.

— Информация надежная, — отвечал Дядя Степа. — Но точность в нашем деле — недостижимый идеал. Надеемся. Ждем. Верим…

И дождались. Прибыл почтовый поезд Киев — Москва. Со свистом и гудком. С паром, идущим от натруженного закопченного паровоза с красной звездой на носу, похожего на старого, видавшего виды добросовестного работягу.

У меня давняя любовь к паровозным гудкам. Все кажется, что они зовут меня за собой, в новые края, где все куда светлее и правильнее. Но так не бывает. Чтобы жить в свете и тепле, нужно самому прорубить окна в стене и наколоть дров. И построить кров для начала. Вот мы и строим общими усилиями социалистический мир всеобщего счастья. Когда-нибудь построим.

Состав застыл. Залязгали открывающиеся двери и опускающиеся мостки. Из вагонов хлынули люди.

Закрутились носильщики с тележками — выглядели они солидно и массивно, с бляхами на груди и в фартуках, не хуже московских дворников. Их, как всегда, не хватало на всех, и вспыхивали жаркие споры у клиентов, кто раньше заметил, кто резче махнул рукой.

Люди обнимали прибывшую родню. Ворковали. Радовались. Слышался детский смех.

И эту милую хрустально чистую суету разбил стальным ломом отчаянный крик:

— Ограбили! Чемодан увели! Большой такой! Кожаный! Люди добрые! Что же делается! Милиция!

Пожилая прибывшая пара обнималась и ворковала с встретившими детьми. Ждали носильщика, поставив на перрон объемный чемодан. И тут как по волшебству его умыкнули.

— Как его могли спереть? — заинтересовался я, издалека глядя за разворачивающимся представлением.

— Да смотри дальше. Сейчас вместе посмеемся… Вон он, Махер! Старый вор.

— Больше на артиста провинциального театра похож.

Действительно, высокий, в приталенном дорогом пальто и в шляпе, пожилой мужчина держался благородно, даже аристократично. Прямая выправка, неторопливая походка, энергия высокомерной снисходительности к окружающей суете. Истинно артист. Он тащил в руке чемодан — большой, фибровый, с металлическими обойками по бокам. И не собирался доверять его никаким носильщикам.

— Он украл? — Я все не мог понять, что и как происходит.

— Ну да, — удовлетворенно кивнул Дядя Степа.

— А где чужой чемодан? Не этот же, что у него в руке.

— Нет.

— Но как?

— Учись, чекист, чудесам бытия. Со мной еще и не такое узнаешь. Так, смотрим дальше.

Вора остановил постовой милиционер. Козырнул:

— Предъявите документы и багаж!

— И таки у вас есть основания для такого недоверия к старому интеллигенту? — с усмешкой, совершенно спокойно осведомился вор.

— Найдутся. Выполняйте.

Дальше все понеслось вскачь. Вор оттолкнул милиционера и, позабыв про чемодан, бросился не по годам резво к краю платформы. Спрыгнет — только его и видели, растает, как паровозный дым.

К нему бежали оперативники, но были далеко. Дядя Степа, выскочив из подсобки, резко рванул наперерез. Крикнул:

— Махер! А ну застыл на месте!

Вор замер как вкопанный. И поднял руки:

— Все. Сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь. Со всем уважением, Степан Степанович.

Тут же подскочили оперативники из железнодорожного отдела. И начался следующий акт комедии. Мы вернули вора к его поклаже, на которую он даже не смотрел.

— Моисей Абрамович, — почти ласково заговорил Дядя Степа. — И не стыдно уважаемому седому еврею чемоданы на вокзалах воровать?

— Что вы знаете о евреях, молодой человек? — всплеснул руками Махер. — Нам лучше всего удаются революционеры, портные и воры.

Тут он покосился на меня, нутром и многолетним опытом ощутив, кого я представляю. И добавил бодро:

— Про революционеров я со всем уважением.

Подумав, он вдруг решил начать наглеть:

— А вообще, с чего вы решили, что я что-то украл? Я просто приехал из теплых краев. И не рассчитывал на такой холодный прием.

— Ну да, — кивнул Дядя Степа.

Взял за ручку еврейский чемодан. Поднял его.

Я аж присвистнул. Под ним был еще один чемодан. Кожаный, дорогой. Тот самый, по которому сокрушались его владельцы.

Теперь я понял суть фокуса. Вор идет с чемоданом без дна — одна бутафория. Видит приглянувшийся ему чемоданчик. В суете накрывает его своим, прихватывает за ручку. Владельцы, заметив пропажу, начинают орать и озираться в поисках своей ноши. И не видят ее. А их чемодан едет в недрах другого чемодана. Ох, насколько же изобретательна и пытлива воровская мысль.

— Сдаюсь! — вздохнул еврейский вор. — Таки моя работа. Глупо отрицать очевидное и врать таким приятным молодым людям.

— Ну тогда пошли.

Мы отправились в железнодорожный отдел милиции. Там была обычная суета — расфасовывали по камерам и кабинетам бродяг, воришек, просто подозрительных субъектов.

Пока шло оформление и работа с потерпевшими, нам дали в тесной комнатенке с двумя стульями и столом переговорить с задержанным.

Махер не стал тянуть кота за хвост и сразу перешел к сути вопроса:

— Смотрю и вижу, Степан Степанович, что у вас ко мне какой-то злободневный вопрос. Не могу представить, чтобы вы оторвались от важных государственных забот лишь для того, чтобы обидеть такую мелочь, как я.

— В самую точку! — согласился Дядя Степа.

— И дело хитрое, если ЧК подключилось, — кивнул мне, добросердечно улыбнувшись, Махер.

— Еще точнее, — не стал спорить муровец.

— Конечно, помогу, чем могу, — произнес Махер. — Если мы забудем об этом глупом недоразумении на платформе.

— Не забудем, — покачал головой Дядя Степа. — Уже не получится. Колеса правосудия завертелись… Но обещаю словечко замолвить. Хорошее такое словечко. Не всепрощение, конечно, но минимизация последствий.

— Минимизация последствий. Звучит заманчиво. Но вынужден отказаться.

В общем, повыделывался Махер еще немного, потом сильно задумался, когда Дядя Степа пообещал передать его в руки госбезопасности, которая из принципа вывернет его наизнанку и отправит в места не столь отдаленные на весь остаток жизни. В общем, он поморщился, как от хорошей порции хины:

— Я уже в том возрасте, когда любят больше прогуливаться, а не сидеть… Ну что же, я готов предоставить свои консультационные услуги. Но не более.

О как. Консультационные услуги. Умеет излагать.

— Турок. Не вспоминается такой? — спросил Дядя Степа.

— Стасик, что ли? Помню, был такой мальчонка. Путался под ногами. Все старался что-то выгадать по мелочам. Так получалось, что мы все время сталкивались. Нечасто, раз в год. Но постоянно.

— Что за человек?

— Ну… Нет у него призвания к нашему древнему ремеслу. Вот и менял масть постоянно — то квартирник, то разгонщик, то вообще презренный гоп-стопщик. Ни к чему душа не лежала. Жаден до судорог в ногах. Трусоват. А вот в чем он талант — это в побегах. И чтобы вовремя спрыгнуть с гнилой темы. Бежал с того знаменитого «музыкального концерта». Бежал от сучьих войн. Бежал, когда его на толковище призвали к ответу за грязные делишки.

— А надо было биться? — заинтересовался Дядя Степа.

— Нет, ну если есть возможность, бежать предпочтительнее, чем погибать. Но не всю же жизнь бегать… Серьезные люди с ним работать отказывались. Вот и приближал он к себе всякую шантрапу. Все ж вор в законе, мало ли, что его раскороновать хотели.

— Когда видели его в последний раз?

— Полтора года назад. Он тогда новое дело осваивал. Угоны автомашин.

— А где там прибыль? — удивился я. — Что можно сделать с машиной?

— Если есть соответствующая база, то разобрать на запчасти — они вечно в дефиците. Можно угнать на Кавказ, там, поговаривают, и на учет поставят. И продадут. Хороший шахер-махер.

— И с кем он тогда общался? — спросил я.

— Вроде бы шайка-лейка у него была своя. Только одного психа знаю. Артист-куплетист. Жора со Староконюшенного. Погоняло Стихоплет. Поц просто редчайшей дурости и вселенского самомнения…

Закончив с Махером и выжав его досуха, мы перевели дух. Все же жутко утомительно общаться со старым еврейским вором — его все время тянет на лирику и словесные кульбиты.

Вышли мы с муровцем на привокзальную площадь, щедро освещенную весенним солнцем. Я невольно залюбовался грандиозным зданием в стиле неоклассицизма, богато украшенным колоннами и обращенным к Москве-реке. Башня с часами поднималась на пятьдесят метров. Гордость московской архитектуры — Киевский вокзал.

На площади стояли в ряд красные, с белым верхом, рейсовые автобусы. А в центре площади была стоянка для такси и прочих машин. Там пригрелась и моя служебная «Победа».

Поигрывая ключами, я сказал:

— Пойдем дальше по связям Турка. Нужно прояснить, где он состыковался с иностранным агентом. И чем так не угодил, что тот его кастетом подравнял. Этот Стихоплет. Слышал о нем чего?

— Всех не запомнишь. Но найдем. Жора с Староконюшенного. Плюнуть и растереть. А ты по своим каналам проверь — может, где светился. Чем черт не шутит.

— Проверим, конечно… Прошу, карета подана. — Я махнул рукой в сторону «Победы».

— Карету мне, карету, — усмехнулся Дядя Степа. — Нет, мне еще тут пошариться надо.

Он махнул на прощанье рукой и нырнул в черную пучину московского криминала.

К сожалению, оптимизм его оказался безосновательным. «Раз плюнуть» не получилось. И поиск Стихоплета стал проблемой. Притом зубодробительной…

— Раны, раны. Вся наша жизнь — рана. Нога — рана. Голова — рана. Война — рана. Ничего, мы к боли привычные, — беря со стула клетчатую рубаху и с кряхтеньем натягивая ее на свою плотную фигуру, произнес пациент районной поликлиники.

В криминальном мире этого человека знали как Дольщика. В паспортном столе и в трудовой книжке он числился Бобылевым Георгием Артемовичем. А раньше… Ох, да чего вспоминать, что было раньше. Много у него было фамилий. Ну что такое фамилия — ветер перемен налетел, и сдуло эти буквы и звуки. Главное, чтобы человек был достойный во всех отношениях. И Дольщик себя таковым считал искренне. Потому что, в отличие от большинства представителей окружающего его всю жизнь бессловесного и тупого стада, он всегда был готов на поступок. Притом на любой, даже самый страшный, и уже одно это переводило его в высшую категорию.

— Боль, конечно, никуда не денется. Но прожить вы можете еще долго. У вас фактура крепкая, — сказал улыбающийся врач классического вида, с чеховской бородкой клинышком, ставя на рецепте свою небрежную подпись и протягивая бумажку пациенту.

— Вашими бы устами, доктор, — с грустью произнес Дольщик. — А вообще, войну пережили и болезнь переживем.

— Вот и ладненько. Жду вас, милейший, через месяц. Если, конечно, хуже не станет, — убаюкивающим голосом произнес врач.

Дольщик вежливо раскланялся и вышел из тесного кабинета. В коридоре на стульях ждали своей очереди граждане — инвалид, пара старушек-одуванчиков, еще парочка опойных работяг, мечтающих о больничном и чтобы потом чем было опохмелиться. Их всех ждал добрый доктор, который поможет, выслушает, сделает все, чтобы вернуть здоровье. За это Дольщик доктора искренне презирал.

Все-таки в Совдепии дурацкое правило — лечить всех подряд и забесплатно. В результате через эти очереди не пробьешься. Вон в Польше, когда он там родился, правило было простое — нет денег, иди подыхай. Оно и правильно. Слабые дохнут. Сильные выживают.

Вспомнился доктор Вольфганг Штраус, которого довелось сопровождать в поездке в лагерь, где он среди безмолвного лагерного сброда подбирал подопытных смертников для своих экспериментов. Да, вот это настоящий доктор был — суровый и жесткий. Не то что этот улыбчивый слизняк в кабинете, который штампует Дольщику больничные. Как человек увлеченный, этот Штраус распинался о своих успехах и о перспективах медицины. Говорил, что в будущем от человека к человеку будут пересаживать внутренние органы — сердце, печень. И это приводило нациста в восторг. Высшие, говорил он, должны выживать за счет жизней и тел низших. В этом основа правильного мироустройства.

Дольщик взял в гардеробе свое пальто, нацепил широкую матерчатую кепку и вышел из давно не ремонтировавшегося, с обшарпанным желтым фасадом здания поликлиники.

Пройдя где-то квартал от поликлиники и отчаянно хромая, держась за бок, постепенно он разгибался и прибавлял ход. Больного нужно играть перед врачом — ваньку ломать, изображать увечного, чтобы он подтвердил группу инвалидности и, когда надо, выписывал больничные. А тут чего дурака валять?

Для нелегала самое главное — вжиться всей душой и телом в окружающую реальность. Стать обычным, ничем не примечательным. Стать как все. Стандартная оболочка людей, когда все они как спички в коробке — не отличишь одну от другой. Ты обычный советский человек. Эта маска стала твоей второй кожей. Но под второй кожей есть и первая. Настоящая. Твоя основа, ядро. Где живут ненависть к советчине и покорность перед хозяевами. А также решимость выполнить любой приказ.

Вжился Дольщик в образ идеально. На лодочной станции на пруду на окраине столицы работал еще с одним старичком. Станция принадлежала артели, которая изготавливает эти лодки. Работа была не бей лежачего, особенно в межсезонье — присматривай за имуществом да чини инвентарь.

Он мог спокойно отлучаться, задабривая напарника щедрыми подношениями в виде продуктов и бутылки водочки. Или брал больничный — как инвалиду по неврологии и опорно-двигательной системе это было нетрудно. То есть был не тунеядец какой, а полноценный артельщик.

Нехитрый быт работающего инвалида. И сочувствие от окружающих — все же герой войны. И относительная свобода, насколько она возможна в этом зарегламентированном обществе.

После поликлиники Дольщик заглянул на лодочную станцию, благо пешком дотуда было идти с четверть часа, не больше. Надо и правда разрабатывать ногу — все же болела она после того проклятого ранения в Брянских лесах.

Убедившись, что на рабочем месте все нормально, он еще осмотрел подведомственный ему склад. И отправился домой.

Недалеко от прудов, в районе, состоящем из частных домовладений, деревянных бараков и старых доходных домов, его ждала комната. Ну как комната — огороженный стенами кусок чердака, достаточно просторный. Чем жилище было хорошо — оттуда при необходимости можно легко уйти по крышам и затеряться в окрестностях. Хотя он надеялся, что до такого не дойдет.

Все было вроде бы как всегда. И все же он ощутил, что сердце его не на месте. Почему?

Он перешел через шоссе и уже собирался свернуть в переулок, откуда до дома три минуты. И вдруг явственно ощутил упершийся ему в спину чужой взгляд.

Искусство ощущать чужое внимание и опасность вырабатывается на войне у хороших солдат. Благодаря шестому чувству хорошие солдаты живут долго, а плохие — вообще не живут. Выжившие чуяли угрозу. Что чуяли не выжившие, не интересно никому — они проиграли свой забег по маршруту, именуемому жизнью.

Задребезжал красный трамвай из двух вагончиков. Стал тормозить, звеня. Остановился. И толпа на остановке кинулась на штурм.

И тут, как показалось Дольщику, он различил того, кто смотрел на него. Ничем не примечательный невысокий квадратный мужчина, одетый как все, выглядящий как все. И ездящий на трамвае как все.

Раз — и фигура исчезла, вдавленная толпой в тесные внутренности вагончика.

Со звоном трамвайчик снова начал движение под традиционные эмоциональные крики «сойдите с моей ноги» и «передавайте за билет».

А Дольщик, больше не оборачиваясь, шел вперед. В таких случаях главное не демонстрировать, что он засек постороннее внимание. Не провоцировать противника на более активные действия. Расслабленность. Беззаботность.

Он пытался разобраться в своих чувствах. Что это за человек? Откуда? Но так или иначе возникла твердая уверенность — незнакомец шел за ним.

Дойдя до логова, Дольщик уселся на железную кровать, смотря застывшим взором перед собой. Вот сейчас ему действительно плохо стало. Голова кружилась. И старые раны наконец по-настоящему заныли.

Это что, следят за ним? Нашли чекисты? Или хозяева решили присмотреться, проверить его?

Пот выступил на лбу. Ну что, настала пора бежать? Для побега у него все готово. Первое, что он делал на новом месте, — обеспечивал пути отхода и материальную базу для бегства. Оставалось выкопать из тайника комплект — деньги, документы, оружие. Походный набор беглеца. Уходить на запасные позиции. И просить помощь хозяев.

Или уходить вообще?

Хозяева ведь у него такие — что старые, что новые. Если ты им нужен — помогут. А решат, что не слишком и нужен, — и все, за годы верной службы наградой пуля в затылок. Уж насчет этого Дольщик не обольщался. Сам, бывало, награждал за добросовестную службу людей выстрелом в затылок. И нисколько не жалел об этом. Потому что таковы правила игры. Таков закон выживания сильных и умных за счет слабаков.

Вот только самому в рядах слабаков оказаться очень уж не хотелось.

Стоп. Может, привиделось? Или что не так понял?

Рановато бежать. Будем ждать новых событий. И для начала надо прогуляться к тайнику и забрать оттуда пакет с указаниями от хозяев и деньгами…

— Открывай, мать! Мы к трем сестрам! — послышался голос с лестничной площадки в ответ на вечный русский квартирный вопрос «Кто там и чего надо?».

— Шастают тут и шастают, — заворчала завернутая в шаль худая и седая старушка, сбрасывая цепочку и открывая тяжелую дверь, ведущую в огромную коммуналку.

За дверью простирались длиннющий коридор, просторная кухня на семь столов и две плиты, одиннадцать комнат на три десятка жильцов.

— Медом всем у сестричек намазано, что ли? — ворчала старушка.

— Скорее, дерьмом, — хмыкнул Жук — низкорослый, сухой, с заостренными чертами лица — ну прям хорек — и страшно наглый, донельзя деловой.

Он ловко просочился в коридор мимо старушки и устремился вперед меж ящиков и металлических ушатов. Его подбитые набойками сапоги чеканили по некогда шикарному, а ныне потрескавшемуся и изъеденному всякими наслоениями и непонятными веществами дубовому паркету, выложенному по указанию бывшего хозяина дома купца Максакова.

За ним последовал молчаливый и угрюмый Фикса, самый старший в шайке — ему было под тридцать, отличался он пасмурным нравом, туповатостью, а также часто неуместной резкостью. На старушку он посмотрел привычно — как на жертву ограбления, и та невольно поежилась. Потом махнула досадливо рукой и отправилась на кухню. Там как раз работал электрик — он проверял сеть и колдовал с инструментами и проводкой, заодно давая старушке выговориться и порадоваться обходительности нежданного собеседника.

Тем временем двое гостей по-хозяйски забарабанили в дверь комнаты, где жили три сестры и Жорик Стихоплет. Семейка Светлаковых была, мягко говоря, проблемная. И в их жилище не зарастала народная тропа — то шелупонь разношерстная толчется, то участковый на огонек заглянет с проверкой.

Старшие Светлаковы, доблестные работники торговли, что-то не поделили с законом и отбыли на выселки на севера. Сынок Георгий, он же Жора Стихоплет, тоже решил, что Уголовный кодекс ему не указ и жить ему предначертано сытно, беззаботно и беззаконно. И вообще он считал себя белой костью, поэтом, а где и когда поэты работали? Бывало, воровали, как Франсуа Вийон — его кумир. Но не работали никогда. В свои двадцать пять лет Жора успел два раза отсидеть — правда, недолго. На путь исправления вставать ему совершенно не хотелось, он себе нравился и таким, а старая дорожка продолжала манить. Вот и занимался темными делами, попросту говоря — воровал все, что плохо лежит и где плохо лежит.

Три сестры были оторвы как на подбор — не прочь были спекульнуть и прикупить краденое, за что пользовались почетом и уважением окрестного ворья. Старшая уже успела посидеть годик, младшая заработала исправработы. Третья только приобщалась к семейному делу. Самое интересное, что в этой семье царила полная гармония. Жизнью тут все были довольны и иной себе не представляли.

Агриппина, старшая из сестер, девушка в теле, с приятным веснушчатым лицом, в самом соку и расцвете сил, когда в дверь постучали, открыла тут же. Ждала гостей с товаром — дорогим шмотьем и разными финтифлюшками, взятыми из квартиры известного киноактера в артистическом доме на Большой Полянке. И тут же ее втолкнули в комнату. Прижали к стене.

Она изумленно воззрилась на пришедших. Вторая находившаяся в помещении сестра вскрикнула:

— Ой!

— Где твой братец? Где эта купоросная гнида? — прошипел Жук, приблизившись к Агриппине, которую прижимал всей своей тушей к стене Фикса.

— Отпусти! — воскликнула она.

— Где Жора, мать твою?!

— Проснулись, орелики! — с вызовом кинула Агриппина. — Да его давно здесь нет! Уже полгода не видела! Отпусти, говорю!

— Врешь, овца колхозная! — Жук достал складной нож, раскрыл его и приблизил лезвие к лицу Агриппины. — Ща попишу. Писаная красавица будешь!

Та изловчилась, оттолкнула от себя Фиксу, не ожидавшего такого напора, проскользнула в центр комнаты и заорала:

— Попишешь? Писака хренов! Тебя самого попишут, шваль подзаборная!

Жук, сначала опешивший, занес руку, будто действительно собираясь порезать взбесившуюся женщину.

— Ну давай! Махни железякой! — Она дерзко рассмеялась. — Бурый тебя и насадит на нее! Мы с ним сейчас гуляем. Проверишь?

Жук скривился. Бурый — это серьезно. Мало того что он присматривал на районе за «бродягами» и пополнял общак, чтобы греть зону. Так еще и слыл совершенно бешеным дикарем, которому дорогу может перейти только самоубийца. Да, с ним связываться — себе дороже. Но ведь и спускать Жорику то, что он натворил, нельзя.

Фикса о таких дипломатических тонкостях не задумывался и замахнулся было, чтобы от всей души влепить хозяйке комнаты кулаком в лоб.

Тут сидевшая на кровати худосочная вторая сестра вдруг стремительно вскочила, подбежала к окну, одним движением распахнула его и совершенно спокойно уведомила:

— А вот сейчас как заору! Весь район сбежится!

Жук витиевато выматерился. Как-то по-дурацки проходит этот визит. Вообще все по-дурацки. И ведь заорет, а тогда что угодно может быть. Что, если и правда пописать этих марух? Очень уж хотелось. Но он наступил на горло своему желанию и тоном ниже произнес:

— Где брат? Куда делся? Не бойся, нам только переговорить с ним.

— А тебе он зачем? — уже спокойнее произнесла Агриппина.

— Должок за ним.

— Вот с него и спрашивай. А мы его знать не знаем…

Между тем на кухне за столом молодой, подтянутый и улыбчивый электрик заполнял какую-то квитанцию и беседовал со старушкой. Они слышали, как в комнате трех сестер творится беспорядок и происходит безобразие.

— Чего там? — спросил электрик. — Может, милицию вызвать?

— Да там вечно шум, гам и ярмарочная карусель, — только и отмахнулась старушка. — Бедовая семейка.

Шум в комнате все рос. И электрик, он же разведчик седьмого управления МГБ СССР, занимавшегося слежкой и оперативными установками, прилично напрягся. Ситуация складывалась неординарная, он ощущал, что подоспел какой-то приличный бедлам. Притом в той самой комнате, где проживал объект оперативного интереса и в отношении которого группа проводила оперативную установку. Там шло бурное выяснение отношений, а гости были типичными представителями распоясавшегося московского криминального элемента.

Первое желание у разведчика — отправиться туда и расставить гостей вдоль стеночки с поднятыми руками. Благо для этого в его кармане лежал браунинг, а за спиной был немалый опыт подобных действий. Но была одна загвоздка. Разведке категорически запрещены активные акции. Только в самом крайнем случае. А случай пока не крайний. Даже поножовщина не всегда может быть расценена как крайний случай. Так что о вмешательстве речи не идет.

Но вместе с тем внутренний голос просто кричал — это ведь то, ради чего сюда и пришли установщики. Вот они, контакты фигуранта. Сами лезут на глаза. И что делать? Оперативная установка и наружное наблюдение — это разные сферы деятельности… Разные, но при особых ситуациях можно и совместить. В группе трое человек. И проводить уголовников, уложить их в адрес они вполне в состоянии.

Все. Решено. Садимся на хвост…

Выскочившие из комнаты громила и «хорек» были взбудоражены. Сбежали вниз по ступеням и нырнули в переулок. При этом что-то горячо обсуждали и не обращали никакого внимания на окружающее. Так что вести их было одно удовольствие.

Дошли они до кинотеатра «Художественный», на котором красовалась афиша нового фильма «Садко». Обычно в этом месте околачивалась местная шпана, ворье и маргиналы.

Эти двое потрепались там с народом, посидели на корточках, полузгали семечки. В общем, почти что английский клуб для общения по интересам.

Потом «хорек» отправился в глубь арбатских переулков. Добрел до покосившегося двухэтажного дома с земляным двориком, сараями и радиомачтой. Да там и остался.

Не составило труда по учетам установить его. В одной из комнат дома был прописан Тарас Жужилев, ранее судимый за карманную кражу, двадцати трех лет от роду, уголовная кличка Жук.

Разведывательная сводка уже вечером лежала передо мной на столе. В кресле покачивался приглашенный на совещание Дядя Степа. Я дал ему прочитать документ из «семерки».

Внимательно ознакомившись с ним, муровец произнес:

— Значит, арбатские Стихоплета ищут.

— Ты чего, знаешь их?

— Да знаю. Сталкивался. Арбатская шушера. Воришки. Они по карманам в районе работали. Недавно понесли боевые потери. Перестреляли в переулке двоих из их пиратского братства.

— Это относится к нашим делам?

— Может, и относится. — Дядя Степа вернул мне сводку. — Проверять надо. Может, тут и есть ниточка.

Ниточки, клубочки. Надоедает все это жутко. Моя прямолинейная чекистская душа просит ясности — вот он враг, ату его. Но так редко бывает. Пока узнаешь, кто враг и кто друг…

Анна взяла за привычку раз в неделю присылать мне пронзительный образец эпистолярного жанра. Писала о том, как ей хорошо и сколько я потерял, что бросил ее. Я бросил? Женская логика похлеще квадратуры круга — фиг что поймешь и черта с два что докажешь. В общем, я коварный соблазнитель, а она невинное создание. Вот интересно — ей просто нечего делать? Или моя фигура стоит над ней упреком, а справиться с этим лучше всего, перекладывая на меня свою вину?

Вот живешь с человеком несколько лет и даже не представляешь, какие богатые запасы дурости там закопаны. Хотя я никогда не был знатоком женщин. Таких в природе, кажется, вообще нет. Поскольку мужчина их понять не в состоянии, а сами себя они понимать не хотят.

Один раз я ей ответил в плане — ваши претензии лишены оснований, и вообще сама виновата. В ответ получил совсем уж трагично-комичное послание на нескольких листах и спорить зарекся.

Но в этот раз она превзошла сама себя. Не получая от меня ответов на свой отчаянный крик души, послала письмо не на домашний адрес, а прямо на Лубянку, чтобы, значит, мне передали. Вроде как на деревню дедушке. Хотя у нас письма не теряются и к любому дедушке дойдут. Вот только дойдут через руководство адресата.

Начальник решил, что это что-то важное, и вскрыл его. В нашей организации люди не отличаются особой щепетильностью и старыми предрассудками типа того, что только конченый подлец может читать чужие письма. Любые проявления материального мира для нас прежде всего источник информации. Читаем чужие письма. Слушаем чужие разговоры. Если надо, тайно, как воры, наведываемся в чужие квартиры и рассматриваем чужие вещи. Все это называется агентурно-оперативная деятельность.

И Беляков без особых раздумий пробежал глазами письмо. И был абсолютно прав. Мало ли чего пишут его подчиненному, притом сразу на Лубянку. Он должен быть в курсе. И то, что он прочитал письмо, — тут я не в обиде. А вот что вид он теперь имел ернический, смешливый и каверзный — это меня определенно злило.

— Ну что, разрушитель семьи. Коварный искуситель и разбиватель девичьих сердец. — Он сдерживался из последних сил, чтобы не рассмеяться в голос.

— Да, писать она умеет, — отметил я. — Можно сказать, талант проснулся.

— А представь, если бы такое письмо попало в партком. Думаю, тебя бы обвешали выговорами, как ежика иголками, а потом расстреляли бы раз пять как тупиковую ветвь развития советского человека. Хомо аморалес.

— Вообще, зачем парткому моя Анюта? Вот скажите, как коммунист коммунисту.

— Положено, — буркнул полковник.

— Кем, зачем и куда?

— Главное — насколько тяжело положено… Иван, человеку на роду написано жить в плену условностей. Принимай все как есть.

— Принимаю. Только вот когда условности становятся безусловными, происходят землетрясения и катаклизмы.

— Ладно, закончили разговорчики… Что у тебя по «пятнашке»?

— Отрабатываем жуликов московских. Имеем шанс выйти на террориста, устроившего побоище на дороге.

— Давай пошустрее. Пора эту историю закрывать. Сам знаешь, какая у нас запарка.

Я знал. Новые объекты. Новые контрразведывательные мероприятия.

Вышел я из кабинета в каком-то нервно-взвинченном и вместе с тем ироничном состоянии духа. Это чертово письмо.

Я уселся в машину. Прежде чем повернуть ключ в замке зажигания, все же ознакомился с письмом. Да, Анюта растет. Пафосный стиль побивает новые высоты. Неудивительно, что начальник так ерничал.

Ладно, нам Анют не надо, нам работу давай. Тем более я уже опоздал — в кабинете у Дяди Степы должен был быть полчаса назад.

Муровец на мое опоздание никак не отреагировал. Перед ним лежали папки со сводками, материалами, справками.

Это были документы, касающиеся угонов и краж автомобильного транспорта.

— Нашел что интересное? — полюбопытствовал я.

— Это как поглядеть…

В общем, из милицейской аналитики получалось, что машины в Москве угоняют постоянно. В основном с целью покататься и показать свою удаль, ну или просто спьяну. Это расценивается законом как хулиганство, и обычно угонщики отделываются легко.

Гораздо более опасный момент — кража автотранспорта для совершения преступлений. Подкатить на угнанном фургончике, загрузить одежку, продукты, предметы со склада или магазина. И деру. После этого машину бросить. Таких случаев за последние годы немало. Хотя наблюдается серьезный спад — уголовный розыск не зря хлеб ест.

Нередко пользовались угнанным транспортом отпетые бандиты. Убивали водителей. Потом вламывались в магазины, на квартиры, кладя всех без разбора.

— Вон банда Германца. — Дядя Степа протянул мне папочку. — Это такая сволочь калиброванная. Был на оккупированной территории. Его деревню немцы сожгли, жителей перебили и угнали в Германию. Пребывал в лагере во Франции. Был освобожден англичанами — они вместе с другими интернированными отправили его в Баку на пароходе. Там его наши власти определили работать на асфальтобетонном заводе. Бежал. Оказался в Москве. Что с ним произошло — неизвестно, но голова сдвинулась окончательно с утратой всего человеческого. Именно он сколотил самую кровавую и неуловимую банду в Москве.

Ну да, слышал о «германцах». Прогремели ребята хорошо в свое время. Банда в период расцвета насчитывала полтора десятка человек. И практически все преступления они совершали на угнанных машинах — был у них такой бандитский форс.

Список их гнусных делишек поражал абсолютной беспощадностью. Крайней бестолковостью. И непреодолимой тягой к красивым машинам.

На площади Свердлова напротив Дома союзов Германец с подельником видит новенький красивый автомобиль. Уговаривают за хорошие деньги отвезти их во Внуково. По дороге водителя, решившего подкалымить, расстреливают из пистолета. Машину забирают. Как выяснилось, она принадлежала известному композитору Рейнгольду Глиэру. На этой машине едут на дело — в Малый Калитниковский переулок, в «богатую квартиру». Там как раз что-то праздновали, она была полна гостей. Всех поставили под стволы. Одна из женщин в истерике начала кричать. Бандиты пристрелили ее и спешно ретировались, так ничего и не взяв.

Через некоторое время на той же площади Свердлова бандиты попросили шофера «шевроле» с автобазы Генерального штаба отвезти их во все то же Внуково. И тот тоже соглашается. По дороге его убили. За один день Германец с товарищами на этой машине совершил на Волоколамском шоссе четыре разбоя, в том числе на участкового, у которого забрали наган.

Потом был «мерседес» на площади Пушкина, который возил известного генерала.

— Эй, водила, добрось до Измайлова! Денег не пожалеем!

Водитель по дороге убит. Машину не взяли, поскольку та заглохла.

А вот с шикарным ЗИС-101, который арендовали для поездки в Наро-Фоминск, все вышло просто отлично. На пятьдесят первом километре шофера убили, труп из машины выбросили. Машина эта была закреплена за заместителем министра автомобильного транспорта. И на ней покуролесили, разъезжая по бандитским делам.

Чудили они, вообще ничего не боясь. Германец со своими подопечными, на электричке добираясь в логово во Внуково, побузили слегка. На станции Внуково их ждали двое милиционеров. Не обыскав и не досмотрев нарушителей, предложили следовать за ними. По дороге Германец достал пистолет и открыл по сотрудникам милиции огонь. Одного убил сразу, другого ранил.

При прочтении этого эпизода на меня накатила злость. Сто раз убеждался, что не годятся ни действия, ни подготовка большинства милиционеров для задержания опасных и вооруженных преступников. «Здрассьте. Сержант такой-то. Предъявите паспорт». Только вот в нагрудном кармане проверяемого часто лежит не паспорт, а пистолет. Десятки таких случаев. Что делать? Держать на мушке. Скручивать. Или контролировать. И всегда тщательно досматривать задержанных. Все остальное — перевод личного состава и торжественные речи под салют: «Боевой товарищ!.. Погиб при исполнении!.. Не забудем! Отомстим!»

Та же проблема была у нас и на Украине, при борьбе с бандформированиями. Когда сотрудники лезли очертя голову туда, куда лезть категорически нельзя. Когда сперва представлялись и козыряли, а потом получали пулю. Когда боялись выстрелить первыми. Я подчиненных всегда натаскивал на типичные ситуации. И учил, учил, учил. Ни одной потери среди моих не было. А тут постовых милиционеров в это же время просто косой косили…

Ладно, как там дальше дела у Германца шли? Потом были еще разбои и грабежи на фургоне Министерства речного флота СССР, которым управлял шофер этого министерства и участник банды.

Впрочем, МУР все же уцепился за них. Сильно помогли словесные портреты по происшествию в электричке. Так что взяли практически всех. К тому времени смертную казнь уже отменили, так что мутят воду Германец и его подручные где-то в лагерях. Наверняка еще кого убьют — без этого уже не могут. Нет, смертную казнь отменили зря.

После банды Германца таких вопиющих фактов больше не было. Но втихаря машины угоняли. Потом бросали. А куда ты ее денешь? Не перепродашь же. Единственное место, где в Москве можно купить машину, — это открытый в 1948 году на Бакунинской улице магазин «Автомобили». Плати деньги, заходи на задний двор и забирай сразу скромный «Москвич-400», солидную «Победу», а то и представительский ЗИМ. Никаких очередей, что неудивительно. Желающих маловато — все же штучки дорогие, народу не по карману, если ты, конечно, не народный артист.

А краденые автомобили — что с ними? На учет не поставишь. Можно на запчасти разобрать и продавать по дешевке — в машинах все время что-то ломается. Ну и еще юга, как уже говорили. Там можно и полностью машину продать.

— Обрати внимание вот на это. — Дядя Степа протянул мне еще пару листов.

Так. Уже после Германца пошли странные угоны. Личные машины. Притом тянуло к инженерам с оборонки. В один из таких угонов с концами пропал ЗИМ — водителя и пассажира просто вышвырнули из кабины двое, практически в стиле Германца. Только не убили. И там ушел портфель с документами по военному судостроению. Помню я это дело. Переполох стоял страшный. Не знаю, насколько там ценные документы были. Разбойников ищут до сих пор.

— На время обратил внимание? — спросил Дядя Степа.

Я призадумался. Ну да, нападение произошло где-то за неделю до того, как был убит Турок.

— Думаешь, есть связь? — спросил я.

— Должна быть. Турок занимался машинами. Кто-то увел ЗИМ. Турок убит. Возможно, агентом западной разведки. Связь прослеживается. А вот какая — тут можно сколько угодно гадать. Нужен источник информации.

— Пока что знаем лишь одного — Жору Стихоплета. И того нет.

— Нет, — согласился Дядя Степа. — Но, может, скоро будет. Я тут звоночка жду.

В этот момент, в лучших театральных традициях, зазвонил телефон. Громко так, настойчиво, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения.

Дядя Степа внимательно посмотрел на него, потом неторопливо протянул руку и снял трубку. Я его понял — он весь в напряженном ожидании и боится сглазить.

— Китаев на связи.

В трубке забулькал срывающийся голос — слов я разобрать не мог.

Дядя Степа только важно кивал:

— Понял… Хорошо… Где… Когда? Ты чего, с горки съехал, дорогой товарищ?! Они нам еще условия выставлять будут?.. Ладно. Хорошо… Хорошо… Отлично!

Со стуком вернув трубку на рычаг, Дядя Степа довольным голосом кота, объевшегося сметаны, выдал:

— Клюнули, птенчики.

— Какие птенчики?

— Арбатские. Оказывается, они только мне доверяют всей душой. И только со мной готовы встречаться в романтической обстановке арбатских подворотен.

— Ну и что?

— Хочешь прогуляться по Арбату? — посмотрел на меня выжидательно Дядя Степа. — Заодно при необходимости поддержишь маневром и огнем. Там ведь всякое может быть.

— Когда?

Дядя Степа посмотрел на часы на стене.

— Через часик выдвигаемся…

За спиной остался кинотеатр «Художественный», центр арбатской культуры и общественной деятельности Собачья площадка. Пошли запутанные горбатые улицы и покрытые брусчаткой переулки.

— Когда-нибудь все это снесут, — произнес Дядя Степа. — И построят широкий проспект.

— Ну и поделом, — буркнул я.

— Э, Москва сразу потеряет кусок своей самобытности и романтики.

— Ага, и проходных дворов не будет, где прохожих так приятно и легко грабить. И голубей неоткуда будет пускать, чтобы они на головы прохожим гадили.

— Что-то у тебя критичный настрой, товарищ майор, — усмехнулся Дядя Степа.

— Ты лучше скажи, к чему все эти сусанинские плутания?

— А ты хочешь, чтобы у «Художественного» мы встретились и обнялись? Ты же знаешь, для уголовников общение с оперативником — грех несмываемый. Вот и таятся.

— Ну да. Если никто не видит, то можно.

— Основа уркаганской психологии. Они интриганы по рождению или по необходимости. Притом все, начиная от дворовой шантрапы и кончая заслуженными ворами в законе. Чтобы авторитет заработать и недругов утопить, на что угодно готовы. Стучать, подставлять, хитрить. Одно главное правило — лишь бы об этом никто не знал. Так что утром он о воровских законах трындит и о том, что за стукачом топор ходит. А вечером отстукивает исправно куму. На этом во многом наша служба держится. А арбатские вообще еще молодые, не шибко матерые. На хвост им наступили, они в панике и бросились метаться из стороны в сторону. В наши объятия и упали.

Наконец мы выбрались на нужную горбатую улочку. Возник какого-то мелкохулиганского вида шкет и махнул нам рукой — важно так, подобным жестом регулировщики дают ход заждавшемуся на перекрестке автотранспорту.

Через арку мы прошли во двор двухэтажного дома. Асфальтом его не баловали, вместо него утоптанная земля. Зато в глубине возвышалась голубятня — прямо за сараем, к которому был приткнут полуразобранный мотоцикл. Еще там был стол для дворовых доминошников, но сейчас он пустовал. Сколько я таких московских дворов видел — и не сосчитать.

Там нас ждали трое. Один мелкий, с вытянутым лицом и злыми глазками парень в кожаной крутке по колено, явно с чужого плеча. Я его сразу узнал — видел эту морду хорька в документах. Жук — предводитель арбатской шайки. Именно он заходил к трем сестрам в поисках Жоры Стихоплета. И второго узнал — широкоплечий, с усами, угрюмым тупым взором, возрастом постарше. Фикса. Третий же — долговязый, нескладный, нахально лыбился, глядя на нас. Захотелось стереть эту улыбочку хорошим ударом. Но нельзя. Дипломатия. Четвертый — шкет-зазывала, остался на улице на стреме.

Что показательно, все были в униформе московской шушеры — это означало, что на тебе должен быть белый шарф, хоть под макинтош, хоть под телогрейку — неважно. И блатная кепочка-восьмиклинка с маленьким козырьком. Еще приветствуется лузгать семечки — чем и занимался лыбящийся долговязый, буравя нас взглядом.

Компашка была явно не из козырных бандитов, так, шантрапа, но по молодости и неопытности еще более опасная. Поэтому моя рука в кармане пальто крепко сжимала рукоятку браунинга.

— О, Жук! Какие люди и на свободе! — развел руки Дядя Степа, будто желая заключить воришку в объятия.

— А ты меня за руку не ловил, чтобы свободой попрекать, — буркнул Жужилев, хмуро глядя на оперативника.

Было видно, что это общение доставляет ему почти что физические мучения.

— Все впереди, Жучара! Все впереди… Ладно, нечего попусту лясы точить и воздух сотрясать. Говори, чего звал.

— Начальник, слышал небось, двоих наших покрошили, — выдавливая слова, начал Жук.

— Было дело.

— Совершенно беспредельно и по-подлому.

— Ну, у вас это не редкость.

— Да не было никогда такого! Чтобы так вот!.. Дрищ! Шина! Верные братишки. Добрые. И этот… — Жук трагически замолчал — глядишь, сейчас еще непрошеную слезу смахнет.

— Ну не телись. Давай, Тарас, излагай, за что вас Жорик так метко перестрелял.

— Знаешь, значит, — мрачно произнес Жук.

Дядя Степа только пожал плечами. Наугад бросил, проверил версию — и попал в точку. Потом кивнул:

— Сами наверняка виноваты.

— Мы?! — взвился Жук.

Посыпались градом обвиняющие и возмущенные слова. В общем, выяснилось следующее. Вечером Жук, Дрищ и Шина встретили на Арбатской площади внаглую запершегося туда Стихоплета с каким-то мелким и нахальным подельником. Те уже давно взяли привычку влезать на чужую территорию, резать кошельки или заниматься еще какими-то формами отъема денег населения — благо это население на Арбате всегда толпилось в изрядных количествах. Шайка Жука считала, что это непозволительная наглость. А за наглость положено отвечать.

Сперва была перепалка. Потом взаимные угрозы. Чаще робкий Стихоплет вдруг стал резким и дерзким. Тут Жук решил изобразить, что пошел на попятную:

— Нам чего, на перья друг друга ставить? Можно же договориться.

Пошли все вместе по улице Коминтерна. Договариваться. У подъезда дома номер пять, недалеко от Моховой, остановились. Дрищ и Шина ласково так предложили Стихоплету зайти в подъезд, спокойно поговорить, обняться и заплакать от радости человеческого взаимопонимания. Конечно, планы у арбатских были немного другие — это и Стихоплету было понятно. Но он легко согласился. Жук остался на улице — сечь обстановку вокруг, то есть стоять на шухере.

Через некоторое время что-то отдаленно захлопало. Жук осторожно двинул в подъезд. И нашел там своих приятелей — один уже был готов, второй истекал кровью, да так и истек. А Стихоплет успешно просквозил через черный ход и растворился в московской вечерней сутолоке.

— Ха, один задохлик всю вашу шайку уделал, — радостно воскликнул Дядя Степа.

— Так мы как приличные, максимум бритовка в сапоге или выкидушка. А у него волына. И шмаляет не думая, — обиделся вор.

— Вы много думаете.

— Много!.. Шина перед смертью сказал: посмотри в глаза этому негодяю, — пафосно изрек Жук.

— И ты поперся к нему домой — в его глаза смотреть, — кивнул Дядя Степа.

Жук надулся и совсем пасмурно уставился на муровца — воришку все больше травмировала милицейская осведомленность.

— А вообще по жизни этот Стихоплет кто? — спросил Дядя Степа.

— Балабол. Слова из него как просо из дырявого мешка сыпятся. Но цену словам не знает. Слово не держит. За слова не отвечает. Такой шлепок навоза.

— А кличка откуда?

— Он себя поэтом большим мнит. Волосы длинные отрастил. Пальчики тонкие, глазенки задумчивые. Даже на какие-то сходняки поэтические ходил. Потом с кем-то там сцепился по поводу Пушкина. Порезать пообещал. Его антиллегенты турнули. И он опять по карманам пошел шарить. У него это хорошо получается.

— С кем работал? С кем общался? Куда краденое скидывал? И вообще, где искать его?

— Ну. — Жук развел руками. — Я свое дело сделал. Мокрушника вломил милиции на радость. А дальше сами.

— Так чего ты тогда время отнимаешь, Жук? На базар вызвал, так слово весомое сказать должен. А не то, что уже каждая кошка помойная на Арбате знает.

Жук ничего не ответил, продолжая метать глазами молнии.

— Вот что, дорогой товарищ-гражданин Жужилев. Надо тебе Жорика найти. На то тебе дня три даю, не больше.

— Чего? — выпятил губу Жук. — Мы не в твоей псарне, чтобы по свистку стойку принимать.

— За языком следи. Мне до тебя, таракана, вообще дела не было. Вот только так получается, что у нас интерес общий нарисовался. Теперь я с тебя не слезу.

— Ну и че сделаешь?

— Вы чего тут, на Арбате, совсем непуганые? Так я вам всем путевку в Колымские края выпишу. Там сейчас как раз резня идет. Выживают не все.

— Поймай за руку сначала! — начал хорохориться Жук.

— Даже и напрягаться не буду. Сейчас же вас всех и приму.

— За что? — Жук заволновался. — С поличняком, что ли, взял?

— Да за что угодно. Хотя бы за убийство твоих приятелей драгоценных. Вы же все близкие. Значит, первые подозреваемые. Будете в камере куковать. Потом на что-нибудь да раскрутитесь. И ту-ту — спецэшелоном на пятерик. «Этап на север, срока огромные» — будете петь уже со знанием дела.

— Да ладно гнать порожняк.

— Хочешь проверить? — каким-то зловещим голосом прохрипел Дядя Степа и подался вперед.

Внушительно так, несмотря на малый рост. Братва даже плечи вжала. А я Дядей Степой аж залюбовался. Умеет, чертяка, жути нагнать. Когда надо, я тоже умею, но тут словами и бровями играть недостаточно. Тут твой визави нутром ощущать должен, что ты его переедешь, как трактор, и тут же забудешь, что ты его готов не только раздавить, но и убить. Если такой готовности нет, то лучше не пробовать — эффект будет обратный.

— Это беспредел, Степан Степанович, — уже без былого злого задора выдал Жук.

Беспредел. Словечко это стало гулять среди блатных не так давно — отголосок сучьих войн в ГУЛАГе, где беспредельщиками называли воров, презревших воровские законы и чинивших кровавый произвол.

— Беспредел это вы в Москве чините. И недолго вам осталось… В общем, с тебя адресок, где он хоронится, — хлопнул в ладоши Дядя Степа.

— Да не знаем! — завопил Жук. — Если бы знали — навестили бы!

— Ну или хотя бы где он бывает. Где работает.

— Работает, — протянул задумчиво Жук, настраиваясь на рабочий лад. — А вот это можно…

Вечерело. В углу дощатого, недавно аккуратно выкрашенного к началу сезона в голубой морской цвет домика лодочной станции, состоящего из одной комнаты и складских помещений, бубнил детекторный приемник.

Международные новости звучали успокаивающим фоном. Благо их много, и ритмичное перечисление вгоняло в какой-то транс. Тут и недавнее вступление в НАТО Турции и Греции, которое создает угрозу Советскому Союзу с юга. И казнь видных представителей компартии Греции. И захват власти диктатором Батистой на Кубе — он тут же прервал дипломатические отношения с СССР. Очередная революция в Боливии. Агрессивная политика США и резкое наращивание ядерного потенциала, протесты против поджигателей войны в ведущих западных столицах.

Ну а также первые месяцы правления королевы Елизаветы Второй в старой доброй Англии. Георг Шестой недавно покинул сей мир, оставив трон дочке, еще совсем молодой. Тут Дольщик взбодрился. Эта новость ласкала его слух. Сильные мира сего. Короли. Президенты. Диктаторы. Какая-то сладкая истома растекалась по телу, когда он слушал про них. Другой мир!

Он снова вернулся к своим старым мыслям о сильных и слабых, высших и низших. Где проходит этот водораздел? Ну, в общем-то, тут все просто и проверено на практике. И не надо мерить черепа и восстанавливать родословные, как это делали германцы. Сильные — это те, кто могут убить для достижения своих целей. Слабые — те, кто не готовы убивать, а готовы страдать.

Хотя тут, конечно, есть нюансы. Убить может и корова копытом. И негр в дебрях Африки своим копьем. Нет, настоящая сила только там, где есть сплочение сильных и система их власти. Высшие способны сорганизоваться, чтобы убивать низших или делать из них рабов. И Дольщику всегда больше всего хотелось принадлежать именно к такой системе.

Он никогда в жизни не испытывал большего душевного подъема, чем на службе Третьему рейху. Бери все, что надо, убивай всех, кого надо и просто хочется. Но только в тех рамках, которые тебе очертили. И для интересов хозяев. Весь мир стал прост. Все люди поделились на жертв и на хозяев. И на таких, как Дольщик, — верных цепных псов, которым дают от пуза жрать и всласть охотиться. На сильных псов.

А еще ему нравилось, что он мог мстить. Мстить Совдепии за раскулачивание своей семьи. Мстить советскому стаду, которому нравилось жить в Совдепии, где была раскулачена его семья. Нравилось почувствовать себя хоть немного сверхчеловеком.

Та германская сила ушла. Сдулась неожиданно и страшно, напоследок придавив своей издыхающей тушей великое множество своих слуг. И что остается?

Большевики, в принципе, могли бы стать такой силой, потому что рука у них жесткая и излишними сантиментами они не страдают. Если бы не изначальная их идеологическая дурь — мол, надо заботиться обо всех обиженных, сирых, убогих, о нацменах, нищете, бездельниках. Воспитывать и толкать в большевистское будущее. Опора сильных на слабых делает сильных слабыми.

Вот Запад — это другое дело. Там без иллюзий. Та же Америка может Гитлеру фору дать в циничном рационализме. Сегодня сила там. Их власть имущие. Их президенты и короли. Безжалостная и целеустремленная сила.

Дольщик всегда мог делать несколько дел. Сейчас он не только слушал радио и одновременно мысленно философствовал, но и занимался ручной работой. Вырезал из куска резины нужную форму, чтобы подлатать лодку, а не списывать ее.

Ему нравилась работа со всякими вещами — строгать, чинить. В этом было умиротворение, будто возвращался в свое детство — вполне сытое, кулацкое, со строгим, порой жестоким отцом и доброй, хотя и запуганной матерью.

Он надавил посильнее на нож. Тот соскользнул и рассек палец.

— Вот же зараза такая! — воскликнул Дольщик и сдержался, чтобы не выругаться соответствующе, — он всегда сдерживал брань, считая, что она унижает того, кто ее произносит. Тем более унизительно ругаться на свою собственную неловкость.

Отложил работу. Подошел к стене, на которой висел металлический ящик с аптечкой. Вытащил йод и бинты. Рана была неглубокая, но ее нужно обработать. Насмотрелся еще в войну, как пустячная царапина неожиданно оборачивается нагноением, потом гангреной, которая палит человека за считаные дни.

Он слизал кровь. Прижмурился. Озноб пошел по телу. Какая-то тяга ко вкусу крови жила в нем. После того самого дня, когда он принял эту кровь внутрь. Не свою, а чужую.

Голова затуманилась, нахлынули океанской волной воспоминания.

Рвы с телами. Стук пулемета. Стук кастета о черепа и специфический треск перерезаемого горла. Тяжело это было поначалу выносить. Но потом был совет уставшему от расстрелов и на грани сумасшествия бойцу вспомогательной полиции от его старшего товарища:

«А ты хлебни пару глотков человеческой крови. Все переживания сразу как рукой снимет».

Этот рецепт уже давно ходил среди полицаев. И действовал, как уверяли испытатели, без осечек.

Так Дольщик, а тогда полицай с псевдонимом Сапсан, и сделал. И что-то сдвинулось. Он не просто перестал бояться крови, но и стал стремиться к ней. Страдания и унижения окружающих всегда ему нравились, с далекого детства. Но теперь они стали насущной потребностью.

Немцы-кураторы смотрели на него с одобрением. Им нужны были такие — кровавые звери волчьей породы, готовые задрать хоть отца, хоть мать. Хоть кого. И к тому же отлично дрессированные, знающие, что приказ — это свято. Поскольку за его нарушение задерут уже тебя.

Забинтовав руку, Дольщик решил отложить работу и потихоньку двигать домой. И тут послышался настойчивый стук.

Он вздрогнул, и холодная волна пробежала по телу. Вечерний стук — это то, что пугает любого человека, занимающегося подпольной работой, как неожиданный выстрел, какие бы стальные канаты ни были у него вместо нервов. Хотя есть, конечно, люди эмоционально совсем тупые, не знающие, что такое страх и сомнения. Но такие долго не живут.

— Кого там черт несет? — воскликнул Дольщик.

На всякий случай пошарил под столом, нащупал прилаженный к его крышке снизу драгоценный и любимый, как старая добрая скрипка у скрипача, кастет.

Дверь была не заперта. Ее толкнули достаточно бесцеремонно, так что она ударилась о стенку.

— Добрый тебе вечер! — На пороге возник мужчина — в добротном дорогом пальто, но весь какой-то неотесанный.

— Ты кто? — вопросительно уставился на него Дольщик.

Он тут же вспомнил, где видел этого человека. Черт, ведь это он присматривался к нему издалека. А потом исчез в трамвае.

Что это? Провокация? Пришли брать? Вряд ли. Так не берут. Уже давно ввалились бы «товарищи» с наганами наперевес да уложили бы лицом на влажные доски. Тут что-то другое. Возможно, не менее опасное. Но другое.

— Не узнаешь? — удивился мужчина.

— Не узнаю, — буркнул Дольщик, не поднимаясь из-за стола. Рука была готова в любой момент выхватить спрятанный кастет и треснуть гостя так, что даже стрелять не понадобится — будет готов к утилизации.

— Казимирушка, это же ты! Не узнаешь? Забыл дядю Серафима? Ну ты что, не родной, что ли? Обними дядю. — Гость распахнул широкие объятия.

Дольщик перевел дыхание. Сердце бешено колотилось, а в голове стоял плотный туман. Оно и неудивительно — не каждый день его называют старым, давно забытым и списанным именем. Тем, с которым он рос. С которым уходил в ссылку. А потом на войну.

— Не припомню, — попытался упираться он.

— Казимир. Мы же с тобой Верхнеглавские! Только не говори, что я спутал.

Мысли, мечущиеся в голове Дольщика, наконец приобрели нужное направление движения. Радовало, что худшего не произошло — это не происки контрразведки. Но и хорошего тоже мало. Сбылся страх любого нелегала — настигло прошлое, когда его знали кем-то другим.

— Ты же наш! Верхнеглавский, — не унимался гость, играя фальшивую радость.

— А не перепутал? — больше для порядка спросил Дольщик.

— Ох, ты всегда затейником был… Я тебя случайно увидел. Сначала глазам не поверил, думал — ошибся, все же больше десяти лет прошло. Но внешность-то меняется, а походочка… Походочка с тобой навсегда. Ты с детства как бычок ходишь. Переваливаешься. И все время взбрыкнуть готов. — Родственник довольно расхохотался.

«Чтоб тебя твои бычки колхозные в дерьмо втоптали!» — выругался про себя Дольщик.

Вспомнил он дядю Серафима. Точнее, двоюродного дядю. Редкий хват, хитрец и прохвост. И прилипчивый — страсть, особенно когда ему что-то надо. А ему от всех всегда что-то надо было. Родня его не любила. Он тоже никого не любил, но лез со своей фальшивой любовью ко всем.

— Когда это было, — буркнул Дольщик.

— А может, ты того, племянничек… Ты же тогда, в боях, пропал — ни вестей о тебе, ни слуху. Думали, все с тобой. Ты же жив-здоров. Только родню знать не хочешь. А может, есть что утаивать? Ну тогда я пойду. — В голосе гостя послышалась некая угроза и пугающее обещание.

Куда он пойдет? Да может куда угодно — хоть в дом колхозника или в гостиницу — где он там остановился. А может в милицию. Или сразу в МГБ. Мол, родственник пропавшим без вести был, вдруг нашелся, но родню знать не хочет и на свое имя не откликается. Ну как такого не проверить?

— Хочу я знать родню. Хочу. Располагайся, — пригласил Дольщик.

Гость с готовностью плюхнулся на стул. И будто вентиль открутили. Новости обо всем, что произошло с семьей Верхнеглавских за последние десять лет, хлынули потоком. И заткнуть этот фонтан теперь не было никакой возможности.

Дольщик старательно пропускал этот треп мимо ушей. По большому счету на всю родню ему давно плевать. Не осталось к ней добрых чувств — все чувства выжжены службой во вспомогательной полиции. Там, где был лишь приказ, и не важно, хоть отца с матерью, хоть брата жечь. Все ради высшей необходимости, которая отвергает человеческие чувства и эмоции. И это с ним осталось навсегда.

Ну а родственничек этот… Что ж, первоначальное ошеломление от встречи с ним прошло. И Дольщик успокоился. Туман, который все чаще накатывал на его сознание, делая предметы и события неясными и обтекаемыми, как сейчас, с приходом этого гостя, что хуже татарина, отступил.

Теперь он был способен ясно и четко осознать ситуацию. И пора было принимать решение.

Он хлопнул ладонью по столу:

— Чего мы как чужие, сидим в этой халупе? Пойдем ко мне. Встречу смажем как положено.

— Дело говоришь, — обрадовался родственник.

Дольщик натянул пальто. Пропустил вперед гостя. Запер на замок дверь. Проверил массивный навесной замок на складе. И они двинули вдоль прудов, туда, где неслись машины и звенел трамвай.

— А Шурик на Машке так и не женился. Она обиделась и в город подалась, — трындел родственник.

Дольщик поддакивал, кивал. Восхищался, ужасался. В общем, поддерживал разговор как мог.

— Далеко еще? — вдруг подозрительно осведомился родственничек.

— Да вон, сейчас через дорогу перейдем. Там у меня каморка. А рядом магазинчик, там ночью у сторожа чекушку можно прикупить.

— Задорого?

— Да я заплачу.

Услышав это, родственник расплылся в довольной улыбке. Кто-то заплатит за него — это расслабляло и радовало.

И он опять принялся за свое любимое дело — болтовню, постепенно переходя к конкретике. Мол, как хорошо найти родню в Москве. Теперь вот есть у кого остановиться. А то и пожить. Вообще, столица есть столица, так что со временем и перебраться сюда бы неплохо. Чем черт не шутит. Ведь не на пустое место. Родня здесь.

Они пробрались через заброшенные железнодорожные пути. Вот и присмотренное место.

— Осторожно здесь, не споткнись, — предупредил Дольщик.

— Да вижу! — все же споткнувшись, нервно и зло воскликнул родственник, будто приоткрыв свою истинную недоброжелательную суть, до того прикрытую фальшивой улыбочкой.

Левой рукой Дольщик поддержал его за локоть.

А правой коротко и мощно, как учили, двинул кастетом.

Дядя Серафим рухнул как подкошенный. Второго удара не понадобится.

Место это Дольщик приглядел давно. Он вообще всегда приглядывал подобные места, и это его нередко выручало.

Чтобы отодвинуть люк канализации и затолкать туда тело, не понадобилось много сил… Теперь задвинуть люк… Готово!

Ну все, теперь о беспокойном родственничке, решившем закрепиться в столице, можно забыть. Его тело утонуло в зловонной жиже, и вряд ли в этом веке его там найдут.

Дольщик сунул кастет в карман. Настроение его резко поднялось. И легкой походкой он направился в сторону своего дома. На сегодня и правда хватит забот и треволнений. Отдохнуть. Отоспаться. Встретить новый день с благодарностью, что еще живой.

Но родственничек. Это ж надо!

Дольщик пропел под нос:

— На хрена родня такая, лучше буду сиротой.

И счастливо улыбнулся…

Неслась из репродукторов задорная и оптимистичная весенняя песня.

«Победа» ждала у бокового входа в ЦПКиО, где у дощатых пустых павильонов в ряд стояли грузовики. Там же скучающе прохаживался Добрынин в своем трофейном кожаном пальто, которое не снимал ни зимой, ни летом. Сегодня в связи с теплой погодой оно было не застегнуто.

К самому задержанию мы его не привлекали — слишком у него чекистская физиономия, вмиг бы пуганого карманника насторожил. Ему же хотелось в бой. Но бой прошел без него.

— О, нашли все же подонка! — искренне обрадовался он и зловеще посмотрел на закованного в наручники Стихоплета.

Карманник поежился, втянув голову в плечи. Но тут же очухался и с новой энергией заверещал, что его оскорбляют, что повязали ни за что, да и вообще он несчастная жертва грубейшего произвола. И по прибытии в милицию он на нас прокурору напишет все, что о нас думает. И тогда нам всем амба. Потому что думает он о нас исключительно плохо.

Добрынин алчно потер руки. Потом схватил вора за шкирку и без церемоний затолкал на заднее сиденье, не обращая внимания на писки типа «больно же, дылда!».

Потом он вытащил из загашника матерчатый колпак и нацепил на голову «пациенту».

— Э, вы чего? Вы что творите?! — завопил Стихоплет.

— Будешь шуметь, кляп засуну, — предупредил Добрынин зловещим тоном, а потом засветил кулаком устроившемуся на сиденье Стихоплету под дых так, что если тот и хотел бы продолжить дискуссию, то у него не получилось бы — воздуху бы не хватило.

Захлопали дверцы. Дядя Степа и Добрынин устроились на заднем сиденье по обеим сторонам от задержанного, а чтобы тот не смущал москвичей и работников ГАИ своей тупой башкой в колпаке, его пригнули мордой к полу. Он что-то ныл, канючил, но ему заехали кулаком по спине, и он все же заткнулся.

Зря он надеялся на милицию и прокурора. Ни в какое милицейское отделение мы его не повезли. А отправились в скромный частный дом сразу под Москвой, в поселке, планировавшемся под снос. Хорошее место: справа — лес, слева — Москва-река. Впереди — деревенская улочка. И забор глухой. Называется конспиративное помещение, которое мы использовали для разных изощренных секретных целей.

Там был обширный подвал. Стоял привинченный к полу стул. Стол — тоже привинченный, с яркой лампой, которая была направлена допрашиваемому прямо в глаза.

На стул Стихоплета усадили. Колпак содрали. И тут же услышали:

— Я ничего не делал! Ничего не скажу!

Это «ничего не скажу» и было причиной того, что его допрашивали не в милиции, а здесь. Жора сколько ни попадался, ни разу не давал признательные показания. Даже если на него сто человек покажут. Какой-то психический бзик. И вообще он был тем еще психом. Оказавшись в так хорошо знакомой милицейской обстановке, так и будет молчать, врать, извиваться и требовать прокурора. Конечно, обломается, но на него уйдут наше драгоценное время и вовсе не бесконечные силы.

— Правда? — удивился я, нагибаясь над ним.

— Ничего не делал! — долдонил он любимую присказку. — Власть превышаете.

— Да ну… Ты что, правда думаешь, мы из уголовного розыска?

— Ну не из блатных же!

— Точно. Мы где-то посредине. Те, кто улаживает проблемы. Иногда окончательно.

Стихоплет непонимающе посмотрел на меня.

— Понимаешь, Жора, от тебя очень много шума. Ты как кирпич, который уронили в воду и от которого круги идут, мешают уточкам корм клевать. Мокруха, шум, кровные обиды. Ты мешаешь работать.

— Кому?

— Тому, кто делает дела… Долго объяснять, все равно не поймешь.

Главное — напустить туману. А уж живое воображение поэта-воришки само дорисует нужные страшненькие картины.

И это срабатывало. Он поежился, понурился. Уверен, что в голове его сейчас царил полный кавардак.

— А что я сделал-то? — опасливо спросил он.

— Двух человек пристрелил. Можно сказать, единокровных твоих братьев по ремеслу! И еще спрашивает!

— Они меня на ножи хотели поставить! — воскликнул он. — Если б не волына!

Ну вот и отлично. Начал откровенничать, купился, значит, на нашу довольно абсурдную сказочку. Милиции он такого никогда бы не сказал, а здесь уже дискутирует, объясняет мотив. Давай и дальше так же, дорогой. Только не останавливайся.

— Врешь же. Ты просто хотел их завалить! — вдруг что-то толкнуло меня, и я выдал эту фразу.

Тут Стихоплет распрямил плечи. И его понесло. Полностью оправдал свою репутацию опасного психопата, одержимого дикими идеями.

— В этом мире какое-то право имеют только поэты и герои. Все просто, как в седой Античности.

— С чего это? — заинтересовался стоявший за его спиной Добрынин, уже засучивший выразительно рукава.

— Поэты — душа мира. А герои — его руки.

— С поэтами понятно, — согласился я. — А герои? Это кто? Чкалов, что ли?

— Да какой Чкалов. Они винтики. Герои — это кому не писаны ни человеческие, ни государственные законы. Которые совершают поступок. И сами отвечают за него.

— И кто у тебя такой герой?

— Ну, я был герой, когда застрелил этих… Вон, Германец был настоящий герой. Ни привязанностей, ни обязанностей — только деяние. Пусть жестокое. Но это подвиг!

— Германец? — переспросил я, и сердце радостно екнуло — это же предводитель той самой шайки, что убивала водителей. — Это который всех встречных и поперечных отстреливал?

— Это подвиг. Он поставил себя выше человеческого. Сестру свою двоюродную убил, которая хивру попалить хотела. Не дрогнувшей рукой. Он поставил себя выше всего людского. Даже родственных уз. Он герой! И это был подвиг!

Понятно. Еще один сверхчеловек. Сколько я их видел среди немцев и их прихвостней, среди шпионов и уголовников. Но почему они высшие — объяснить внятно не могут. А этот хотя бы пытается.

Выпятив грудь, Стихоплет изрек стихотворение:

В понедельник меня вызвал с утречка начальник. Зашел я к нему в кабинет и застал, слава богу, за привычной утренней газетой, а не за письмом в мой адрес от Анюты.

— Вон живешь ты, валенок валенком, газет не читаешь и не знаешь, что Черчилль журналистам пообещал осенью ядерную бомбу взорвать. Наштампует скоро боеголовок вдобавок к американским. Стягивают вокруг нас кольцо-то, Ваня. А мы группу жалких диверсантов достать не можем.

— Достанем, — изобразив трудовой порыв, воскликнул я.

— Когда? Скорее рак на горе свистнет… Ты говорил, этот твой Дольщик кастетом с восьмиконечной звездочкой машет направо и налево.

— Ну да. Раззудись плечо. Мы знаем о трех трупах.

— Вроде припоминаю что-то похожее.

— Что? — напрягся я, зная, что начальник никогда ничего не говорит просто так.

— Ну чего стойку сделал, как борзая на охоте? Проверю — скажу. А тебе довольно по подворотням с угрозыском шататься. Бери Добрынина, и дуйте в Пяткино. Там, кажись, диверсантов поймали.

— Так уж и диверсантов, — удивился я такому не слишком частому происшествию. — Что за диверсанты?

— Это я от тебя услышать хочу. Пять минут на сборы. Командировку не оформляй. Так прокатитесь.

Пяткино — это около ста километров от Москвы, Калужская область. Объект много лет был нашей головной болью, а теперь вообще перешел в разряд приоритетных. Именно там, на месте бывшего испанского детдома и школы-интерната «Бодрая жизнь», была заложена лаборатория «В». В ней разместили трофейное немецкое оборудование, а заодно и трофейных немцев — физиков-ядерщиков. Иностранные специалисты в ядерной лаборатории — это просто кошмар для контрразведки. Их всех надо пасти. Приглядывать. Обкладывать агентурой. Вербовать.

Местные жители, переселенные на другой берег реки Протва, были свято уверены все годы, что на территории бывших детских учреждений раскинулась колония для особо опасных заключенных. Ну а чего — вышки, колючая проволока.

Слава богу, в позапрошлом году немцев отправили на их родину, в нашу зону оккупации, где они продолжают трудиться на почве ядерной физики. А лабораторию «В», теперь уже с нашими специалистами, в основном молодыми и пылкими физиками, сориентировали на разработку ядерной электростанции. Возведение ее началось там же. И проблем у нас резко прибавилось.

Беда всех «ядерных строек» в том, что нужно очень много рабочих рук и техники. И их вечно не хватает. Вот и приходится использовать труд заключенных, энтузиастов из студенческих строительных отрядов. Вычищать оттуда неблагонадежные элементы. Обеспечивать оперативное прикрытие. Ну и легендировать объект — то есть выдумать сказку для людей, что же именно они строят в таком захолустье. Впрочем, вся страна строилась — этим никого не удивишь.

По прибытии на место мы нашли руководителя объекта, доктора наук, легенду Проекта. Он был уставший и в циничном расположении духа. Пригласил нас в свой кабинет на территории лаборатории «В» — достаточно скромный, но с несколькими телефонами, в том числе правительственным ВЧ. Угостил чаем с печеньем и небольшим разговором.

— Все же сознание охватить не может, какие вы чудеса создаете, — воодушевился Добрынин — к ученым-ядерщикам у него было благоговейное отношение, как и к их невероятным достижениям. — Вы меняете будущее человечества. Осваиваете мирный атом. Мое бесконечное уважение.

— Да какие чудеса. Ядерная станция — это такой самовар. Только вместо угля горит уран, — пояснил руководитель.

— Все так просто? — хмыкнул я.

— Все очень сложно. Потому что масштаб задач неподъемный. Сколько ни гонят нам рабочих, но не успеваем. Выбиваемся из графика. Пока по большому счету только железную дорогу закончили тянуть, ну и почти закончили строительство казарм для рабочих. Котлован начали копать.

Тут он не лукавил. Впереди действительно громадье задач. Предстоит возвести тяжелые бетонные стены, необходимые коммуникации. Создать биологическую защиту станции. Построить плотину, возвести береговую насосную станцию, протянуть высоковольтную линию электропередачи, и прочее, прочее, прочее.

И это только стройка. Разработка самого реактора, первой ласточки мирного атома, — это та еще задача. Физики работали без выходных и проходных. Порой нарушая технику безопасности и ловя излучение.

Ладно, не чаи мы приехали гонять. Закончив разговор с руководителем, отправились в расположение охраны — там квартировало подразделение ВВ, а заодно нашлось место и куратору из МГБ. Там же на всякий случай были и камеры, где сейчас содержались трое задержанных. Бойцы внутренних войск взяли их, когда они пытались проникнуть в складские помещения.

Куратор от МГБ, пожилой майор, обустроил нас в специальном кабинете, где вся мебель прикручена к полу — для наших учреждений это так же стандартно, как кафель для бассейна или гримерка для театра. Производственная необходимость диктует такие стандарты.

Бойцы стали заводить задержанных. Всех взяли без каких-либо документов, что уже наводило на некоторые размышления. У одного на кармане нашли опасную бритву — такими любят пользоваться воришки и гопота. У другого — финку.

Как только завели первого — я сразу же выставил диагноз. Блатные! Ну конечно, они, дорогие! Только их и вижу последнее время. Куда же без них теперь в чекистских делах?

— Присаживайся. Как фамилия, имя, отчество? — потребовал я.

— Беспамятный Беспамят Беспамятович, — во весь фиксатый рот произнесла помятая уголовная морда, чеша в затылке татуированной рукой. На вид чуть больше двадцати, а наглости столько, сколько и за сто лет не накопить. И зубы ему уж точно не за добрый нрав и покладистость выбили.

— Дурака валять будем? — полюбопытствовал я.

— Или обнимать… Правда имени своего не помню.

— А погремуха есть?

— Ну-у, — протянул он, закатывая глаза к потолку. — Так тоже — Беспамятный!

— На что рассчитываешь? В учетах МВД твои пальчики имеются. Только забот нам прибавишь. А мы их прибавим тебе.

— А я ничего не помню, — опять выпятил губу фиксатый. — С детства памятью страдаю. Как и мои кореша.

— Ага. Не помним, значит, — кивнул я. — То, что вы все в бегах, — к бабушке не ходи. Решили помародерить?

— Просто мимо поселка шли. Водички хотели попросить. Ну или покушать. Люди-то русские добрые. Всегда помогут.

Я задумчиво смотрел на него. Вообще, типичная шайка беглых. Сдернули с зоны. Побираются всем, что плохо лежит. Или же их использует враг? А черт его знает. Не похоже, но проверять надо.

— Да конечно. Какой ты вор, — согласился я.

— Вот и я говорю…

— Ты шпион. Вы пытались проникнуть на секретный объект. Личности утаиваете. Скорее всего, заброшены в Советский Союз через Украину или Белоруссию. Какое задание? Явки, тайники, адреса? — встал я и навис над допрашиваемым.

Он продолжал по инерции лыбиться, но я ему залепил такой увесистый подзатыльник, что улыбка куда-то улетела, а глаза собрались в кучку.

— Ну? Где переходил границу, тварь фашистская?

— Да какую границу! — возмутился уголовник, моментально расставаясь с наглостью и попадая во власть искреннего возмущения.

— Ты в курсе, что за измену Родине и шпионаж смертную казнь вернули? Так что намажут тебе, враг народа, лоб зеленкой. Месяца не пройдет — примет тебя сыра земля.

— Да можно и тут их закопать, чтобы не возиться, — подал голос майор-куратор, с насмешкой рассматривающий концерт из своего уголка. — Прям сейчас.

— Не, у нас все по закону, — возразил я. — Сначала суд, потом расстрел. А не наоборот.

В общем, урка еще поерзал, а потом уже другим, жалобным, тоном загнусавил:

— С исправработ под Москвой сдернули. Хотели погулять и вернуться.

— Как здесь оказались? — напирал я.

— У Гуся тут родня живет поблизости. Через речку.

— Ага. И вы решили по пути склад подломить. А чего имена свои не называли?

— Ну, думали, соскочим.

— Ну да. На статью о шпионаже, — кивнул я. — Давай, пиши явку с повинной. Откуда сдернули. Кто предложил. Что на складе взять хотели.

— Не буду я писать!

— А, ну как скажешь. Кореша твои посговорчивее будут, как поймут, что дело уже не керосином пахнет, а динамитом дымится.

В общем, герой с фиксами явку с повинной нам все же выдал. Правда, с третьего раза. В первых двух вариантах он внаглую пытался себя отмазать, так что пришлось мне подключиться, и последний вариант был уже написан под мою диктовку — этот текст меня, конечно, устроил.

При общении с ним у меня возникла уверенность, что никакие тайны по заданию западных разведок они выведывать не собирались. Обычная уголовная шушера, обнаглевшая от гуманного к ней отношения. Исправработы вместо северов — добрый у нас стал суд. А эта мразота доброту всегда за слабость считает. Вот и наглеет.

Но все равно стопроцентной уверенности, что они не используются врагом, нет. И неизвестно, что они тут пронюхали. Поэтому явка с повинной нужна, чтобы отправить их минимум на пятерик в места настолько отдаленные, что оттуда ни писем, ни известий не приходит. Откуда они никакую весточку не передадут. И где будет продолжена их разработка — для порядка.

А к тому времени, как они выйдут на свободу, объект уже будет достроен, рассекречен и явлен миру как великое достижение советской науки и техники.

Куратор объекта кивнул, когда я ему расписывал, как надо поступить с задержанными.

— Сделаем. Не в первый раз, — кивал майор.

Покрутились мы с Добрыниным. Прошлись по стройке. Переночевали в казарме. И ближе к полудню, завершив все, что планировали, отправились в Москву.

Мимо проносились леса, поля, колхозы, поселки. Убегала под колесами дорога. Добрынин трындел, что он все-таки дойдет до Театра сатиры, потому как жить не может без их нового спектакля «Свадьба с приданым». И что ему обещали пропуск с семьей на Красную площадь на Первое мая.

В Москву добрались уже во второй половине дня. Я высадил его у Особняка с напутствием:

— Доложишься Белякову, как и что мы накопали. А я на Петровку. Поищу компромат на этих гавриков. Людей о них поспрашиваю.

— Ну да. Как на доклад, так Добрынин, — занудил мой помощник. — А как врага бить — так Шипов. Несправедливо, дружище.

— Тебе зова трубы и свиста сабель не хватает?

— Не хватает, — признался Добрынин.

Оно и понятно. Боевых подвигов и в войну, и после нее, в составе специальных групп НКВД, у него немало. И, как человека войны, его все время на эту войну и тянет. Тут мы с ним как братья…

На Петровке я быстро пробежался по этажам, забросил запросы по тем трем жуликам. В картотеке подтвердили — есть такие, числятся на исправработах в московских учреждениях. Выяснили быстренько, что два дня назад они смылись. Почему в розыск не объявили? Как я понял, что по случаю кратковременных отлучек «исправрабочих», особенно когда они не на режиме, ажиотаж поднимать не принято. Вот если возвращение затягивается — тогда розыск и по всей строгости, с переводом в зону.

Похоже, эти трое — обычное мелкое ворье, шпана без руля и ветрил. Судимы за то, что подломили какую-то хлебную палатку. Интересно, откуда у них такой блатной кураж и обильные татуировки? Может, все же посерьезнее дела за ними числятся? Ладно, теперь по камере их вывернут мехом наружу, припомнят, что было и чего не было.

В общем, собрал я справки, какие мог. Будет что Белякову показать и чем отчитаться. Любят все начальники бумаги — это у них родовой признак. Других в начальники не берут.

Завершив эту суету, я отправился в гости к Дяде Степе. И застал его на рабочем месте за странным занятием. Он сидел и задумчиво рассматривал лежащий перед ним пистолет, изъятый у Жорика Стихоплета. Хороший пистолет. Парабеллум П-08, которыми пользовались офицеры вермахта и в Первую, и во Вторую мировую. У меня тоже одно время такой был, когда партизанил, потом сменил на более современный вальтер.

— Как там наш античный герой-стихоплет? — Я устроился на стуле и с удовольствием вытянул натруженные в беготне ноги.

— Признался, — с удовлетворением сообщил Дядя Степа. — В первый раз в жизни. Обалдел, когда узнал, что мы не из какой-то таинственной организации, а просто развели его, как дите. Но деваться уже некуда. Явка с повинной. Раскаялся, сволочь. Да и шкета его раскололи. Двойное убийство раскрыто.

— Про героев все бредит и стихи читает?

— Точно.

— Интересно, он правда такой или начинает косить под психа, чтобы соскочить?

— Правда такой. И дурдом по нему плачет. Как и по тысячам таких же выродков.

Дядя Степа был явно в философско-упадническом настроении — с ним такое случается от тягот сыскной жизни.

— А чего вещдок так пристально рассматриваешь? Ищешь скрытые смыслы? — ехидно осведомился я.

— Ты хоть представляешь, что это?

— Пистолет парабеллум П-08, магазин на восемь патронов, калибр девять миллиметров. Нет? Ошибаюсь? — хмыкнул я.

— Великий уравнитель — так называют короткостволы американцы. Бог создал людей разными, а Кольт сделал их равными. Страшная штука.

— И не поспоришь. С этим инструментом смерть становится непозволительно доступной.

— Вот именно! Притом для широких масс. Не каждый может глушить топором людей. Даже очень немногие — слишком большие душевные и физические усилия. А на спусковой крючок вполне способен нажать даже ребенок… Смерть становится не просто доступной. Нет тяжести от содеянного. Не надо отмывать руки от крови. Движение пальца — и все.

— Будто игра.

— Вот ты понимаешь… Пистолет — страшная вещь. «Кольт сделал всех равными». Но кого-то и вознес над другими — над теми, у которых кольта нет. А уж если с головой плохо, если ты садист по рождению или конченая гнида по воспитанию — то все, тушите свет. Начинается такая кровавая каша, что даже нацисты отдыхают! Все человеческое уходит. Остается только пистолет. Ощущение превосходства. И еще — жертвы. Такие жалкие в их глазах, беззащитные.

— Волшебный предмет, — хмыкнул я. — В уродах поднимает все самое темное. И вместе с тем это надежная защита в руках защитников.

— Красиво сказал. И по сути верно.

Дядя Степа вытащил из сейфа папку с подшитыми документами, справками, записками.

— Вот! Хроники этих «героев-стрельцов» в Москве. За многие годы! Кровавый след.

Он начал листать страницы и комментировать:

— Сорок седьмой год — двести трупов с огнестрельными ранениями по столице. Оружия завались было. С фронта многие привозили, потом утрачивали. На милиционеров нападения одно за другим шли с целью завладения табельными пистолетами. На заводе «Серп и молот» трофейное оружие должны были переплавлять, так его оттуда сотнями воровали. Так что ватага без нагана уже и не ватага была, а так, недоразумение. Каждый жалкий человечишка хотел стать сверхчеловечишкой. И как тут без ствола?

— Крыса со стволом косит подо льва. Но в душе остается крысой, — заметил я.

— Или мокрицей. И тут страшны не матерые опасливые урки. А молодая шпана — трусливая и самоутверждающаяся. Или просто тупая до невозможности. Вот, лично брал слизняка. В двенадцать часов ночи на Рождественском бульваре гуляет с такими же недоносками, в кармане пистолет, который спер по случаю. Видит женщину и стреляет в нее. Битый час его спрашивал — зачем? Только носом хмыкает и плечами пожимает — не знает, захотелось ему…

Дядя Степа перевертывает страницу.

— Другая шайка. Такие же молодые дегенераты. Заходят в дом в деревне Троице-Голенищево, первый попавшийся, где нищета голодная. Предводитель убивает выстрелом хозяйку, колдовавшую на кухне над примусом. Ничего не берут, потому что брать нечего. На следующий день на шоссе эта гнида убивает старушку. Ничего не берет. Зачем убил? Пожимает плечами. А потом лыбится: так весело же было!

Следующая страница.

— А этот подонок. Ходил год за девушкой. Строил из себя влюбленного. Цветы дарил. А вечером, когда она на его притязания отвечать отказалась, просто застрелил. Когда милиция пришла его брать, ну, знаешь, все как обычно: «предъявите документы», то да се. Он и предъявил пистолет. И застрелил милиционера… А вот налет на магазин — убит директор, кассирша и случайная покупательница… Расстреляна семья — муж, жена и пятилетний ребенок. И никаких достоевских страданий героя-душегуба Раскольникова — мол, тварь я дрожащая или право имею? У них всех твердая уверенность, что они на любое скотство право имеют, а вокруг одни твари дрожащие.

Дядя Степа отодвинул папку от себя.

— А знаешь, что больше всего пугает. Их смех и беззаботное веселье. Пойдут положат семью с маленькими детьми. А потом за бутылочкой горькой хохочут, вспоминая, кто как дергался, кто что орал, когда пулю получил в живот. Весело, понимаешь. Им весело. Они вообще по большей части ребята веселые. Нечисть эта больше всего любит смеяться. До колик.

— Думаю, это такой способ поставить себя выше жертвы, страдания которой заслуживают только веселого ржача, — кивнул я.

— Может быть… Ты не представляешь, как я ненавижу эту кровавую мразь, — процедил Дядя Степа, и лицо его стало каменным. — Их жечь надо. Без пощады! Каленым железом!

— Э, брат. Тебе не в розыске надо работать, а в инквизиции.

— А что? Может, и так. Ведь они не просто преступники. Они одержимые!

В принципе, он прав. Я сам не раз сталкивался с такими весельчаками. Насмотрелся и на кое-что похуже. Как на Западной Украине одержимые бандеровцы насаживали маленьких детей на колья, а их родителей живьем перепиливали двуручной пилой. Как вырезали целые деревни, не оставляя никого, даже домашних животных. Когда мы к стеночке их ставили, обычно у них смех проходил. Хотя некоторые продолжали лыбиться до самой своей пули.

Церковники вообще утверждают, что весь смех в мире от бесов. Врут. От бесов только бесовский смех. После бесовских дел и мыслей.

А Дядя Степа что-то не на шутку разволновался. Он глубоко вздохнул, переводя дыхание. Встал, взял двумя пальцами парабеллум, как склизкую жабу, и бросил в металлическое чрево сейфа.

— Вроде порядок в Москве навели, — отметил я.

— Относительный порядок. Столько оружия наизымали. Стольких «стрелков» сняли. Но навели. Ценой жизни наших сотрудников. Однако чуть расслабишься, и опять это зверье из всех нор повылазит.

— Слышь, Степан, что-то мы с тобой в бездны софистики о несовершенстве мира углубились. Сложно это все для моего прямолинейного чекистского понимания. У нас сейчас с тобой все проще. Нам путеводную нить Ариадны тянуть надо.

— Тогда уж не нить, а цепь Цербера, — хмыкнул Дядя Степа. — Следующее звено цеплять. А на конце твой кастет. И его хозяин.

— Тоже, наверное, «сверхчеловек».

— Вестимо.

— Так что у нас дальше в планах?

— Пушкино надо шмонать. Искать концы тех двоих балбесов, что на Дольщика работают.

— За чем дело стало?

— Да ни за чем. — Он кинул взгляд на часы на стене. — Уже пора. В Пушкино сегодня собирается такой джентльменский клуб профессиональных уголовников. По-нашему — малина. Вот пойду и спрошу их: «Милицию не ждали? А мы пришли».

— Ты что, один в бой намылился? — удивился я.

— Обижаешь! Уже два автобуса оперов из Дзержинского района моторы греют. Ты в деле?

— А как же. — Я постучал ладонью по подмышечной кобуре.

— Только не стреляй слишком. А то прокурор за уголовников обидится. Они ему дороже любого милиционера.

— Это знакомо.

— Ты на машине?

— Да.

— Ну, тогда шашки вон, в седла!..

Стол заставлен бутылками с синеватым мутным самогоном, завален продуктами, в том числе деликатесами. В углу одноногий баянист задорно наяривает на своем инструменте модный фокстрот. И братва в наличии — обильно татуированная, разношерстно одетая, от обносок до дорогих костюмов. Присутствовали и дамы.

Трое гостей пляшут — со вкусом так, самозабвенно. Еще четверо заговорщически шушукаются за столом. В стол воткнута финка — это наверняка что-то значит, но меня не особо интересуют уголовные обычаи, традиции и предрассудки.

Такую картину мы увидели, ворвавшись в помещение.

Операцию готовили заранее. У здания Дзержинского РОВД собралась приличная сила. По автобусам, и вперед — на врага.

Едешь через Марьину Рощу по Новомосковской улице, и справа открывается убогий поселок — Пушкинский студгородок. Двухэтажные, некогда чистенько отштукатуренные, а ныне до ужаса обшарпанные бараки.

Вообще место это колоритное. Приходилось бывать. Обитал тут у нас объект оперативного интереса — фельдшер в медицинском пункте. Ни при чем оказался, так что, наверное, до сих пор работает.

В тридцатые годы здесь возвели несколько десятков двухэтажных бараков — такое специфическое общежитие для студентов, чтобы те постигали науки и готовились влиться в ряды строителей социализма в более-менее комфортных условиях — то есть чтобы крыша над головой была. А еще заселяли строителей.

Между бараками была неухоженная земля, постепенно превратившаяся в огороды на бескормицу. Имелись тут и достижения цивилизации — магазины, студенческая библиотека, дешевая столовая. Даже детсад со школой и спортивные площадки. С самого начала строилось все как времянка — пока не вырастет вокруг город-сад, — но нет ничего временного, что не стало бы постоянным.

Бараки так и стояли, пережив войну. Студентов там становилось все меньше. Заселялся самый разный народ. В числе прочих люди неоднозначной судьбы и подпорченной биографии. А с ними пришли и малины, притоны — чтобы все как у людей.

Уже стемнело, когда милицейские автобусы подкатили к студенческому городку. Звенели совсем рядом неторопливо ползущие в центр семнадцатый и тридцать девятый трамваи — их путь лежал через Крестовский путепровод и Рижский вокзал. Сразу бросался в глаза гордо, как крепостная башня, возвышающийся на пригорке во дворе высокий сортир, окруженный помойкой. А рядом длинный-предлинный барак — наша цель. На первом этаже окна горят и слышится залихватская музыка.

Мы двинули вперед, на захват укрепления, пленных и трофеев. И в просторной комнате, похоже, объединенной из нескольких клетушек — прям бальная зала, — увидели эту культурную идиллию.

— Угрозыск! Всем оставаться на местах! — прокричал здоровенный, напоминающий по сложению платяной шкаф, оперативник из Дзержинского отдела милиции, угрожающе размахивая табельным ТТ.

— Атас! — Ответом ему послужил истошный женский крик.

Один из мирно отдыхающих татуированных тут же сиганул в окно — повезло ему, что оно было открыто, иначе порезался бы. Впрочем, этот отчаянный гимнастический прыжок ему не помог. Под окнами его ждали с нетерпением и приняли в ласковые, но сильные руки. Оттуда только и слышалось:

— Лежать, сука!

— Пустите, волки! Больно-о-о!

Баянист и не собирался прекращать игру. Он вообще не обращал внимания на происходящее — им полностью овладели музы. А играл он, надо отметить, восхитительно.

В самом центре помещения долговязый татуированный уголовник самозабвенно танцевал с толстой, ярко накрашенной бабищей в платье из стремительно входящего в моду крепдешина. Как начался шум и появились незваные гости, он покаянно вскрикнул что-то типа: «Извини, Натаха». И что есть силы толкнул ее на стену.

Бабища всей немалой массой впечаталась в стенку — ей-богу, как слона уронили. И пробила ее — стенка оказалась из хилой фанеры. Открылось какое-то тесное подсобное помещение с ведрами, бадьями. Туда и сиганул танцор. А за ним устремился еще один урка в тельняшке.

Закон природы. Когда приходит человек на кухню, тараканы разбегаются — кто, конечно, сможет и кому не прилетело тапкой. Вот и эти тараканы норовили сигануть в щели.

Сильно не раздумывая, я устремился за беглецами в пролом. Ничего поделать не могу — такой вот инстинкт волкодава. Бежит — значит, надо догнать и придушить. Хотя и без меня было кому догонять…

Господи, кто эти бараки строил? Есть же линейка, угломер — и все с ними получается отлично, прямо и перпендикулярно. Так бы и строили. Откуда же берутся эти нескончаемые входы, выходы, коридорчики, лестницы и закутки?

Шедевральный был барак. Всем баракам барак. Строителям критского лабиринта было бы чему тут поучиться. Путь по коридорам был запутанный. По обе стороны — дощатые хлипкие двери, за которыми теплилась загадочная, активная и полная страстей жизнь.

Все время нужно было подпрыгивать и уворачиваться, чтобы не налететь на ведро или лоханку, которых здесь через каждый шаг. Одно ведро я все же сшиб, и по полу растеклись отборные помои — наверняка кто-то свинью откармливает. Санки, грабли, раскладушки — чего тут только нет, что цепляет тебя, как корни в лесу, и не дает настигнуть убегающую дичь. И все в полутьме, разгоняемой слабенькими лампами на десяток свечей.

Дверь одной из комнат неожиданно открылась передо мной, и я ударом ладони вернул ее обратно, снося внутрь, может быть, какого-то хорошего человека, вышедшего по каким-то своим добрым делам.

Еще кто-то попытался высунуться из другой комнаты, но тут же спрятался. И правильно. Тут вам не просто так погулять вышли. Тут вам погоня!

Сзади слышались ругань и топот. За мной бежали такие же азартные волкодавы, покрикивая для порядка:

— Стоять! Пристрелю!

Один из беглецов сиганул в боковой проход, и топот шагов устремился за ним. А я вцепился в танцора. Чем-то он мне приглянулся. Хотелось с ним поговорить с глазу на глаз.

Боковая лестница уходила наверх. Перескакивая через пять ступенек, я поднялся туда — в освещенный жалкой лампочкой коридорчик. В конце еще одна лестница — на чердак. Около нее я и настиг беглеца.

— Замер на месте! — прикрикнул я.

Танцор, уже поставивший ногу на ступеньку, резко обернулся. И мне в пузо уставился черный зрачок чего-то огнестрельного — какого-то самострела, который, впрочем, вполне может сделать приличную дырку в животе.

Черт, ну что за судьба такая! Мои коллеги за всю жизнь только в тире и стреляли, из-за стола не вылезают — кипы бумаг протиснуться не позволяют. А в меня то ножами тыкают, то из огнестрела палят. Вон вся шкура уже дырявая — такую задорого не продашь. Утихли бои, прошла война, закончилось послевоенное лихолетье, а в меня все тыкают ножами и стреляют. Чего так? Судьба или неугомонность? Неважно. Важно выжить сейчас. И здесь.

До танцора было рукой подать. И я понимал, что он непременно нажмет на спуск. Уже нажимает.

Поэтому я просто рухнул на пол, пролетев вперед и ударив его всем своим телом по ногам.

Он как кукла не только перелетел через меня, но еще и перекувырнулся через голову. А что, красиво вышло. На борцовских соревнованиях в цирке могу выступать с этим номером.

Самострел вылетел из рук бандита. А сам бандит, поскуливая, лежал мордой в пол, пытаясь подняться.

Поднялся первым я. Перевернул подлеца на спину. Вдавил в грудь колено. И только теперь извлек из подмышечной кобуры браунинг.

— Конец тебе, — прошипел угрожающе.

— Не стреляй, начальник! — загундосил танцор. — Бес попутал!

И вдруг я решил сыграть. Что-то толкнуло меня. Шанс был не больше, чем вытянуть выигрыш в лотерею. Но я попробую.

— Поздно!

— Мент, сговоримся. Я в бегах с северов. Рыжевье оттуда прихватил!

— Лучше скажи, где Леха Пятак. Ну или Клещ на крайний случай. И мы квиты.

— Про Клеща не знаю! А Пятака полгода назад видел! Он теперь гордый. По большим делам пошел. Хрустов немерено на кармане! Прям фраер козырный!

— Где его искать?!

— Люська, погоняло Хрюня. Он с ней хороводился. Еще когда она под него и его гопарей заманивала прохожих в подворотни. Карманы им там чистили.

— Где ее искать?

— На выселках она! За сто первый километр…

— Ладно, живи, бродяга…

Кастет из темной, с синим отливом, отличной стали так и просился в руку… И еще он был с восьмиконечной звездой на ударной поверхности.

— Гладкая вещица, — оценил я.

— Немецкое качество, — кивнул майор Артеменко, худощавый, с длинным лошадиным лицом, жилистый и какой-то бледноватый, с мешками под глазами. Похож на сильно заработавшегося человека. — Специальный заказ для Шуцманшафт-команды «Стальные когти».

Да, отлично сработанная игрушка. Все же немцы непревзойденные мастера в работе с металлами. Надежная вещь — ничего с ней не будет и через тысячу лет. И восьмиконечная звезда будет все так же разбрасывать свои лучи и стремиться впиться в человеческую плоть.

Я вдел пальцы в отверстия и шевельнул рукой. Кастет сидел как влитой. Как раз под мою ладонь. И откуда-то из темной глубины сознания поднялось, как хищная глубоководная рыба, совершенно иррациональное желание по чему-нибудь или, еще лучше, по кому-нибудь врезать. Притом настолько явственное, что я даже стиснул зубы, отгоняя его.

Майор, кажется, уловил мои чувства, посмотрел с пониманием. И пояснил:

— Досталось нам с десяток таких. Парочка от их владельцев. Остальные еще в упаковке — они так и не нашли своих хозяев.

— Будто какая-то темная сила в нем, — усмехнулся я.

— Да уж куда темнее. Берешь в руки — и невольно озноб пробирает. Особенно когда знаешь, кем они использовались.

— Многие знания — многие печали. А то и ужасы. — Я со стуком положил кастет на стол у окна в кабинете на Лубянке, тесно заставленном сейфами и картотечными шкафами.

Оказался я тут по начальственному мановению руки. Беляков утром протянул мне листок бумаги с записанным его каллиграфическим почерком телефоном и именем. Сказал, что майору Артеменко, из отдела по розыску военных преступников, есть что рассказать мне о злосчастном кастете со звездой.

Я тут же созвонился. Майор обрадовался:

— Возможно, наши интересы пересеклись. Ищем одного и того же человека. Подъезжайте. Лучше побыстрее.

Я и подъехал. Поднялся на указанный этаж, нашел кабинет, принадлежащий второму отделу разыскного управления. Там меня ждал Артеменко. С кастетом. Который я теперь имел возможность рассмотреть со всех сторон.

— Ты в курсе вообще, что такое «шумы»? — спросил майор, с самого начала встречи предложивший по-простому перейти на «ты».

— И слышал, — кивнул я. — И видел. И повоевать с ними пришлось.

— Где? — заинтересовался Артеменко.

— Партизанил на Украине, — пояснил я.

Да уж, бойцов карательных батальонов Шуцманшафт — вспомогательной полиции, — мы ненавидели не меньше, чем немцев и бандеровцев. Может, даже еще сильнее. Сколько же они крови пролили! Сколько женщин, детей заживо в хатах и амбарах сожгли!

Всего на оккупированных фашистами территориях во вспомогательной полиции служили где-то три сотни тысяч подлых предателей, из них треть — в «шумах». А это сотни батальонов. Пощады мы от них не знали, но и сами не давали.

— «Стальные когти» — это была особая команда, — пояснил майор. — С историей. Со своей палаческой гордостью. Относилась она к так называемым белорусским батальонам. Все «шумы» носили ярко выраженный национальный окрас. Такая у германца была сортировка унтерменшей, фактически для них животных, по породам и происхождению.

— Это нам известно, — криво улыбнулся я.

Действительно, было огромное количество прибалтийских, украинских, белорусских, крымско-татарских «шум». Русских не было. Но полицаев и из русаков хватало.

— Сформированы «когти» были в Белоруссии, в той части, что перед войной отошла СССР от Польши. Там многие советскую власть так и не приняли. Но больше всего отличился этот отряд в Локотской республике.

— Помним, как же, — кивнул я. — Столица — поселок Локоть.

— Был такой позор. Немцы решили устроить что-то вроде витрины своего доброго правления в отношении благодарных им за оккупацию славянских народов. На откушенных у Брянщины, Орловщины и у курян территориях с населением больше полумиллиона человек от щедрот душевных объявили республику, притом независимую — даже звучит смешно. Мол, они в дела «суверенного государства» не лезут, там свои законы, суды и тюрьмы. И, надо сказать, сумели пыль в глаза пустить. В Локоти даже театры и кино работали. В благодарность за щедроты всякая скопившаяся там предательская сволочь сорганизовалась на помощь немцам в Русскую освободительную народную армию. Больше десятка тысяч штыков.

— А чему удивляться? — подал я голос. — Расклады в тех местах знал хорошо. — Исторически народ там гниловатый собрался. Очень много недобитого и прощенного кулачья, антисоветчиков.

— Не без этого. В общем, покуролесила эта РОНА. И с партизанами отличилась. И с мирными жителями, особенно с евреями. Чудовищные преступления на ней. Вон, одна их Тонька-пулеметчица — штатный локотский палач — из своего максима расстреляла больше тысячи человек. А сама выжила. Как черти ее хранили.

— Как же такую мразь земля носит? — возмутился я. — Нашли хоть?

— Пока нет. Мы знаем, что жива, гадина, и, скорее всего, затаилась где-то у нас. Но страна большая. В каждый погреб не залезешь.

— Найдете хоть?

— Ну не сейчас, так через десять лет. Или двадцать. Но тварь никуда не денется… Вон, — майор показал на картотечные шкафы, — не счесть, сколько этой мрази в розыске. Сколько иуд при немцах нутро свое гнилое показали.

Понятно теперь, чего майор такой изможденный. Работа у них тяжелая, кропотливая, и конца-края ей не видно. Военные преступники — полицаи, члены расстрельных команд, власовцы. Многим повезло уйти с немцами на Запад, а потом попасть в зоны оккупации союзников. А те наших предателей если и возвращают, то только ночью и на парашютах, в качестве шпионов и диверсантов. Но много этой сволочи никуда не уходило, а сразу затихарилось на просторах страны. Меняли личины, подделывали документы или брали их у убитых советских солдат. Выявили мы их десятки тысяч. А сколько их еще на свободе, притом привыкших и умеющих убивать, ненавидящих советскую власть. Прощения им нет и быть не может. Какое бы время ни понадобилось на розыск, а все равно они должны держать ответ перед народом. Потому что иначе нельзя.

— И что с этой полицайкомандой? — вернул я разговор в нужное мне направление.

— Так вот, «Когти» были элитным подразделением и в Локоти присутствовали как бы со стороны. Немцы их использовали в самых грязных акциях, в которых опасались задействовать РОНА. Они вместе с айнзатцкомандами СД работали — теми самыми, что решали еврейский и славянский вопрос массовыми казнями. «Когти» от души погуляли в Локоти. Потом в других регионах России. Отличились в Белоруссии.

— Кастеты только им такие выдавали?

— Да. Это такой предмет гордости. Куратор их от СД гауптштурмфюрер Клаус Петерман лично такое придумал. Это как отличительная черта, вроде гвардейского знака. Этот палач поднимал таким образом боевой дух своих кровопийц. Сплачивал, так сказать, коллектив. Кровью и такими вот финтифлюшками.

— И как, сплотил?

— Сплотил. «Когти» этими именными кастетами страшно гордились. Даже соревнование было, у кого лучше получается ими людей забивать. «Пуля — дура, штык — дурак, кастет — молодец» — такая вот присказка между ними ходила.

— Какова судьба этого подразделения?

— Во время освобождения Брянщины пощипали их и наши армейские части, и партизаны. Большинство «когтей» были убиты. Кто-то дезертировал. Но наиболее верные и живучие шли за немцами. И те по традиции поручали им самую грязную работу. Почудили они в Югославии. Во Франции. А потом следы теряются.

— Никого не нашли после победы?

— Никого. Были кое-какие наметки. А тут еще твой кастет возник.

— Может, кому постороннему по случаю достался? — спросил я.

— Все может. — Майор на миг задумался, будто собираясь с мыслями. — Но есть нюанс. Ты говоришь, нескольких человек этим кастетом убили. Притом убивал, похоже, профессиональный агент-боевик.

— Все правильно.

— А зачем профессионалу фактически свою визитную карточку оставлять? Есть же нешуточный риск, что следственные органы все его убийства свяжут воедино по характеру телесных повреждений и орудию преступления, выявят серию.

— Кураж?

— Вот именно. Кураж бойца «Стальных когтей». Для которого эта вещь знаковая. Это символ его власти и служения. Это то, что дает таким выродкам держаться на плаву и полностью не рухнуть в пучину безумия. Это и его любимый инструмент, и спасательный круг. Он оставляет на местах своих акций свою метку. Пусть даже и рискуя засыпаться. Кураж этот выше осторожности. Так что полицай из «когтей» это. Он, тварюга.

— Полицайкоманда. Югославия, Франция. Разведшкола. Вербовка американцами. Заброска, — составил я вслух логическую цепочку. — Очень может быть… Есть у тебя что на этих «когтей»?

— Есть. — Майор подошел к шкафу, вытащил две увесистые папки. Протянул мне.

Я стал листать документы, ощущая, как в груди поднимается священная ярость. Задокументированные «подвиги» полицаев и айнзатцкоманды «F». Сожженные русские и белорусские деревни. Расстрелянные еврейские семьи, которых порой еще живыми сбрасывали во рвы и закапывали тысячами. Все как обычно — какое-то потустороннее зверство.

Список подразделения «Стальные когти». Полторы сотни фамилий. На некоторых фигурантов имеются какие-то сведения и даже фотографии. Другие вообще не установлены.

— Как мне все это скопировать? — спросил я.

— Я подошлю основные материалы, — пообещал майор. — Сегодня же. Спецпочтой.

— Годится. А кастет? Дадите попользоваться? — хмыкнул я.

— Только бить им никого не надо.

— Не буду. Лишь судебному медику покажу.

— Забирай, — махнул рукой Артеменко. — Только с возвратом.

— Если что будет по «когтям», держи в курсе.

Майор помялся, потом все же решился:

— А, ладно. Слушай внимательно. У нас есть информация, что один из «когтей» на Кавказе закрепился.

— Чего тогда не выявили и не взяли?

— В горах абрекствует. Там можно годами прятаться и налеты совершать.

— Кавказ, — задумчиво протянул я. — А ведь бьется.

— Что именно? — заинтересовался майор.

Я объяснил, что диверсант использовал шайку, которая занималась похищением машин. И гнали их куда-то на юга, скорее всего, на Кавказ. Так что связь четкая прослеживается.

— Еще интереснее, — задумчиво произнес майор. — Мне кажется, я даже знаю, как их легализовали.

— Как?

— Пока секрет. Сначала подработаем информацию. Тянуть не буду. Тут же сообщу, как только можно будет…

На майские праздники погода в Москве удалась на славу — днем термометр поднялся до двадцати градусов. Как удались и сами праздники.

С раннего утра у заводов, институтов, учреждений собирались в колонны радостные люди. Развевались красные флаги и транспаранты на новых проспектах, около недавно вознесшейся к небесам грандиозной высотки на Котельнической набережной и строящегося университета. Будто какая-то добрая и светлая волна прошла по столице, разглаживая уставшие лица людей, принося улыбки и надежду.

Я сам был заражен этим светлым настроением. И еще — мне посчастливилось побывать на Красной площади вместе с давно мечтавшим об этом Добрыниным и его семьей.

Здание ГУМа напротив Мавзолея было украшено огромными портретами Ленина и Сталина, гербом СССР. Парад, как всегда, внушал ощущение мощи и чувство восторга. Все же есть в марширующих военных колоннах что-то родное, главное, изначальное, что тлеет в душе каждого советского человека. И приветствия маршала Говорова, объезжающего на белом коне коробочки академий, военных училищ и войсковых частей, и стройное «ура» в ответ — все это отдавалось каким-то упоением в каждой частичке моего существа. Добавлял восторга и рокот проносящихся над головой военных транспортников, реактивных истребителей. И рев танков.

Мог я рассмотреть издалека на трибунах Мавзолея самого Сталина и членов Политбюро. Речи звучали торжественные, пусть где-то формальные, но тоже отзывающиеся в нас чувством причастности к огромной стране и к великим делам.

Потом были колонны московских трудящихся. От заводов, от районов. Маршируют физкультурники, пионеры. Одна девчонка в красном галстуке преподносит букет Сталину под бурные аплодисменты. Энтузиазм, счастье на лицах. Транспаранты, флаги и цветы в руках.

В общем, не даром столько сил и средств уходит на празднование Первомая. После этого чувствуешь себя обновленным и окрыленным, как бы ни глумились злопыхатели, изображая все это лишь пропагандой.

Но витать в облаках мне долго не дали. Суровая реальность напомнила о себе. На третье мая у нас была намечена операция в Марьиной Роще — там уж света и оптимизма явно недоставало.

Марьина Роща — оплот московского бандитизма. Большинство столичных ватаг, шаек, банд находит свою приют в этой мешанине улиц из деревянных и кирпичных домов, сараев, промышленных зон. И половина масштабных операций московского угрозыска — это шмоны в Роще.

Знакомы эти края мне не понаслышке. В позапрошлом году мы с Дядей Степой здесь брали диверсантов. Тут нас чуть не уложили гранатой. Да, есть что вспомнить. Ностальгия.

Дядя Степа обслуживал эту территорию еще в те времена, когда работал в отделении, знал ее, как свои пять пальцев.

— Вон, — показал он на неказистый двухэтажный кирпичный дом, в подвале которого, в комнатке-каморке, как у папы Карло, обитал наш древесностружчатый фигурант.

Улочка шла в сторону Рижского вокзала. Как раз в те места, где Турка приземлили. Все вроде сходится.

Наводку на адрес получил Дядя Степа. Он нашел ту самую Люську Хрюню — она действительно обустроилась за сто первым километром, в Александрове, выселенная из столицы за аморальность и противоправное поведение. Оперативнику она обрадовалась, как неожиданному лотерейному билету, и тут же, даже без понуканий, сдала своего хахаля с потрохами — исключительно в порядке женской мести за жесточайшие обиды. Точнее, бывшего хахаля.

— Ирод он! Нашел бабешку посмазливее, а меня за борт! Как княжну какую!

— Какую княжну? — полюбопытствовал Дядя Степа, решив, что это уголовная кличка и речь о какой-то криминальной истории.

— Стеньки Разина княжна. За борт он ее тогда.

— А, понятно. Фольклор, — кивнул Дядя Степа.

— Чего ругаешься при женщине? — возмутилась Хрюня, кокетливо поправив похожие на мочалку волосы.

Неудивительно, что Пятаку захотелось кого посмазливее. Сама Хрюня, потеряв передние зубы, а вместе с ними и значительную часть привлекательности, выглядела теперь непрезентабельно, но лучилась дурной энергией и идиотским оптимизмом.

Пришлось тащить ее в Москву. Она и показала дом, а также подвал, где ютился Леха Пятак.

Милицейские разведчики присмотрелись к адресу. Пятака там не было. Однако выяснили, что время от времени появляется. Установили пункт наблюдения, притом с большим трудом — место такое, все на виду. И стали ждать.

Погода испортилась, похолодало и капал мелкий противный дождик.

Долго, слава богу, ждать не пришлось. Объявился голубчик в субботу вечером. С каким-то свертком под мышкой. Наверняка где-то что-то стащил — привычка такая, а она вторая натура. Об этом разведка незамедлительно сообщила Дяде Степе. А тот отзвонился мне.

— Поехали Пятака брать, — предложил он, не без оснований считая, что мы с ним уже образовали слаженный боевой отряд. — Тепленького.

Поехали так поехали.

Добрался я до Петровки. Там ко мне в машину набились Дядя Степа с оперативниками. За нами зацепилась эмка убойного отдела.

Дальше Дядя Степа указывал, куда рулить, где оставить машины. И как выдвигаться. Лучше его проводника по этим краям во всей Москве не найти.

— Полбин и Матюшкин, обходите с той стороны, отсекаете пути отхода. Пашка и Лева — мы входим в адрес, — распределял он деловито.

— Как? Дверь вышибаем? — спросил оперативник.

— Дворника возьмем. Пусть он под каким-нибудь предлогом попросит открыть.

Поначалу все шло просто идеально. Рассредоточились. Просочились к дому. Перекрыли пути отхода. Разбудили дворника. Тот, конечно, помочь согласился сразу. Вообще, в Москве дворники все считаются внештатными сотрудниками милиции. В местное отделение отчитываться ходят.

— Я ему таз металлический как-то дал, — сказал дворник. — Сейчас попрошу вернуть.

— Сойдет, — кивнул Дядя Степа.

Пустили дворника вперед. Сами подобрались к двери — в подвальную квартиру шел отдельный вход, со двора. Встали по обе стороны, чтобы сразу ворваться и уронить открывшего дверь. Первыми войти должны были я и Дядя Степа — у нас наиболее подходящие для этого кондиции и опыт. Так что возьмем и даже не запыхаемся.

Дворник занес руку, чтобы начать барабанить по двери. И тут со стороны дощатых сараев, занимавших больше половины огромного двора и запутанных, как лабиринт Минотавра, донесся громкий зычный голос:

— Пятак! Менты! Вали!

Вот же облом! И откуда только возник и куда унесся этот голосистый черт? Мелькнул черным силуэтом и растворился в лабиринте сараев, сейчас уже просквозил через дворы. И не догонишь — нам Пятака брать надо.

Ладно. Не хотят люди по-хорошему, будем действовать грубо.

В окно не пролезешь, оно вросло в землю чуть ли не полностью. Значит, деревянную дверь вышибать будем.

Дядя Степа от избытка чувств врезал по двери ногой и взвыл — она была сработана качественно и устояла. Лишь бы ногу не сломал.

— Позвольте поучаствовать. — Я отошел на шаг и со всей дури врезал ногой.

Хорошо быть здоровым, массивным и полным сил. Дверь я вышиб с одного удара. Правда, в каблуке ботинка что-то хрустнуло — придется менять, наверное. Но это сейчас не важно. А важно, что проход в подвальную комнату открыт. Да уж, сегодня у нас такой вот вечер открытых дверей.

— Пятак! На пол! — заорал я, врываясь в комнату, споткнувшись о порожек и едва не растянувшись на полу. В руке пистолет, лицо страшное, голос — даже не голос, а рык.

И все впустую!

Вот же нелегкая, ну как он успел?! Полминуты мы буквально потеряли. А он уже прошуршал, как крыса, в дырку в полу.

На самом деле в досках пола была приличная дыра, еще недавно прикрытая фанерой и половиком. Теперь она зияла чернотой и вела куда-то в подвал.

— Трубами ушел, скот! — воскликнул Дядя Степа. Вытащил и зажег фонарик, который всегда таскал при себе. — Пошли!

Вся земля под Марьиной Рощей изрыта стоковыми трубами, канализацией, подвалами. В этот подземный город и вел проход.

Пятак наверняка знал, куда идти. А мы представляли это с трудом. Особенно когда трубы ветвились.

Дядя Степа присмотрелся.

— Вон след! Туда двинул!

Двигаться приходилось осторожно и чутко. Фонарь в темноте, конечно, вещь хорошая, освещает путь и не дает провалиться в какую-нибудь шахту. Но он же является и отличной мишенью.

Времени мы потеряли много, так что вряд ли настигнем беглеца. Сейчас он выберется наружу да и двинет галопом через огороды — только его и видели. И где его искать, шустрого такого?

Один раз свернули в тупик, где сверху капала вода, просачиваясь за водоотводную решетку. Вернулись. Еще метров через сто забрезжил свет. И мы поднялись наверх, жадно ловя ртом свежий воздух, — все же в этих туннелях такой смрад и духота, что можно просто сдохнуть.

Туннель вывел на заброшенную площадку между сараями. В центре насыпь, там и был выход, прикрытый дощатым щитом.

Гиблое место. Притом в прямом смысле. Рядом с насыпью лежало тело. Еще дергавшееся, но не имевшее шансов на дальнейшее существование.

— Пятак готов! — севшим голосом произнес Дядя Степа.

Да, тело было, несомненно, Леши Пятака. В фартовом костюмчике, который теперь его уже не порадует.

Причина смерти? Голова разбита. Хорошо так. Со знанием дела. Били так, чтобы больше не встал.

Я наскоро обыскал тело. За поясом приткнут наган. Деньги — приличная пачка. Другой карман полон мелочи. Умилила шоколадка «Гимн», надкусанная. Сластена был. Зубы ведь мог испортить раньше времени. Но теперь ему уже ничего не страшно.

Брезгливо, конечно, этим заниматься, но работа такая, никуда не денешься. Я залез в карман его брюк. Нащупал какую-то бумажку. Бумажки при обыске найти — это порой важнее нагана. В бумажках много чего может скрываться.

Сложенный вчетверо желтый лист. Я развернул его и присвистнул.

Наверху надпись печатными буквами «Схема Амальского рудника». Внизу сама схема. И пометочки. Притом пометочки знакомые.

Ух ты. Нашли там, где не ждали. И что не ждали.

Да, прав я во всем. Бумажка — это сила. И все теперь сложилось в почти законченную картинку. Сошлись все концы. И кастет. И кражи машин. И пятнадцатая лаборатория.

Теперь есть чем успокоить руководство. И можно ставить если не точку, то жирную запятую в этой истории…

На втором этаже я остановился около Доски почета. Лучшие люди. Научные сотрудники, секретарь партийной организации. Официальные фотографии, лица строгие, открытые и вместе с тем принципиальные — набили руку фотографы на таких парадных портретах.

Сосредоточенные, но хорошие лица. Лица тех, кто честно тянет лямку. Кто своим неустанным трудом создает ядерное оружие. Кто, в общем-то, такой же герой, как те солдаты, которые не пустили в сорок первом врага в Москву. Если бы не эта армия трудяг, то и Москвы, может быть, уже не было бы. Были бы радиоактивные развалины.

И среди них прячется враг. С таким же честным лицом. С таким же завидным усердием в работе. Вон он, на видном месте. И это не просто фотопортрет, а эдакая двуличная личина.

Пока я прогуливался по ковровой дорожке, изображая живую заинтересованность, ко мне наконец подскочил старший лейтенант Валеев. Мрачный и решительный.

— Все готово, товарищ майор, — отчеканил он. — Люди предупреждены. Можно начинать.

— Ну, три раза тьфу, чтобы не сглазить, — произнес я. — Начинаем, коллега…

И мы начали.

Такого эти стены еще не знали. «Всем оставаться на местах. Будет произведен обыск!» И все такое прочее.

Никто тут не хотел верить в происходящее. Но факт обрушился на сотрудников лаборатории, как метеорит. Чекисты все же нашли шпиона, о котором шептались в курилках после гибели двух сотрудников. И кого! В голове у работников «пятнашки» это укладывалось с трудом!

Врио заместителя начальника пятнадцатой лаборатории Гурий Никитич Бельш выглядел как оскорбленная невинность. Руки сложены на груди. Поза патриция. И презрение как к его обидчикам лично, так и ко всему человечеству.

А обижали мы его сперва каверзными вопросами, а потом обыском на рабочем месте.

Сначала вызвали его в первый отдел. Там я под протокол начал давно напрашивающуюся беседу. Предложил раскаяться в своей шпионской деятельности, признаться во всем. Отклика не нашел. И тогда принялся за него всерьез.

— Гражданин Бельш, вам предъявляется вещественное доказательство, обнаруженное при проведении оперативно-следственных мероприятий — листок бумаги с надписями «Схема рудника», рисунками и комментариями. Что можете пояснить по данному вопросу?

— Да понятия не имею! — взвился ученый. — Что вы ко мне со всякими глупостями лезете?!

— Вы рисовали эту схему? Ваша рука?

— Ну моя. Один из рабочих вариантов. Знаете, я делом занимаюсь. Притом неоднозначным. Разные варианты решения инженерных проблем. Но вам не понять.

— То есть вы признаете, что это ваших рук дело. Когда и где был изготовлен данный рисунок?

— Не помню я! Какая ерунда, право!

Все, что он наговорил мне, я тщательно запротоколировал. Некоторое время понадобилось, чтобы убедить его поставить подпись.

— Не понимаю, что вы вечно от меня хотите? Чем я прогневил Бога и вас?! — отодвигая с омерзением от себя протокол, воскликнул Бельш.

— Мы ни от кого ничего не хотим. Мы разбираемся, — пояснил я очевидное.

Потом — обыск. С заранее подобранными понятыми, имеющими допуск к секретке, с участием должностных лиц, да еще с нашим экспертом, вооруженным фотокамерой со вспышкой, — все это столпотворение походило на профсоюзное собрание. Ничего не попишешь — закон коряв и неудобен, но он закон.

На рабочем месте, в кабинете, ничего существенного мы не нашли, как ни старались. Но завхоз мне заранее шепнул, что в мастерской у Бельша есть свой специальный закуток — там заготовки, детали. В том месте он испытывал, доводил до ума по каким-то своим соображениям приборы и инструменты — кстати, иногда с большой пользой для дела.

— Пройдемте в мастерскую! — предложил я всей толпе.

Мастерские располагались в обширной пристройке. Там лязгал металл, звенела циркулярная пила, что-то делали, переделывали и доделывали, как на любом опытном производстве.

Для рукоделия Бельшу отвели отдельную комнатенку с длинным столом, верстаком, металлическими шкафами, в которых лежали инструменты и внутренности незнакомых мне приборов. Там же были сильные лампы, освещающие место работы, — прямо как в операционной. На столе лежал выпотрошенный прибор с тремя циферблатами и двумя щупами, назначения которого я даже вообразить себе не мог. И разобран, и собран он был тяп-ляп. То есть — продукт творческих измышлений и милого такого изобретательского вандализма.

— Что это такое? — поинтересовался я.

— Моя премия за рационализаторство! — высокомерно произнес Бельш. — Кое-какие конструкционные изменения в прибор, название которого вам вряд ли что скажет.

— Есть ли в месте проведения обыска что-либо незаконное, изъятое из гражданского оборота или относящееся к уголовному делу о нападении на сотрудников лаборатории? — спросил я у Бельша.

— Я не отношусь к вашему делу. И мое рабочее место — тоже.

— Поглядим. — Я обвел взором закуток. Вроде и небольшой, но повозиться придется — очень уж много всякого металлического мусора.

Перебирать весь этот хлам было скучно и бесперспективно. Некоторые вещи вызывали у меня интерес, сам Бельш и понятые из персонала поясняли их назначение. Были какие-то листочки со схемами, с текстом — их изымали и приобщали к протоколу.

На особый успех следственного действия я уже не надеялся. Иногда удается найти что-то важное вот в таких местах. Но, кажется, не сейчас.

Напоследок я буквально прощупал своими руками, простучал все стены и пол каморки. И…

О, сколько нам открытий чудных готовит наш чекистский дух! Вот он, тайник! Прямо за рубанком. Незатейливый — в полу замаскирована небольшая ниша. Позор был бы, если бы не нашли.

— Что там прячете? — сухо поинтересовался я.

— Понятия не имею! — с вызовом ответил Бельш.

Ну, мне не зазорно нагнуться и обшарить тайник. И нащупать там небольшой, размером с пачку папирос, предмет.

Я извлек его, положил на стол прямо под свет ламп. Это был кожаный футлярчик. Взяв носовой платок, чтобы не стереть отпечатки пальцев, осторожно открыл его и извлек плоскую металлическую коробочку с колесиками и рычажками.

— Что вы можете пояснить? — вопросительно посмотрел я на Бельша.

— Первый раз вижу. И понятия не имею, что это такое.

— Насколько я искушен в вопросе — это шпионское приспособление, — пояснил я.

— Какое такое приспособление? — презрительно процедил Бельш.

— Миниатюрный фотоаппарат.

Именно так и было. Американцы любят такими снабжать своих агентов. Хорошая машинка. Интересно, заряжен? Использована пленка?

— Кто бы сомневался, — зло процедил Бельш. — Кто ищет, тот всегда найдет. Даже если этого не было.

— Вы нас обвиняете в подлоге? — заинтересовался я.

— Я никого не обвиняю! И меня вы зря обвиняете! Не мое это!

И он с кипящей яростью посмотрел на меня… Как же, не твое! Чего бы ты тогда так глазами сверкал?

— Гражданин Бельш. Вы задержаны в качестве подозреваемого в измене Родине в форме шпионажа, — отчеканил я равнодушным голосом.

Он поднял руки и театрально вопросил:

— Кандалы будут?

Зря ерничал. На этих руках тут же защелкнулись наручники.

— Машина ждет, Гурий Никитич. Главная роскошь — это человеческое общение. И его у нас будет теперь много…

Есть такие профессии, которые вызывают незаслуженную брезгливость, презрение и желание дистанцироваться от их носителей. Добропорядочные люди демонстративно морщат носики. Недобропорядочные отпускают скабрезные шуточки. Ну а какой еще реакции ждать от людей в твой адрес, если ты ассенизатор?

Только есть одна маленькая заковырочка. Без ассенизатора город не выживет. И те, что морщат носик от одного упоминания об этой стороне городского бытия, через день без этих спецов утонут в нечистотах и издадут отчаянный крик о помощи:

— Помогите! Золоторя нам! Золотаря!

И работа у аварийной бригады Мосводоканала — не соскучишься. То прорыв. То труба не туда пошла. То затопление. То на новой Курьяновской станции аэрации нелады и вонь на все окрестности. И везде: «Караул, сделайте что-то!» И Семен Никанорыч, заслуженный водоканальщик, со своей бригадой делает. Приезжает и делает. И на него смотрят как на спасателя и спасителя, готовы в ножки упасть. Но уже через несколько минут, когда работа закончена, снова морщат носы:

— Ассенизатор!

Не то чтобы Никанорыч прямо лопался от гордости за свою профессию, но отлично осознавал ее просто глобальную и неоспоримую необходимость. Без него нет города Москвы. Во всяком случае, именно как города. И это добавляло ему душевного равновесия.

Вот очередной вызов их аварийки. Спецодежда, спецмашина. И даже специальные носы и специальная небрезгливость. Ассенизатор быстро привыкает и к склизким массам, и к жутким запахам гнили и нечистот, да и вообще ко всему. Потому как должен привыкнуть, чтобы город не утонул в жиже и не был сожран микробами.

Мир работника Мосводоканала и мир простого горожанина сильно отличаются по охвату. Простой человек знает, что есть город с широкими и узкими улочками, домами и дорогами, в котором он живет. Ассенизатор же еще ведает, что под городом раскинулся еще один город. Там извилистые рукотворные подземные лабиринты, странные сооружения, каменные кладки давно забытых строителей, туннели, колодцы, закутки и тупики. Там вонь, сушь или потоки воды. И находки, в том числе странные, а то и страшные, тоже случаются. Куда же без них. Подземный город полон сюрпризов.

— На выезд! — загремел репродуктор голосом диспетчера ближе к концу смены. — На юго-востоке прорыв.

Прибыли на место. Там прорыв водопровода был в наличии — приличный такой, обширный. Целая улица превратилась во что-то зловонное и непроходимое.

Пришлось провозиться часа три — уже задолго после окончания смены. Но ни у кого не было мысли бросить все со словами: «Рабочий день закончен. По домам!» Работа есть. ЧП есть. Работу надлежит доделать. ЧП — устранить.

Устранили. Притом все оказалось не так страшно — могло быть хуже. Осталось проверить, все ли в порядке.

Пролезли в колодец, который прилично размыло водой из прорванной трубы.

Когда Витек начал спускаться, у Никанорыча кольнуло сердце. Было какое-то нехорошее чувство. За годы уже привык к этим уколам — они непременно возникают тогда, когда подземный город готовит какой-то неприятный или опасный сюрприз.

— Никанорыч, ты глянь! — донесся возбужденный голос Витька.

Никанорыч сунулся к колодцу и в свете фонаря глянул на обещанный сюрприз. И досадливо поцокал языком. Вот так сбываются худшие опасения. Теперь домой он попадет не скоро.

Из зеленоватой мерзкой жижи торчала человеческая нога в сапоге. Сам человек был скрыт. Но ненадолго.

— Двигать надо отсюда, — заговорщически прошептал вылезший из колодца молодой и опасливый Витек. — Мол, ничего не видели. А то затаскают.

— Ты думай, что говоришь! Если видели и не доложили — даже таскать не будут по инстанциям. Сразу под суд загремишь. Так что вызываем милицию.

Потом закрутилось, завертелось. Постовые милиционеры. Опергруппа. Бригаде же доблестных аварийщиков пришлось извлекать тело.

Оправдался самый худший страх милиционера — неопознанный труп с признаками насильственной смерти. Тело мужчины, среднего возраста. Смерть наступила не так давно, так что мягкие ткани были на месте и в бликах фотовспышек была отлично видна страшная рана на голове.

Начальник местного розыска совсем погрустнел, когда судебный медик уведомил его о том, что неизвестный не по своей воле или случайности покинул этот мир.

Ну все. Ударный труд на ближайшие дни и недели всей районной милиции обеспечен. Особенно тяжко придется начальнику уголовного розыска. Его будут стращать и ругать последними словами вышестоящие инстанции и партийные органы, пока он или не раскроет дело, или не будет обвешан выговорами, как ежик иголками, за то, что этот чертов «глухарь» не желает подавать голос и затаился.

Судебный медик, проводивший в морге вскрытие, в связи с особой загруженностью в последние дни пахал без отдыха и спасался прочищавшей сознание амброзией — мензуркой-другой «медицинского вина». Начав вскрытие, он вдруг аж взбодрился.

— Опять двадцать пять!

Внимательно осмотрел травму, нанесенную тяжелым предметом. И нашел то, что видел уже дважды.

Ну вот и еще один, убитый кастетом с восьмиконечной звездой.

Не откладывая дела в долгий ящик, эксперт отправился к телефону и начал названивать в МУР своему старому приятелю капитану Китаеву. Обычно тот пропадает на территории, так что придется звонить начальству и просить, чтобы сыщик вышел срочно на связь. Но вот везение, Дядя Степа оказался на месте.

— Привет, мастер сыска! — обрадованно воскликнул эксперт.

— О, Семеныч, ты ли это! Чем порадуешь, потрошитель? — с некоторым напряжением спросил Дядя Степа.

— Тут еще одного невинно убиенного привезли… С Монтажной улицы.

— Читал в сводках. Рогозин этим делом у нас занимается?

— Там фирменный удар. Восьмиконечный!

— Оп-па! — Дядя Степа сразу понял, о чем идет речь. — Сейчас буду! Жди. Никуда не уходи. Тело не отдавай, оно нам еще пригодится. С меня причитается…

Утром я получил от начальника новое письмецо от бывшей жены и вместе с ним втык:

— Слушай, нельзя ей намекнуть, что тут не почта! И что у тебя домашний адрес имеется.

— Попробую, — вздохнул я без особой надежды.

Письмо было стандартное. Описание радостей ее новой жизни. И обвинения, что я у нее отнял лучшие годы, а она уже давно могла бы так жить. Ну а дальше вообще трюк — любой эквилибрист позавидует. Если она когда-то ко мне вернется, то я к ней должен буду относиться более трепетно, бережно, холить, лелеять и желательно поселить в пятикомнатной квартире. Меня как током жахнуло. Не надо ко мне возвращаться! Мне и так неплохо! Только с дочкой давай видеться регулярно. И пятикомнатная квартира мне не светит, если только я не дослужусь до генерала, да и тогда — сомнительно.

Надо выкинуть ее из головы, да не выкидывается никак. Но надо. Следует оставить в этой голове главное — как расколоть Бельша.

А тот упорно валял дурака. Все тот же скорбный вид жертвы несправедливости. Все та же готовность взойти на крест обвиненным в том, чего не делал. Святоша прям!

Допрашивали мы его почти без перерывов уже второй день. Добрынин сменял меня, а потом я его. Долбали одними и теми же вопросами, чтобы выявить противоречия и поймать на них.

Добравшись до внутренней тюрьмы на Лубянке, я узнал от Добрынина, что задержанный продолжает валять дурака. Его даже бить бесполезно — так уперся.

— Ладно. Двигай в Особняк, — сказал я. — Сейчас моя очередь. Нужно будет сменить — позвоню.

И вот опять передо мной Бельш — в длинном и узком кабинете для допросов со стенами, выкрашенными в коричневый цвет. Сидит вальяжно на табуретке и вовсе не похож на пойманного за руку преступника.

— Приступим. — Я разложил на столике бумаги.

— Приступайте, если заняться больше нечем.

Опять вопросы-ответы.

Свою вину он не то чтобы отрицал. Он вообще не обращал на нее никакого внимания. Отмахивался, будто речь шла о чем-то несущественном, как от комара.

— Ваша? — тыкал я ему в нос схемой рудника.

— Рабочий документ.

— Как у агента иностранной разведки оказался этот рабочий документ?

— Я подсчитывал, — усмехнулся Кушнир. — Потом выбросил.

— Что подсчитывали?

— Вы и ваш коллега задавали мне этот вопрос двадцать три раза.

— Буду задавать хоть тысячу раз. И получу наконец ответ.

— Фи. Как это глупо.

— Шпионский фотоаппарат, кстати, американского производства. Микропленка в нем с фотографиями секретных документов. На вашем рабочем месте. Все это откуда?

— Господи, ну не мое это. Отвечаю в двадцатый раз. Кто его засунул туда, того и ищите. И обрящете.

— Понимаете хоть, что все против вас?

— Ну тогда убейте меня. Вам-то что, одной судебной ошибкой больше, одной меньше. Такой допустимый брак в работе! Вы же историю делаете. Люди для вас так, гвоздики, которыми сколачивают трибуну для митинга о светлом будущем.

— Что-то раньше вы так говорливы не были в отношении органов.

— А терять уже нечего. Вы не представляете, что такое молчать годами. Рот на замок. Лучший замок — это страх, товарищ контрразведчик. Или как правильнее — гражданин начальник. Лопнуло теперь мое терпение.

— Ясно. Хотите еще статью за антисоветскую агитацию?

— Да уж лепите все! Чего стесняться!

— Личная обида на органы?

— Обида? Да где вы — там беда. Один раз ни за что отсидел! Второй раз — ни за что расстреляют!

Мне его неприязнь к нашим доблестным органам и даже к советской власти вообще не интересна. Мне интересна его работа на американскую разведку.

— Гурий Никитич, вы бы подумали. Вопрос идет о вашей жизни и смерти.

— Я ничего дурного против страны не замышлял. И не делал. Оставьте меня!

— Вы же должны понимать, что мы докажем. И вину. И вашу роль. И тогда все. Но если согласитесь сотрудничать, могут быть варианты.

— Варианты? Но я не виноват! Понимаете! Не виноват! Не виноват! Ни в чем и никогда не был виноват! Ни в чем!

Ну вот, сдали все же нервишки. Это хорошо. Надо давить дальше.

И опять разговор по кругу.

Интересно, он сумасшедший, дурак или такой великолепный актер, что по системе Станиславского хочется крикнуть: «Верю!» А, неважно. Все равно мы его дожмем.

Через пару часов он надломился. Будто из шины воздух выпустили. Изнуренно посмотрел на меня:

— Я устал. Не представляете, как устал. Давайте уж вашу бумагу. Я все подпишу. Только подарите мне хотя бы пару часов покоя!

— Мне не нужна ваша подпись. Мне нужны ваши признания. Способы связи с кураторами. И соучастник. Тот самый, который делал всю грязную работу.

— Соучастник? Понятно. Вам кровь из носа нужна группа. Антисоветская… Вам ныне за них премии или ордена дают?

Я мрачно посмотрел на него. Хотелось дать увесистую затрещину, чтобы в уголок комнаты для допросов улетел. Уловил он это мое желание и выпрямился с видом: «Бей, пытай, сволочь!» Но вместе с тем и с опаской.

Тут в комнату для допросов зашел лейтенант:

— Товарищ майор. Вас к телефону. Капитан Добрынин.

Оставив допрашиваемого на двух выводных, я пошел к телефону. Мой помощник просто так отрывать меня не станет. Значит, опять что-то стряслось.

— Как там наш? — донесся в телефоне радостный голос Добрынина — значит, никаких неприятностей нет, что уже радует. — Не поплыл?

— Обвиняет нас в том, что мы сатрапы и шьем ему, овечке, дело ржавой иголкой и гнилыми нитками.

— Ничего. Дозреет. Тут твой муровец весь телефон оборвал. Просит срочно позвонить. У него какая-то горячая информация.

— Что за информация?

— Сказал — тебе объяснит.

Дозвонился я до Дяди Степы сразу. Тот был в кабинете и, похоже, ждал моего звонка.

— Привет, — поздоровался я. — Что за кипиш? Чем занят?

— Лопачу списки без вести пропавших.

— А что стряслось?

— Наш кастет опять в работе. Труп у Монтажной улицы в коллекторе. Та же причина смерти. То же орудие убийства. Личность погибшего не установлена…

Новую ситуацию я оценил сразу. Итак, агент-боевик грохнул очередного бедолагу. Должна быть причина. И она кроется, скорее всего, в личности жертвы. Может, установим ее — тогда удастся что-то выяснить и по личности убийцы, который никак не давался нам в руки. Это хорошая зацепка. И ее надо отработать. Тут вся надежда на Дядю Степу. Эх, что бы я без него делал!

Запустив механизм розыска, мы продолжали обрабатывать Бельша. Он все молчал. Даже сиюминутный порыв все подписать, что требуют, прошел. Добрынин предложил давить на него самыми негуманными методами. Но я его удержал. Что-то меня останавливало и настораживало. Не так чтобы сильно. Но для таких активных действий в отношении арестованного дело пока не дошло. Присутствовала какая-то общая неясность ситуации. Не хватало мне той уверенности, при которой врага уничтожают без жалости и снисхождения.

— Попридержи тоже с ним пока коней. Разберемся с этими трупами. И тогда более предметно вопросы зададим, — сказал я своему помощнику.

Тот только плечами пожал. Он был сторонник грубых, прямолинейных и эффективных методов. Но эффективны они не всегда.

Итак, что у нас по новому убитому? Эксперты смогли снять с него отпечатки пальцев. Но по картотекам они не проходили. Значит, к криминалу погибший отношения не имел. Вообще, похоже, был из крестьян — въевшаяся в руки земля, характерные мозоли. У уголовников и интеллигентов обычно руки мягкие, к грубой работе не приученные.

Никаких особых примет. Никаких при нем предметов, которые могли бы навести на личность. Ничего.

Кинули мы разыскную информацию и фотографии по всему Союзу. Я не особо верил в успех. Обычно такие запросы оборачиваются пшиком.

Но неожиданно все получилось.

Через пару дней пришла телетайпограмма из Гродно. По фотографии опознан житель Гродненской области Верхнеглавский Глеб Глебович. Выехал из дома две недели назад в Ростов и Москву по делам своей артели и не вернулся. На связь ни с родственниками, ни с коллегами по работе не выходил. Сведений о его местонахождении нет. Решается вопрос о заведении разыскного дела как на без вести пропавшего.

Следователь прокуратуры вызвал из Гродно на опознание родню пропавшего. Приехал его родной брат Артур Глебович Верхнеглавский — угрюмый, здоровенный работяга с напряженными глазами и неторопливыми основательными манерами. Опознал убитого официально.

Мы с Дядей Степой вызвали белоруса на Петровку, чтобы переговорить и попытаться узнать хоть что-то интересное.

Держался он размеренно, солидно, с достоинством. Однако был какой-то раздосадованный. И вовсе не выглядел убитым горем, на что не преминул обратить внимание Дядя Степа и начал задавать соответствующие вопросы.

— Да чего его жалеть-то особо? — отмахнулся Артур. — Хоть и родня, но въедливый такой был. Жадный. Себе на уме. Все что-то выгадывал, высчитывал. На родную тетку донос написал, чтобы сарай у нее забрать. Его все терпеть не могли и держались подальше. Но брат все же…

Если такое родной брат говорит посторонним, значит, погибший был выдающейся личностью по своей пакостности. Но как он стал жертвой кастетчика? Где состыкнулся с западными разведками и зачем он был им нужен? Или явился невольным свидетелем чего-то?

Дядя Степа стал выспрашивать Артура о его родне.

— Война по нам, Верхнеглавским, жестоко прошлась, — вздохнул тот. — Уж не счесть, сколько погибло. Кого-то смертельные бои взяли. Кого-то немцы в хате живьем за связь с партизанами сожгли. А после войны вся семья как-то разлетелась кто куда. Только я на родной земле остался. Да еще вон Глеб… Был…

— В общем, героическая семья. И ни одного предателя? — насмешливо спросил Дядя Степа.

Мне показалось, что Артур на миг смутился:

— Да вроде не знаю таких. Хотя тут дело такое. Гарантию же никто не даст. Сами знаете, какие времена были и как они людей тасовали.

Мне показалось, он что-то недоговаривает. Давить на него или пока не надо? Да, в тех краях все действительно перемешано и сложно — по своей судьбе знаю. Ладно, оставим его временно в покое. Кое-чего еще проверить надо.

— Вы пока не уезжайте, — произнес я в приказном порядке.

— Так как же, — недоумевающе посмотрел на меня Артур. — Там работа. Хозяйство.

— Отдохните. Гостиницу же оплачиваем. Дорогу оплачиваем. Когда еще так беззаботно поживете в столице?

— Ну, как милиция скажет, — развел он руками…

А у меня было одно подозрение. Прибыв в Особняк, я извлек из сейфа папку, которую мне прислали с Лубянки, из отдела по розыску нацистских преступников.

Списки полицайгруппы «Стальные когти». Сто пятьдесят человек. Пролистывал их неторопливо. И наткнулся на то, что и искал.

— «Эврика», — сказал Архимед, выныривая из ванны с шампанским, — произнес я негромко.

На третьей страничке значился Верхнеглавский Казимир Фадеевич, полицай, псевдоним Сапсан.

По традиции «когтям» давали псевдонимы от когтистых птиц.

На следующее утро состоялась новая встреча с Артуром. Он был какой-то настороженный и, похоже, не выспавшийся. Видимо, о чем-то думал тяжелом, что-то вспоминал и вспомнил, а сейчас не знал, рассказать ли нам. И я предполагал, что именно он вспомнил. Надо помочь человеку, если он сам на важный шаг решиться не может.

— Верхнеглавский Казимир Фадеевич ваш родственник? — нейтральным тоном поинтересовался я.

— Дальняя родня. — Артур поежился.

— А говорите, в семье нет предателей.

— Так его с началом войны в армию призвали. Там он без вести в сорок первом и пропал. Больше о нем вестей не приходило. Но…

— Давайте, говорите, — подстегнул я его. — Скрывать что-то и утаивать от нас чревато.

— Селяне говорили, что видели его. Он якобы с полицаями был, в их форме поганой. Тогда они две деревни сожгли, жителей — кого расстреляли, кого угнали в Германию. Да только в такое верить не хотелось.

— А что, Казимир зол был на народную власть?

— Да при поляках его семья сильно зажиточная была. Гордые такие и жадные. Все село у них в должниках, а с родней даже не знались. А как советская власть пришла, так их и раскулачили. В ссылку всю семью. Но Казимир быстро вернулся. Один. В колхозе пристроился водителем.

— Простила, значит, его советская власть.

— Ну, получается.

А он советской власти ничего не простил…

Когда свидетель отправился восвояси с бумагами на получение проездных и дорожных, Дядя Степа, в глазах которого мелькали радостные смешливые искорки, произнес:

— Ну и что значит этот кроссворд?

— Встретил Сапсан случайно родню, — сказал я. — И нет теперь родни.

— Думаешь, этот самый когтистый птиц и есть наш диверсант с кастетом?

— Почему-то уверен…

Газик бодро пылил по прямой, как стрела, дороге, рассекающей чайные поля и пышные сады. Водитель с инкассатором твердо держали курс на артель «Коммунист Закавказья». В опечатанном бауле лежали деньги на зарплату и на производственные расходы. Приличная сумма набиралась, и так сладостно оттягивала руку тяжесть денежных пачек. Опасно с таким грузом ездить — за меньшее в горные реки сбрасывали. Но тут не горы. В горах абреки шалят, бывает. Здесь же, на равнине, пока все спокойно.

Водитель газика, с шутками, прибаутками и радостным смехом обогнал неторопливую эмку. Потом грузовик-пятитонку, груженный ящиками с сельхозпродукцией. И еще три трактора — они плелись, утробно рыча, один за другим.

— К трем бы добраться и обратно в райцентр успеть, — сказал инкассатор — сосредоточенный, лысоватый и пузатый грузин лет сорока, в зеленом полувоенном френче.

— Куда успеть? — возмутился молодой чернобровый и черноволосый худощавый водитель. — А обед? Дядя Ираклий нас звал. Лобио там. Хачапури там. Э, как можно обидеть дядю Ираклия?!

— Эх, Гоги, тебе бы все обедать да ужинать. Нам поскорее вернуться в район надо. Работа, знаешь ли! Отчет! Деньги!

— Деньги, деньги. Только не наши! — грустно произнес водитель. — А тебе бы все работать. Вот скажи, голова человеку для чего дана? Чтобы работать?

— Конечно.

— Неправильно мыслишь. Чтобы не работать, — захохотал водитель так искренне и заразительно, что грех на него было обижаться.

Впрочем, смеялся он недолго. По его самолюбию был нанесен каверзный удар. На всей скорости газик обогнала белая, сверкающая на солнце «Победа».

— Шайтан! «Победу» купил, так теперь на педаль до упора жать можно? Э, маймуни! — возмущался горячий водитель.

«Победа» стала быстро удаляться, демонстрируя несомненное преимущество в лошадиных силах. Но вскоре начала притормаживать.

— Сейчас обгоним, — азартно хлопнул по баранке водитель. — Что, радиатор закипел? То-то! Мой газик любой жестянке даст фору!

— Ты не особо-то гони! А то в кювет привезешь, — пытался образумить инкассатор шофера, но куда там — кровь молодая, бурлящая, ей скорость и простор нужны.

Но разогнаться газику не дали. «Победа» вдруг вильнула и ненароком перекрыла дорогу — притом так, что не объедешь.

Инкассатор напрягся и расстегнул кобуру на поясном ремне, в которой лежал наган.

— Чего ты все суетишься? — снисходительно кинул водитель, притормозил, останавливая машину, и крикнул: — Э, чего встали?! Вы эту дорогу не купили еще!

Из «Победы» вальяжно вылезли двое. Один, худой, жилистый и бородатый, одетый, как селянин, в мятых сапогах, в кахетинской шапочке из войлока, держал в руках автомат ППШ. Другой, громила в городском темно-сером костюме, брюки заправлены в тщательно вычищенные сапоги, в кавказской кепке-аэродроме, сжимал пистолет ТТ.

— Мир вам, друзья! — крикнул громила с пистолетом и обратился к инкассатору: — И ты, брат, не тянись к нагану. Автомат все равно лучше дырки делает… Ну!

Инкассатор, прошедший и финскую, и германскую войну и повоевавший с японцами, оценил расстановку сил вполне трезво. Против него двое вооруженных людей, притом автомат — сила и правда серьезная. И стоят так, чтобы держать неприятеля в секторе обстрела. А еще шофер за рулем «Победы» — он тоже наверняка не с пустыми руками. Тут биться бесполезно. Тут можно только героически погибнуть. И саквояж с деньгами никак не стоил жизни двоих человек. Поэтому он поднял руки, демонстрируя, что сдается.

— Из машины вылезайте, — спокойно произнес громила, не переставая радостно улыбаться.

Из газика вышли и встали на асфальте с поднятыми руками. Громила извлек из кобуры инкассатора наган и спрятал в карман пиджака.

Дальше стало окончательно понятно и так понятное. Громила взял саквояж с деньгами. Взвесил его в руке. Без всякого пиетета сорвал печати. Сунул загребущую руку внутрь. Вытащил пачку денег. Близоруко приблизил ее к глазам и удовлетворенно крякнул.

— Братья, думаете, это нам деньги? — обратился он к пленным. — Мне много не надо. Хачапури, мацони да стакан вина вечером с добрыми друзьями. Это на освобождение нашей благословенной Грузии от дьявольской власти большевиков…

Инкассатор, коммунист с десятилетним стажем, поморщился, как от зубной боли, и громила зло прищурился.

— Ну, чего надулся? Тебе большевики роднее, чем наша солнечная щедрая Грузия?

Инкассатор не ответил.

— Живите. И всем говорите — Снежный Барс за правое дело. Не спит, ест через раз. Все о народе заботится.

Хитрыми глазами бандит обвел пленников. Вытащил из саквояжа пачки денег, подошел и всучил каждому.

— Это чтобы вы плохо обо мне не думали!

Потом вынул из кармана и отбросил в сторону служебный инкассаторский наган.

Взревел мотор. И белая «Победа» исчезла, будто и не было ее.

— Барс, — зло воскликнул инкассатор. — Чего он со своих гор слез? Никогда его не бывало в наших краях!

— Абрек, — рассудительно и с уважением произнес водитель, взвешивая пачку. — А он не такой уж и злодей. Деньги вон оставил! Мне хватит, чтобы дом хорошенько подправить! Да еще и останется.

— Ты чего, Гоги?! Это деньги государственные! В соучастники хочешь?

Водитель крепко сжал пачку — и не вырвешь из пальцев. И смотрел на нее завороженно.

— Кто узнает? — поднял он умоляющие глаза на инкассатора. — Никто! Если молчать будем!

— Гоги! Ты чего? — возмутился инкассатор. — Ты же советский человек. Комсомолец!

— Советский. Грузинский. Какая разница. Мне дом нужно править. К Лейле свататься. Такой случай.

— Все, хватит! Заводи машину! — прикрикнул инкассатор. — Поедем в милицию показания давать. И деньги положи на место.

Водитель сжал пачку еще сильнее, сдавленно выдавил:

— Зря ты так, Амбросий!

— Гоги! — угрожающе крикнул инкассатор. — Заводи машину!

Как пьяный, водитель сделал несколько шагов вперед. Нагнулся над лежащим на дороге наганом. Вцепился в рукоятку. И обвел своего товарища каким-то пустым взглядом.

У инкассатора мороз пробежал по коже. Ему стало еще страшнее, чем когда в него целился абрек. Что-то изменилось в его товарище. Пачки денег в одной руке. Револьвер в другой. И этот пустой взгляд. За которым неизвестно какие мысли скачут. Точнее, известно.

— Гоги! Ты что творишь?!

Водитель встряхнул головой, как упрямый бычок, только что ткнувшийся рогами в стену. Взгляд его прояснился. Парень шагнул к инкассатору и протянул ему наган рукояткой вперед.

— Чего шумишь, кацо? Бери свой револьвер. Все равно от него толку никакого. Поехали в милицию-шмилицию твою! Деньги отдадим! Последнюю рубашку отдадим! Как дом ремонтировать? Как Лейлу сватать? Хоть сам в горы подавайся!

— Ты только еще кому такое не скажи, — переведя дыхание, уже с веселым оттенком произнес инкассатор.

— Не скажу! Ты же мой друг и брат! Тебе скажу.

«Ну спасибо, брат, что не убил», — подумал инкассатор…

Мало. Слишком мало удалось нам узнать о Казимире Фадеевиче Верхнеглавском. Родители его давно сгинули где-то в Казахстане. Оставшаяся родня разбрелась по всей стране. Направлены поручения по их поиску, а также по проведению соответствующих мероприятий — нацистский преступник вполне может поддерживать с ними какие-либо контакты.

Не удалось найти ни единой его фотографии. Оно и неудивительно — после немецкой оккупации в Белоруссии мало что осталось. Гораздо более странно, что и в военных архивах ничего не было.

При общении с его довоенными знакомыми удалось составить что-то вроде фоторобота, но за давностью лет ценность его приближалась к нулю. Тут по фотороботу, который вчера составлен, черта с два кого узнаешь. Да еще особых примет нет — уши, нос на месте и даже не сломаны, шрамов, родимых пятен на лысине не присутствует. Человек и человек. Таких миллионы. Прекрасное качество для шпиона — увидел такого и забыл.

И как его искать теперь? Вроде и дело сдвинулось. Личность фигуранта установлена. С другой стороны, как сдвинулось, так опять в тупик и уперлось.

Но известия подоспели с другой стороны, откуда уже и не ждали. Меня попросил зайти майор Артеменко из отдела по розыску нацистских преступников. Пообещал порадовать новостями. И вот теперь я сижу и вычитываю материалы по бандитизму, процветающему в Грузии.

Я внимательно прочитал справку по серии нападений на органы власти, инкассаторов.

Оперативная обстановка в Грузии за последние годы, конечно, ни в какое сравнение с той же Западной Украиной не шла. Массового вооруженного сопротивления советской власти не было, хотя кажется, ну что за горец без ружья и кинжала? Однако традиции абречества, кровной мести и националистических обид портили благостную картину. На Северном Кавказе и в Закавказье недобитые после великого переселения чеченские и ингушские банды исправно нападали на госучреждения, отделы милиции, грабили, кого могли. Были свои абреки, хотя в куда меньших количествах, и в Грузии. Набор все тот же — налеты, грабежи, призывы сплотиться против «русских оккупантов».

Никогда плотно не сталкивался с этим регионом, и слава богу. Там сам черт ногу сломит. Лоскутное одеяло из народов, народностей, дележка пахотной земли, которой вечно не хватает на всех, старые кровные обиды.

Майор, выслушав это мое соображение, кивнул:

— Я там пять лет прожил. Ну да, сложновато все. Вороватые кахетинцы, хитрые мингрелы, диковатые абхазы, воинственные сваны — кого еще забыли? Ну несколько десятков народов и народностей — это точно.

— Такие они и есть, как ты сказал? Диковатые, хитрые и вороватые?

— Кто как. Хотя нет дыма без огня, — улыбнулся майор. — Разобраться в этой чехарде и понять, кто есть кто, — это надо там с детства жить, да и то не факт, что получится.

— Никакого желания у меня нет разбираться. Как это к нашему делу относится?

— Лука Чакветадзе, — вытащил из папки фотографию Артеменко. — С сорок шестого года абрекствует в горах в южной и западной частях Грузии. Кличут его Снежным Барсом, ну или просто Барс. Набор подвигов для абрека стандартный — разбой и стрельба в кого попало. Явно выраженная антисоветская направленность — боец за свободную Грузию, за ту самую, какой она при царице Тамаре была в двенадцатом веке.

— О как!

— То, чем занимался до войны, нам в общем-то известно. Из кулацкой семейки. Жил в горах. В конце тридцатых семья даже вступила в колхоз, чтобы не нарываться на неприятности. Призвали его в армию в 1940 году. Служил пулеметчиком в стрелковых частях. С началом войны следы теряются. Возникает уже в сорок шестом. Со своей политической программой — долой СССР. Со своей шайкой. И в маске народного заступника.

— Но тебя по роду службы больше интересуют его достижения во время войны.

— Именно. Он пропал в сорок первом без вести. Были отрывочные сведения, что работал на немцев. Но в доставшихся нам списках нацистских пособников не фигурировал, как мы их ни копали. Но зато нашли некоего Чивадзаде. Похоже?

— Отдаленно, — усмехнулся я. — Обычно немцы точны в документообороте.

— Да кто как. Переврать фамилию дикаря — ну и плевать. В одном месте не так записали, а дальше прижилось. Но мы сейчас уверены, что Чакветадзе и Чивадзаде одно лицо. Точнее, предательское рыло.

— И чем это рыло известно?

— Перешел на сторону врага сразу же. В первом бою добровольно сдался в плен. Прислуживал немцам сначала в качестве лагерного агента. Потом активно участвовал в организации грузинского легиона вермахта.

— Хорош!

— Еще не все. Через некоторое время он оказывается уже на офицерской должности во вспомогательной полиции. И где, как ты полагаешь?

— В «Стальных когтях».

— Именно!

— Интересно, свой кастет он тоже хранит, как и наш клиент?

— Не удивлюсь. Это их фетиш.

— И как такую мразоту не могут поймать уже почти шесть лет?

— Это для нас он мразота. А для горцев — абрек. Защитник. Герой. Покрывают его хорошо. Трижды в пух и прах его шайку разбивали. А он из всех засад целым выходил. Или просто в эти засады не попадал… В отличие от его людей.

— Уже странно.

— В общем, не раз он оставался один и сколачивал обновленную банду. Где-то добывал и оружие, и деньги.

— Понятно где. Турция рядом. Страна НАТО.

— Оттуда деньги наверняка приходят. Но он и сам не дурак заработать. Тут и налеты на кассы. И жулики ему местные помогают, кто социалистическое добро своим считает.

— А еще угнанные в Москве машины продает, — забросил я наживку.

— Верно, — не стал увиливать мой собеседник.

— Это кто-то его хорошо прикрывает. В высоких должностях. И дела вместе делают, — огласил я напрашивающийся вывод.

— Точно в цель попал… И мы недавно установили, кто именно тот покровитель.

На стол легла еще одна фотография. Красивое тонкое лицо, грузинское, взгляд наглый, легкомысленные усы. И на плечах погоны капитана милиции.

— Кто такой? — спросил я.

— Мамука Болквадзе — начальник районного отдела милиции. И представь, это та самая территория, где и обитает, по агентурной информации, Барс. И Мамука тот самый герой, который отважно уничтожал бандитов абрека. Даже медаль получил. И при этом никак не мог взять его самого.

— На чем они сошлись?

— Да на чем и все на Кавказе. Родственники.

— Родственник абрека главный милиционер района?

— Да там все родственники. Кого ни копни — один прокурор, другой абрек. Это Кавказ. Родня дороже государства. Он прежде всего родич, а уж потом бандит. Там наши мерки непримениимы. До сих пор царят отсталые родоплеменные традиции. Тянем их в коммунизм, тянем, а им и в родоплеменном строе хорошо.

— Знакомо. — Мне вспоминались галичанские селюки. Тем тоже было хорошо где-то в неолите.

Везде, по всему Союзу, новое борется со старым — предрассудками, догмами, традициями, жадностью, ненавистью. Басмачи. Западноукраинские темные крестьяне. Кулацкие банды в России. Цепляются слабеющими руками за прежнее. Да, в светлое будущее не все стремятся. Кое-кого нужно туда толкать. А кое-кого и отсекать, порой командой «пли» у расстрельной стены.

— Кавказ, — задумчиво протянул Артеменко. — Слышал, небось, о том, как эти авгиевы конюшни сейчас чистят?

Я только усмехнулся. Углубляться в эту тему совершенно не хотелось. Мне своей головной боли хватало.

— Снежный Барс. Нам нужен этот выродок. Он наверняка связь нашего фигуранта — Сапсана. И много чего рассказать может, — произнес я напористо.

— Нам он тоже нужен.

— И что, еще шесть лет будем ждать, пока он по горам шарится и отделы милиции скупает на корню?

— Не будем. В разрезе оздоровления республики и очищения от взяточников у нас появились кое-какие возможности… В общем, по большому секрету — на днях лично туда лечу, именно по Барсу, — сообщил Артеменко.

— В компанию возьмешь?

Майор посмотрел на меня оценивающе:

— Вроде парень ты боевой. Обузой не будешь. Поехали. Если начальство отпустит.

— Отпустит. Оно у меня доброе…

Рубить концы — это занятие давнее и привычное. Но в последнее время оно стало утомлять Дольщика. Так неудивительно — ведь он только этим и занят.

Да еще ведь дело это не такое простое, требует квалификации и прозорливости. Столько всего нужно учесть и предусмотреть. Те, кого приговорили к вечному молчанию, тоже не вчера на свет народились. Они хотят жить, а у некоторых клыки ох какие острые. Так что от этого всего сплошные нервы и их внеплановый расход.

Зато когда получается все обтяпать тихо и не оставить следов — будто крылья вырастают за спиной. Вот и теперь пока что все проигрывалось как по нотам.

Все же хорошо работать по дуракам. С умными были бы проблемы. А сейчас в наличии всего лишь проблемки, щелкать их — как семечки лузгать. Но все равно — нервно и опасно. И расслабляться нельзя. Расслабление — самый короткий путь к провалу.

— Был Пятак, да разменяли, — прошептал Дольщик себе под нос и усмехнулся, вспоминая, какое беззащитное собачье выражение было на морде в последний его миг. И какая в его глазах плескалась тщетная надежда.

Сколько все же забот с этой шушерой, позором рода человеческого, ничтожными мокрицами. Но, к сожалению, без мелкого криминального элемента, уголовных недочеловеков, в его работе не обойтись. Порой мнят они о себе много, пытаются поставить себя выше, чем могут дотянуться, даже подпрыгнув. И представить себе не могут, что они лишь расходный инструмент для серьезной работы. А когда инструмент приходит в негодность, тупится или в нем отпадает необходимость — его выбрасывают, чтобы не мешался и чтобы об него ненароком не пораниться.

Вот и с этой шайкой, доставшейся ему от Турка, так получилось. Долго с ней сотрудничал. Дела их шли гладко, но так не могло продолжаться до бесконечности.

В этой игре главное — не упустить момент, учуять запах подкравшихся неприятностей. И вовремя локализовать угрозу. А еще — действовать быстро. Верно. И в русле везения, которое до сих пор не оставляло Дольщика.

Везение. Ну что уж говорить, сильно повезло ему с Пятаком в тот вечер. Появилось очередное дельце, и Дольщик шел к прячущемуся от милиции и родни Лехе, чтобы дать ценные указания. На подходе все его существо возопило об опасности.

Что-то в окружающей обстановке было не то. Диссонанс какой-то — вроде все на своих местах, как и должно быть, но подсознание ощущает неправильность. Прислушиваешься к чувствам, осматриваешься, проверяешься — тогда и проявляются подробности, как изображение на фотобумаге.

Побродив кругами вокруг логова, Дольщик понял, что в гости к его туповатому, но исполнительному помощнику собрался не он один. Сто процентов, что туда стягиваются те, с кем лучше не сталкиваться. И сейчас Пятака просто будут вязать.

Это логово Дольщик помогал подобрать лично. Предусмотрительность и тщательность в выборе жилья выручала его не раз. И выбрал он этот подвал во многом благодаря тому, что там был отличный путь отхода. Пока к тебе ломятся в двери и окна, ты открываешь проход и исчезаешь в подземных коммуникациях. Выход наружу через полторы сотни метров, во дворике — там дыра, прикрытая щитом.

Что делать? Как предупредить помощника? В воздух выстрелить из дамского пистолета, который прихватил с собой? Так не поймет он посыла, засуетится. Пятак из тех животных, кому нужен однозначный сигнал и направление движения.

Тогда Дольщик просто со всей силы заорал, чтобы Леха делал ноги. А потом и сам рванул в лабиринт между сараями.

Получилось, как он и задумывал. Вылезая из подземного хода, первое, что увидел изумленный Пятак, — это открытое, улыбающееся лицо Дольщика. Кстати, это было и последнее, что он видел в этой жизни. Вспыхнуло у него в глазах. И какая-то спрессованная мысль обрушилась — вот, оказывается, что чувствует человек, которому достался удар кастетом с восьмиконечной звездой.

Оставался еще Клещ. Каким-то образом он узнал, что его напарник погиб при задержании, подробностей, понятное дело, не ведал. Но сообразил, что настала пора делать ноги. Тут же сменил место обитания с села Тропарево на поселок Нагатино. И только бы его Дольщик и видел, но сгубила уголовника всепоглощающая жадность.

На всякие экстренные случаи у них было обговорено место и время встречи — на юго-востоке Москвы, рядом с окружавшими новые районы деревенскими домами. И Клещ на эту встречу пришел. Не мог не прийти, потому что у Дольщика была значительная часть общих денег, которые по правилам, когда команда разбегается, делятся на всех. В общем, он пришел объявить, что срывается в теплые, куда более благоприятные для жизни и здоровья регионы СССР. И что забирает свои деньги.

— Прав ты, — не стал спорить Дольщик. — Бежать будем вместе. Есть где укрыться. С кем договориться. И где новую работу найти.

— Вот тут я четырьмя ногами за!

Откапывать захоронку с деньгами и необходимыми для бегства предметами отправились в лесок неподалеку. Дольщик, давно присмотревший это место, извлек заранее припрятанную лопату. Всучил помощнику со словами:

— Копай тут! И не филонь. Я глубоко зарыл, чтобы ненароком никто не нашел.

— Я копай. Я ищи. Я в земле изваляйся. А ты что делать будешь?

— А я уже староват для этого. И, если не забыл, в нашей теплой компании номер первый. Так что выполняй приказ и не бурчи. А то сам понимаешь. — Улыбка у Дольщика, как обычно, была ласковой и многообещающей — до дрожи в коленках.

Клещ сплюнули с досадой и принялся за раскопки.

Яму он копал усердно. Его трудовой энтузиазм подогревало то, что здесь зарыты деньги. Его деньги. И за них он был готов копать хоть до мантии Земли.

Почва была мягкая, податливая. Работа спорилась. Яма вышла глубокой, но толку пока не было.

Клещ вылез из ямы и, опершись на лопату, спросил:

— Ну и где твой клад?

Дольщик резко подался вперед. Сверкнула в руке сталь кастета. Раздался омерзительный треск. И Клещ как мешок рухнул в яму.

— Это не клад, Сашенька, — ласково и примирительно произнес Дольщик. — Это могила. Сам же ее выкопал. Постарался для себя…

Оставалось только закопать яму. А вместе с ней и тело. Прикрыть ветками и молодой травой…

Ну все, дело сделано.

Дольщик прислонился к дереву и счастливо улыбнулся, смотря в небо и будто бросая ему вызов. Словно возносил наверх свой голос: «Вот еще один убиенный за мной. А что вы сделаете? С нами Бог — было у немцев. А со мной тысяча чертей. И сладу со мной никакого нет…»

Добрый начальник был сегодня вовсе не добрый. Выслушав о моей просто жизненно необходимой поездке в теплые края, буркнул:

— Я тебя и тут чачей с хинкалями угощу. Нечего государственные деньги на ерунду переводить.

— Но это реальная возможность выйти на соратника Сапсана. На военного преступника из «когтей». И мы от него много чего узнаем.

— Слушай, Ваня. Тебе заняться нечем? Вон надо в Северск лететь, там вопросы появились, помощь нужна. По «двойке» какие-то шевеления нехорошие. Работы по нашей линии — начать и кончить, от заката до обеда.

— Я понимаю. Но дело надо доделывать.

— Ну не лучшее это место сейчас для служебных поездок. Особенно для нас. Ты вообще в курсе, что сейчас в Грузии творится?

— Массовая зачистка взяточников.

— Она самая. И если бы только это… Ты же не ребенок, должен понимать, что такие факты влекут последствия для всех.

— Думаете, все так, как говорят. — Я поднял глаза наверх.

В Грузии проходили масштабные чистки. В прошлом году Сталин собрал тех, с кем в молодости делал революцию, на даче на озере Рица. Говорят, сильно готовился к встрече, отнесся к ней очень серьезно. Ну и разговор со старыми боевыми товарищами зашел — как они живут, как советская власть их осчастливила. Тут и наслушался от старичков много чего. И о засилье мингрельских кланов. И о повсеместной продажности милиции, властей и судей. И о том, что без подношения ни один бытовой вопрос не решить. О том, что без денег и без связей в республике лучше не жить. О том, как воруют у трудового народа честно заработанное. Будто и не социализм вокруг, а самый что ни на есть лютый крепостной строй.

Сталин рассвирепел. И дал соответствующие указания. Силами МГБ Грузинской ССР началась чистка. Только головы и летели. Секретарей райкомов, милиционеров, судей эшелонами, чаще без суда, отправляли в холодные края. Пошли и уголовные дела. Было арестовано более пятисот ответственных работников.

В кулуарах Проекта, шепотом, чтобы посторонние не слышали, поговаривали, что Сталин недоволен Берией и этот удар направлен против него — арестовали в основном его креатуру. Стул под всесильным заместителем председателя Совета министров зашатался. Претензии к его птенцам были очень серьезные, а значит, и к нему.

И чем все это закончится для нас — неизвестно. Дело в том, что Берия — главный куратор Проекта. Все ключевые фигуры, в том числе и у нас, расставлены им лично. И если сейчас начнется перетряхивание, то прогнозы дать вообще никто не может. Поэтому лезть сейчас в командировку в Грузию с оперативно-разыскными мероприятиями — это реальная возможность попасть в политические дрязги. Там прямо витала угроза.

Вообще, для меня и многих моих коллег самый большой страх, который не дает спать по ночам, — это попасть в жернова внутрипартийной борьбы. Там тебя перемелют и даже не заметят, не вспомнит никто, что такой был на свете. И в последнее время шансы все увеличивались. Вон какие мощные фигуры в порошок стерли по «ленинградскому делу» — члена Политбюро и председателя Госплана Вознесенского, секретаря ЦК Кузнецова, кстати, курировавшего одно время МГБ, Первого секретаря Ленинградского горкома Попкова. И всех к стенке. Бывший наш министр Абакумов с прошлого года в нашей же камере, и ему уже тоже подбирают, по слухам, стенку покрасивее — свой все же. Не дай бог оказаться хоть каким боком во всех этих делах и коснуться их расследования…

Ох, не надо о печальном. У меня есть мое маленькое дело в большом Проекте. И я доделаю его во что бы то ни стало. А дальше хоть трава не расти.

— Да и вообще, Ваня. Заканчивай копать по «Плотине», — вдруг выдал Беляков.

— Это как? — изумился я.

— Это вообще уже не наше дело. Наша задача была выявить источник утечки на подведомственном объекте. Всю сеть пускай вскрывает Главное управление контрразведки. Куда мы и передадим материалы. Я уже созванивался с людьми. Достиг взаимопонимания.

— Просто так отдать дело? Когда главный подозреваемый в несознанке. Сообщники не выявлены.

— Источник утечки ликвидирован? Ликвидирован. Задача наша выполнена, Ваня. А нашим коллегам нужен результат по западной агентуре. И они перевернут все вверх тормашками, но дело добьют.

— Семен Артемьевич. Когда мы недоделанные дела бросали? Мы должны найти Сапсана. И связать все концы воедино. Слишком много пока неясностей. И нет уверенности, что в самой «пятнашке» все вычищено.

Беляков задумчиво побарабанил пальцами по столу. Я его где-то даже понимал. Вечная проблема — несоответствие стоящих огромных задач с наличным мизерным личным составом. Но бросать дело, перепоручать его посторонним на этом этапе действительно нельзя.

— Ладно, — махнул рукой начальник. — Уговорил, языкастый. Готовь приказ. И езжай… Без грузинского коньяка не возвращайся.

— Да хоть цистерну подгоню.

После этого разговора я состыковался с майором Артеменко. Он сообщил, что сейчас как раз готовится спецгруппа — достаточно большая. Притом сразу по нескольким направлениям. И по заворовавшимся грузинским деятелям. И по скрывающимся военным преступникам. Набиралось оперативников и бойцов силовой поддержки на целый самолет.

— Мне командировочные выписали, — сообщил я. — Примете на борт?

— Примем. Подъезжай.

На Лубянке мы с Артеменко обговорили детали взаимодействия. И он дал добро, чтобы я созвонился по ВЧ с полковником Лядовым и ввел его частично в курс дела.

Павел Андреевич Лядов был моим непосредственным начальником в МГБ Украины. Отличный чекист и верный боевой товарищ, сейчас он руководил Тбилисским областным управлением МГБ, на территории обслуживания которого планировались оперативные мероприятия. И был главной моей надеждой на успех — он всегда работал максимально эффективно и жестко, не считаясь ни с чем и ни с кем. Назначили его на должность в середине прошлого года, на удивление всем — обычно там были только местные кадры с грузинскими фамилиями. Но сказалось происхождение из этих мест, знание языка и особенностей местных реалий. На его плечи во многом легла работа по мингрельскому делу.

— Если есть зацепка, как абрека взять, я с тобой сам под пули полезу и грудью на пулемет! — донесся его голос в трубке аппарата правительственной связи. — Надоел этот Попугай хуже горькой редьки.

— Почему Попугай? — спросил я.

— Так это он в Грузии Снежный Барс. А во вспомогательной полиции ему немцы очень точный псевдоним прописали — Попугай. И к этому разноцветному пернатому слишком много у нас вопросов накопилось.

— У меня тоже, — кивнул я.

— Ну, тогда жду…

Ранним утром с Чкаловского аэродрома вылетел Ил-12. Транспортный самолет на двадцать семь мест был на этот раз забит до упора чекистами из центрального аппарата МГБ, самыми надежными, проверенными, теми, кого обычно принято кидать в пекло, чтобы потом удивляться, что они вышли из огня живыми и с победой.

С промежуточными посадками мы долетели до военного аэродрома под Тбилиси. В этих краях я не был ни разу, хотелось посмотреть древний город с кавказским колоритом, узкими улочками, старинными, изъеденными временем храмами. Но не получилось.

На аэродром подогнали автобусы. Нас загрузили в них. И отправились мы не в министерство, а в воинскую часть, где и разместились. Это было связано с повышенным режимом секретности. О нашем десанте были уведомлены только несколько человек в руководстве МГБ.

Следующим утром в расположение прикатила делегация на двух «Победах» — Лядов со своими помощниками. Мы тепло обнялись. Аж дыхание сперло от избытка чувств. Слишком многое мы вместе пережили.

Потом он сказал:

— Давай в машину. Все уже обговорено. Тбилиси я тебе потом покажу. Шашлык, хачапури.

Мы уселись в первую машину. Там же устроился майор Артеменко. За нами в колонну прицепились две грузовые машины с бойцами внутренних войск.

И отправились мы в неблизкий путь. Через горы, реки и долины, как в песне поется.

Восхитительные пейзажи — аж душа радовалась. Пасторальная идиллия. На склонах холмов чабаны в бурках пасут бесчисленные стада овец. На вершине приютились три коровы местной породы — жилистые, тощие и спортивные, иначе им бы никогда на отвесную скалу не подняться. Везде поля, сады, леса. И бушующие краски — ярко-голубое небо, яркая зелень, яркая синева водоемов. И яркое, уже прилично обжигающее южное солнышко.

Не хотелось верить, что эти прекрасные горы периодически трещат выстрелами и вскипают кровью.

— Шалят у нас. Шалят, — поведал Лядов с досадой.

— Битва за Кавказ не закончена, — усмехнулся Артеменко.

— Не закончена, — согласился полковник. — Вообще удивительные места. Красота. Гостеприимное добродушное население. Только спиной к нему нельзя поворачиваться. Нож может прилететь.

Добирались с остановками. Полюбоваться чудесными видами. И дальше. Никаких харчевен и шашлыков. Не та ситуация, чтобы маячить лишний раз на глазах у всех.

Отвезли нас не в город, а в горы. В учебную часть пограничников, где выделили отдельную казарму. Там разместились и мы, и полтора десятка бойцов внутренних войск.

Вечерочком, под хороший грузинский чай, мы стали думу думать.

Майор Артеменко изложил расклад. Всю информацию по связям горного Попугая, или как его — Барса.

— Значит, Мамука. Он, сукин сын, — с каким-то злорадством произнес Лядов. — В общем-то, не удивили. Гнилой он… А какие песни пел — аж заслушаешься.

— У вас же власти и органы хорошо подчистили, — сказал я. — Как он уцелел?

— Сам знаешь мое отношение к предателям и жулью. Как отмашка сверху пошла, взялся я за всех прохвостов, расхитителей и взяточников со всей беспощадной принципиальностью, на которую способен. Неприкасаемых не было. Фактуры, правда, изначально не хватало, работы был просто неподъемный объем. Тут Мамука Болквадзе и вылез. Сдал всех в своем районе — и прокурора, и судей. И райкомовских. Объявил, что годами копил компромат на них и ждал только случая, чтобы использовать его во благо общего дела. А еще ныл, что ранен в боях с бандитами, — правда такое было, когда банды гоняли у турецкой границы. Что абрек Барс лично его в кровники зачислил за то, что он его банду покрошил. Вот и оставили его пока в покое. Выслуживается! Удаль свою показывает.

— С Барсом он в связке работает давно, — пояснил Артеменко. — И банды его брал по согласованию с главарем. Одному отличиться надо было перед начальством. Другому — избавиться от слишком надоедливых и беспокойных соратников. И деньги, деньги. Думаю, не один тайник с золотишком откопать можно, если надавить.

— Надавим, — с угрозой произнес Лядов. — Еще как надавим.

— Теперь вопрос по существу — как его припирать будем? — спросил Артеменко. — Пока у нас только оперативная информация. И никаких доказательств.

— Доказательств? — усмехнулся Лядов. — Да все проще.

Он изложил свое виденье проблемы.

— А не слишком круто забираем? — озадаченно спросил Артеменко.

— Круто, да. Если результата не будет. А результат все спишет. Вон с Ваней и не такое на Западной Украине делали, — кивнул на меня Лядов.

— Да, — согласился я. — Есть что вспомнить.

— И вздрогнуть, — хмыкнул полковник…

— Как дорога нельзя ездить?! Что, крылья мне продашь, чтобы я летал?! — кричал, размахивая руками, возмущенный водитель — пожилой, усатый, в круглой грузинской войлочной шапочке на затылке.

— Приказ, дорога закрыта. Откроется в течение трех часов, — равнодушно, будто повторяя неинтересную, давно заученную театральную роль третьего плана, долдонил сержант с повязкой на руке ВАИ — военная автоинспекция.

Единственная дорога в сторону центральной Грузии в этом месте вилась по горам серпантином. Взлетала вверх и спускалась в широкое ущелье, по низу которого текла быстрая горная река с хваленой форелью, которой Лядов обещал накормить нас после завершения дела.

Слева — заповедник, справа — небольшая гидроэлектростанция. Мы же на обзорной площадке, полюбившейся туристам, которые в последние пару лет снова начали посещать эти места.

Проезд сейчас был перекрыт. Его перегораживала грузовая военная машина и два дорожных конуса. На площадке еще стоял штабной фургон, толпились человек пять, вооруженных кто автоматами, а кто просто с кобурой на боку.

Сержант уже завернул два грузовика и эмку под полную гамму таких же горячих кавказских чувств, слов и обвинений на смеси русского и грузинского.

Хорошо, что в это утреннее время дорожное движение было слабое. А потому и скандалов было меньше, чем ожидалось.

— Жаловаться твоим командирам буду! — напоследок пообещал водитель. — И был ты, такой молодой и красивый, сержант, а будешь ефрейтор!

— За исполнение приказа? — поинтересовался сержант.

— За бездушие и формализм, как говорят у нас на собраниях. Тьфу на вас.

Его возмущение было поддержано дружным блеяньем овец, которым надоело томиться в кузове грузовика. Наконец трехтонка развернулась и попылила обратно. Ничего, переживут — и водитель, и овцы.

Ожидание продолжилось. Под окружающие красоты.

Все же горы — это для меня совершенно другой мир, какой-то потусторонний. Не плоскость лесов и полей, а объем и многоэтажность. Холмы, поросшие пихтами и соснами, горные склоны, пики и скалы вдали. И ощущение грандиозности и одновременно уютной компактности всего вокруг — когда до неба и гор будто и рукой подать, и вместе с тем они далеки, недостижимы и величественны. Конечно, в свое время полазил вдоволь я по Карпатам, но те какие-то домашние горы и с кавказскими несоизмеримы. Здесь первозданность, величие и восхищение!

В общем, на этой площадке я мог любоваться пейзажем часами и не устать. Очень уж новые и необычные ощущения. Но долго наслаждаться жизнью мне не дадут.

А вот и долгожданные гости. Синяя «Победа» с желтой полосой на борту и надписью «Милиция».

Сержант подошел к машине, козырнул и объявил, что дорога перекрыта.

— Надо проехать, — важно объявил красивый, с пышными усами грузин в тщательнейшим образом выглаженной синей милицейской форме, с серебряными капитанскими погонами, устроившийся на переднем сиденье рядом с водителем-старшиной.

— К сожалению, нельзя, товарищ капитан. Проводятся плановые мероприятия частями пограничного округа. Допуск посторонних в зону проведения запрещен. Часа на три закрыто. Необходимость.

— Я еду на кустовое совещание с участием начальника областного МГБ! Я руководитель районной милиции! Ну-ка, вызовите старшего!

Подошел капитан-пограничник и внимательно выслушал претензии начальника милиции.

— Понятно, — кивнул он и махнул рукой в сторону штабной машины. — Пройдемте к командиру. Может, он решит, чем вашему горю помочь.

— Это у вас будет горе, если я вовремя не попаду на совещание, — спесиво объявил капитан милиции.

Вылез чинно из машины, брезгливо посмотрев в сторону бьющих баклуши военных. Что-то буркнул под нос нелицеприятное. Шагнул вперед.

И даже понять ничего не успел.

От удара в живот коленом его скрючило. Потом перед глазами возник асфальт. Руки были уже за спиной. Со щелчком закрылись наручники. И победный голос сообщил:

— Упакован!

Другие бойцы вытолкнули из-за руля водителя милицейской машины. Тот и не думал сопротивляться, хвататься за кобуру. Стоял с поднятыми руками.

Я кинул капитану-пограничнику:

— Все, снимаем оцепление.

Взревели машины и стали разъезжаться — каждая в свою сторону. А к нам подъехала зеленая «Победа», там я и устроился с задержанным. Разговор нам предстоял по душам…

Следующая точка была недалеко от прошлой. Только мы спустились вниз. Поближе к бурной горной реке.

Отсюда открывался живописный вид на плотину. Меня он эстетически радовал. А начальника милиции — не очень. А еще меньше его радовала наша дружная компания.

Ну ладно, меня он не знал и не особенно боялся. А вот на подоспевшего к укромному месту задушевного разговора полковника Лядова смотрел даже не испуганно, а как-то обреченно. Но потом взыграла горячая горская кровь, и он начал качать права:

— Товарищ полковник! На каком основании? Я ведь и сам ехал к вам!

— Вот я и решил облегчить тебе жизнь, Мамука. Приехал лично, — улыбнулся Лядов.

— Я что, арестован? Я?! За что?!

— Ну пока не арестован. Только поговорим, как добрые друзья. А дальше уже как пойдет. Сам понимаешь, результат может быть разный.

— Это произвол!

— Думаешь? Надо бы к твоему мнению прислушаться. По произволу ты у нас большой специалист.

Начальник милиции стоял, покачиваясь, недалеко от обрыва, уходящего в реку — пенящуюся, бурлящую и просто мечтающую затянуть в свою пучину и там врезать о камни какого-нибудь зазевавшегося человечишку. У горных рек развлечение такое — топить тех, кто бросил им вызов или просто мимо шел.

Мамука бросил быстрый взгляд в сторону обрыва, и Лядов, отлично его уловивший, усмехнулся:

— Если намереваешься броситься в реку — повремени. На пару вопросов ответишь — тогда и подохнешь, если захочешь.

— Я не хочу подыхать. Это самоуправство! Об этом станет известно руководству МГБ и партийным органам!

— От кого? От шофера твоего? Ой, Мамука, ты это вот так всерьез говоришь?

Как я понял, шофер был недавно завербован и тоже хотел жить. Да, если Лядов брался за дело, то противнику никакой свободы маневра не оставлял.

— В общем, Болквадзе, ты позор и своего народа. И нашего ведомства. Я бы тебя расхлопал здесь, на месте. Но могу поторговаться. Глядишь, и купишь себе жизнь.

— Это все маскарад! Везите на допрос! — криво усмехнулся начальник милиции. Он еще до конца не осознал происходящего и тешился тщетными надеждами.

Тогда Лядов просто прострелил ему ногу из своего любимого ТТ. Аккуратненько и метко, чтобы перевязать можно было.

— В следующий раз кость раздроблю. Попытка побега — иначе нельзя…

— За что? — свалившись на землю, застонал Болквадзе.

— Где Барс?

— Знал бы — давно его бы взял!

— Все ты знаешь, Мамука. Потому что давно с ним в крепкой связке. И бандитов он тебе сдавал. И по машинам вы с ним работали. Да много еще чего есть вспомнить вам за стаканчиком вина.

— Это оговор! — Голос Мамуки звучал вызывающе, но уже тоном ниже и с шипением от боли. — Я честный коммунист! И я честно служу стране! Я ранен не раз! Если надо, за партию жизнь отдам!

Обработка долго не продлилась. Лядов пер как трактор, выводя пленного, которого наскоро перевязали, из состояния равновесия и усугубляя ощущение безысходности, тупика.

Начальник областного управления вздохнул:

— Ты еще до конца всего не понял. Я не собираюсь тебя арестовывать, Мамука. Ты прекрасно знаешь, что с соответствующей санкции имею право нейтрализовать врага советской власти, особенно замешанного в бандпроявлениях. Ни судов, ни даже особого совещания. Просто сброшу тебя в реку. А санкция из Москвы у меня есть. Понял?

Болквадзе все понял. И совсем поник.

— Сдавай Барса, — посоветовал Лядов. — И я помогу тебе выжить.

— Он убьет меня! — воскликнул пленный.

— Мамука, я тебя быстрее убью. И всю твою семью сгною. Ты меня знаешь.

— Барс и семью вырежет!

— Не успеет. Если подведешь его под нас.

Для порядка Болквадзе еще поупирался, как гордый горный ишак. И сдулся.

Мне казалось, он будет упираться дольше и упорнее. Но, как я понял, у Лядова была репутация человека, который слов на ветер не бросает и излишним человеколюбием к врагам не отличается. И если он пообещал шлепнуть предателя на месте, а потом расписать в рапорте необходимость этого, то ничего не помешает ему это сделать. Тем более ногу прострелил, даже не задумываясь. Так же просто и в живот пулю вгонит. А Мамуке вдруг страшно захотелось жить. Пусть еще немного. И он категорически возражал против того, чтобы жизнь его закончилась здесь и сейчас. Тем более дурака валять смысла не было — о его подвигах уже известно, и выкрутиться не выйдет ни при каких условиях.

И еще он понял, что ему выгоднее, чтобы абрека взяли, а еще лучше — пристрелили бы к чертям. Все, не партнеры они более. И каждый выживает в одиночку.

— В горном селе Гантиади у него жена с сыном, — к Болквадзе возвращалась уверенность — он принял для себе решение и теперь будет содействовать нам, надеюсь. — Натела… Случайно узнал. И даже ездил присмотреться.

— Зачем?

— А, на всякий случай.

Понятно — такая добрая дружба, что каждый изыскивает возможность цепко взять при необходимости своего товарища за горло.

— Он там часто бывает? — спросил я, вклиниваясь в разговор.

Начальник милиции, уже бывший, посмотрел на меня брезгливо, и его губы скривила презрительная улыбка.

— Отвечай товарищу майору, как мне. Понял, Мамука! — велел Лядов.

— Иногда часто. Иногда месяцами не бывает. В засаде минимум недельку-другую поскучать придется. А срисуют вас там за день. Ну, может, за два.

Действительно, проблема. Но у меня начала формироваться идея, надеюсь, что плодотворная. Я и нашептал ее Лядову, отведя его в сторону. Он только кивнул и снова принялся за Мамуку:

— Ты вообще с Барсом как связь держишь? В гости вряд ли друг к другу ходите.

— Иногда встречались. Но в последнее время он сильно пуганый стал. Есть у нас «почтовый ящик». Когда что-то надо сообщить, я отсылаю сообщение. Это у нас в райцентре. У рынка обувная мастерская.

— Отлично, — кивнул полковник. — Теперь рисуй.

— Что? — не понял Болквадзе.

— Схему этого села, где дом. Мне тебя, что ли, учить надо?

С задержанного сняли наручники. Вручили карандаш и листок бумаги. При этом пара дюжих молодцев присматривала, чтобы он ненароком не ткнул кого карандашом — такое бывало, и не раз.

Но Болквадзе буянить не стал. Аккуратно нарисовал план села, где жила зазноба Барса.

Радовало то, что дом был на отшибе. Семейка, со слов Болквадзе, была кулацкая. Отца Нателы и трех ее братьев сослали куда-то в Оренбургскую область, но дом забирать не стали. Местные жители семью эту ненавидели за мироедство и жадность, за то, что опутали долгами односельчан, и до сих пор обходили их дом стороной. А еще люди знали, что к Нателе захаживает известный всей Грузии абрек и ребенок у Нателы его. Так что просто опасались.

Для нас такая расстановка создавала определенные преимущества. Присутствовавший при нашей беседе капитан-пограничник, командир специального отряда розыска, который обеспечивал нашу операцию, произнес:

— Знаю те места. Недалеко от зоны нашей ответственности. И в Гантиади заглядывал.

— А неплохо у вас там прямо перед вашим носом бандитский элемент шастает туда-сюда, — заворчал Лядов.

— Наше дело — это граница на замке, — огрызнулся пограничник, которого эти слова задели. — Ее и держим.

В общем, посудили, порядили. На месте сварганили план мероприятий — время поджимало, и надо было шевелиться.

— Вот что от тебя требуется, — вернулся Лядов к задержанному. — Кинешь через связного весточку Барсу, что чекисты из самой Москвы приехали по его душу. Но его найти не сильно надеются, поэтому решили семью забрать из Гантиади. Фактически в заложники. Это будет козырь в переговорах с ним. И забирать приедут их… Ну, скажем, через два дня, как раз в субботу.

— Убьет, — заголосил Болквадзе, снова упавший духом. — Всех убьет!

— Что ты разнылся, как баба?! — прикрикнул Лядов. — Работаешь с нами. И не дай бог тебе хоть намеком, хоть как нам игру испортить. Твоя жизнь, Мамука, теперь полностью зависит от того, возьмем ли мы Барса…

Завалились мы в гости к Нателе уже под ночь, когда стемнело.

Дом был и правда кулацкий — добротный, каменный, двухэтажный, с террасами и прочими излишествами. И чем-то напоминал крепость — такой вполне может выдержать артиллерийский снаряд. И дверь, в которую упиралась тропинка, была массивная, деревянная, так просто не возьмешь.

Старший лейтенант Чхеидзе — тучный усатый оперативник из областного управления, приданный мне в помощь, — забарабанил по-хозяйски в дверь. Из-за нее послышался вопрошающий женский голос — мол, кто там такой беспокойный? Оперативник ответил, чтобы хозяйка его не держала на пороге и впустила побыстрее. И что он от Барса со срочной весточкой.

Несколько секунд заминки, достаточно тягостной. Если не откроет, придется проникать в дом другими способами. А это риск переполошить всю деревню, раскинувшуюся за горой. Нам же нужная тишина.

Дверь все же осторожно, со скрипом начала приоткрываться. Хозяйка надеялась ее захлопнуть, если что-то не понравится.

Нет, так не пойдет. Надо помочь. Я толкнул резко дверь, снося хозяйку внутрь. Извини, голубушка, не до церемоний.

Прижав женщину к покрытой побелкой стене, зажал ей рот рукой и прошипел:

— Тихо! Я тебя сейчас отпускаю. Ты не кричишь. Ведешь спокойно! Иначе уложу личиком в пол.

Приотпустил ее. Убрал ладонь ото рта. Думал, заорет, и уже напрягся, чтобы моментально пресечь бунт. Но она орать не стала, а уставилась на удостоверение, которое я продемонстрировал ей. Ну а я рассмотрел ее саму.

Высокая, красивая, с огромными черными глазами, немножко грубоватыми чертами лица и натруженными руками, в коричневом платье до пола и с массивными серебряными серьгами в ушах. Вот, значит, какая ты, подруга абрека.

— МГБ СССР, — продолжил я наше общение. — Ведешь себя тихо. Отвечаешь на вопросы откровенно. И тогда я, может быть, не подожгу эту халупу вместе с обитателями. Это понятно?

А чего, нормальный стиль общения в этих краях. Иного тут не поймут.

Ей все было понятно. Я знал, что по-русски Натела говорит хорошо, так что до нее все дойдет. Ох, с какой же яростью и ненавистью она прожигала своими огромными глазищами меня и моих добрых сопровождающих, по-хозяйски обустраивающихся у нее в доме.

Зашлепали легкие шаги. И на лестнице, ведущей со второго этажа, появился мальчонка лет шести, в пижамке, растерянный и испуганный. Потом он бросился к матери, и она прижала его к себе, будто всем телом стремясь защитить от страшных и непредсказуемых гостей.

Вот не люблю всего этого. Плохо, когда при взрослых делах присутствуют малые дети. И этому мелкому тут делать совершенно нечего.

Мои ребята пробежали быстренько по дому. Хороший дом. Просторный. И скарба хватало всякого разного. И ковры были. Зажиточно жила дочь кулака и возлюбленная абрека. И кроме нее с ребенком в доме никого.

Натела отпустила сына, поняв, что ему ничего не угрожает. Точнее, он сам вырвался и теперь путался у нас под ногами, да еще смотрел волчонком. Не ныл, не верещал, только злился.

Старший лейтенант Чхеидзе, покопавшись в карманах пиджака, вытащил карамельную конфетку и протянул ребенку. Увидев недовольную физиономию, вытащил еще одну. Сын Барса снисходительно принял подарок. А потом уже терся все время около оперативника и даже вступал с ним в дискуссии на грузинском языке. Слово за слово, что-то оперативник сказал, ребенок залопотал сбивчиво в ответ. А потом мать чуть не подпрыгнула и кинулась, чтобы отвесить ему затрещину.

Потом мне перевели этот диалог. Дите показывает на капитана-пограничника, у которого на плече висит автомат Калашникова:

— А почему у него автомат? Автоматы же нельзя всем носить.

— Он военный, ему можно, — отвечает оперативник.

— Военный, — задумчиво произносит мальчонка. — А у моего папы пулемет!

— Замолчи! — тут же прилетает затрещина от мамаши.

Через некоторое время дите и Чхеидзе снова затевают разговор.

— Ты кто, Вано? Кем хочешь быть, как вырастешь? — улыбаясь, спрашивает оперативник, трепля мальчишку по голове.

— Я абрек!

— Почему?

— Папа абрек. И я абрек!

Шлеп — еще один подзатыльник от матери за то, что спалил всю контору. Мальчишка обиженно надувается.

А осмотр помещений продолжается.

С самого начал стоял вопрос, куда девать ребенка. В доме его оставлять нельзя, поскольку если начнется стрельба, то его жизнь никто не гарантирует. Поэтому мы в итоге сдали его на руки пограничнику из спецгруппы. Тот передал его по договоренности людям Лядова, чтобы пристроить на время в безопасном месте, пока не определится судьба всей его семьи.

Ох, такие суетливые мелочи вечно разъедают любую операцию. Так всегда и бывает. Вместо чинной благородной засады со взведенным оружием и героическим ожиданием жаркой битвы решаешь какие-то идиотские проблемы — договариваешься с женщинами и старушками, убираешь подальше малых детишек. Еще бы сплясать им всем и куплеты исполнить. И этот случай не исключение.

Сумасшедший дом потихоньку утрясся. Надо молиться, чтобы соседей сюда не принесло. И чтобы Барс не задержался. Долго держать засаду в тайне мы не сможем — тут же все на виду.

Просчитывали мы самые разные варианты. Погранцы виртуозно рассредоточились по окрестностям — шиш их теперь различишь, пока не наступишь. Расчет был на то, что сюда лично заявится Барс. Почему лично? Да у его женушки такой характер, что остальных она просто пошлет и даже слушать не станет. Заставить ее покинуть отчий дом сможет только абрек.

Хотя разное бывает. И Барс может не прийти. В таком случае хоть связного прихватим. А уж его разговорим — это мы умеем. Только попотеть тогда придется куда больше. Но почему-то у меня была твердая уверенность — абрека мы возьмем.

Гонцы с гор спустились под утро. Как мы и рассчитывали…

Сперва было какое-то смутное движение и шуршание в темноте, в зарослях. Потом в дверь постучали. По-грузински что-то проворковали. Как я понял, требовали открыть. И прозвучало имя — Лука.

Капитан Чхеидзе, единственный понимавший разговор, подал условный знак. Он означал, что абрек не сам пришел, а прислал разведку.

— Открывай, — прошептал я, подталкивая осторожно женщину к двери.

Она шагнула вперед. Потянулась к засову. На миг помедлила.

А потом что есть силы заорала, почему-то по-русски:

— Беги, Зурико! Тут чекист!..

Все, понеслась душа в рай.

Я резко отшвырнул от двери Нателу, так что она кулем упала на пол, и рванулся вперед, отодвигая засов и распахивая дверь.

Этот самый Зурико, видимо, не ожидавший такого поворота дела, замешкался на несколько мгновений. А когда развернулся, чтобы дать деру, я уже прыгнул вперед, мощным ударом кулака в затылок сбил его с ног и отключил.

В кустах едва слышно хлопнуло. Потом послышался стук — словно мешок уронили.

Из кустов вынырнул боец со спецвинтовкой — с глушителем и пламегасителем, — использующейся в некоторых специфических подразделениях. В том числе и в разыскном отряде погранокруга.

В доме же началась суета. Какие-то писки, сдавленные вопли, восклицания на грузинском языке.

Это Натела взбесилась. Предупредив гонца, она пыталась броситься за мной, чтобы помешать, но ее перехватил грузинский оперативник. Она попробовала заорать. Чхеидзе встряхнул ее и зажал ладонью рот. Теперь она лягалась, кусалась и вообще человеческий облик растеряла, явив собой самку питекантропа.

Сама напросилась. От увесистого удара, нанесенного Чхеидзе по ее дурной голове, она поплыла. Ее запястья охватили браслеты наручников. И бешеная грузинка устроилась на полу в углу.

— Ответишь за это, подстилка бандитская, — прошипел Чхеидзе по-русски, поглаживая свою прокушенную до крови руку.

— Лука всех вас убьет! Всех найдет и убьет! — тоже на языке «оккупантов», притом почти без акцента, прошипела она.

Потом, набрав в легкие побольше воздуха, она вознамерилась заорать снова. Но капитан-пограничник влепил ей пощечину и тут же умело воткнул в рот кляп.

— Смотри, чтобы не задохнулась, — забеспокоился я.

Это вообще целая наука — качественно приладить кляп. Нужно исполнить все так аккуратно, чтобы «пациент» не визжал, но вместе с тем и не задохнулся. Меня ей обучали знающие люди в партизанском отряде.

— Это дело мы умеем, — заверил капитан. Его тоже, видать, хорошо обучали.

Снайпер, снявший бандита, вместе с еще одним бойцом затащил в комнату пленного — совсем молодого паренька, с только наметившимися усами, худого, смуглого и на вид совершенно безобидного.

Хорошо я ему врезал. Но в пределах допустимого. Он уже начал возвращаться из царства добрых и приятных сновидений.

Наконец бандитский разведчик очнулся и застонал. Суровая и беспощадная реальность легла ему на грудь всей своей неподъемной тяжестью. Он ошарашенно посмотрел на нас. И из обоих его глаз потекли обильные слезы.

Паренек совсем молоденький, эдакий абрекский фольксштурм. Большинство матерых бойцов Барса или убиты, или сбежали. Вот и приманивает он дурной молодняк абрекской романтикой и сказками про независимую Грузию.

— Ничего не скажу! — отважно воскликнул парнишка, тщетно стараясь убрать дрожь из голоса.

Ну посмотрим, пацан, сколько в тебе стойкости, в процессе полевого допроса. Возиться в психологии у нас сейчас просто времени нет. Нельзя терять ни секунды. А потому — только физическое воздействие.

Ладно, начнем со старого проверенного способа. Я сгреб его лицо в пятерню и заученным движением перекрыл кислород.

Когда парень стал задыхаться, я отпустил его и ласково осведомился:

— Ну как? Говорим?

Он залопотал что-то по-грузински, что означало его крайнее несогласие с незаконными методами, а также его железную стойкость и твердую уверенность в том, что он отважно переживет все пытки. И в этот момент помимо ужаса он испытывал еще и гордость за себя.

Эх, наивный! Игры в войнушку кончились, а началась настоящая война. И по ее законам при полевом допросе рано или поздно говорят все. Вопрос — с каким ущербом для здоровья.

Ну что, продолжим.

Где-то заплакала попранная социалистическая законность. Но ничего, подобреет и забудет о недоразумении, если мы Барса возьмем. Лишь бы взять заразу…

Когда перекрыли кислород в третий раз, парень сломался — правда, не сразу, а когда в сознание вернулся. Был бешеный ужас в глазах. Паника, которая превращает человека в животное. А потом плаксивое:

— Я все скажу! Палачи!

— И не ври, — попросил я максимально тактично. — Соврешь — будешь сутки напролет вот так воздух ртом ловить. И потом сдохнешь.

Он опять заплакал. Похлюпал носом. И сломался полностью — я такие моменты секу со стопроцентной достоверностью. И, должен отметить, ломаются тут бандиты куда быстрее, чем те же бандеровские фанатики. Наверное, жизнь тут обильная, солнечного света много, красоты природные, вино, шашлыки. С такой жизнью жалко расставаться.

Теперь Зурико можно верить, как честному гражданину, решившемуся на деятельное раскаянье. А если будет юлить — ему же хуже.

— Барс с тобой пришел? — спросил я.

— Пришел. Меня разведка послал.

— А сам где?

— Мокрая башня, да! Ждет, когда я приду. Потом, если тихо все, к Нателе сам идти будет.

— Покажешь, где эта башня?

— Нет! Барс меня убивать будет!

Что они все одно и то же заладили — убьет да убьет? Вот что значит широко разрекламированная репутация.

— Не успеет, — усмехнулся я. — А мы можем!

До башни, как я понял, добираться где-то с четверть часа. И мы двинули во тьму.

Вся надежда у меня была на группу капитана-пограничника. Разыскники Грузинского погранокруга по долгу службы выполняли разные специфические задачи. В том числе ходили, когда очень было нужно, за кордон. Встречали наших людей, переходящих границу. Встречали и их людей, тоже переходящих границу, но уже не хлебом-солью, а криками: «Лежать, гад! Руки за голову!»

Много я повидал и волкодавов внутренних войск, и матерых погранцов. И по тому, как двигались и работали эти ребята, мог оценить их подготовку как очень качественную.

На местности пограничники ориентировались хорошо. И в принципе сами знали, где Мокрая башня. Но Зурико показал более короткую дорогу. И вышли мы туда, куда надо и даже когда надо.

На фоне неба, медленно наливающегося светом зари, возникли черные очертания чем-то похожей на египетский обелиск Мокрой башни. Таких крепостных строений полно в горах Грузии, где, учитывая давнюю неспокойную обстановку и вражду всех против всех, испокон веков возводили надежные убежища, в которых семьи порой отсиживались месяцами, а то и годами.

Эта башня была заброшена. Она живописно и загадочно возвышалась на скале. Дом рядом с ней был давно покинут и пришел в запустение. Место слыло у здешнего населения гиблым. Ну а бандитов постоянно тянет к гиблым местам — как чертей в омут.

Мы удачно засекли, что около башни прохаживается часовой, время от времени останавливающийся и всматривающийся во тьму зарослей.

Снайпер угомонил его из бесшумной винтовки. Ох, хорошая вещь. Не хватало нам такой, когда партизанили. Таких бы дел наделали.

Потом наша группа захвата придвинулась к дому, сужая кольцо. На подходе сняли еще одного бандита. И тут неожиданно в заброшенном доме началось шевеление.

Предутреннюю тишь разорвал оглушительный грохот. Из окон по нам дружно вдарили из винтовок и автоматов. Дальше в нашу сторону полетела граната.

Я рухнул на землю и отполз в укрытие, за груду камней. Холод и скованность накатили на меня волной и тут же схлынули. Началась такая привычная для меня войнушка. Когда некогда давать волю чувствам, а надо моментально просекать стремительно изменчивую обстановку и работать.

Обороняется против нас человек пять. И дом — такая качественная крепость, которую в лоб наскоком не взять. Впрочем, я уже присмотрелся, как можно подобраться поближе и закидать обороняющихся гранатами. Где мертвые зоны от обстрела. Нет, долго им не выстоять. Притом в схватке с такими бойцами, как у нас.

Старший лейтенант Чхеидзе закричал что есть силы по-грузински что-то банальное и обычное в таких случаях: «Сдавайтесь! Вам будет гарантирована жизнь и справедливый суд! Иначе будете уничтожены!»

В ответ ругань и пальба. Еще гранату в нас швырнули. И не жалко им? Надолго у них боезапаса с такими ударными темпами расходования не хватит. Или у них там склад?

А потом закрутилось все еще интереснее.

На веранде дома, смотрящего в пропасть, проявилась массивная медвежья фигура. Быстро светлело, и первые лучи солнца высветили силуэт. Я даже по очертанию понял — это Снежный Барс!

Он выпрямился во весь рост. Вскочил на перила.

И шагнул в бездну.

— Это Барс! — крикнул я капитану-пограничнику, занявшему позицию в паре десятков метров от меня. — Я за ним! Остальных можешь валить!

Так получилось, что я был ближе всех к абреку.

По идее, он должен был разбиться в лепешку — сиганул метров с десяти, если не больше. А внизу рокотала быстрая каменистая река.

Вот черт. А ведь он так нужен живым и словоохотливым.

Я поднялся с земли. Как же не хотелось выбираться из укрытия на открытое пространство, где жужжат пули. Но надо.

И вот уже я несусь к месту падения абрека. И в груди разливалась тоска. Если фигурант погиб, значит, все наши усилия напрасны.

И тут, к радости своей, увидел на том берегу речки фигуру. Она плелась, пошатываясь, но целеустремленно, вперед.

Теперь надо думать, как самому перемахнуть через речку. Валуны скользили под подошвами сапог. Я перепрыгнул с одного камня на другой — надо еще не ошибиться в рассветном бледном освещении. Промахнулся немного, нога поехала, и я с размаху плюхнулся в холоднющую воду — место оказалось неожиданно глубоким. Пистолет из руки не выпустил — без него мне с абреком разговаривать не о чем. Выбрался из воды. И опять — с камня на камень.

Надо торопиться. Сейчас Барс уйдет в скалы, по одному ему известным тропам — ищи потом ветра в горах.

Вон он, маячит метрах в пятнадцати передо мной. Я выстрелил в воздух:

— Лука! Стоять! Или застрелю!

В ответ выстрелили в меня. Я метнулся вправо — двигаться было нелегко из-за отяжелевшей мокрой одежды…

Еще один выстрел. Еще. Все мимо. А потом послышался щелчок бойка нагана. Ха, патроны кончились. А перезарядить револьвер — это время нужно. Если есть чем перезаряжать.

Абрек поднялся во весь свой немалый рост. Распрямил плечи.

— Руки вверх! — крикнул я, приближаясь и взмахивая оружием.

Барс отбросил револьвер. Засмеялся, вынимая из прилаженных к поясу ножен приличный тесак, и с сильным грузинским акцентом закричал:

— Живым не возьмешь! Застрели меня! Не дамся живым!

Я выстрелил ему в ногу. В последний момент он дернулся в сторону, так что пуля прошла мимо. А затвор моего пистолета застыл в крайнем положении. Патроны кончились!

Вот два дурака. Просадили боекомплект, притом практически одновременно. Запасная обойма есть у меня, конечно. Но ее надо достать и вставить. И у абрека или запасной ствол, или патроны есть. Но тоже не успевает. Между нами сейчас метра три.

Абрек зло осклабился. И изготовился к прыжку. Со своим мачете наперевес.

Я резко выдернул руку из кармана куртки. В ней была зажата граната Ф-1 — в просторечье «лимонка». Ничего не могу поделать с собой — по старой привычке на лихие дела всегда беру ее. Страховка на самый крайний случай.

— Стоять! — крикнул я. — Бросить нож! Лечь на землю!

— Ха! Бросай! Сам и взорвешься! — радостно захохотал Барс.

Прав ведь. При такой дистанции шансов выжить после взрыва «лимонки» у нас обоих никаких. Если только успеть прыгнуть и спрятаться за какой-нибудь каменюкой. Но нет вокруг подходящих. Да и все равно не успеем.

— А, неважно, — хмыкнул я.

И резко выбросил руку вперед, посылая гранату в полет. Так, как только я умею.

«Эфка» долбанула прямо в лоб Барсу. А это металлическая ребристая штука весом шестьсот грамм.

Он качнулся от неожиданности. И завалился на землю. Как бы не подох!

Но череп у него был крепкий, как у первобытного человека, — не каждым каменным топором проломишь. Абрек попытался вернуть резкость в глазах и подняться.

Но тут я уже не сдерживал своих агрессивных намерений. Подскочил. На ходу врезал ему ногой в грудь. Добавил ладонью по черепушке. Опять не отключил до конца, но поплыл он хорошо.

Абрек еще трепыхался, когда я скручивал его руки ремешком. Но я его все же скрутил так, что не дернешься.

Когда у него просветлело в глазах, он посмотрел на меня ошарашенно и как-то обиженно. И взвыл волком:

— А-а-а!

— Не вой. Народ напугаешь.

— Чего не убил, свинячий сын! — яростно уставился он на меня.

— Разговор к тебе есть.

— Я с вами, душителями гордого грузинского народа, не говорю!

— Об этом не беспокойся. Заговоришь…

Состояние у Дольщика было нервозное. Вроде зачищено все вокруг до первозданной белизны. И все равно сердце не на месте.

И от кураторов никаких вестей. Что там происходит с этими вечными играми вокруг информации и добычи секретных документов, он не знал и интересоваться не собирался. По каналам связи заданий и рекомендаций не поступало. Но это ничего не значит. Такие затишья уже бывали.

Ничего, он подождет. Его дело малое. Получай указания. Выполняй указания.

И ему это нравилось. Приучили немцы — нет ничего лучше, чем быть частью слаженного и эффективного механизма. Тебе списываются все грехи. Удовлетворяются все твои потребности. И главное, тебе не нужно слишком много думать. Тебе нужно выполнять. А уж выполнять он научился отлично.

День, ночь. Монотонная работа. Бутылочка водочки — куда без нее. Но без излишеств. В лишней водке ум растворяется и воля. А ум и воля — это для него жизнь. Ослабишь на миг и то и другое — и все, нет тебя, засыпался, погиб, растворился в вечности.

Почти все время Дольщик проводил теперь на лодочной станции, приводя ее в идеальный порядок. Тоже немцы приучили — все должно быть на своих местах, функционально, в полном ажуре. Так что место работы выглядело отлично. Вот только почему-то открытие сезона затягивалось.

По московским рекам и прудам уже вовсю плавают, сталкиваются с глухим стуком прогулочные лодки, плещут весла, звучит женский и детский смех. А руководство их артели дело затягивает — что-то там не так с новыми разрешениями. Вон из Моссовета вчера даже комиссия приезжала аж из трех человек. Благо застали идеальный порядок и даже отметили этот факт в своем акте.

Ладно, плевать. На следующей неделе все равно будет это самое разрешение. Начнется легкая и бессмысленная суета вокруг людей, которые мечтают убить время на глупые развлечения. Странно, но Дольщику это нравилось. Он будто закручивался в абсолютно ненужной и неважной, а поэтому особенно сладостной карусели обывательской жизни. Как бы проваливался в беззаботный сон.

И терпеливо ждал нового задания. Обычно оно поступало быстро. Сон проходил, и начиналась жизнь. Опостылевшая, но единственно возможная для него, которую он не променял бы ни на какую другую.

Многие его сотоварищи мечтали об одном — спрыгнуть с крючка, выбраться на свободу. А его все устраивало. Он часть безжалостного механизма, который подточит и распилит эту проклятую, ненавистную до дрожи страну — Совдепию. Он готов был посвятить свою жизнь и смерть тому, чтобы ее не стало.

Дольщик вытащил свой кастет и взвесил в руке. Знаменитое ритуальное оружие «когтей». Он будто привязывал его к этой земле. Был наполнен такой тяжестью грехов, что у полицейского с псевдонимом Сапсан все пело внутри. Эх, этой боевой сталью да по хрустальной вазе этого государства, чтобы вдребезги! Не получится? Пока не получится. Бывший полицай был свято уверен, что если не он, то его дети добьются неизбежного — разлетится этот приют товарищей и пролетариев к чертям, и на его месте утвердится старая, как мир, истина — выживает и живет хорошо только тот, кто этого достоин, кто готов выгрызть свое зубами…

Кто-то забарабанил в окошко, по которому текли струи разошедшегося не на шутку майского дождя. Сколько Дольщик живет под нависшим над ним топором, кажется, ко всему должен привыкнуть, а сердце все равно екает от неожиданностей. Особенно когда за окном маячит некто неизвестный в форме.

Форма была милицейская, а неизвестный оказался известным. Это был местный участковый.

Дольщик поспешно и излишне резко пристроил кастет на его место — под крышку стола.

— Гостей принимаешь, Георгий Артемович? — с порога осведомился плотно сколоченный, усатый, непробиваемо спокойный старший лейтенант.

— Доброму человеку всегда рад. Вон и чаек уже на керосинке подоспел. Присаживайся, налью.

— Не откажусь. — Участковый снял синюю фуражку и ударил ей о голенище сапога, сбивая капли воды. — Дождливо сегодня.

— Дрянь погода. Вечер уже, дождь, а ты все в трудах.

— Да тут что вечер, что день, что ночь. Такое ЧП, что будем сутки напролет пятачком землю рыть, как кабаны, пока не раскроем, — пожаловался участковый.

— Что стряслось, товарищ старший лейтенант?

— Да шпана распоясалась. Слышал про труп у Монтажной улицы?

— Про труп? — удивился Дольщик. — Не слышал.

— Ассенизаторы нашли в колодце у моста.

— Там какое-то дрянное местечко. Только шпана и кучкуется. Помню, поножовщина была.

— Какая? — тут же встрепенулся старший лейтенант.

— Да в прошлом году заезжие с местными что-то не поделили. Я тебе тогда еще показания давал.

— А, помню, — разочарованно протянул милиционер — он надеялся услышать что-то новое и важное. — Не, это уже другие чудят. Там с ножами пацаны баловались. Тут же чем-то увесистым башку проломили.

— Дрыном, что ли, как в деревне?

— Да молотком, бутылкой, кастетом. Какая разница? Главное — надежно и наглухо.

Кастетом. Дольщика пробрал холодный пот. А вот устрой сейчас участковый осмотр помещения. И под крышкой стола найдет тот самый кастет. И все, считай, агент-нелегал спалился. Правда, участковый один. И не выйти ему тогда из этой комнаты. Но все же.

Значит, нашли тело родственничка, черти его дери. Да что же все в последнее время через пень-колоду! Вдруг Дольщику страшно захотелось на заслуженный отдых. Но заслуженный отдых в его профессии часто встречают в могиле.

— А чего ко мне-то пришел? — спросил Дольщик.

— Да всех в районе опрашиваем. Так что говори — видел кого подозрительного? Какие крики слышал? Конфликты? Вспоминай.

Дольщик почесал голову.

— Ну…

И начал излагать все, что видел за последние недели, как ему казалось, странное и подозрительное. И, как и рассчитывал, тут же утопил служивого в потоке пустой информации. Так что милиционер был счастлив завершить эту беседу с выводом — ничего важного смотритель станции не видел.

Участковый наскоро оформил объяснение, взял подписи. И отбыл восвояси.

А Дольщик стоял и смотрел ему вслед в смешанных чувствах. Тут и угрюмое разочарование от того, что убийство вскрылось. Нельзя убивать и прятать тело около дома. Но рассчитывал, что не найдут его в этом колодце. Ошибся. С другой стороны — облегчение, что на него подозрения пока не падают и участковый просто ушел в дождь.

Было и какое-то необычное сожаление. Ему представилась яркая картина. Лежащий в крови участковый. И он, Бобылев, он же Прокопий, он же Верхнеглавский, он же полицай Сапсан, собирающий манатки и отбывающий подальше отсюда. Разрубивший все узлы.

Хотя все узлы не получилось бы разрубить. Хозяева бы быстро ему завязали новые… Или разрубили бы его гордиев узел окончательно, тоже утопив где-нибудь в канализации…

— Нет, ну как ты меня скрутил! Красавец!.. Я же сильный. О моей силе вся Грузия говорит. А ты как какой-то Илья Муромец, — добродушно вещал абрек, потирая руки, которые только что освободили от въевшихся в кожу браслетов.

Выглядел он совсем беззаботно. После задержания пытался буянить в изоляторе областного управления МГБ, показывать бандитскую удаль. Выводным пришлось постараться, чтобы его угомонить. И ему вернули наручники, затянув их так крепко на заведенных за спину руках, что железо глубоко врезалось в кожу. Теперь его освободили от браслетов по моему требованию.

— Ну да, — улыбнулся я, разглядывая арестованного абрека, за которым чекисты и милиция бегали по горам шесть лет. — Ратный подвиг. Скрутил соловья-разбойника…

— Хотел посмотреть на тебя. — Барс говорил по-русски без какого-либо напряжения и правильно, с легким кавказским акцентом.

Он гордо согласился говорить только со мной — с тем, кто его взял. Поскольку я настоящий воин, если одолел его в рукопашной схватке. А воину с воином говорить не зазорно.

— И как? — поинтересовался я.

— Хорош. Русский. Сильный. С таким воевать почетно. И хлеб бы разломил с тобой. Я людей чую. Пусть враг, путь друг — но должен сильным быть.

При этом улыбался он открыто и вообще не чувствовал особого дискомфорта от своего нового статуса. Будто он не в тюрьме сидит, а в каком-нибудь ресторане в Тбилиси — расслабленно, беззаботно.

Что-то наивное было в нем. Детское. И вместе с тем страшно порочное и злое. Вообще такой образец, как говорили раньше, природного человека. Который ходит с каменным топором, мамонты по его свистку пляшут, а всем врагам — по башке булыжником. И хочет обязательно, чтобы его подвиги и свершения в наскальной живописи непременно отразили. Все эти эмоции у него на сытой морде написаны. Как можно таким незамутненным быть при такой профессии?

— Но говорить про мои дела ничего не буду, — вдруг даже как-то погрустнел Барс. — Что докажете — то докажете. А мне ничего другого не надо. Все одно расстреляете.

— Зачем мне твои дела в горах? Можешь продолжать ими гордиться. Ты мне про «Стальные когти» расскажи.

— А что это? — удивленно выпучил на меня глаза абрек — притом почти натурально.

— Лука, ты ввязался в такую игру, где не щадят никого. Мне нужна информация. Не для протокола, а для понимания.

— Я же уже сказал — нечего мне говорить.

— А теперь послушай, что я скажу. В этой игре в ход все идет. Хочешь пыток? Выдержишь? А они будут.

— Я мужчина.

— Да? Тогда не забывай, что твоя женщина и твой сын у нас в заложниках.

— Ты не мужчина!

— Я чекист… Ты такой гордый абрек. За свободу Грузии. Против проклятых коммунистов. Считаешь, что народ тобой гордится. А мы во всех газетах опубликуем, на каждом столбе развесим твои подвиги и на службе в Грузинском легионе. И в «когтях» — как загоняли женщин и детей в амбары и поджигали, и смеялись, когда оттуда крики доносились. На всю твою родню — близкую и дальнюю — после такого люди плеваться будут. Ты не погибнешь с гордо поднятой головой. Ты сдохнешь, всеми проклинаемый. И твоя же родня тебя проклянет, Барс. Или все же Попугай?

Услышав свое старое прозвище времен «когтей», абрек аж вздрогнул. Кинул в мою сторону злой взгляд. Понурился. И сипло произнес:

— Думать буду.

— Слушай, у меня времени нет на глупости. Ты все равно согласишься, так чего тянуть вола за хвост?

Барс уставился в пол. Вид у него был сейчас задумчивый и несчастный. И вдруг вскинулся:

— Я герой! Люди меня уважают! Я уважаемый человек. Абрек. Ты понимаешь это?!

— Понимаю, — кивнул я.

По поводу уважаемых людей на Кавказе меня просветил Лядов. Тут просто огромная масса уважаемых людей. Уважаемый большевик во власти. Уважаемый меньшевик в эмиграции. Милиционер тоже уважаемый. Как и вор с абреком — те очень уважаемые. Все уважаемые. Но самым уважаемым тут считают самого себя, притом неизмеримо выше других уважаемых.

— Да, был легион. Были «когти».

Он глубоко и горестно вздохнул. Посмотрел на меня волком — яростно, будто хотел броситься. Сейчас без наручников, мощный, сильный, он был готов порвать меня на куски. Я уже прикинул, как его успокоить. Не таких угоманивали.

Но тут же Барс поник плечами. Потом распрямился и уверенно произнес:

— Ты что узнать хотел?

— Как тебя занесло к немцам в услужение?

— Я горец. Абрек. Дед был абреком. Отец был абреком. Почему русские оккупанты, захватившие мои горы, решили, что я буду воевать за них? Призвали в армию. А тут война. В первый же бой я не ушел в отступление, затаился в воронке. Дождался немцев. И сдался. Сказал, что готов бить русских.

— В общем, нашел новых друзей. И как тебе с ними было?

— Страшно, — признался он. — В «когтях». Если бы знал, что такое будет, лучше бы погиб тогда, в сорок первом, под снарядами… Но привык. И даже свыкся. И даже гордился.

— Чем?

— Мы стая были. Тебе не понять. Собаке не понять волков.

На «собаку» я, понятное дело, не обиделся. И поймал себя на мысли, что на абрека вообще трудно обижаться. От него исходили волны какого-то дикарского напористого обаяния. Даже на миг забывалось, что это изменник, палач и бандит. Хотя это ничего не меняло. Чекист — он, конечно, живой, с человеческими эмоциями. Так что немудрено попасть под эту волну обаяния. Да, я мог поддакивать Барсу. Подыгрывать. Улыбаться его суждениям, притом искренне. И это никак не помешало бы поставить его к стеночке и расхлопать по совокупности деяний, да так, что рука не дрогнула бы. Профессия учит доверять только фактам, а факты были красноречивые.

И все же хорош, сволочь, действительно похож на снежного барса. На такую большую кошку, чьи клыки в человеческой крови.

Слово за слово, абрек разговорился. Стал припоминать свою службу в «когтях», а некоторые похождения даже с гордостью. Когда я спросил его о Сапсане, замялся на миг. А потом кивнул:

— Был такой. Очень силен физически. Сильнее меня, хотя по нему не скажешь. И очень, очень жестокий.

— А ты сам-то? — не выдержал я. — Добренький? То-то столько лет бандитствовал в горах и людей клал.

— У меня роль такая. Я должен показывать, кто я и кто они. Себя ставлю. Свой авторитет. А Сапсан чужую боль любит.

— И как он снова появился на твоем горизонте? — Я напрягся, ожидая, что абрек будет юлить.

Но тот, решив говорить все, только махнул рукой:

— Пришел к дальнему родственнику моему в Кутаиси, с которым я изредка общался — дела были. Представился Иваном Ивановым. Сказал, что когтистая птица сапсан теперь высоко летает. И что я пойму. Назначил встречу. Мы сперва думали — это хитрость чекистская. Таким образом меня выманивают. Но встречу организовали. И я его сразу узнал.

— В «когтях» с ним плотно общался?

— Нет. Я и мои люди по таким простым делам были. Деревню оцепить…

— Повесить кого и сжечь, — не удержался я.

— Всякое бывало… А Сапсан. Он с командой Петермана все больше дела делал. Там какие-то хитрые игрушки были по партизанам. И под Брянском, и под Минском. Однажды в Брянских лесах почти всю их группу положили — трое «когтей» лишь вернулись, да и те заикались. Но герр Клаус Петерман был доволен. Говорил, что нет больше чести для верных слуг, чем погибнуть во славу господина — Третьего рейха. А свою задачу они выполнили. Хорошо красные отряды били. Много.

— И ты стал с вновь возникшим на твоем горизонте Сапсаном сотрудничать.

— Конечно, стал. Как не стать? Меня тогда поджали хорошо ваши псы. Люди от меня уходили. Денег мало. Оружия мало. Всего мало. А он предложил все это. И дал все это.

— Что взамен требовал?

— Чтобы я жил как жил. Нападал на советские конторки. За великую и свободную Грузию боролся и не забывал об этом народу говорить!

— В общем, чтобы раскачивал ситуацию в республике.

— Это наша борьба.

— Откуда деньги, оружие?

— Друзья Сапсана помогали. Из Турции.

— То есть от исторических врагов Грузии ты помощь брал.

— А мне что Турция, что Америка. Лишь бы не Россия! — воскликнул Барс.

— Понятно. А Сапсан что, с вами в банде был? На дела ходил? По горам шастал? Или записочками общался?

— Наездами. Иногда на дела ходил. На особые. Подсказывал кое-что. Потом пропадал. Потом опять появлялся. А потом в Москву собрался. Сказал, теперь оттуда будет весточки слать.

— И стал слать весточки. И машины…

— Знаешь, русский, он вообще жаден до денег. И когда к нам приходил, сначала свою долю до копеечки высчитывал. И тут да, предложил на машинах денег заработать.

— Ты же должен был понимать, насколько это сложно. Регистрировать. Оформлять. Легализовать. Да даже из Москвы до Тбилиси доехать на ворованном автомобиле — это проблема.

— Проблема, проблема. Нет проблемы, что не решить.

— И кто же вам их решал?

— Но ты же знаешь, — насмешливо посмотрел на меня абрек.

— Я-то знаю. Ты скажи.

— Мамука, чтобы его черти в аду на самой горячей сковородке жарили! Он же меня продал! Больше некому. Так что теперь он мне не брат! Можешь записать — он машины и перегонять помогал, и оформлять. И сбывал. Он же начальник милиции. — В голосе Барса неожиданно прорезались нотки уважения перед большой должностью.

Черт их поймет на этом Кавказе. То все представители советской власти у него безродные псы. То начальник милиции — это завидная должность.

— Как нам найти Сапсана? — задал я главный вопрос.

— Паспорта его с пропиской не видел. У нас связь односторонняя. Он связному весточки сбрасывает. А я делаю, что он хочет.

— Давно весточек не было?

— Несколько месяцев.

Где искать Сапсана, под каким именем — ничего этого абрек не знал. Фотоизображений, понятное дело, у него не было. Но Барс обладал неплохой зрительной памятью, так что удалось сделать более-менее пристойный фоторобот.

— Похож! Как живой! — восхитился абрек, глядя на изображение Сапсана на листе.

Я бы разделил его радость, вот только физиономия на меня взирала на редкость стандартная. Так треть мужского населения страны можно задержать. Но это вечная беда с фотороботами и криминалистическими портретами.

Мы установили наблюдение за связным, куда сбрасывались весточки от Сапсана. Но там пока никакого движения не было.

Ладно, пора было собираться домой. Я уже прикидывал, как буду добираться до Москвы. Можно поездом, но долго — почти трое суток. Можно военным бортом, но там рейсы непредсказуемые. Проще гражданским самолетом — они с середины тридцатых годов из Тбилиси в Москву летают. Тем более посмотрю на только что открывшийся тбилисский аэропорт. Осталось только взять по брони билет, которых вечно не хватает. Ничего, думаю, ради меня кого-нибудь высадят. Государственная необходимость.

— Э, нет! — зарубил на корню мой порыв Лядов. — Нам нужно еще три дня!

— Зачем? — не понял я.

— Чтобы показать тебе этот край. А то так и уедешь с чувством, что кроме абреков и стрельбы тут ничего нет.

— А есть?

— Есть кавказское гостеприимство…

Повелся я на уговоры Лядова. Тем более он объявил, что времени много я не потеряю, поскольку отправит меня уже присмотренным им военным бортом. Кроме того, за это время оперативники немного подработают «почтовый ящик», который держит связной Барса, и, вполне возможно, получат еще какую-то оперативно значимую информацию, так что есть смысл подождать.

И вот теперь моя голова раскалывается, в ней бессистемно циркулируют остатки винных паров и спрессованные воспоминания о солнечной Грузии.

Я же практически не пью. И обхожу пьяные посиделки стороной. Но на этих застольях отказаться от возлияний было невозможно.

— Я же тебя уважаю, как брата! Как ты можешь не оказать в ответ уважение и не выпить этот рог вина!

В общем, наше исконное русское «ты меня уважаешь» с кавказским акцентом.

Начался загул еще по дороге в Тбилиси. Останавливались в каких-то горных ресторанчиках. В каких-то домах. Люди в бурках, национальных одеждах или строгих костюмах. Но было обязательно:

— Выпьем за нашего гостя!

Тбилиси я помню несколько смутно. Столица древнего царства, еще в пятом веке принявшего христианство, а потом окраины Персидской и Российской империи. Нависшие над Курой причудливые персидские домики с деревянными галереями. Древние храмы с островерхими крышами. И новые проспекты с монументальными зданиями — как и положено в республиканской столице. Ну и вечное:

— А выпьем дружно за нашего гостя!

Меня даже шокировал такой дикий напор гостеприимства и славословий в честь московского гостя. Сказал я об этом Лядову, на что тот только рассмеялся.

— Знаешь, грузины гениальные приспособленцы. Они все время жили на окраинах и по милости больших империй. И научились приспосабливаться ко всем. Вызывать симпатию. Обниматься, брататься. И занимать благодаря этому теплые местечки.

— Ценное качество.

— А еще у них привычка моментально переметнуться на другую сторону, когда ветер изменится. Это нам пока на пользу. Но однажды может выйти боком.

Ох, не люблю я эти национальные архаичные уклады — слишком много от них проблем. Надеюсь, в будущем от них мало что останется…

В Москву я летел на военном борте. Вообще не представлял, как он поднимается, поскольку все пассажиры, да и летчики, летели с добычей — бесчисленными сумками и чемоданами с чем-то булькающим, приятно пахнущим.

Мне тоже всучили груз. Бутылки, бурдюки, какие-то чурчхелы, ореховое варенье, специи, сванская соль, аджика. Я честно отказывался, но все отказы отбивались Лядовым:

— Не обижай! Тут так принято!

В общем, распрощались мы друг с другом в самом добром расположении духа. Ну а что, были причины для хорошего настроения. И встретились. И пообщались. И огромное дело сделали.

Через несколько часов на Чкаловском аэродроме меня встречал Добрынин. Он аж облизнулся, когда загружал мои баулы в «Победу».

— Чем тебя так нагрузили? — алчно поинтересовался он.

— Чача, вино, чурчхела, коньяк и еще много чего съедобного и горячительного.

— Везет же некоторым.

— Там и твоя доля, — успокоил я его.

На работе начальник, который бывал в тех краях не раз, отнесся и к моему возвращению, и к трофеям с пониманием. Я ему таки привез обещанный коньяк. Ну и еще всякое-разное по мелочам. Все напитки раздал сослуживцам, в основном Добрынину. Тот аж причмокивал в предвкушении. Себе я не оставил ни глотка. Мне и тех трех дней пьянок хватит надолго.

Мой рапорт Беляев прочитал с интересом. Вызвав к себе, даже оценил:

— Красиво! Как книгу про шпионов читаешь — с драками и погонями. И с благородным майором Прониным, который одним махом всех побивахом… А результат, Ваня? Где твой Сапсан?

— Стала ясна его роль. Знаем связного. И имеем фоторобот, — начал перечислять я.

Начальник посмотрел на представленный ему фоторобот с сомнением:

— А ты точно уверен, что мы по нему кого-то найдем?

— Попробовать стоит.

— Стоит. Раздать нашим и милицейским оперработникам. Сориентировать агентуру. Ну, ты сам понимаешь.

— Понимаю.

— И додавливай, наконец, Бельша! Думаю, он о том, где искать Сапсана, побольше знает. Раскололи бы его вовремя, и не надо было бы тебе чудеса храбрости в Грузии проявлять и голову подставлять под абрекские пули.

— Так-то оно так, — задумчиво протянул я.

— Если надо, получу разрешение руководства на силовые методы допроса в отношении него.

Еще до войны было принято закрытое постановление ЦК, что в отношении врагов народа при отказе в сотрудничестве допускаются силовые методы воздействия. В общем, можно выбивать показания. Но все исключительно в рамках закона — то есть с разрешения руководства ведомства. Но мне почему-то казалось, что с Бельшем этот трюк не пройдет. А начальника бесило то, что не можем расколоть какого-то интеллигента.

Ладно. Будем работать по плану. Я составил соответствующие бумаги об ориентировании оперсостава и подсобного аппарата органов МГБ на розыск фигуранта, приложил фоторобот. И сам отправился на встречу с информатором — на конспиративную квартиру на севере Москвы.

«Кукушка» располагалась, как и положено, на первом этаже, из окна открывался вид на подходы к дому. И на дождь, который сегодня лил особенно охотно. И не теплый майский, а какой-то зыбкий, холодный и промозглый.

Квартирка была тесная, с потрескавшейся, отдающей замшелой казенностью мебелью. Уюта, как на всех «кукушках», здесь не было и в помине. Но зато был керогаз и положенные по инструкции для установления психологического контакта с информаторами всякие печенья, варенья и конфеты.

В ожидании я успел изучить газету «Правда». Там была пространная статья по Германии, которую капиталисты упорно раздергивают на два самостоятельных государства ровно по зонам оккупации.

«В настоящее время в Германии со всей ясностью проявились две политические линии. С одной стороны, правительство ГДР неизменно выступает за скорейшее восстановление единства Германии. С другой стороны, боннские реваншисты вместе с американскими империалистами желают сохранить раскол страны и использовать Западную Германию для войны против стран лагеря мира и демократии. Организации западногерманских трудящихся должны прибегнуть к самому сильному оружию — к массовой забастовке, чтобы разбить планы Аденауэра и западных империалистов».

Да, вот еще одна линия раскола с Западом. Раздел Берлина. Повод к войне. И армады стратегических бомбардировщиков готовы сорваться с взлетных полос, унести ядерный груз к целям, намеченным очередным людоедским планом нападения на СССР, — в основном к мирным городам с миллионами жителей, подлежащих, по замыслу Запада, тотальному истреблению.

Мелькнул знакомый силуэт во дворе. А следом затренькал механический звонок.

— Льет как из ведра. А я зонт не взял! — пожаловался завхоз, заходя в прихожую и стряхивая с себя воду.

— А я вот взял, — кивнул я на сохнущий в углу черный зонт с изогнутой деревянной ручкой.

— Ты начальство. Тебе положено умным быть… Сейчас чаю приготовлю. Чтобы не простыть.

Волынчук поколдовал с керогазом, вскипятил воду, заварил чай. Выложил на розетку малиновое варенье, печенье, притом так умело украсил круглый стол, что в этом помещении раз в кои веки появился уют. Да, умеет облагораживать окружающее пространство. Он страшно хозяйственный и умелый, чего не скажешь обо мне.

— Эка у тебя ладно домашние дела получаются, — восхитился я.

— Ну, когда на Брянщине партизанил, так в отряде тоже все хозяйство на мне лежало.

— А я отлынивал, — признался я. — Гордый разведчик был, в самое пекло лазил и живым возвращался. Такому соколу негоже кашу варить. Да и было кому этим заняться. С нами же и партизанские жены с детьми были. Целые поселения.

— Да, времена были. — Завхоз задумался, взгляд его стал каким-то отсутствующим — так бывает, когда нахлынут волнующие воспоминания. — Капитана тогда мы из разведшколы абвера пленили. И готовили к переброске за линию. Так вся фашистская свора с цепи сорвалась и на нас напустилась. На Большую землю так и не смогли того абверовца доставить, пришлось, когда прижало, ликвидировать. Потом гоняли нас по лесам знатно. Ох, Иван Пантелеевич, жуть такая была. Один за другим рядом боевые товарищи на землю падают. И ты вообще остаешься один. Бывало у тебя такое?

— И не такое бывало, — заверил я.

— Ну, видишь, мы друг друга завсегда поймем… Кстати, по поводу ведения хозяйства. А за Бельша, может, премия положена? Все же такую тушку вражью вытащили и на вертел насадили.

— Будут нам и пряники. И овации, — заверил я. — Только для этого дело доделать надо.

— А оно не доделано? — удивился завхоз.

— Не доделано.

— Чего, еще кого у нас поймать решил? Скоро так и народу не останется. Некому будет уран добывать, — хихикнул он.

— Ну ты посмейся, посмейся. А вот только голову вражью мы сняли. Однако щупальца остались. Соучастники на свободе. Те самые, которые убивали Кушнира и шофера.

Я положил перед завхозом фоторобот Сапсана.

— С Бельшем не крутился такой? Или, может, подобная морда около объекта мелькала? Ну или вообще…

Завхоз внимательно рассмотрел фоторобот, покрутил в пальцах. Только на свет не посмотрел на предмет водяных знаков. Потом отложил в сторону и выдал заключение:

— Да какое-то лицо не особо приметное. Что-нибудь особенное бы к этому рисунку.

— Особые приметы?

— Точно. Приметы.

— Нет их. Морда крестьянская. Сам как крестьянин, говорок крестьянский. С уклоном в белорусский.

— Ну так крестьян у нас больше половины страны. А вторая половина — из крестьян.

— Ты демагогией не занимайся. А по сторонам оглядывайся. Заметишь такого — сразу сообщи. И не бойся ошибиться. Тут лучше перебдеть.

— А листочек могу взять?

— Бери, — кивнул я — на ротапринте наделали таких достаточно. — Только сдуру не покажи кому-то.

— Мы в конспирацию умеем. — Завхоз сложил листок. — И не бойся. Что могу, то сделаю…

Погода уже пятый день была пасмурная. И на душе было пасмурно после того визита участкового. Как-то все наперекосяк, промах за промахом. И неизвестно, что впереди.

И резидент в тину ушел. Ни весточки, ничего. Мутит что-то? Или сам за себя опасается? Да черт его знает!

Нет ничего хуже состояния неопределенности. Да еще крыша на чердаке, где он так хорошо пристроился, начала протекать. Нужно срочно подлатать, пока тут все не залило.

Или не делать ничего? Крепло предчувствие, что совсем скоро произойдут какие-то сдвиги. Ну что ж, он готов. Пригрелся в Москве, но и бог с ней. Завтра хоть на север, к белым медведям. Хоть на юг, к Попугаю, или кто он теперь — Барс. Главное, чтобы все двигалось и шевелилось. Стоит замедлить бег — собьется дыхание. И все чаще будут посещать мысли о том, как спрыгнуть с этого поезда. А прыгать в середине пути — не лучшая идея.

Послышался стук в дощатую дверь. Так что Дольщик едва не выронил нож, которым резал приготовленную на ужин докторскую колбасу и буханку черного хлеба — иного он не признавал. И кого принесла нелегкая в такую погоду? Уж не за ним ли пришли? Тогда бы дверь вышибли. Тянуться за пистолетом в тайнике или пока еще рано?

— Да открывай. Это я, — послышался так хорошо знакомый голос.

Пик напряжения схлынул, сердце уже не норовило выпрыгнуть. Но вопросики остались. И неопределенность. Что, спрашивается, его принесло сюда? Это же нарушение всех правил.

Провернуть замок. Скинуть цепочку. Распахнуть дверь. И полюбоваться на визитера.

Почему-то Дольщик испытал некое злорадство, видя, какой жалкий вид у гостя в его матерчатом плаще, насквозь промокшем.

— Что за погода! — произнес гость, бесцеремонно проходя в квартиру и заливая пол водой. — Не хватает мне солнца!

— Надо было вовремя линять с хозяевами в Аргентину. Там сейчас много. И хозяев. И солнца.

— Я бы не прочь. Но не взяли. Говорят, тут я нужнее.

— Правильно. Кто еще, кроме нас, загрызет эту Совдепию.

— Энтузиазм похвален, — оценил гость.

— А чего ты, собственно говоря, приперся? — спросил Дольщик. — В нарушение всех правил, о которых мне все уши в свое время прожужжал.

— Нет такого правила, которое было бы вечно… Разговор есть…

Он скептически окинул взором стол с нарезанной колбасой и хлебом, а также луковицей.

— Что-то не шикуешь.

— Привычка такая. С дремучих лесов, когда партизан били. Шмат колбасы и банка консервов с лучком на ужин. И запить сладким чаем, с сахаром, а не сахарином, из алюминиевой кружки. Верх блаженства.

— Становишься сентиментальным, — улыбнулся гость. — Живешь воспоминаниями.

— Ну а как ими не жить, если они сами наружу лезут.

— Ну да, как дерьмо после дрожжей из деревенского сортира. Надо жить настоящим с расчетом на будущее. А не прошлым.

— Цепляет оно. Манит, — вздохнул Дольщик.

— Всегда ты любил трепаться… Надо запить твою колбасу. — Гость полез в свой кожаный портфель и со стуком поставил на стол бутылочку очень редкой, практически не имеющейся в продаже водки «Крепкая» — на пятьдесят шесть градусов вместо привычных сорока.

— Есть повод? — спросил Дольщик.

— Есть. Настала пора сниматься.

Ну вот, предчувствия Дольщика не обманули. Перемены настают. Во всяком случае, перемена мест. А вот изменится ли слагаемое от перемены мест? Это вопрос.

— А чего лавочку сворачиваем? — спросил он. — Вроде работа идет.

— Я остаюсь. А тебе дело поважнее нашли. Документы, инструкции, деньги — все в тайнике возьмешь. Завтра же.

— И как ты без меня?

— Тяжело. Но нас не спрашивают… Где посуда? — Гость обвел глазами комнату.

Дольщик подошел к буфету. Взял с полки два граненых стакана. А гость, откупорив бутылку и сорвав пробку из фольги, с бульканьем, как-то лихо разлил водку. Каждому пришлось по трети стакана.

— Выпьем, друг мой. — Гость поднял стакан. — Столько нами вместе дорог пройдено. Столько пережито. Столько переделано дел таких, которых никто другой не сделал бы. Ты мне ближе, чем брат.

Даже слеза на глазах выступила от торжественности момента. И гость ее смахнул рукавом.

А Дольщик ждал. Ждал, когда гость выпьет первым. Не то чтобы ощущал что-то недоброе. Просто давняя привычка — не тянуть сразу в рот то, что тебе дают. Там может быть и яд.

Но сейчас был не тот случай. Гость без всякой опаски опустошил стакан и со стуком поставил его на стол.

Дольщик последовал его примеру. Крепчайшая водка обжигающе прокатилась по внутренностям, вызывая эйфорию. Выпить под закусочку — одно из немногих наслаждений в жизни, которые тешили душу Дольщика.

— Так что, друг мой драгоценный, — произнес гость воодушевленно. — Собирайся в дальние края.

— В какие хоть? Приблизительно, — спросил Дольщик.

И вдруг ощутил, как голову повело. Притом куда сильнее, чем должно было от стакана водки. Да даже от бутылки. Мысли вдруг стали кристально чистыми, а окружающая реальность начала блекнуть. И сердце уже не колотилось пулеметом, а замирало, пропуская удары.

— Куда? — Гость внимательно посмотрел на него и довольно улыбнулся. — На тот свет, «коготь». На тот свет!

— Отравил, — из последних сил прохрипел Дольщик. — А сам не сдох…

— Ну так, — самодовольно ухмыльнулся гость и поднялся из-за стола. Посмотрел на дергающееся тело. — Тебе лучше умереть. Нам всем так спокойнее будет… Брат…

Я распечатал плотный конверт. На этот раз Анюта не стала чудить и отправила письмо на домашний адрес. Я его утром взял из почтового ящика, взвесил, по достоинству оценив объем текста. И решил ознакомиться в спокойной обстановке. На работе.

Прочитал все, хоть и бегло. Да, с каждым разом она берет новые вершины литературного стиля и сюжета.

Она с чувством расписывала, как хорошо ей живется с таким интеллигентным человеком, как Семен Абрамович. Какой новый и чудесный мир она открыла, регулярно посещая с ним художественные выставки, театры. Это то, чего она была лишена во время общения с таким солдафоном, как я, чуждым чувства прекрасного.

В ближайшем будущем она планирует со своим благоверным посетить столицу, где состоится премьера какой-то новой оперы в Большом театре. Дочку оставят на домработницу — прекрасную и добрую женщину.

Ну а дальше интереснее — поскольку с гостиницами в Москве трудно, дорого, то они рассчитывают остановиться в моей квартире, которую я к этому времени обязан привести в надлежащий порядок, чтобы не ударить в грязь лицом перед таким интеллигентным человеком, как Семен Абрамович.

Я нервно хихикнул. Интересно, а я имею право в эти дни быть в своем доме или должен выметаться на вокзал, в гостиницу? Или обязан вымыть полы, постелить им постель да еще стоять над ними ночью с опахалом, чтобы им не было душно?

М-да, от безделья у Анюты, кажется, начинаются проблемы с психикой. Хотя нет, она просто не обращает внимания на некоторые вещи. Например, на такие, что у окружающих людей могут быть свои мысли, интересы и воззрения. У нее каприз, и все должны его исполнять да еще благодарить за то, что им позволили угодить ей.

Вот откуда это барство выплыло? Раньше же не была такой. И князей с дворянами и баями в ее роду вроде бы не было.

Не, тут диагноз один. Женская дурость. У одних дам ее много, у других — не очень. Но есть у всех. А при определенных обстоятельствах, в том числе когда есть муж, пятикомнатная квартира и нечего делать, эта дурость поглощает личность без остатка.

Я закинул этот эпистолярный образец подальше в стол. И начал готовить докладную по «Плотине».

Вообще какой-то заколдованный круг. Вроде и сделано очень много. И постреляли, и побегали, и поголовье уголовников и предателей Родины подсократили. А все равно все возвращается на круги своя. И оказываемся мы на том же месте. Не можем добить эту чертову агентурную сеть.

И несостыковки. Слишком много их было, чтобы считать нашу работу успешной. Совсем немного не хватает. Совсем чуть-чуть. Опять делаешь шаг. Кого-то хватаешь. И снова в этот заколдованный круг.

Где искать этого Сапсана? Действительно брать разрешение и колоть силовыми методами Бельша? Более чем уверен, что нарвемся на типичную систему связи — через тайники. И если той стороне уже известно о крахе своего агента, тайник так и останется невостребованным.

Ну еще бы мне зацепочку. Хоть какую.

Кто-то наверху, в горних высях, если он есть, конечно, услышал мой отчаявшийся крик души. На столе зазвенел телефон, и трубка голосом Дяди Степы проинформировала:

— Гарантий не даю. Но, кажется, твой фашист нарисовался.

Через несколько минут я был перед зданием на Петровке, 38. Ко мне подошел Дядя Степа с плотно сколоченным, усатым, с меланхоличным лицом старшим лейтенантом. На боку последнего висела офицерская сумка, которая выдавала его принадлежность к трудящемуся, незаменимому и вездесущему племени милицейских участковых.

Краткая процедура знакомства. Я не ошибся, старший лейтенант действительно оказался участковым. А заодно и старым знакомым Дяди Степы.

— Надежный, как сейф, — отрекомендовал его муровец.

— Ну ты скажешь, Степан Степанович, — застеснялся участковый.

— Кремень. И глаз, как у сокола.

— Да ладно тебе… — отмахнулся старший лейтенант. — В общем, у нас на территории обслуживания убийство было. Труп в колодце.

— У Монтажной улицы? — с интересом посмотрел я на милиционера. — Я в курсе.

— Дворовый обход делали, но без толку. А потом мне Степан Степанович тот фоторобот, ну, бандита вашего, дал… Тут меня как мешком пыльным огрело. Припомнил я. Подумал. Сверился.

— И что?

— Да лодочная станция у нас есть. Там смотритель имеется. Ну вот похож на фоторобот — и все. Сперва не думал на него всерьез. Потом прикинул — что-то неестественное, какое-то наигранное было в нем, когда я его опрашивал. Не то чтобы суетился, но будто не на месте был. А у меня с детства чуйка — подделку в людях ощущаю. Знал, что Дядя Ст… Ой, Степан Степанович этим занимается. Решил, что рановато по команде докладывать. Для начала надо посоветоваться. И вот…

— Раньше с этим смотрителем часто общались? — заинтересовался я.

— Ну так, несколько раз беседовал по службе.

— Где он живет?

— Неподалеку от прудов. Я по адресу пошел. Справочки аккуратненько навел. Два дня на работе он не появляется. И два дня ни света, ни шевеления на его чердаке нет.

— Вот же черт, — выругался я.

Неужели свалил. Почему-то сразу поверилось в то, что мы нашли искомое. Но, похоже, поздно. Если исчез, тогда…

— Вот что, давайте-ка, друзья мои, проедемся по адресам. — Я показал на мою «Победу»…

Трехэтажный дом был дореволюционный, запущенный, с обшарпанным подъездом, но крепкий, с высокими потолками. Три этажа, четвертый — чердак, где и обосновался лодочник.

Поднялись мы наверх. Постояли у чердачной двери. Уши к ней поприкладывали. Никакого шевеления и признаков жизни.

— Надо заходить, — сказал я.

— Вышибешь? — с сомнением посмотрел на дверь Дядя Степа.

— Попробую, — ответил я.

Дверь была хоть и чердачная, но толстая и капитальная, похоже, еще до революции сделали. Но вряд ли устоит перед моим напором.

— Подождите, — остановил меня участковый.

Он вытащил из офицерской сумки какую-то скобу. Черт, да это же отмычка.

Шарил он отмычкой в замке достаточно сноровисто — чувствовалась практика. И замок щелкнул.

Дядя Степа как-то внимательно, с интересом посмотрел на участкового, будто впервые увидел.

— Беспризорное детство, — развел руками тот. — Пошли?

Дядя Степа толкнул дверь и осторожно просочился в комнату, сжимая пистолет. Я тоже достал оружие. Вопреки инструкциям, патрон был в стволе, так что передергивать не надо. Участковый вздохнул, потянулся за своим наганом и последовал за нами.

Я был взведен, как затвор автомата, и ждал чего угодно. Ну и дождался.

— Ах ты, ешкина медь! — воскликнул, уже не таясь, во весь голос Дядя Степа.

Я устремился вперед. И замер.

На полу лежало тело. Лицом вниз.

Дядя Степа сноровисто перевернул его на спину.

— Лодочник, — деловито уведомил участковый.

Видимых телесных повреждений не было. Вообще создавалось ощущение, что загнулся от какого-то инфаркта, что и неудивительно на такой нервной работе. Но были у меня большие сомнения. Просто так агенты-боевики умирают очень редко.

— Ну что, хочешь сказать, это наш исполнитель? — повернулся ко мне Дядя Степа.

— Похоже, это «коготь», — произнес я…

Если бы мы не вломились в квартиру, рано или поздно тело все равно обнаружили бы. Составили уполномоченные на то товарищи лаконичный милицейский протокол. Провели бы вскрытие. Поставили в графе «причина смерти» что-нибудь типа острой сердечной недостаточности. И так тихонько затерялись бы следы Сапсана, одного из самых отпетых младших командиров полицейской карательной группы «Стальные когти», агента американской разведки и кровавого палача.

Но сейчас шум поднялся изрядный. По моему звонку прикатила оперативная группа с Петровки. Потом подтянулись наши ребята.

Осматривали помещение добросовестно, каждый сантиметр. Найти в полу тайник посчастливилось мне. В нем были заныканы три пачки крупных советских купюр. Небольшой пистолет системы «Браунинг». А еще кастет — хороший такой, качественный, немецкий. С восьмиконечной звездой. Конец последним сомнениям. Это Сапсан!

За вскрытие тоже взялись со всем тщанием. Ну и результат вышел, мной ожидаемый.

— Яд, — выдал вердикт эксперт-токсиколог, к которому я с некоторым трудом пробился в страшно засекреченную токсикологическую лабораторию МГБ, расположенную недалеко от Лубянки. — Тит-1. Один из любимых инструментов западных диверсионных служб. В теле жертвы его просто так не найдешь — если, конечно, специально не искать. Обычно диагностируется смерть от естественных причин.

— И фигуранта отравили этим ядом? — спросил я.

— Да. Но есть еще кое-что. На столе при осмотре был найдет стакан. И такой же стакан в шкафу.

— И ни одной бутылки, — хмыкнул я.

— Ни одной. Но в обоих стаканах остаточные следы «Тита».

— То есть он пил с кем-то. И этот кто-то ушел, прихватив бутылку.

— Ну да. Вещдок с ядом. Притом на одном стакане отпечатки пальцев умершего. На втором — ничего. А должны были бы быть.

— Протерли.

— Скорее всего.

— А что стаканы было не прихватить?

— Ну, тут думайте сами. Вы же оперативник.

— А чего думать. Мало ли кто бывает на этом чердаке. Может, свидетель сболтнет: а почему второго стакана нет, из которого он с хозяином выпить любил. Милиция задумается… Но не только в этом дело. Убийца еще и расслабился. Посчитал, что никакого расследования не будет…

— Может быть, и так.

— Но если пили из двух стаканов с ядом, почему труп всего один? — спросил я. — Или собутыльник не пил?

— Мог и выпить. И выжить.

— Как же?

— Антидот, — улыбнулся самодовольно эксперт.

— Это как?

— Это такое новое слово в химии и оперативных приемах от заокеанских мерзавцев, — терпеливо и назидательно, как учитель второгоднику, объяснил эксперт. — Сочетание яда и антидота. Выпиваешь с объектом за здоровье бутылочку джина или виски. Партнер пьет спокойно, потому как вместе с тобой. Но вот только у тебя есть антидот, который ты принял заранее. А у него нет. Так что тихо и воспитанно объект отправляется на тот свет. А ты отчитываешься о выполненном задании…

Вернулся я от эксперта в неопределенных сомнениях. Вроде все сложилось нормально. Агент противника из «пятнашки» в камере. Его штатный душегуб мертв. Но вот только возникает закономерный вопрос: кто убил убийцу?

Ладно. Об этом будем гадать позже. А пока я пододвинул к себе пишущую машинку. И принялся за составление пространного отчета для начальника. Потом бумага уйдет руководству министерства. Так что надо тщательно подбирать слова и смысл.

«Справка.

О результатах работы в рамках агентурного дела „Плотина“.

По имеющейся информации, на основе анализа агентурных сведений и поступивших в распоряжение органов госбезопасности материалов, известно следующее…»

Пальцы будто сами замирали. Не шел текст дальше — и все. Казалось, что упущено нечто важное. Притом очень важное. Меняющее весь расклад.

Я отодвинул от себя машинку. И прикрыл глаза.

Черт, ну не гигант я мысли. Не книжный майор Пронин. Но все же я опер и хребтом чую подвох.

Зачем было убивать Сапсана? Он добросовестно выполнял самые грязные задания. Стал ненужным в этом месте, так переведи на другой участок. Такие проверенные и беспощадные агенты, притом вжившиеся в среду, на вес золота у любой разведки. Зачем сразу травить ядом, как вредное насекомое?

Убирают агентов обычно, когда вокруг них стягивается кольцо и когда они могут представлять угрозу провала всей сети.

Стягивается кольцо… Так враг об этом должен был узнать. Откуда? Выведал, что мы распространяем фоторобот? От кого? Значит, у него источники в милиции или в госбезопасности? Вряд ли.

Мешанина в голове, как в трубочке калейдоскопа. Какие-то обрывки мыслей и ассоциации. Все перемешано, бессистемно. И вместе с тем ощущение, что все это имеет значение и может быть приведено в стройную логическую структуру.

Вытащил я из сейфа тот злосчастный план рудника. Что меня в нем смущало? Я присмотрелся. И вдруг осенило.

Господи, тяжело быть таким тугодумом. С самого начала должен был обратить на это внимание. Ведь это же просто!

От скачущих и акробатически кувыркающихся мыслей меня отвлек стук в дверь.

— Иван Пантелеевич, вам почта, — строго объявила наша секретчица, протягивая пакет и книгу, в которой надо за него расписаться.

Пакет был из Четвертого управления. На бумаге резолюция полковника Белякова: проанализировать, приобщить к материалам дела.

Я погрузился в чтение. Да, ребята постарались. Это был тщательный анализ мероприятий по контрпартизанским акциям, проведенным немцами с участием группы «Стальные когти».

Меня заинтересовали операции в Брянских лесах. Что-то там случилось важное… Вот выдержки из немецкого секретного донесения: «Специальной группой СД при содействии вспомогательного отряда полиции проведены успешные силовые акции и вербовочные мероприятия в отношении скрывающихся в лесах партизан. Группа „Стальные когти“ понесла большие потери, однако задача была выполнена. Отличились Коршун и Сапсан. Завербован ценный источник Балык, при посредничестве которого уничтожен крупный партизанский отряд…» Плохо, что ни одной фамилии, только псевдонимы. Но таковы правила учета и переписки во всех специальных службах.

Агент Балык. План рудника в кармане убитого Пятака. Убийство убийцы. Контрпартизанские мероприятия.

Дочитав бумагу, я замер на миг. И вдруг все как-то дрогнуло и поплыло вокруг. И сердце сжало холодной рукой.

На меня обрушилась картинка. Во всех подробностях.

Головоломка сложилась…

Честно говоря, на доклад к начальнику я шел с гораздо большим страхом, чем когда атаковал бандеровские укрепленные позиции, откуда в меня били из пулемета. Там все было ясно — или тебя убьют, или ты. А вот какая будет реакция моего начальника на мои выводы — об этом можно только гадать. А ведь он сейчас единственный, кто может решить проблему и поставить все на свои места. Или поверит. Или пошлет меня к чертям. Если уж Беляков с его грандиозным опытом пошлет, то, значит, никому я больше ничего не докажу. Меня будут считать прожектером, болтуном и в итоге направят курировать какой-нибудь объект в самой дырастой дыре Средней Азии, где только песок и верблюды.

Начальник неизменно читал очередную газету. Завидев меня, хлопнул по ней ладонью и воскликнул:

— Вон американцы уже бомбят Корею бактериологическим оружием! Один шаг до ядерной бомбардировки.

— Штаны порвутся — такой шаг сделать, — отметил я.

— Умеешь успокоить, — хмыкнул Беляков и посмотрел на меня критически. — Что-то ты какой-то вялый и мрачный, Ванюша. Душа у тебя должна петь. Всю контру вывел. Порядок навел. Героизм проявил. Что еще чекисту для счастья надо?

— Платон мне друг, но истина дороже. — Я устроился на стуле напротив.

— Платон — это я? Тогда давай истину.

Ну я и выдал начальнику истину. Как я ее понимаю.

Беляков посмотрел на меня как на скорбного умом. И вздохнул участливо:

— Тебе бы, Ванюша, вместо Шерлока Холмса детективы писать.

— Про Шерлока Холмса писал Конан Дойль.

— Да не дурнее тебя будем. Шаляпина от Карузо и Есенина от Сервантеса отличаем. Ты скажи — вот ты это серьезно?

— Серьезнее некуда.

Беляков отстучал пальцами по столу какой-то марш. Все же он большой мастер перевоплощения. Состроить такую гримасу, где сочетаются гармонично недоумение, жалость и брезгливое презрение, — это не каждому дано.

— На тебя грузинское вино плохо действует, — подытожил он.

— Семен Артемьевич! Все так и есть!

— Доказательства где?

— Пока нет. Только умозаключения.

— Вот именно. Умозаключения. То есть пустота. И пустозвонство.

— Будем добывать доказательства.

— Каким образом? — с напускным доброжелательством заинтересовался начальник — видимо, читал где-то, что полезно при беседе с душевнобольными поддержать их бред — глядишь, и оздоровятся.

— Старым добрым способом. Путь враг проявит себя сам. — И я выдал начальнику свой заковыристый план.

— И враг должен на это повестись? — нахмурился начальник.

— Должен. Начальство-то везде одинаковое. Что вы меня долбаете за отсутствие результатов. Что нашего неуловимого агента его американские начальники долбят: «Чего мусор шлешь? Давай что-то весомое. Чтобы мы ордена получили. Ну и тебе медалька с парой долларов перепала».

— Ох, трепло ты, Ваня. Трепло… Но иногда бываешь полезен.

С него слетела леность. Он аж приосанился. Приободрился, и в глазах вспыхнул тот самый всеохватывающий азарт, без которого опер уже и не опер, а начальник не начальник.

— А ведь убедил! Будем проверять, — сжал он кулак. — Что тебе нужно?

— Множество административных и материальных затрат. — Я изложил по пунктам свои запросы.

Начальник сначала поморщился от объема достаточно идиотских вложений в сомнительный проект. Потом махнул рукой:

— Ну это мы справимся. Справься и ты, Ваня. Не подведи…

В лаборатории номер пятнадцать началась бестолковая хозяйственная суета. Бывают в учреждениях такие периоды, когда повсеместно что-то начинают красить, менять, перестраивать. Иногда по необходимости, иногда ради освоения оставшихся денег, а порой вообще не пойми для чего и почему.

Жить и работать это, конечно, сотрудникам мешает, но вся надежда на то, что потом все будет краше, чем было. Однако случается по-разному. В прошлый раз зачем-то отбили лепнину с потолка в фойе главного корпуса и сменили старую солидную люстру на новую, но жутко корявую. Таковы законы плановой хозяйственной деятельности — никогда не знаешь, к добру эта активность или к худу.

Сейчас косметический ремонт начали со второго этажа — с руководящих кабинетов, первым из которых был штатный кабинет заместителя начальника лаборатории. Он до сих пор пустовал, и никто не испытывал особого желания туда заезжать. Будто место проклятое. Один хозяин кабинета убит. Другой, еще даже толком не назначенный, сгинул где-то в дебрях Лубянки, и за что конкретно — никто не знает.

Вообще ремонт именно этого кабинета вызвал в народе какое-то облегчение. Будто он призван смыть тягостный отпечаток таинственной и темной истории его обитателей.

На режимных объектах просто так ремонт не делают. Потому как тут же возникает масса народа, в том числе из первого отдела, которые лучше всех знают, что можно трогать, а что нельзя. И начинаются указания, согласования и подписание всяких актов.

Режимник объявил, что сейф в злосчастном кабинете старый, строгим требованиям для документов особой важности, которые иногда ночуют в нем, никак не соответствует. Вручил завхозу ключи и сказал, что потом решат, куда его деть. Может, в бухгалтерию.

— Так, сейф в подвал, — после этого дал указание завхозу начальник лаборатории. — Новый обещали привезти.

Волынчук начал шпынять своих подчиненных. И общими усилиями сейф оказался в подвале.

— Письменный стол и шкаф туда же, — следовало следующее повеление от начальника.

Обстановка в подвале обогащалась, а кабинет остался пустой.

— Панели отодрать и в подвал. — Новая вводная.

Отодрали — и в подвал.

Тут приехали какие-то сосредоточенные, знающие себе цену мастеровые и за день приладили в кабинет новые дубовые настенные панели. Повесили хрустальную люстру. Пообещали сменить двери. Благо потолок в побелке не нуждался, и паркет был вполне приличный.

— Так, письменный стол и сейф обратно затаскивайте, — объявил на следующий день начальник лаборатории, которого эта суета уже не раздражала — она его бесила. — Почему я обо всем думать должен?

— Ну так вы сами сказали, что решите все с сейфом и мебелью, — возмутился завхоз. — Не понимаю, сейчас зачем обратно эту тяжесть тащить?

— Хозяин у кабинета новый. Шахитов. Слышал о таком?

— Как же. Серьезный человек.

— Пока исполняющим обязанности моего заместителя назначен. Ему нужен письменный стол. Сейф. И пишущая машинка.

— Нехитрый набор. А в другом кабинете, где все это есть, нельзя ему?

— И так все спрессованы! Теснота! А ему редактировать новый доклад перед первыми лицами. Так что надо создать все условия. В общем, сейф и стол на место! — повелел начальник.

— Так завтра туда новую мебель, сказали, подвезут, — совсем потерялся завхоз.

— Пускай тоже ставят в кабинет. Кабинет большой. Места на все хватит… Ладно, у меня и так голова кругом! Работай!

Завхоз согласно покивал. Отойдя от начальственного кабинета на безопасное расстояние, длинно и заковыристо выматерился. Полегчало. И отправился понукать рабочих.

Работяги, услышав о масштабе задач и о том, что сейф им тащить обратно, матерились еще более витиевато, пока завхоз не рявкнул на них так, что желание спорить отпало. В качестве пряника пообещал за хорошую работу отметить премиальными участвующих в бестолковой деятельности. И проблема решилась.

Суета между тем продолжалась. Появился режимник, объявил, что сейф решено не списывать. И чтобы ему отдали обратно ключи, а сам сейф он проверит.

Все было сделано. Теперь на фоне новых стенных панелей стояли покорябанный переносками старый сейф, стол и стулья. На столе — пишущая машинка. А в углу возвышались большие фанерные ящики, еще не распечатанные, с мебелью. Их приказали не вскрывать — может, обратно придется везти.

Появился Шахитов — старорежимного вида, очень тактичный и неприхотливый ученый-геолог. Объявил, что новое рабочее место его вполне устраивает. Всяко лучше такой кабинет, чем заполнять бумаги посреди болот или гор на коленке. Он ко всему привычный.

В общем, засел новый заместитель за доклад. Работал два дня допоздна. Шлепал азартно по клавишам трофейной пишущей машинки. Похоже, доклад готовился грандиозный. С серьезными выводами по стратегии добычи расщепляющихся элементов.

— Не жалеете себя, — посетовал уважительно и сострадательно завхоз, зашедший к нему, чтобы проверить — обеспечили ли трудягу чаем и бутербродами.

— Ничего, — улыбнулся Шахитов. — Вот вы пожалели — мне уже приятно. И более чем достаточно.

В среду целый день по лаборатории шатались какие-то люди, работяги, хозяйственник из института приехал. Что-то мерили, высчитывали, совещались с начальником. Осматривали все. В том числе сунулись и в злосчастный кабинет.

— Закончим только в следующем квартале, — выдал хозяйственник из института напоследок.

— Вы дезорганизуете нам работу, — возмущался начальник лаборатории.

— А нам дезорганизует все бухгалтерия и плановый отдел. Все что-то да дезорганизуют.

Вечером Шахитов, завидев завхоза, церемонно раскланялся с ним и устало произнес:

— Ну вроде с докладом закончили. Можно и отдохнуть. Завтра в двенадцать машину. Поеду в ЦК докладывать. Разговор будет серьезный.

— Так и ноша у вас серьезная, — заискивающе произнес завхоз.

Шахов пожал ему руку и энергично направился к выходу. Во дворе его ждал у длинного черного служебного ЗИМа начальник лаборатории.

Шум и гам в здании стихли. Наконец установилась долгожданная тишина. И «пятнашка» погрузилась в дремотное состояние.

Некоторое время в паре кабинетов еще теплилась жизнь. Но ближе к полуночи ударники труда утомились и исчезли.

Но те наивные люди, кто считают, что ночью всякая жизнь замирает, потому что они сами ложатся спать и смыкают глаза, сильно ошибаются. Для некоторых ночью жизнь только начинается. И ночью делаются самые главные дела.

По коридору прошелестели шаги. Легкие. Осторожные. Будто опасливые. Послышался скрип ключа в замке, защищающем кабинет заместителя начальника лаборатории от незваных гостей.

Тень скользнула внутрь.

Неожиданный посетитель пробирался в темноте кабинета уверенно и ловко, будто знал каждую половицу, каждый ящик. Посветил на секунду фонариком и тут же его выключил.

Подошел к окнам. Осторожно опустил шторы. Направился к массивному сейфу. Ласково погладил его по железному боку, как доброго коня. Достал еще один ключ. Стал проворачивать. И поблагодарил бога, что австрийские создатели этого произведения инженерного искусства понадеялись на хитрый ключ, и никаких тебе шифров.

Только надо знать, как проворачивать ключ. Тоже все не так просто. Но человек это знал.

Ключ провернулся. Человек осторожно повернул ручку. Потянул на себя тяжелую дверцу. Она поддалась.

Человек устало присел на стол. Вытер рукавом выступивший на лбу пот.

Так, половина дела сделана. Осталась вторая половина — это уже полегче.

В свете фонарика пошарил в недрах сейфа. Папка лежала на верхней полке, поверх всех. Человек взял ее. Открыл. Посмотрел на шапку документа в свете фонарика.

— Ну вот и ладненько. Вот и отличненько, — прошептал он.

Доклад. Вот он!

Сердце учащенно билось. Сколько гонялись за ним, сколько жизней стоило подобраться к этой бумаге. А решилось все просто. Вот папка. Бери. Пользуйся.

Человек вздохнул поглубже, восстанавливая дыхание и собираясь с силами. Не время отдыхать. Надо быть внимательным. И надо доделать побыстрее дело.

Он положил на стол документ. Приладил фонарик, чтобы он освещал его. Должно хватить света, чтобы получились четкие фотографии. Во всяком случае, ему обещали, что техника справится.

Вытащил небольшой шпионский фотоаппарат — весьма схожий с тем, что изъяли при обыске у Бельша.

Сфотографировал одну страницу. Другую.

А потом началось! Сзади него послышался шорох. Какой-то треск. И быстрые тяжелые шаги, от которых трясся пол, притом совсем близко.

Человек резко обернулся. Черт возьми, откуда они взялись?! Дверь никто не открывал. В помещении никого не было. И вот они!

Он рванулся вперед. Но пара новых возникших на этом поле фигур оказалась шустрее.

Взломщик ощутил боль в голени, куда пришелся резкий удар, на миг потерял ориентацию.

И вот уже он в скорченном положении. Руки заломаны за спину. И тяжелая жесткая рука держит за волосы, поднимает голову.

Отработанный прием у спецслужб. Чтобы при задержании не давили зубами вшитые в воротник ампулы с ядом.

У человека не было ампулы. А если бы и была — кусать ее не стал бы ни за что.

Потому что знал простую истину — пока жив, все может измениться. Ничего не меняется только у мертвых. А он хотел жить. И он, как всегда, надеялся выжить.

— Ну что, шпионская рожа, попался, — удовлетворенно произнес один из незнакомцев…

Мы с Добрыниным и куратором лаборатории Валеевым сидели в автобусе с занавешенными окнами. Целое искусство — выбрать такую точку наблюдения, чтобы не лезть в глаза, не вызывать подозрений и при этом все видеть самому.

Я уже битый час упорно пялился на окна лаборатории. Ждал с нетерпением. И все равно вздрогнул, когда дождался — слабый свет мелькнул в нужном окошке.

Навел бинокль. И заметил, как закрываются шторы.

Отлично! Пока все идет по плану.

Потянулись минуты ожидания. Но это уже финишная прямая. Скоро все разрешится…

И вот штору отодвинули. Мигнул зеленый луч. Как говорят в армии — три зеленых свистка. У нас все поприличнее — три зеленых импульса специального сигнального фонарика.

— Ну что, пошли, — сказал я. — Вроде клюнула рыбка.

Мы выскочили из автобуса и двинули к проходной лаборатории.

Все продумано, все просчитано. На вахте наш человек — ввели в охрану еще два дня назад, как нового старшего поста охраны. И теперь он нам только козырнул, пропуская внутрь.

— Жди указаний, — велел Валеев.

— Есть, — отчеканил старший поста.

Мы быстро прошли на второй этаж.

В кабинете уже горел свет. Так что я мог рассмотреть картину во всей ее красе и завершенности. Лежащий на полу фигурант с завернутыми за спину руками. Доклад на столе. И прочие приятные взору детали вроде фонарика и шпионского фотоаппарата.

Ну что, могу себя поздравить. Мой расчет полностью оправдался.

Наших противников жгла просто маниакальная идея завладеть материалами по урановой проблеме. Это давало им возможность оценить перспективы нашего возможного рывка по боеголовкам. И выработать свою оптимальную стратегию наращивания ядерного потенциала. А у янки наверху, с учетом их сложной государственной системы — конгресс, комиссии, президент, — такие вопросы решаются сложно.

И если агент до сих пор в лаборатории, он сделает все для завладения документом. Ну так подкинем наживку. Новый заместитель начальника лаборатории пишет обзорный доклад, где есть все. Сотрудник авторитетный, по мелочам не разменивается, и доклад будет очень серьезным и исчерпывающим. И аж слюнки текут у шпиона. Близок виноград, да не укусишь.

Или укусишь?

И тут начинается чехарда с ремонтом. С переносами сейфов туда-сюда. С мельтешением на объекте посторонних людей.

Как мы и рассчитывали, вражеский агент не удержался и сделал слепки с ключа сейфа. Ключ фигурный. Думаю, к мастерам этот слепок он не таскал — сам рукастый, имел доступ к слесарному инвентарю. Вот и сделал ключик.

С мебелью вообще придумка на грани анекдота, сочетаемого с личным героизмом. В ящиках, которые притащили в кабинет, на ночь, когда ожидалось проникновение, мы под шумок и суету оставили двоих наших бойцов — из тех, что поздоровее да пошустрее. Тяжко им пришлось в скрюченном положении, да еще дышать через раз. Но тут уж никуда не денешься. Такая служба. Сказали — сиди в ящике, будешь сидеть. И ждать. Терпеливо и тихо.

И дождались негодяя. Слава богу, долго он кота за хвост не тянул.

На этот раз мы не стали заморачиваться с процессуальным оформлением, следователем, понятыми. Не тот случай. Изъятие надо провести тихо, никого не насторожив. Мало ли какую игру нужно будет вести.

Так что упаковали мы наспех вещественные доказательства. Подняли на ноги задержанного. И двинули в сторону ждавшего нас автобуса.

Когда автобус тронулся, я, сидя напротив задержанного, спросил:

— Ну что, Евгений Гаврилович. Будешь оправдываться? Мол, случайно забрел, а фотоаппаратик нашел.

— Не буду, — буркнул завхоз.

На меня он смотрел мрачно. В свете слабенькой лампочки под потолком салона можно было рассмотреть, насколько он бледен. Сидит согнувшись. Часто дышит.

— Попался на простой хитрости, — не удержался я. — И не стыдно старому партизану… И агенту СД.

— Уже и в СД записали? — криво улыбнулся он.

— А что тебя записывать? Ты сам туда записался. Операция «Пляска». Вербовка. Оперативный псевдоним Балык. Гибель первомайского партизанского отряда. Потом потеря связи с немецким куратором. И возобновление, когда пришли гонцы от новых кураторов. Уже американских. Так все было?

— Да помню я. Помню. Все помню.

— Говорить будешь?

— Буду… А пока что-то поплохело мне. Доктора бы!

И он стал заваливаться набок на сиденье.

Старший лейтенант Валеев, врач по первой специальности, велел, чтобы водитель притормозил. Осмотрел наскоро и сделал вывод:

— Действительно сердечный приступ! В ближайшую больницу его в трех километрах! До Москвы не довезем!

Вот только этого не хватало. Если Волынчук сейчас сдохнет — меня это совершенно не устроит. Он еще столько нам не рассказал.

— В больницу! — принял я решение…

Комната для допросов на Лубянке. Страшно представить, сколько я тут времени провел. На приличную отсидку хватит.

Допрашивал шпионов, вредителей, идиотов, от которых порой вреда больше, чем от закоренелых диверсантов. Разговоры, разговоры, разговоры.

Были допрашиваемые матерые, были запутавшиеся. Были просто слизняки. А кто Волынчук, сидящий сейчас передо мной? Хамелеон, сумевший идеально мимикрировать под окружающую обстановку. Человек без принципов и привязанностей. Даже ненависти в нем не было особой ни к кому — ни к людям, ни к властям, лишь одно желание — выжить. В других условиях, в спокойные исторические времена, когда не стоит постоянно страшный выбор между долгом и жизнью, так и протянул бы он — в своих мелких заботах, достижениях. Но страшные времена сделали из него безжалостного и беспощадного зверя.

Сердечной приступ у него оказался не слишком серьезным. В районной больнице ему вкатали какие-то уколы. После этого тюремная больничка. И наконец врачи дали добро на допрос, заверив, что выживет при любых переживаниях.

Вообще, конечно, сквозь землю мне провалиться. Столько времени мало того, что нас морочил наш же информатор. Так он еще умудрялся и получать от нас значимую информацию и выстраивать противодействие. Как с отравлением своего верного помощника и соратника.

Мог бы я его вычислить раньше? Мастера мимикрии? Ну не знаю. Были же тревожные звоночки с самого начала.

Поведение Бельша, которое слабо укладывалось в поведение иностранного агента, — слишком обиженное, упрямое и амбициозное. А тот случай с убийством Лехи Пятака и найденной в его кармане бумажкой с планом рудника. Когда Волынчук понял, что вокруг шайки сужается кольцо, возникла простая мысль — исполнителей ликвидировать руками Сапсана, а Бельша подставить, засунув в карман жуликам эту бумажку. И такой случай, как по заказу, представился, когда мы пришли брать Пятака. Но ведь меня должно было смутить одно. Бумажка была такая аккуратненькая, вчетверо сложенная. Между тем извлекли ее из кармана брюк, а Пятак, пробиравшийся по туннелю, должен был ее измочалить и измять так, что едва рисунок различишь. Не обратил я вовремя на этот факт внимания. Обратил куда позже, когда начал сводить концы с концами.

Как зацепился за эту бумажку, начал прикидывать, что и как, тут в голову пришло, что она не только, чтобы подвести под монастырь беднягу Бельша. Но и чтобы отвести подозрения от истинного агента. Принялся размышлять, а кто же нам так удачно может совать палки в колеса и кто может быть информирован для этого настолько хорошо? Ну не в Особняке же враг. И тогда задумался по поводу завхоза.

И будто заноза засела в памяти — Брянская область. Там Волынчук партизанил. Там пропал его отряд, а он чудом выжил. И совсем рядом была Локотская республика, и под боком бесчинствовали «когти».

Должен ли был обратить внимание на это раньше? Связать Сапсана и бывшего партизана Волынчука хотя бы потому, что они находились там в одно время и бились на одном поле? Может, и должен. И даже задумывался ненароком над этим. Но только виделось это не больше чем совпадением. Все воевавшие где-то когда-то служили, часто рядом друг с другом. И что?

Но тут абрек поведал о том, что Сапсан участвовал в контрпартизанской операции с агентурной игрой. Отправил я запрос в Четвертое управление. Они покопались и выдали — да, был завербован при проведении операции агент Балык. Он и сдал отряд.

А ведь отряд был именно тот, в котором геройствовал Волынчук. И он выжил, а также еще несколько человек. Но немецкого агента в нем тогда установить не удалось, а потом у чекистов новые дела пошли, не до этого стало.

Тут все для меня сложилось в логическую цепочку.

Доказательств только не было. Тогда и провели мы оперативную комбинацию с сейфом. Как по нотам разыграли. В курсе были только начальник лаборатории и куратор от МГБ. Даже режимника не предупредили — он мужик простой, у него на лице все написано, и завхоз с его звериным чутьем мог бы уловить игру.

— Знаешь, Евгений Гаврилович, — начал я. — Оставим за кадром, что ты ошибался и бес попутал. Или что ты советскую власть ненавидишь всей душой и горд тем, что ей столь успешно вредил. Меня твои мотивы и настроения не интересуют вообще. Давай сразу к делу.

— Мне-то зачем ваши дела? — усмехнулся завхоз.

— Вообще речь идет о жизни и смерти. О твоей жизни и смерти.

— О жизни… Понятно же, что на расстрел тяну… Но… — Он сделал вид, что задумался, хотя на деле обдумал все давно, еще на больничной койке. — Знаете, гражданин чекист, ведь я и правда полезным могу быть.

— Ты уже побыл полезным, — хмыкнул я. — Моим осведомителем. Мне еще за тебя долго отписываться.

— Но ведь и пользу приносил органам.

— Ох, наглость, где твои границы?.. Но ход твоих мыслей понятен и принимается. Давай начнем с откровенности.

Завхоз начал отвечать на вопросы, и правда особо не скрывая своих достижений. Подтвердил все. Даже то, что отравил Сапсана после того, как увидел его фоторобот. Понял, что рано или поздно его найдут. И отравил. Все просто. И рационально.

— Теперь главный вопрос. — Я откинулся на стуле и внимательно посмотрел на допрашиваемого. — Что ты успел еще передать разведорганам США?

— Последнюю посылку. — Завхоз как-то злорадно расплылся в улыбке, и она мне не понравилась.

— Что там было? Какие сведения?

Он честно и даже с удовольствием начал перечислять. И по мере того, что он говорил, настроение у меня скатывалось куда-то сильно ниже нуля. Вот же черт, где он все это надыбал? Конечно, в сравнение с фактурой того доклада это не идет. Но все равно сведения крайне важные. Башку ведь снимут, если это ушло к врагу. И этот паскудник понимает все это, поэтому и злорадствует — теперь не ему одному страдать.

— Куда ты дел эти материалы? — спросил я.

— Как всегда. Тайник на Ленинских горах.

— Когда его забирают?

— Ну обычно в четверг-пятницу. — Он подумал. — О, скорее всего, сегодня.

Я позвал конвоира, чтобы присматривал за арестованным, притом внимательно, сам дал завхозу бумагу и ручку:

— Рисуй схему, где тайник! И не дай бог… — Я так выразительно посмотрел на завхоза, что тот невольно поежился, а потом принялся за работу.

Из дежурки я дозвонился до Белякова. В двух словах объяснил, что в тайнике лежит посылка для американцев и надо бы ее взять, пока не взяли другие.

Тот уловил ситуацию моментально.

— Что предлагаешь?

— Давайте людей на точку. Срочно. Я сейчас туда же выдвигаюсь.

— Добро, — согласился Беляков.

Я взял у завхоза схему расположения тайника. Уточнил, как его отыскать и извлечь. И устремился по длинному коридору.

Перед зданием МГБ на Лубянке меня ждала моя родная «Победа», оперативная, форсированная, радиофицированная.

Я перешел на бег. У меня возникла четкая уверенность, что терять нельзя ни секунды…

За окном машины пролетели вросшие в землю домики села Воробьево. В прошлом здесь была деревянная резиденция московских царей. А в будущем, как закончат строительство МГУ, в рамках облагораживания прилегающих территорий, по градостроительным планам вознесется смотровая площадка с изумительным видом на Москву. Я прикинул, где тут лучше припарковаться, после чего нырнуть вниз, по склону, к тайнику. И тут же выругался, притом не совсем печатными словами.

На Воробьевское шоссе выруливал длинный, блестящий гладким голубым покрытием и массивными цинковыми деталями «кадиллак». Его не спутаешь ни с чем.

В Москве полно иномарок. В основном немецкие, времен войны и до нее. Трофейная техника — растасканная по гаражам государственных ведомств и в личное пользование военачальников и интендантов. Вон в гараже МГБ полно представительских машин, на которых ездили Гиммлер, Шелленберг и прочая нацистская сволочь. Германская верхушка любила комфортабельную, надежную и внешне достаточно строгую технику.

Другое дело американцы — их конек длинные, шикарные лимузины с крыльями и никелем, красивые и страшно громоздкие. Таких по всей Москве раз-два и обчелся, и принадлежат они американскому посольству или другим их представительствам. Стоит им остановиться где-нибудь — и сразу собираются толпы народа, гладят бампер, обсуждают достоинства такой махины, некоторые завистливо вздыхают — вот же американцы, гады капиталистические, умеют машины делать!

Этот роскошный лимузин принадлежал атташе посольства США по культуре Мерфи Скотту.

Я начал тормозить, одновременно переведя автомобильную рацию на канал, на котором работает наша служба наружного наблюдения, и сжав в руке микрофон.

— Говорит Пик два, — выдал я свой позывной. — Печенеги, вы здесь? Лазарево, — назвал сегодняшний контактный пароль связи.

И ни ответа ни привета.

Наружка, таскающая посольских работников, не всех, но наиболее подозрительных, к которым несомненно относился этот Скотт, не откликнулась. А должны были отозваться на пароль.

Почему не ответили? Нет здесь наружки. Как этот «кадиллак» наша «семерка» умудрилась потерять? Без понятия. Но, похоже, потеряла. Провернул атташе какой-то лихой финт и оторвался. А что это значит? Много что значит!

— Пик пять, ответь Пику два! — выдал в эфир я позывной нашей второй машины, пытаясь развернуться и едва не столкнувшись с троллейбусом.

В эфире прошуршало, послышался приглушенный и скребущий голос Добрынина:

— Пик пять на связи.

— Вы где?

— Мимо Воробьево проскочили и развернулись.

— Видишь «кадиллак»? Иномарку такую голубую!

— Видим.

— Цепляйтесь за него. Намертво. Даже если засечет вас — не страшно!

Когда я все же развернулся, наша вторая машина и «кадиллак» унеслись куда-то вперед, так что связь пропала. Пришлось наддать, нагло нарушая правила дорожного движения. Но регулировщик ОРУДа только отводил глаза. На «Победе» были номера той серии, которую милиционеров заставляют заучивать наизусть, чтобы не реагировать ни при каких обстоятельствах.

Связь снова появилась. Я узнал от Добрынина, что атташе, похоже, почувствовав хвост, проскочил через пост ОРУД. И теперь на всех парах мчится в центр, к Моховой улице, где находится американское посольство.

Еще чуть-чуть — и он пересечет границу посольства. И, считай, в чужой стране, куда у нас доступа нет. И все — информация там.

— Пятый, у него посылка! — крикнул я. — Так что давай, тарань эту скотину!

— Но!.. — начал было Добрынин.

— Давай! Это приказ!

— А угробим иностранца?!

— И хрен с ним. «Посылка» дороже вшивой американской шкуры!..

Сработал Добрынин ювелирно. На всей скорости подрезал «кадиллак». На поверку выяснилось, что «Победа» куда крепче американской финтифлюшки, — недаром говорят, что она незаконное дите танковой промышленности. Что касается корпуса — так это точно броня, века прослужит. Американца от столкновения занесло, и изящная голубая машина поцеловалась с грубым столбом электрического освещения, согнув его.

Водитель потерял сознание от удара. А синяя «Победа» даже не остановилась и преступно скрылась с места происшествия. Ее, конечно, учитывая международный резонанс, будут искать очень активно. И без какого-либо результата.

Когда я подъехал к месту аварии, там уже маячили постовой милиционер и орудовец из ближайшей стеклянной будки-стакана. А потом подтянулась синяя «Победа» с красной полоской, надписью ОРУД и двумя рупорами на крыше. Затем возникла скорая помощь.

Я втиснулся в эту суету. Тут зевать нельзя. Поэтому осторожненько отводил в сторону сотрудников, ответственных за разрешение ситуации, и коротко объяснял, что им надлежит делать. Естественно, возражений не следовало. Контрразведка просто так не маячит у потерпевших аварию дипломатических машин. Понятно, что это шпионские игры, а в таких случаях милиционеру надлежит вытянуться во фрунт, отдать честь и только спрашивать подобострастно: «Что изволите?» В общем-то, ситуация хоть и редкая, но отработанная.

Вернувшийся в сознание, но еще не полностью пришедший в себя культурный атташе все рвался к своей машине, лопотал что-то о дипломатическом статусе. Но его насильно запихивали в скорую помощь, благо потрясенный ударом во время аварии достойного сопротивления оказать он никак не мог.

— Вам нужна срочная медицинская помощь! — твердил сотрудник ОРУД, и ему вторил врач скорой.

Инструкция у них была от меня четкая — уложить капиталиста на носилки, а еще лучше вколоть успокаивающее, чтобы он не дергался и наслаждался жизнью, глядя в низкий потолок медицинского фургона над собой. И чтобы, когда он совсем отключится, мы бы спокойно посмотрели, что у него с собой.

— Но мои вещи! — хорохорился культурный атташе. — Документы!

— Передадут в целости и сохранности представителю посольства, — мягко, но непреклонно твердил орудовец, удерживая пытающегося встать с носилок мистера Скотта.

А потом ему в предплечье вонзилась игла, и он душой уехал в царство Морфея. А телом — в ближайшую больницу.

Американцы каким-то образом очень быстро узнали об аварии и прикатили на еще одном, на этот раз нежного салатового цвета, «кадиллаке», когда милиция продолжала осмотр места происшествия. Им вежливо разъяснили, что работник посольства в больнице, но они, кажется, вообще внимания на его судьбу не обратили. А вот машина — другое дело.

Одетый в шикарный серый костюм, в шляпе и в солнечных очках американец требовал с гнусным акцентом, будто брюкву жевал:

— Это собственность посольства США! Мы забираем ее!

Капитан милиции, включив мастерскую ступень дуракаваляния и служебной упертости, в ответ только хлопал оловянными глазами и монотонно вещал:

— Никак нельзя.

— Но это собственность США! — орал американец, и казалось, что он сейчас схватит капитана за грудки и вытряхнет из него все необходимое.

— Совершено ДТП со значительным материальным ущербом и телесными повреждениями, что по уголовному законодательству России является уголовным преступлением. Это транспортное средство повреждено в результате преступных действий неустановленного лица. Поэтому является вещественным доказательствам.

— Но это наше! Это дипломатическая собственность!

— После проведения осмотра и экспертизы следователем будет решен вопрос о дальнейшей судьбе вещественного доказательства. Или уже в суде. Обращайтесь в следственные органы.

— Но дипломатический статус. Он распространяется на имущество посольства…

— Совершено неосторожное преступление. Лица не установлены. Будет возбуждено уголовное дело. Обращайтесь в органы следствия. И в МИД.

Американец бился за машину как дракон — изрыгал огонь, метал молнии, но эти могучие стихии разбились о цитадель равнодушной невозмутимости советского милиционера.

В результате машину оттащили в одно из автохозяйств Управления милиции Москвы. И там ею занялись мы.

— Черт, неужели ничего нет? — после первого осмотра устало произнес я.

Интересно, что со мной сделают за международный скандал? И за такое представление в самом центре Москвы? Аж шея зачесалась, которую будут мылить.

Но со второго захода наш техник воскликнул:

— О-па! Кажется, что-то есть!

Тайник был вделан в пол, притом очень тщательно и умело. И там лежала коробочка.

Потряс я ее. Внутри что-то стучало.

В соответствующих условиях эксперты открыли коробочку. И обнаружили, что искали. Три микропленки. Те, что наснимал завхоз.

Между тем наш МИД неторопливо переписывался с посольством США. Американцы занудно требовали, чтобы немедленно нашли и наказали по всей строгости виновных в ДТП, а заодно установили, не было ли злого умысла. Намекали на провокации наших органов, но не слишком давили на это. И опять, настойчиво и даже настырно, требовали вернуть машину.

Интересно, чего вообще этот Скотт потащился на столь приметном автомобиле на столь важное мероприятие? Решил, что может спокойно играть с нашей наружкой и оторваться от любого наблюдения? Почему не взял какой-нибудь скромный транспорт или вообще не отправился пешком? Впрочем, резон определенный в его действиях был. Он целыми днями шастал на своей машине по Москве, так что примелькался всем. А вот если бы его срисовали в ином качестве, сразу стало бы понятно — идет или на встречу с агентом, или закладывать-вскрывать тайник. И тогда бы с него уже не слезли.

Посольство США все долбило нас претензиями и нотами. И наконец победило.

Получите свою машину, капиталисты. Мы даже ее подлатали чуток — отрихтовали наиболее безобразные вмятины. Удивительно, но мотор заработал сразу же.

Американцы забрали свою автотехнику. Ну а дальше — нетрудно додумать.

Перво-наперво те, кто особо тосковал по этому чуду американского автопрома, полезли в тайник. Нашли его в целости и сохранности. И вздохнули с облегчением. Тайник был не только цел, но и упакован. «Посылка» на месте.

Какие выводы напрашивались у американцев? Или на самом деле ДТП — случайность, а не происки контрразведки. Или русские настолько тупы, что за неделю не нашли отлично сделанный тайник. Последняя версия им наверняка нравилось куда больше. Они были изначально свято уверены в своем техническом превосходстве и в недалекости русских спецслужб, что уже не раз играло с ними злую шутку. И еще они были преисполнены энтузиазма и ликования от того, что нашлось в тайнике.

На микропленках были совершенно секретные документы. Целое сокровище. Есть чем порадовать Лэнгли и Конгресс США. И арифмометр — это одна из важнейших деталей в голове каждого американца, — сейчас счастливо отстукивал — вложения в агентурную сеть «Анаконда» оправдались полностью и принесли хорошие дивиденды.

Ну а нам можно было перевести дух. И поднять рюмочку за то, как удачно мы накормили стратегического противника сытной и увесистой порцией дезы.

Конечно, сотрудники ЦРУ должны были допускать финт с дезинформацией. Но, насколько я их знаю, предпочтут об этом помалкивать, чтобы не портить вкус победы прилагающимися призами.

Дело «Плотина» реализовано. Еще один наш скромный вклад в копилку достижений ядерного противостояния с западным миром…

— Тебя ученым надо изучать, — сказал начальник.

Кажется, он тоже считал себя в некоторой степени ученым, потому что взгляд его был изучающий.

— Зачем? — не понял я.

— Ну не Конан Дойль ты, Ваня.

— Шерлок Холмс, — поправил я.

— Точно. И не Шерлок Холмс. И даже не сыщик Нил Кручинин. Не титан оперативной мыслищи, хоть и смышленый. Но всегда выруливаешь ситуацию, стервец! Как?!

— Дуракам везет. А Иванам-дуракам и подавно, — хмыкнул я.

По традиции по завершении дела мы с начальником собрались раздавить по рюмке отличного коньяка из его бесконечных куркульских закромов.

— Ладно, — постановил Беляков. — Вырулили ситуацию. Виновные наказаны. Невиновные на свободе.

Да, Бельша мы уже выпустили. Он гордо решил и это поставить нам в вину — мол, даже определиться не могут, казнить или миловать. Такой вот склочный характер. Но не враг — уже хорошо. Поэтому пусть радует и дальше нас своими достижениями во благо Проекта.

Все же отлично, что у меня сработало шестое чувство и после задержания я уперся, не стал его давить по всем правилам. Мало того что раскатали бы в блин невиновного человека, так еще и расследование ушло бы в сторону. И тогда вообще неизвестно, чем бы все закончилось.

Из Москвы мы Бельша убрали в самую дальнюю экспедицию, которую только нашли. Потому что еще не могли определиться, что делать дальше с плененным завхозом. Или расхлопать его по приговору суда, что с морально-этической стороны было бы предпочтительным. Или продолжить игру с американцами. По большому счету в ЦРУ не знают, что он засыпался. Можно его и дальше использовать.

Но это не мне решать. И не моему начальнику, и даже не руководству МГБ. Это дело самых больших верхов. Такие вопросы решаются в ЦК.

Хотя, конечно, поиграть было бы интересно. Еще впарить американцам целый вагон с комбикормом — то есть дезинформацией. Пусть жрут, пока с жиру не лопнут. Это хороший козырь всегда и при всех раскладах. И как хотелось бы посмотреть на их спесивые рожи, когда они наконец поймут, что «лапотные русские» их водили за нос.

— Колоть дырку для ордена? Или хотя бы для медали, — поинтересовался я.

— Ваня! Я бы тебе, будь моя воля, за наши последние дела Героя Советского Союза дал, — объявил Беляков. — Вот только время не походящее — сейчас лучше не отсвечивать. Правильнее будет затаиться, как мышки, и не строить из себя героев.

— А чем это время отличается от прошлых? Боремся, работаем.

— Э, нет. Времена нынче, мягко скажем, не такие и обычные. С одной стороны Америка маячит с огромным ядерным боезапасом, и ручонка ее так и тянется его применить. Но с этим справимся. Всегда справлялись. С другой — внутренний фронт. Власть… Ох, чует мое сердце, что в течение года большая встряска начнется наверху. И тогда лучше затаиться, чтобы о нас не вспоминали. Забиться в самый темный угол Проекта. И делать вид, что нас нет.

— Все серьезно так?

— Пока еще не очень. Но будет серьезно. А ты со своими орденами. Не нужны нам ордена и медали. Нам выжить нужно, Ваня. И дальше работать. Укреплять страну. Слишком многие ее хотят сожрать.

— Ну, пока жива госбезопасность, страна не пропадет.

— Пока жива, — кивнул начальник с какой-то задумчивостью, которая мне не понравилась.

И стало в этот момент как-то совсем не по себе. Начальник всегда был очень хорошо информирован обо всех течениях в высших слоях партийной и государственной атмосферы. И такими заявлениями ради красного словца бросаться не будет. Что-то назревает.

Ничего. Будем работать. Будем воевать. Будем жить. На наших плечах слишком многое держится.

Я опрокинул рюмку коньяка вслед за начальником.

— И в отпуск хотя бы на недельку, — критически оглядел Беляков меня. — А то весь позеленел. Вон в Сочи выбью тебе путевку, в санаторий. Хочешь?

— Хочу, — кивнул я — мне в этот момент на самом деле страшно захотелось на море.

Впрочем, и отпуск, и путевка накрылись очень быстро. Потому что опять рухнули на нас всем своим многотонным весом неожиданные дела. Да еще какие!..