Конец ноября больше напоминал настоящую зиму, нежели позднюю осень. В самом городе снега намело целые сугробы; на широких тротуарах были проложены узкие тропинки, а водителям автомобилей приходилось проявлять недюжинное мастерство, чтобы разъехаться со встречным транспортом: загодя прижиматься вплотную к бордюрам, порой останавливаться и пропускать встречные машины. Так было в городе. А в городском поселке Караваево, несмотря на то что в нем расположены два крупнейших завода Казани — авиационный и моторостроительный, — после обильного снегопада какое-то время вообще было ни пройти, ни проехать. Снегоуборочная техника не справлялась с бедствием — сумела расчистить лишь узкие полоски на федеральных трассах, необходимые для жизнеобеспечения города и для полноценного функционирования военных предприятий.

Снежная история повторялась едва ли не каждый год, к катаклизмам жители давно привыкли, сумели даже приноровиться, а потому особенно на них не сетовали.

Степан Григорьевич Милютин, человек возраста уже пенсионного, но все еще крепкий, возвращался из гостей, будучи в крепком подпитии. Нагрянула тьма, зародив свет и звуки: где-то у частных строений вспыхнуло пламя свечи, раздался женский смех. Дорога, которую он в обычные дни проходил безо всяких трудностей, на этот раз показалась ему полосой с препятствиями: без конца поскальзывался и падал, его то и дело сносило с узкой тропы куда-то вбок, а тут еще и ухабы! Проваливаясь в снег едва ли не по колено, Милютин, зачерпывая снег в ботинки (чего он, собственно, совсем не замечал), чертыхался, потом брал себя в руки, выбирался на тропу и продолжал нелегкий путь, стараясь держаться при этом как можно ровнее. Проходя мимо одноэтажного здания продуктового склада отдела рабочего снабжения, обслуживающего две столовые моторостроительного «Завода № 16», овощную лавку, два ларька и один продуктовый магазин, Степан Григорьевич услышал вдалеке детский горький плач, неприятно резанувший его слух. Милютин удивленно огляделся — поблизости нигде жилых домов не наблюдалось, и вообще местность во всякое время года оставалась малолюдной — и решил, что ему просто померещилось: мало ли что может почудиться спьяну.

Невесело хмыкнув, Степан Григорьевич поплелся дальше, но плач неожиданно повторился. Теперь ребенок рыдал безостановочно, буквально захлебываясь слезами, — вряд ли этот плач был вызван винными парами, кружившими голову мужчины. Похоже, что где-то на территории склада действительно находился плачущий ребенок. Прислушавшись, Милютин понял, что плач доносился откуда-то из-за высокой желтой стены здания продовольственного склада ОРСа. Вот только невозможно было определить, откуда именно он раздавался: со двора или все-таки откуда-то из помещения. Он повертел головой. В осеннем небе вдруг затлели звезды, они то вдруг неожиданно вспыхивали, а то вновь, заслоненные перистыми облаками, начинали гаснуть. Покрытое темными пятнами, на запад уходило красноликое солнце.

Если ребенок находился на улице, то не было никакого шанса, что его голос услышит сторож. Обратная сторона стены оставалась глухой, окна в ней отсутствовали, складская дверь наверняка была закрыта на крепкий запор ввиду вечернего расписания. А сам охранник, скорее всего, пребывал где-то в глубине помещений, а возможно, расположившись в тепле и не ведая о происходящей трагедии, попивал за столом чай с пряниками.

Но как в таком случае ребенок оказался один на улице? Загадка…

Что делать в этой ситуации, Степан Григорьевич совершенно не знал. Он даже приостановился, стараясь обдумать ситуацию и отыскать наиболее правильное решение. Однако голова работала прескверно: мысли путались, обрывались, не желали складываться в единую картину (надо бы, конечно, прекращать с этими вечерними посиделками, да и здоровье уже не такое, как в молодости)…

Ситуация могла выглядеть и по-другому: возможно, что ребенка забыли в помещении склада и он остался один-одинешенек? А что, если сторож склада, взявший с собой ребенка на дежурство, вдруг в одночасье помер и дите осталось внутри рядом с трупом? Тут и взрослый бы запаниковал, а что в таком случае говорить о малыше. И вообще: когда дети плачут — это всегда скверно. Значит, происходит (или произошло) нечто весьма ужасное. Надлежало что-то предпринять. Но вот что?

Идти разыскивать ребенка во дворе? Но где его в темноте отыщешь? Тут сам можешь потеряться! А потом что делать с дитем, если все-таки его найдешь? Ну, предположим, нашел, укутал беднягу, а дальше как поступить?

Если стучать в двери склада, так могут и не открыть. У них свое расписание. Еще и подстрелить могут откуда-нибудь из-за угла. Нынешнее время, оно такое… И будут правы!

Какое-то время Степан Григорьевич еще думал, как поступить. Затем развернулся и потопал к отделению милиции, благо что находилось оно недалеко. Прошагав сотню метров, подумал о том, что сейчас его почему-то вбок не заносило. Очевидно, решение добровольно посетить отделение милиции мобилизовало его силы…

Когда Милютин открыл дверь отделения, то едва не столкнулся с сержантом милиции, пыхнув на него стойким водочным духом. Тот невольно остановился, преграждая дорогу Милютину, спросил:

— А вы, гражданин, по какой такой надобности к нам явились? Да еще так крепко выпивши? Сдаваться, что ли, пришли? Если так, тогда милости просим! У нас как раз час назад обезьянник освободился.

— Там ребенок… — выпалил Степан Григорьевич, указывая рукой в сторону улицы.

— Там тоже ребенок, — указал сержант в противоположную сторону. — И что с того? Сам видел, в «царь горы» играют! Детей там много. Идите отсюда, гражданин. Иначе щас заберем вас, и будете у нас до утра куковать, покуда не протрезвеете.

— Да там дите ревет, надрывается, мочи нет это слышать. Я оттуда только что вернулся, не мог дальше идти. Может статься, что над ним измывается кто-то нехороший. А может, потерялся малыш. Уж больно горько плачет, вы бы выяснили, товарищ милиционер, — добавил Степан Григорьевич, изо всех сил стараясь казаться трезвым.

Ситуация и в самом деле складывалась не лучшим образом для Степана Григорьевича: вломился в отделение милиции, пребывая в крепком подпитии, и что-то там стал требовать. Это равносильно тому, как если бы разбить стеклянную витрину в дорогом магазине и стоять рядышком, покуривая, дожидаясь, когда тебя заберет наряд милиции. И то и другое несусветная глупость!

Сержант во все глаза смотрел на Милютина, готовый схватить его за шиворот, вывести из отделения и сильным пинком спровадить в заснеженную даль. И тут Степан Григорьевич услышал из комнатки за деревянным барьером звонкий голос с начальническими нотками:

— Где это, гражданин?

— Около склада ОРСа.

— Ладно, Паша. Сходи с ним. Глянь, что там за ребенок плачет. Если наврал чего — тащи его обратно. Оформим за хулиганку… Уроком на будущее ему будет.

Сержант недобро глянул (наверняка на вечер у него были другие планы) на нежданного вечернего гостя, с каждым выдохом источающего тяжелое амбре, и произнес:

— Пошли. Но коли наврал что — смотри… Тебя предупредили! И без тебя сейчас проблем выше крыше!

Оба пошли по направлению к складу ОРСа, над трубой которого висела полоска черного дыма.

Под ногами мужчин хрустел свежевыпавший снежок. Милютин, пряча лицо от порывов студеного ветра, шел торопливо, немного впереди, словно куда-то опаздывал. Позади, мысленно его проклиная на все лады, шел сержант милиции Паша — газетку в дежурке было читать куда приятнее, нежели брести куда-то в поздний вечер. Если бы не хруст снега, было бы абсолютно тихо. Как бывает в самом начале зимы, когда воздух становится сырым и тяжелым.

Когда подошли к складу, услышали детский плач.

— Ну, а я что говорил? — победно глянул на сержанта Милютин. Он чувствовал себя если не героем, то уж точно человеком, выполнившим сложное и ответственное задание.

Сержант Паша молча посмотрел на выпившего мужчину, хотел, верно, что-то ответить, но сдержался.

Подошли поближе. Пытаясь понять, откуда именно доносятся рыдания.

— Похоже, что внутри складского помещения плачет, — предположил сержант.

Они обошли одноэтажное складское строение и подошли к входным дверям. Одна створка дверей была приоткрыта. Паша, нахмурив брови, глянул на оробевшего Милютина, отстранил его рукой вбок и, достав из кобуры пистолет, бочком протиснулся в дверной проем, хотя можно было попросту открыть дверь пошире.

Коридор, начинающийся от самых дверей, был пуст. Плач ребенка доносился откуда-то из самого конца коридора. Когда сержант осторожно прошел до конца коридора и заглянул в открытую дверь, откуда и доносился плач, то увидел белокурую женщину лет тридцати, одетую в синий служебный халат, лежащую на топчане. Ее остекленевшие глаза смотрели куда-то вбок и вверх. Рядом с ней, у ее изголовья, стояла девочка лет шести, одетая в серое демисезонное пальтишко, на голове вязаная синяя шапочка, и горько рыдала. Кажется, она осознавала произошедшую трагедию, но принять случившееся не могла.

Сержант милиции неодобрительно покачал головой, явно сочувствуя ребенку, а потом подошел к топчану и посмотрел на тело женщины. На тонкой посиневшей шее виднелись явные следы удушения. Ни изнасилования, ни избиения, похоже, не было. Нагоняя жути, где-то совсем рядом завибрировала проснувшаяся в тепле муха.

Присев на корточки, Павел приобнял девочку за худенькие плечики и ласково произнес:

— Я дядя милиционер… Пойдем со мной, малышка.

Выражение его лица было уже иным, нежели когда он только ступил в коридор. По его лицу было заметно, что, несмотря на свои молодые годы, он успел многое повидать, однако сопереживать чужому горю не разучился.

— А мама? — доверчиво посмотрела на него девочка.

— Мама сильно заболела, — не нашелся более ничего сказать сержант милиции. — Мы вызовем для нее врачей, и они отвезут ее в больницу.

— Зачем? — спросила девочка и всхлипнула. — Вы меня обманываете… Они же не смогут ее вылечить. Я уже не маленькая и знаю, что мамы больше нет. Она ведь умерла, верно? — снова посмотрела на милиционера девочка.

Сержант промолчал. Он не представлял, что следует отвечать в подобных случаях и надо ли говорить вообще. Он просто взял девочку за руку и вывел из каморки с топчаном и неподвижно лежащей на нем белокурой женщиной. В коридоре их поджидал Степан Григорьевич.

— Ну что там? — тревожно поинтересовался он.

— Ничего, — ответил сержант Паша, не посчитав нужным докладывать нетрезвому гражданину о трупе, и в свою очередь поинтересовался: — Как вас зовут?

— Милютин Степан Григорьевич, — последовал ответ.

— Вы можете постоять у входа на склад, пока я не вернусь со своими товарищами? — попросил сержант уже с нотками уважения. — Если кто-то объявится, никого не пускать!

— Конечно, — ответил уже начавший потихоньку трезветь Степан Григорьевич. — А на вас я могу сослаться? Ну, ежели кто-нибудь все же захочет пройти на склад?

— Можете, — утвердительно произнес милиционер. — Так и говорите: сержант Павел Удмуртов из тридцать пятого отделения милиции не велел никого пускать. Да я недолго…

Где-то далеко, через дорогу, танцевали всполохи огня. В действительности это был не костер, а догорали остатки дня.

Отделы рабочего снабжения появились в городе вследствие выхода в свет Постановления Центрального комитета ВКП (б) и Совета Народных Комиссаров СССР, принятого официально 4 декабря 1932 года. Теперь права у заводских управлений в деле снабжения рабочих питанием, продуктами, одеждой, предметами первой необходимости значительно расширились. Заводоуправления многих крупных и средних промышленных предприятий, в том числе и «Завод № 16», выпускающий двигатели для самолетов, организовали такие отделы снабжения, первым и главным делом которых было обеспечение рабочих и служащих предприятия горячим питанием, рабочей одеждой, мылом, спичками и прочим товаром, без чего было трудно обойтись. А то и вовсе невозможно!

В годы войны именно ОРСы обеспечивали бесперебойное питание рабочих в дневные и ночные смены. Помимо обеспечения отделов рабочего снабжения из государственных фондов продукты питания поступали также из подсобных хозяйств, умножившихся в годы войны многократно. Это были свинофермы, птичники, рыбные хозяйства, сады и огороды. После войны в условиях карточной системы ОРСы оставались главным подспорьем для рабочих и служащих тяжелой и машиностроительной отраслей и рабочих строительной отрасли. Именно отделы рабочего снабжения во многом помогали выживать огромным массам населения страны и большей части жителей Казани. Шутка ли: на базаре или рынке стоимость буханки хлеба практически равнялась или была чуть меньше месячной зарплаты рабочего машиностроительного предприятия. А на то, что можно было отоварить (естественно, за деньги) по карточкам, прокормить семью с несколькими детьми было очень проблематично…

После отмены карточной системы на продукты питания и промышленные товары и по завершении проведения денежной реформы в конце 1947 года базарные цены на продукты питания и прочие товары народного потребления были более или менее приведены в соответствие с ценами государственными, хотя несколько и превышали их. Проблема продуктового дефицита и недоедания населения уже в сорок восьмом году практически сошла на нет. Однако рабочие заводов и фабрик все еще нуждались в горячем питании. Без него отрабатывать многочасовую смену было тяжко. И те, кто работал на предприятиях в ночь, тоже не прочь были подкрепиться в обеденный перерыв наваристым супчиком да горячим пюре или макаронами с котлетой.

Так что ОРСы хоть и выполнили свою основную задачу в годы войны и во времена карточной системы, по-прежнему были городу и государству необходимы. Это только кажется, что наступили другие времена. В действительности для человека мало что поменялось. Во все времена людям хотелось есть и пить. Только накормленному рабочему и думается хорошо, и работается с настроением.

Отделы рабочего снабжения как во время войны, так и после имели коллективы преимущественно женские (оно и понятно, всех мужиков повыбило, только калеки и остались). ОРС «Завода № 16» возглавляла также женщина — Зинаида Ивановна Коротченкова. И если склад ОРСа во время войны охраняло подразделение НКВД республики, то после войны до отмены карточек, то есть до сорок седьмого года, на складе дежурил сменяющийся милицейский пост. А когда отменили карточную систему, необходимость специальной охраны склада как-то отпала сама собой. И с середины весны сорок восьмого года склад сторожила женщина по имени Глафира Петровна Хлопченко. Именно так звали молодую белокурую женщину, что недвижимо лежала теперь на топчане в складской каморке, уставившись невидящим взором куда-то вбок и вверх.

Вернулся сержант милиции Павел Удмуртов и правда скоро — стрелки часов показывали всего четверть десятого вечера. С ним прибыли еще трое. Верно, тоже из милиции. Один стал осматривать труп, другой что-то записывать. Третий, что пришел вместе с сержантом Павлом Удмуртовым, стал расспрашивать Степана Григорьевича, как он услышал плач за стеной склада, в какое время, не видел ли он кого поблизости и что он, Степан Григорьевич, предпринял, определив, что на продуктовом складе ОРСа «Завода № 16» плачет ребенок.

Степан Милютин, почти протрезвевший, отвечал односложно. Теперь его мучила сухость в горле, но где здесь можно выпить хотя бы стакан воды, он не знал. Обстоятельно, стараясь не пропустить даже мельчайших подробностей, принялся рассказывать обстоятельства случившегося. Плач ребенка он услышал, когда, возвращаясь из гостей, проходил мимо склада ОРСа моторостроительного завода. Поблизости склада никого из прохожих не видел; никто не попадался ему навстречу, и никого он не обгонял. А когда он услышал плач ребенка и определил, откуда он доносится, решил немедленно направиться в ближайшее отделение милиции, чтобы сообщить о детском плаче.

Когда Милютин рассказал о произошедшем, его отпустили, предварительно записав адрес его проживания и предупредив, что если он вдруг понадобится, то его вызовут. Домой Степан Григорьевич вернулся уже около полуночи и совершенно трезвый, что несказанно удивило его супругу Клавдию Васильевну.

— Ты где был? Скажи правду! — начала она допытываться у мужа, едва переступившего порог. У нее имелись серьезные основания полагать, что у супруга появилась молодая зазноба, и она задалась целью выяснить, кто это такая. — Опять где-то шлялся!

Взгляд у супруги пытливый, ястребиный, от такого не увернешься.

— Да у Станкевичей я был, — искренне возмутился Степан Григорьевич.

— А что тогда трезвый? — прозвучал резонный вопрос жены, насквозь сверлящей его взглядом. Ведь от Станкевичей Милютин возвращался практически всегда на рогах.

— Протрезвел, пока шел, — честно ответил Степан Григорьевич.

Говорить про плач ребенка на складе ОРСа моторостроительного завода, добровольный визит в отделение милиции, про задушенную женщину, допрос и прочие перипетии, случившиеся с ним в этот злополучный вечер, Милютин не желал, да и резону особого не было, поскольку супружница ему все равно бы не поверила.

— Ага, рассказывай. Небось у Томки своей опять был, — прошипела с большой язвой в голосе Клавдия Васильевна.

— Какой еще Томки? — округлил глаза Степан Григорьевич, не сразу поняв, о ком идет речь.

— Какой, какой… — скривившись, передразнила мужа Клавдия Васильевна. — А той самой! Зиганшиной, вот какой!

— Не был я ни у какой Томки! — устало продолжал настаивать на своем Степан Григорьевич. Сейчас ему хотелось только покоя. Возмущение было где-то праведным, потому что у Тамары Георгиевны Зиганшиной он не был уже месяцев восемь…

— Ты где-нибудь в другом месте будешь сказки свои рассказывать, — начала помалу отходить Клавдия Васильевна, убедившись, что муж вряд ли врет. За время их долгой совместной жизни она научилась различать, когда Милютин говорит правду, а когда откровенно лжет. Однако сдаваться сразу она не собиралась и добавила, как бы махнув рукой на ситуацию: — Скоро песок уже начнет сыпаться — а все туда же. Правду люди говорят: горбатого только могила исправит…

Тем временем в помещении продовольственного склада вовсю проводились следственно-оперативные мероприятия. Судмедэксперт, мужчина лет сорока пяти, раскрыв саквояж с инструментами в кармашках, вытащил из него анатомический пинцет, измерительную линейку, увеличительную лупу с ручкой, фонарь с подзарядным устройством и предметное плоское стекло с полосой для записи, принялся брать образцы тканей убитой женщины для проведения врачебной экспертизы. Эксперт-криминалист, сухощавый, с пронзительным взглядом, еще совсем молодой человек, склонный к глубокому анализу, старался отыскать хоть какие-нибудь улики — отпечатки пальцев, следы, волоски, которые помогли бы следствию изобличить преступника. Сфотографировав убитую Хлопченко несколько раз — в том числе крупным планом шею со следами удушения, — он что-то принялся писать карандашом на листке бумаги, подложив под него попавшуюся под руку фанерку.

Было принято решение, несмотря на наступившую ночь, обойти близлежащие дома — сплошь частнособственнические, поскольку, став частью города, поселок Караваево не перестал быть поселением, пусть и городским.

Двум милиционерам — оперативнику Храмову и участковому — двери домов, да еще в столь позднее время, открывали неохотно (поселок Караваево входил в число неблагополучных районов города, и многие жильцы имели печальный опыт общения с сотрудниками милиции), а на заданные вопросы отвечали односложно: «нет», «никого не видели», «по ночам сидим дома и по улицам не шастаем». Только одна из опрашиваемых, женщина лет сорока с хвостиком, ответила утвердительно.

— Видела, — посмотрела она уверенно на Храмова, определив, что в тандеме милиционеров он старший. — Соседского парня Сашку Богомольцева.

— Та-ак, — протянул Храмов. — И когда именно видели, можете сказать?

— На часы я не смотрела… Где-то с полчаса назад. Я в это время кошку домой впустила, в дверь она царапалась.

— Ничего в нем подозрительного не заметили? — пытливо всмотрелся Храмов в женщину.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, может быть, он в руках что-нибудь нес? Как-то странно вел себя?

— Заметила, — энергично подтвердила женщина. — Он домой шел с полупустым мешком за плечами, мимо моего дома проходил. И как-то воровато озирался.

— А с полупустым мешком, — раздумчиво протянул оперуполномоченный, — это значит — наполовину полным? Я правильно вас понимаю?

— Именно так, — снова утвердительно ответила женщина.

— Где, вы говорите, он живет-то? — поинтересовался оперуполномоченный таким тоном, как будто женщина уже отвечала на этот вопрос и он просто запамятовал.

— Так вон там, — махнула рукой в сторону улицы женщина. — Второй дом от меня напротив…

— Это тот, что на противоположной стороне улицы за синим покосившимся забором? — уточнил опер.

— Он самый.

— А еще кто там проживает?

— Старая бабка и внук с внучкой. Если будете с бабкой разговаривать, Изольдой Семеновной ее зовут, то говорите погромче, глуховатая она.

— Учтем. — Поблагодарив, милиционеры направились к указанному дому.

Ночь задалась. Небо было темное, ни единой звездочки, как оно и бывает поздней осенью: хоть снег уже давненько выпал и уже не тает, а все покуда не зима. И если бы не этот снег, слегка подсвечивающий пространство, то тьма стояла бы настолько густой, что на расстоянии вытянутой руки уже ничего не было бы видно.

Дверь оперуполномоченному Храмову и участковому отворила бабка.

— Здравствуйте, Изольда Семеновна, ваш внук дома? — громко спросил оперуполномоченный.

— Ась? — приложила старуха ладонь к уху.

— Я говорю, дома ли ваш внук? — едва ли не прокричал оперативник, удивляясь тому, как эта старая глухая старуха сумела услышать стук в дверь.

— Дыкть это, топим помаленьку. А как не топить, — развела руками старушка, — чать, зима на дворе.

Сказав это, Изольда Семеновна вопросительно уставилась на нежданных гостей.

— Это хорошо, что топите, — едва не заорал в ответ оперуполномоченный Храмов. — А внук Саша — он где?

— Тама, — указала вглубь дома бабка.

— Мы пройдем, — произнес опер без всякого намека на вопрос и прошел в дом.

Милиционеры зашли в залу — большую комнату со столом посередине и двумя кроватями: одна с правой стороны от входа, на которой лежала девушка, другая, расправленная, — у противоположной стены. Застеснявшись, девушка натянула одеяло до подбородка.

— Изольда Семеновна, а где внук-то? — снова заорал оперуполномоченный, оглядев комнату.

— Да там он, — указала бабка на помещение за занавеской.

Откуда-то резко потянуло сквозняком. Храмов быстро все понял — опер он был опытный, — кинулся за занавеску и увидел настежь раскрытое окно, за которым мелькала удаляющаяся спина парня, бежавшего через огород по направлению к соседскому двору. Оперуполномоченный тоже выскочил в окно и кинулся было за ним следом, да куда там! Догнать парня, для которого поселок был родным, знавшего здесь все переходы и проходные дворы — в отличие от оперативника, бывшего в поселке всего-то второй раз в жизни, — догнать было невозможно. Скоро Храмов, в перепачканной одежде и весьма недовольный собственной нерасторопностью, вернулся в дом. Ни к кому не обращаясь, хмуро сообщил:

— Ушел, гад!

Допрос престарелой бабки ничего не прояснил. Изольда Семеновна была сильно глухая, и оставалось только удивляться, как ей удается общаться с внешним миром. Девушка, внучка бабки, укрывшись до подбородка одеялом, боязливо зыркала на нежданных гостей и не была расположена к общению: она или замалчивала вопрос, или отвечала односложно.

А вот осмотр дома был более успешен. В комнате внука под его кроватью был найден мешок из дерюги. Скорее всего, тот самый, что опрашиваемая оперуполномоченным Храмовым соседка видела вечером за спиной Сашки Богомольцева. Мешок и правда выглядел полупустым. В нем лежали полуведерный куль с картошкой, две здоровенные репы, испачканные в земле, и две жестяные банки сгущенного молока. Обнаруженные припасы вполне могли быть вынесены из продовольственного склада отдела рабочего снабжения моторостроительного завода…

Когда участковый и оперуполномоченный с мешком Сашки Богомольцева вернулись в каморку на складе ОРСа, там находились уже другие лица. Это были начальник местного отделения милиции капитан Мансуров, заместитель директора моторостроительного завода по рабочему снабжению, а также начальник ОРСа завода Зинаида Ивановна Коротченкова и начальник склада Степан Романович Гайдуков — крупный полноватый мужчина с орденскими планками на стареньком, поношенном, коричневого цвета пиджаке. Он и удостоверил пропажу.

— Я тут посмотрел по карточкам складского учета, что пропало… Выходит, что полпуда сахара, с полкило изюма и десять жестяных банок сгущенного молока. — Посмотрев на капитана Мансурова, хмуро выслушавшего его заявления о пропаже, добавил: — Это то, что на первый взгляд мы имеем… Но, конечно же, нужно еще уточнить.

— Все это вам нужно будет записать и предоставить нам в отделение милиции на мое имя, — подчеркнул Мансуров.

— Сделаем все как нужно, в лучшем виде… Аккуратно все это напишу и уже заверенное моей подписью предоставлю органам, — твердо пообещал Степан Романович.

— А банки сгущенного молока, они вот такие были? — вытащил из мешка жестяную банку со сгущенкой Храмов.

— Ага, точно такие, — подтвердил начальник склада Гайдуков. — А откуда они у вас? Они под строгим контролем.

Храмов не счел нужным вдаваться в подробности, коротко ответил:

— Проверяем, — и положил жестяную банку обратно в мешок.

— Так что, из-за этого, выходит, Глафиру Хлопченко убили? — с ноткой недоумения в голосе произнесла Зинаида Коротченкова, стараясь не смотреть на труп женщины, уже прикрытый.

— Знаю случаи, когда и за меньшее убивали, — буркнул в ответ Храмов. — Так что мотив убийства вполне ясен…

— Ну, так это, наверное, в войну было и когда продуктовые карточки в обиходе были. А теперь-то какой смысл убивать? — продолжала недоумевать заместитель директора моторостроительного завода по рабочему снабжению Коротченкова, очевидно, никогда в своей жизни не голодавшая и не знавшая, что в городе во время войны были десятки убитых, которых лишили жизни за пачку сливочного масла, буханку хлеба, ту же самую сгущенку или килограмм кускового сахара…

— Вы думаете, что, если карточки отменили, так и люди как-то поменялись? — посмотрел на женщину оперуполномоченный Храмов. — Не дожидаясь ответа, добавил: — Уверяю вас, гражданочка, что нет. Должно пройти немало времени, чтобы люди хоть как-то позабыли войну, холод и голод… Иначе не бывает.

Приехала труповозка — грузовой автомобиль ЗИС-5 с крытым кузовом, окрашенный в черный цвет и с грязными пятнами по всей поверхности — и остановилась у дверей склада. Из кузова на истоптанную раскисшую землю выпрыгнули двое крепких мужиков в несвежих халатах поверх телогреек. Один из них, длинноногий и длиннорукий, поинтересовался у милиционера, стоявшего снаружи:

— Где тут пострадавший?

— Это женщина. Проходите внутрь, она там лежит.

Второй — плечистый, малость сутулый — шаркнул носилками по металлическому днищу кузова и вытащил их наружу.

Приехавшие хмуро поздоровались с людьми, стоявшими у трупа, и остановились в сторонке.

— Можете забирать, — распорядился капитан Мансуров.

Длиннорукий кивнул и сказал напарнику:

— Под плечи ее возьми, так удобнее.

Убитую женщину погрузили на носилки и вынесли из каморки. Машина завелась, выхлопная труба брызнула снопом огня и тронулась, тарахтя. Следом разошлись и покинули продовольственный склад ОРСа и все остальные, приехавшие на расследование убийства. Остались лишь заместитель директора Зинаида Коротченкова и начальник склада Степан Гайдуков, которым надлежало закрыть склад, убедившись перед этим, не пропало ли еще чего из продуктов. За судмедэкспертом и криминалистом, закончившим наконец писать протокол, вышли из складской каморки опер Храмов и начальник отделения милиции капитан Мансуров.

— Ну, что думаешь обо всем этом? — закурив папиросу и сделав глубокую затяжку, спросил начальник городского отделения милиции.

Вокруг стояла потрепанная мгла, через которую пробивались просветы нарождающегося дня.

— А что тут думать, — промолвил Храмов. — Склад подломил уже известный нам Сашка Богомольцев, житель поселка Караваево. Задержать которого не удалось, поскольку он успел скрыться и тем самым подтвердил свою причастность к убийству сторожихи и ограблению продовольственного склада. Работал он, скорее всего, не один, а с дружками. Такими же сопляками, как и он сам. Потому-то и взяли они по преимуществу сладкие продукты… И в этом вот мешке, — он указал на мешок, что нес на плече, — была его доля.

День начинался хмуро: под ногами сочно чавкала мокрая земля, а в предрассветном тумане дремали деревья с широкими кронами.

— Но там из сладкого только две банки сгущенки. А где в таком случае изюм, где сахар? — покосился на своего опера капитан Мансуров.

— Изюм и сахар подельники разобрали, — безапелляционно заявил Храмов, уверенный в своей правоте. — Товар-то ходовой! А Богомольцев взамен сладостей картошечкой разжился и репой. Чтоб было чем кормить бабку и сестру.

— Возможно, — соглашаясь, кивнул Мансуров и добавил: — Ладно. Работай.

Храмов кивнул. Что дальше делать — было предельно ясно. Подозреваемый в деле грабежа на складе ОРСа и убийства сторожа отыскался. Оставалось только через информаторов и доверенных лиц — а их у Храмова в поселке Караваево было немало — узнать, где в настоящее время скрывается подозреваемый Богомольцев, и в кратчайшие сроки его задержать. Недолго еще гулять на свободе соколику — максимум сутки!

Как Богомольцевы сумели выжить в суровые военные зимы на иждивенческие карточки с нормой четыреста граммов хлеба на человека, ведомо только одному Богу. Летом тоже не разживешься: небольшой огород с истомленной суглинистой землей, что был за домом, почти ничего не родил. Разве что скудную зелень: петрушку, укропчик, хиленький лучок, — с помощью которой можно избежать цинги. Да и кому на этом огороде копать, сажать, полоть? В сорок первом, когда началась война, Изольде Семеновне стукнуло семьдесят пять годков (здоровьице уже не ахти какое), а внуки учились в младших классах: Сашке исполнилось десять лет, а его сестренке Иришке и того меньше — девять.

Во времена казачьего царя Емельки Пугачева, промышлявшего со своей шайкой неподалеку от этих мест, поселка Караваева еще не существовало, имелся лишь починок в два или три двора без названия. Так сказывают местные старожилы. Перед Первой мировой войной поселок Караваево насчитывал уже без малого двести восемьдесят дворов и население около двух тысяч человек. Ныне поселок Караваево — весьма внушительный: четыреста с лишком дворов, восемь протяженных улиц с десятком переулков и тупиков и населением более двух с половиной тысяч человек — совсем не шутка! На сегодняшний день поселок Караваево будет побольше некоторых бывших уездных городов вроде Арска или Ядрина. А еще имеется в поселке православный каменный храм во имя Смоленской иконы Божией Матери, переделанный ныне в столовую, и несколько мелких озер, одно из которых — под названием Ремиха, пользовавшееся дурной славой среди местного населения. Жители поселка предпочитают обходить его стороной: сказывают, в озере на самом дне, в затопленном доме, сидит злая горбатая старуха и тех, кто проходит мимо озера или задумает искупаться, хватает за ноги и тащит к себе на дно. Кто-то верил старинным преданиям, а кто-то откровенно над ними посмеивался, но, однако, каждый год находили в озере с недоброй славой утопленников, что косвенно подтверждало легенду о горбатой старухе.

А вот город Казань — это уже четыреста двадцать тысяч жителей. Поди отыщи шустрого злоумышленника семнадцати годов, который совсем не желает, чтобы его сыскали. Однако оперуполномоченный старший лейтенант Илья Владимирович Храмов все-таки его нашел. Там же, в Караваеве. А куда еще парню податься, если в городе он вроде приезжего — некуда ему податься! — и свой лишь в Караваеве. В поселке его каждая собака знает, и он ведает про всех и обо всем. А взяли Богомольцева у одного из его школьных друзей — Кольки Козицкого, также рано лишившегося родителей и проживавшего с сестрой и бабкой в переулке Тупиковом, имевшем всего-то шесть домов, по три избы на каждую сторону.

Наводку на Козицкого оперу Храмову дал его информатор Ваня Воскобойников. Встретившись с ним в Лядском саду под раскидистым кленом, не тратя времени на вступительные слова, оперуполномоченный поинтересовался:

— Ты такого Александра Богомольцева знаешь?

— Еще бы не знать. Одноклассник мой бывший!

— Мы сейчас его разыскиваем. У кого он может спрятаться?

В глазах Воскобойникова сверкнул какой-то недобрый огонек.

— Есть только один человек, который Сашку Богомольцева надолго может приютить, — промолвил Воскобойников и заговорщицки посмотрел на оперативника. — Это дружок его лучший — Колька Козицкий.

— С кем он живет?

— С бабкой и сестрой. Родителей у него, как и у Сашки, нет. В школе они дружили, сейчас тоже дружат.

— Проследи за домом этого Кольки. Тебе проще, ты местный… Если он действительно там, то дашь нам знать.

— Сделаю, — охотно согласился Воскобойников.

О своих бывших одноклассниках Ваня поведал не без злорадства, рассчитывая, что у обоих парней вскоре начнутся большие неприятности. Основания их недолюбливать у него имелись. Не однажды бывал ими бит и очень часто за дело (не следует «стучать» директору школы на своих одноклассников).

Отблагодарив Воскобойникова половиной пачки папирос, Храмов заторопился в отдел. Желание наказать парней за синяки и не единожды разбитый нос у Воскобойникова, конечно же, присутствовало, чего старший лейтенант не мог не почувствовать. Но он очень надеялся, что за стеной неприязни Воскобойникова к своим одноклассникам скрывается достоверная информация, которая даст возможность взять Александра Богомольцева, что называется, тепленьким.

На следующий день Воскобойников через участкового оперуполномоченного дал знать Храмову, что Богомольцев действительно затаился у Козицких. «Собственными глазами его видел», — высказался он содержательно. Ближе к вечеру капитан Мансуров с двумя операми и нарядом милиции обложили дом Козицких со всех сторон и приступили к задержанию подозреваемого Богомольцева.

Бабка у Коли Козицкого глухотой не страдала. И, когда забрехали соседские собаки, насторожилась. Выглянув в окно, заприметила во дворе тени, промелькнувшие по мерзлой земле, о чем тотчас сообщила внуку и его гостю:

— Кажись, милиционеры во дворе. Уходить вам надо, пока чего лихого не стряслось.

Но сообщение запоздало. От сильного удара навесной крючок вырвало вместе с гвоздями, входная дверь широко и с хлопком распахнулась. Громко, стуча каблуками сапог, в избу вломились милиционеры. Наставили на Богомольцева и Козицкого пистолеты, а капитан Мансуров строго предупредил:

— Даже не рыпайтесь. Не то сейчас время, чтобы цацкаться! Обоим шкуру продырявим!

— Чего вы вломились-то? — вышла из глубины комнаты старуха. — В чем же ребятишки виноваты! Сироты они — что этот, что тот! Их бы пожалеть надо, а вы на них пистолеты наставляете!

— Отойди, мать, — произнес капитан Мансуров, — не до тебя сейчас. Эти твои невинные в убийстве молодой женщины подозреваются! Маленькую девочку сиротой оставили… Теперь несмышленое дитя в детдом придется отдавать, вот кого пожалеть надо!

— Господь с вами! — беспомощно взмахнула руками женщина. — Быть того не может! Не могли они сделать такого! Я их с малолетства знаю.

— Разберемся, мать!

— Ну что, попался? — не без ехидного удовольствия заглянул в глаза Сашке Богомольцеву Храмов. — А ну, руки за голову. Живо, я сказал!..

* * *

Богомольцева и Козицкого препроводили в милицейское отделение и поместили в камеру предварительного заключения. Там с ними начал работать следователь-орденоносец Мирза Худайкулов из следственной группы. Был он человеком опытным, начинал службу еще в тридцатых годах в органах НКВД, и допрашиваемые у него обычно после нескольких допросов во всем чистосердечно сознавались. Лишь однажды случилась осечка.

Произошло это в самом начале службы ровно десять лет назад. Тогда в преступлениях против порядка управления, подрывающих основы хозяйственной мощи государства, и сознательном вредительстве обвинялся бывший нэпман Иосиф Барковский, мужчина тридцати восьми лет. Коммерсант, тщедушный на вид, оказался упертым — никак не желал давать признательные показания! В ходе предварительного следствия Худайкулов собрал толстую папку материалов, подтверждающих предъявленные подследственному обвинения. Документы содержали показания самого Барковского, а также данные, полученные во время допросов, его многочисленные заявления. Однако разоружаться бывший нэпман не желал, чем значительно тормозил следствие. Поначалу Мирза Худайкулов лишь запугивал его, лишал сна, устраивал многочасовые допросы, воздействовал психологически и морально, а когда стало ясно, что используемые меры не эффективны, решил в качестве исключения применить к нему методы физического воздействия. После четырех дней избиения Барковский неожиданно скончался — не выдержало сердце, — так и не сознавшись в преступлениях, которые ему вменялись.

Но там под следствием находился мужчина под сорок лет, имевший свои убеждения, с крепким внутренним стержнем, с устойчивыми взглядами, полностью сформировавшийся, за плечами у которого имелся немалый жизненный опыт, со своими принципами. А тут всего-то неоперившиеся пацаны — казалось бы, надави на них чуток, и они во всем признаются. Но все вышло куда сложнее, чем представлялось поначалу, — пацаны оказались невероятно упертые. И не желали признавать очевидного.

Мирза Худайкулов в очередной раз вызвал к себе на допрос Александра Богомольцева. Некоторое время он просто сверлил его взглядом, ожидая, что подследственный наконец занервничает, начнет елозить, но парень оказался с крепкими нервами — сидел неподвижно и терпеливо дожидался вопроса.

— Значит, ты ни в чем не виноват?

— Ни в чем.

— А полмешка продуктов тогда откуда взялись? — допытывался следователь, щуря глаза. И зрачки его при этом становились меньше острия иголки.

— Так на рынке за работу дали, — отвечал следаку Александр Богомольцев. — Я десять дней продукты грузить и разгружать помогал. Можете проверить.

— Ага. Рассказывай…

Ни Богомольцев, ни Козицкий про ограбление склада отдела рабочего снабжения моторостроительного завода и убийство женщины-сторожа ничего якобы не знали. Их слова звучали весьма искренне, чего никак не хотел замечать следователь Мирза Худайкулов. Он решил, что подследственные попросту загодя сговорились между собой и хорошо выучили свои роли — кому и что следует отвечать на задаваемые вопросы. Он заставлял их стоять столбом на одной ноге в течение суток, приседать до тысячи раз с толстой книгой на вытянутых руках, подсылал к ним в камеру опытную агентуру, которая должна была уговорить их сознаться в ограблении на складе, а также в убийстве женщины. Однако все было тщетно! Парни сдаваться не желали.

Терпение у Худайкулова окончательно лопнуло, когда Козицкий во время допроса сообщил, что будет жаловаться в прокуратуру на действия следователя, и тогда он решил применить к парням методы физического воздействия. Не касаясь лица и рук, так, чтобы не видно было нанесенных побоев и у подследственных имелась возможность написать признательные показания, он принялся их избивать.

Бить Мирза Фахрутдинович умел почти профессионально, считая методы физического воздействия составной частью своей работы. Ну это как заполнять протокол допроса — вещь нужная и даже обязательная, без которой и допрос не допрос. Для этого случая в левом ящике стола у него лежали старые потертые кожаные перчатки, повидавшие на своем веку немало всякого. В мелких трещинках, образовавшихся на старой коже, невидимых глазу, они сохраняли микрочастицы крови националиста Амира Мирсаева; обличенного в связи с врагами народа писателя Амирджана Нигматуллина; и, наконец, председателя горисполкома Василия Павлова, за изобличение которого следователь Мирза Худайкулов был награжден орденом Красной Звезды.

Главным среди двоих парней, по мнению Мирзы Фахрутдиновича, являлся Александр Богомольцев. Его видели с мешком за плечами, в котором лежали продукты, сразу после ограбления склада и убийства женщины-сторожа. А еще Богомольцев сбежал, когда группа захвата хотела его задержать для следственных действий, что напрямую подтверждало его вину. Скрывался он от правосудия у своего школьного друга Козицкого, который дал приют своему товарищу. Не исключено, что Козицкий являлся его сообщником, именно с ним он совершил ограбление склада и убил женщину. Даже если это не так, Козицкий все равно является соучастником преступления. А двое — это уже банда! И доказать участие Богомольцева и Козицкого в ограблении продуктового склада ОРСа моторостроительного завода и убийстве охранницы склада — первейшая задача следствия. За раскрытие столь непростого дела он, вероятно, получил бы очередное звание. А то засиделся он что-то в капитанах…

Когда Николай Козицкий, отказавшись оговаривать себя и давать показания на Богомольцева, от удара в плечо свалился со стула на пол, Худайкулов стал пинать его, стараясь попасть по груди и животу. После шести или семи ударов Козицкий потерял сознание и перестал закрываться руками и поджимать ноги к животу. Когда он наконец пришел в себя, конвойные его увели, а вернее, уволокли в камеру.

Пролежав несколько минут на полу камеры, Николай, чувствуя острую боль при малейшем движении, сел на шконку, а затем оперся спиной о шершавую холодную стену.

— Как ты? — сочувственно спросил один из сокамерников, пятидесятилетний Иван Петрович, еще каких-то полгода назад преподававший студентам теорию чисел.

— Кажется, следак сломал мне пару ребер. Очень трудно дышать, — сообщил Козицкий.

— А следак кто у тебя?

— Худайкулов.

Иван Петрович сочувственно покачал головой:

— Тот еще зверь… И за что же они тебя?

— Ни за что, — отвечал негромко Николай, стараясь дышать неглубоко.

Каждый вздох причинял острую боль. В какой-то момент Козицкому захотелось закашлять. С ужасом подумал, что с ним может произойти, если начнется приступ кашля, нестерпимая боль просто разорвет ему легкие! Уже не в силах сдержаться, Николай закашлял. Боль пронзила все тело, а потом он потерял сознание.

— Парень, ты чего? — пытался растормошить его Иван Петрович. — Поднимайся давай. Не лежи! — Тело Николая безвольно колыхалось из стороны в сторону. — Врача! Позовите врача!!! — застучал сокамерник кулаками в дверь, глухо сотрясавшуюся под ударами. — Человеку плохо!

В коридоре раздался грубый окрик:

— Ты у меня сейчас поорешь! Быстро тебя успокою!

— Человек умирает. Взгляните!

Приоткрылся дверной глазок. Некоторое время надзиратель созерцал неподвижно лежащего на нарах Николая, а потом сказал:

— Позову сейчас. Больше не колоти в дверь.

Пролежав несколько минут, Николай негромко застонал, а потом приоткрыл глаза и прошелестел губами:

— Что со мной было?

— Уф! Живой, — вздохнул Иван Петрович. — Я думал, что ты уже богу душу отдал. Ты закашлялся сначала, а потом свалился.

— Это от боли.

Тяжелая дверь громыхнула, и в камеру в сопровождении крупного надзирателя вошел врач с саквояжем в руке.

— Где тут умирающий? — недовольно произнес он. — Никого не вижу. Все живы-здоровы.

— Парень без сознания лежал, — сказал Иван Петрович. — Плохо ему было.

— Что болит?

— Грудь, — негромко выдохнул Николай.

Приблизившись к шконке, лекарь стал пальпировать грудную клетку Николая. Любое прикосновение отдавалось сильной болью в груди. Требовались большие усилия, чтобы не застонать.

— Так, все ясно. Сломано два ребра. Ничего страшного… Упали, молодой человек?

— Упал.

— Что же вы такой неловкий? Нужно беречь себя. Это в молодости кажется, что здоровью не будет конца, а вот с возрастом начинаешь понимать, что это далеко не так… Напишу, таким образом… «Падение с высоты собственного роста». Не возражаете?

— Нет.

— В качестве лечения пропишу вам покой, и чтобы не особенно напрягались. А то знаю я вас, молодежь! Всё норовите какие-то подвиги совершать! А оно потом вон как оборачивается.

— Его бы в больничку, доктор, — подсказал Иван Петрович. — Там он хоть как-то отлежится, полегче будет.

— А это вам не пансионат и не санаторий, чтобы было легче, — нахмурился лепила. — Это тюрьма! Легкой жизни вам здесь никто не обещал. Да-с… Больнички ему не будет, но попрошу, чтобы выделили отдельную камеру. Есть еще какие-то жалобы? Могу предложить лист бумаги с карандашом.

— Не нужно. Жалоб тоже не имеется, — отвечал Николай.

В этот же день Николая Козицкого перевели в одиночную камеру, а вскоре к нему заглянул следователь Худайкулов.

— Значит, жаловаться не пожелал? — скривил он губы. — Только это тебе вряд ли поможет… Впрочем, есть один хороший выход. — Открыв папку, с которой следователь вошел в камеру, он вытащил из нее несколько отпечатанных листов бумаги и предложил: — Будет не так скверно, если ты подпишешь эти бумаги. Тебе даже думать не нужно, здесь все за тебя написано. Надеюсь, что ты уже все понял и будешь благоразумен.

— Я все понял и подписывать не стану.

Следователь неодобрительно покачал головой:

— Упрямый ты, однако. До большой беды доведет тебя твое упрямство. Ну ладно, я тебе больше не советчик, только потом пеняй сам на себя.

* * *

Николай Козицкий оказался сильнее, чем это показалось поначалу. Следовало заняться Богомольцевым. Из следственного изолятора ему сообщили, что парень как-то сник. Ушел в себя. Не желает ни с кем общаться. Оказавшись в неволе, Богомольцев испытывал серьезную психологическую ломку, следовало воспользоваться его нестабильным состоянием. Если надавить на него покрепче, может, что-то и получится…

И капитан Худайкулов взялся за него всерьез.

После третьего жесткого допроса Александр все-таки сознался. Вытирая с разбитой губы кровь, Богомольцев под диктовку следователя Худайкулова написал, что это он проник на территорию продовольственного склада: обманом принудил женщину-сторожа открыть складскую дверь, после чего убил ее и набрал полмешка продуктов, что попали ему под руку.

Прочитав написанное, Худайкулов с довольным видом кивнул, отложил признание в сторону и потребовал:

— А теперь напиши и на своего дружка Николая Козицкого, как вы с ним склад грабили, как бедную женщину убивали… Понимаю, момент неприятный, ты уже многое забыл из того, что произошло. Ну так я тебе напомню.

Александр, уже сломленный, не в силах что-либо возразить, написал под диктовку следователя, что гражданин Николай Козицкий ждал его на улице и должен был подать ему сигнал опасности, если бы вдруг к складу стал кто-нибудь приближаться. Его лжесвидетельство тем самым сделало несговорчивого парня пособником в убийстве и ограблении. Показания Козицкого теперь для обвинения в соучастии стали ненужными. Довольный своей работой, по его мнению исключительно хорошо проведенной, Мирза Фахрутдинович начал готовить документы для передачи дела в суд. Раскрытие убийства и ограбления в несколько дней — это не шутка! Вне всякого сомнения, столь выдающийся результат — его личная значительная заслуга.

Оставалось только предполагать, по какой шкале поощрений оценит столь значимый результат работы вышестоящее начальство.

О том, что брата обвиняют в убийстве, Ирина узнала от своей бабки. Как это ни странно, но пересуды по поводу ареста Сашки старая и почти напрочь глухая старуха услышала-таки от поселковых баб и намотала информацию на ус. Едва ли не в буквальном смысле этого слова: уже пару лет, как у нее стали произрастать на сморщенной губе усы. Редкие, белесые и жесткие, как еловая хвоя. Собственно, о том, что Сашку Богомольцева арестовали за убийство охранницы продуктового склада, знал уже весь городской поселок (скверные слухи имеют свойство распространяться стремительно), и бабы судачили об этом едва ли не на каждом углу. Событие все-таки неординарное и требует живейшего обсуждения.

Бывает, конечно, что забирают в каталажку, но случаи всегда рядовые: голову кому-то проломят в драке; иной раз на базаре карманника задержат; домушника отыщут, ограбившего квартиру. Да мало ли из-за чего можно в тюрьму загреметь! Но вот убийство… Такое происходило крайне редко! Последний раз случилось три года назад, когда фронтовик, вернувшийся с войны, застал жену с другим. Не мешкая порешил обоих! Потом, уже обливаясь горючими слезами, достал водку из сидора, которую хотел выпить с женой, и, глядя на трупы, вылакал ее прямо из горлышка. Затем пустую бутылку поставил под стол и принялся спокойно дожидаться милиции.

Когда Ирина отправилась на базар за молоком, то на нее косились, провожали долгими неодобрительными взглядами, но причин столь разительно изменившегося к себе отношения соседей и хороших знакомых она не понимала. О происходящем хотелось поговорить с бабкой, но она отлучилась по каким-то своим неспешным старческим делам, обещала скоро прийти, но почему-то задерживалась.

И вот когда Изольда Семеновна наконец вернулась, то едва ли не с порога огорошила внучку ужасной новостью:

— А наш Сашка-то убивец, оказывается!

— Как убийца?! — ахнула ошеломленная Ирина.

— Женщину, что склад сторожила, насмерть придушил. У нее дочка махонькая осталась. Куды теперь она? Как у этого злодея рука-то поднялась? А ведь посодют Сашку-то, — тоном сведущего в подобных делах знатока изрекла бабка, — и правильно сделают!

— Бабуля, да ты что, Сашу, что ли, нашего не знаешь? — с укоризной посмотрела на Изольду Семеновну Ириша. — Кого он мог убить? Муху разве. Или комара. Ты панику-то раньше времени не нагнетай.

— У нас за просто так не сажают, — сказала в ответ старуха.

— Так его еще и не посадили. Суда-то не было. — Ирина смотрела на бабку строго и осуждающе.

— Так посодют еще, — заявила бабка, и в ее голосе не было и намека на сомнение. — Ежели попал туда, так уже и не выйдет.

— А ты не каркай…

Старуха пожала плечами, шамкнула что-то невразумительное в сердцах и прошаркала на кухню. Кашку есть. Потому как кроме кашки и хлебного мякиша голыми деснами не очень-то и пожуешь. А Ирина села у окна и стала соображать, что предпринять дальше, а потом вдруг собралась и, не сказав бабке, куда направляется, выскочила за дверь. Отсутствовала долго, половину рабочего дня. Пришла задумчивая, но вроде как не расстроенная, а скорее напротив. Хотя особого веселья в ее глазах не наблюдалось.

* * *

После разговора с бабкой и недолгих раздумий у окна Иришка отправилась в местное отделение милиции. Когда пришла, дежурный никак не хотел ее пускать. Встав у нее на пути, отвечал:

— Следователя, что вел дело гражданина Богомольцева, в отделении нет.

— Тогда я к начальнику.

— А начальник занят.

— Тогда заместителя какого-нибудь давайте, — твердо сказала дежурному Иришка. Настроена она была по-боевому, сдаваться не собиралась. Не зря же в школе была комсоргом.

— Ну что ты какая приставучая… Нет никого, на выезде все, — получила она от дежурного ответ, который ее, конечно, не устроил.

— Ну, тогда я сяду сейчас вот здесь, — указала она на лавку, отполированную штанами бесконечного количества посетителей милицейского отделения, — и никуда не уйду, пока ваш начальник ко мне не выйдет.

— Не уйдешь, тогда я тебя выведу отсюда! — насупив брови, грозно произнес дежурный в надежде, что юная гражданка все-таки испугается и покинет отделение. Однако надежды его не оправдались: посетительница и не думала тушеваться. Напротив, лицо ее приобрело возмущенный и даже негодующий вид, по которому было видно, что девушка готова отстаивать свои права бескомпромиссно.

— Ну давай, выведи! — с вызовом проговорила Ирина, поднимаясь со скамьи, готовая к сопротивлению. — Это что же получается, — обратилась она к выглянувшему из кабинета на шум какому-то сотруднику в форме старшего лейтенанта милиции. — Я, комсомолка, пришла искать правду в народную милицию, которая обязана защищать права всех трудящихся, а мне говорят: иди отсюда! Нам до тебя нет никакого дела! Похоже, что в местном отделении правда никого не интересует! Вот я бы хотела у вас спросить: разве возможно построить коммунизм при таком подходе к своему делу?

— Да как ты… — начал было дежурный, и правда решивший выдворять из отделения скандальную гражданку, и тут открылась еще одна кабинетная дверь, и в коридор вышел начальник отделения капитан Мансуров.

— Что тут такое происходит? — подошел он к дежурному.

— Да вот гражданочка буянит, — указал на Ирину воинственно настроенный дежурный.

— Я не просто гражданочка, а комсорг класса! И ничего я не буяню, — парировала слова дежурного девушка. — Я пришла с главным вашим поговорить насчет моего брата. Его арестовали и обвиняют в убийстве. А он никого не убивал…

— Это вы о ком? — спросил капитан Мансуров.

— Об Александре Богомольцеве, — с надеждой сказала Ирина, обернувшись к капитану милиции. — Его в убийстве женщины обвиняют, которая продуктовый склад охраняла. И в краже продуктов из этого склада. А Саша никого не убивал. И ничего не крал. Не такой он человек… Он на базаре грузчиком подрабатывает. И продукты красть ему незачем. А потом, он в жизни чужого никогда не брал!

Начальник районного отделения милиции окинул Иришку взглядом и изрек:

— Комсомолка, значит?

— Да.

— Пропусти ее.

Ирина Богомольцева прошла через вертушку, и шедший впереди нее Мансуров раскрыл перед ней двери своего кабинета, приглашая войти. Появление сестры обвиняемого, вина которого была доказана его признательными показаниями, было для начальника отделения милиции совсем некстати. Дело Богомольцева он считал раскрытым, и возвращаться к нему абсолютно не хотелось. Оставалось как-то грамотно поговорить с девушкой.

— Как вас зовут? — спросил Мансуров, когда она села на предложенный стул.

— Ирина.

— Понимаете, в чем дело, Ирина. Сотрудники отделения лишь собирают материалы на совершенное преступление, а решение выносит суд.

— И когда состоится суд?

— В ближайшие дни. По нашему мнению, дело уже решенное. Ваш брат сам признался и в ограблении, и в убийстве бедной женщины…

— Быть такого не может! — ахнула девушка. — Саша не мог совершить такого.

— Бывает, что мы плохо знаем даже своих близких. Признания Александра Богомольцева зафиксированы на бумаге, под ними стоит его подпись. А это уже очень серьезно.

— Ну а если брат не виноват? — Как показалось капитану Мансурову, девушка потеряла свой пыл, выслушав объяснения начальника городского отделения милиции.

— Тогда суд его отпустит, — примирительно произнес начальник отделения и добродушно улыбнулся. Посчитав, что девушка смирилась и больше жаловаться никуда не станет, неожиданно спросил: — Может, к нам в милицию пойдешь? Нам такие принципиальные девушки нужны.

— Я подумаю.

Поднявшись, Ирина попрощалась и скорым шагом вышла из кабинета.

После разговора с капитаном Мансуровым она прекрасно осознавала, что никакой помощи в местном отделении милиции она не получит, что дело ее брата никто пересматривать не станет. Для всех оно уже решенное. В районной и городской прокуратуре тоже вряд ли ей помогут. Если уж где-то и искать справедливости, так только в республиканской прокуратуре, к мнению которой прислушиваются все.

В республиканской прокуратуре Ирина Богомольцева попала на прием к заместителю прокурора республики по надзору за силовыми ведомствами товарищу Абелю Ароновичу Виркину. Человеку въедливому, дотошному и педантичному, каковые качества при его должности являлись крайне положительными, если не сказать что необходимыми. Абель Аронович внимательно выслушал Ирину, что-то записал в блокноте, задал несколько вопросов и пообещал разобраться.

— А что мне-то делать? — спросила его девушка.

— А вы ждите. Вы сделали все, что могли. На днях вас вызовут, — пообещал зампрокурора.

— Это точно? — переспросила Ирина.

— Точно, — улыбнулся уголками губ Абель Аронович и кивнул: ступайте, мол, и ни о чем не беспокойтесь. Разберемся…

Когда посетительница ушла, заместитель прокурора республики по надзору за силовыми ведомствами поднял трубку телефона и набрал номер. На том конце провода ответили:

— Начальник городского управления милиции полковник Птицын. Слушаю вас…

— У меня к вам вот какое дело, товарищ полковник, — произнес в трубку заместитель прокурора республики. — Только что от меня вышла молодая комсомолка по фамилии Богомольцева…

Разговор был недолгим. Абель Аронович произнес еще несколько фраз и в заключение сказал:

— Мы обязаны прислушиваться к просьбам всех наших граждан. И обязанность прокуратуры, равно как и органов милиции, всё проверять и перепроверять. Не так ли?

— Так точно, сделаем все от нас зависящее, — ответили на том конце провода. На чем разговор и был закончен.

* * *

— Вызывали, товарищ подполковник? — спросил вошедший в кабинет начальник отдела по борьбе с бандитизмом майор Щелкунов.

Начальник уголовного розыска города подполковник Фризин посмотрел на вошедшего майора и произнес:

— Присаживайся. — А когда тот сел напротив, поинтересовался: — Виталий Викторович, у тебя как с делом парикмахера? Никаких вопросов не осталось?

— Дело завершено. Передано в суд. Сказали, что он состоится на следующей неделе.

— Это хорошо, — с некоторым облегчением промолвил Абрам Борисович. — Надлежит тебе, майор, дело одно проверить. Распоряжение сегодня от полковника Птицына получил. А тот — от прокуратуры. Республиканской, — поднял вверх указательный палец подполковник Фризин и снова пытливо посмотрел на Щелкунова.

— Ну так пусть прокуратура и разбирается, — вполне резонно заметил Виталий Викторович. — Это их прямая обязанность. У них что там, следаков, что ли, нет?

— Следаков-то хватает. С розыскниками у них бедновато, — ответил начальник угро города и нахмурил брови: — Только вот с каких это пор подчиненный приказы своего непосредственного начальника под сомнение ставит? — остро глянул на друга подполковник Фризин. Было непонятно, что последняя фраза была сказана в шутку. А если все-таки всерьез? — Короче… Это дело Александра Богомольцева, убившего где-то с неделю назад женщину-сторожа продуктового склада в городском поселке Караваево и похитившего полмешка продуктов, — продолжил остро смотреть на майора Щелкунова Абрам Борисович. — Во всяком случае, так утверждают в районном отделении, где это дело раскрутили. Если обнаружится, что дело в полном порядке и с доказательствами на этого Богомольцева все без нареканий, просто даешь отмашку районным, и пусть передают дело в суд. А вот если местные напортачили чего, факты за уши притянули и добровольное признание написано Богомольцевым под давлением и физическим насилием, тогда, — тут подполковник Фризин сделал многозначительную паузу, — берешь это дело себе. И доводишь до ума, как ты это умеешь. То есть находишь настоящего убийцу, проводишь оперативно-розыскные и следственные мероприятия и все остальное. Да что, — заключил начальник городского угро и глянул в глаза Виталия Викторовича, — мне тебя учить, что ли? Тебе это не впервой!

— Разрешите приступить к исполнению? — спросил Щелкунов.

— Выполняй, — хмыкнул Абрам Борисович.

Конечно, надлежало сначала поговорить с заявительницей. То есть с сестрой обвиняемого Ириной Богомольцевой. Можно было бы вызвать ее по повестке в отдел, но в этом случае свидетельница, оказавшись в стенах милиции, будет зажатой. Откровенного разговора, на который рассчитывал Виталий Щелкунов, может не получиться.

Именно поэтому Виталий Викторович счел более правильным решением прийти на дом к допрашиваемой, так сказать, на ее территорию, чтобы в наиболее благоприятной для нее обстановке задать ей несколько вопросов. Еще совсем нелишним будет присмотреться к условиям жизни обвиняемого в убийстве женщины Богомольцева Александра. Каждая из этих вещей в отдельности — мелочи. Но их совокупность нередко имеет решающее значение.

Дверь майору Щелкунову открыла Ирина. Из-за спины выглянула бабка. Увидев незнакомого мужчину, старушка пожевала беззубым ртом и громко спросила, обращаясь к внучке:

— Это кто?

— Меня зовут Виталий Викторович Щелкунов. Майор милиции городского управления МВД. Вот мои документы, — раскрыл он перед Ириной удостоверение. — Мне поручено разобраться с вашим заявлением. Это ведь вы Ирина Богомольцева?

— Я, — последовал ответ.

— Кто это? — снова громко спросила бабка, поглядывая то на внучку, то на незваного гостя.

— Это ко мне, бабуль. Из милиции…

Бабка снова пожевала губами и ушла неслышно, словно тень. И больше Виталий Викторович ее не видел.

— Где бы мы могли с вами поговорить? — вопросительно посмотрел на Ирину майор Щелкунов.

— Пойдемте в мою комнату, — предложила Ирина и провела в небольшую комнатку, метров девяти, где, однако, имелось все необходимое: кровать с тумбочкой, платяной шкафчик, небольшой письменный стол со стулом и пара вышитых ковриков на стенах.

— Вы ходили в прокуратуру, написали заявление с просьбой разобраться в деле вашего брата, — после ряда формальных вопросов начал допрос майор Щелкунов. — У вас что, имелись основания не доверять проведенному расследованию? Или имеются какие-нибудь доказательства того, что ваш брат не совершал убийства и ограбления?

— Мой брат не убийца и не вор, — твердо сказала девушка, глядя в глаза майору. — Я его знаю лучше, чем кто-либо. Продукты, что были в его мешке, ему дали за работу на рынке. Он там разнорабочим подрабатывает. И тем более он не мог убить ту женщину…

— Так обычно все родственники и говорят, — с небольшой долей иронии заметил Виталий Викторович. — Вы даже не представляете, как они рьяно защищают самых отъявленных негодяев.

— Может быть, — сдержанно ответила на реплику майора Богомольцева. — Но это не наш случай… Вас ведь назначили разобраться в этом деле, так? — снова посмотрела прямо в глаза майору Щелкунову Ирина. И добавила тоном, каким начальство обычно разговаривает с провинившимися подчиненными: — Вот и разбирайтесь.

* * *

В отделении милиции городского поселка Караваево все лица, с которыми хотел бы переговорить майор Щелкунов, были на месте. Начальник отделения капитан Мансуров встретил Виталия Викторовича с некоторым удивлением и даже едва сдерживаемым раздражением.

— А что не так с этим делом-то? — хмуро посмотрел он на майора Щелкунова, выслушав причину его визита. — Доказательства вины Богомольцева в убийстве женщины собраны, они неоспоримы. Деваться обвиняемому было некуда, он во всем признался, чем облегчил собственную совесть и свою дальнейшую участь… Ага, понимаю, это сестрица убийцы что-то вам наплела, а вы и повелись на это? Она ведь и ко мне приходила. Я попытался ей все разъяснить, но девушка она упрямая, все одно твердила: «Саша не виноват! Саша не виноват». Теперь вот к вам обратилась.

Это «повелись» очень не понравилось майору Щелкунову. Разговаривать с пренебрежением к себе Виталий Викторович никому не позволял. Даже старшему по должности и званию. Получать выговоры, ругаться, раздражаться — это пожалуйста, ибо все это рабочие моменты, но опять-таки в разумных пределах. Без разговоров на повышенных тонах, случается, никак не обойтись. Но небрежное и неуважительное к себе отношение напрочь исключалось… Майор Щелкунов посмотрел сквозь начальника отделения — у Виталия Викторовича иногда получался подобный взгляд — и спокойно ответил:

— А теперь послушайте меня… Сестрица, как вы изволили выразиться, а зовут ее Ирина Богомольцева, написала заявление в республиканскую прокуратуру, — интонацией подчеркнул важность сказанного майор. — Так что будем разбираться…

— Ну, разбирайтесь… — нарочито равнодушно произнес начальник городского отделения милиции. — Я полагаю, вам нужно само дело. — Он притворно вздохнул. — Так оно, очевидно, уже в суде.

— А кто вел дело? — поинтересовался Щелкунов.

— Наш следователь капитан Худайкулов, — последовал ответ.

— Можно его пригласить?

— Если он на месте. — Подняв телефонную трубку, капитан Мансуров набрал три цифры и произнес: — Ага, ты у себя… Зайди ко мне.

Из одного конца коридора до другого идти не более тридцати секунд. Именно через такое время в дверь для приличия стукнули, и в кабинет начальника отделения милиции уверенно вошел человек лет под сорок, с редкой сединой в черных вьющихся волосах. Он кивнул Виталию Викторовичу и уставился на капитана Мансурова:

— Чего звал?

— Ты дело Богомольцева передал в суд? — спросил капитан Мансуров (в голосе прозвучала едва скрываемая надежда, что это так).

— Нет. Сегодня собирался, — ответил Мирза Фахрутдинович. — Вот прямо сейчас и пойду.

— Отставить… Дело это у нас забирают, — не пытаясь даже скрыть своего огорчения, буркнул начальник отделения милиции. — Вот, будь добр, передай его товарищу майору из управления, — кивнул он в сторону Виталия Викторовича.

— А что не так? — удивленно поднял брови Худайкулов. — Обвиняемый во всем признался.

— Все так, — раздраженно ответил капитан Мансуров. — Просто принеси и отдай. Под расписку, как положено.

— Хорошо, — пожал плечами следователь и вышел. Вернулся он с папочкой, отнюдь не пухлой, и протянул ее майору Щелкунову:

— Вот.

Виталий Викторович взял ее, поставил подпись на бумаге, что протянул ему Худайкулов, и посмотрел на начальника отделения.

— Вам повезло, — констатировал случившийся факт капитан Мансуров. — Полчаса-час, и дело было бы уже в суде…

— Мне часто везет, — слегка улыбнулся майор Щелкунов, которому вдруг захотелось пощекотать нервы капитана. — А вам?

Вопрос остался без ответа.

— Еще что-то? — неприязненно глянул на майора из городского управления МВД начальник отделения милиции.

— Да, — ответил Виталий Викторович. — Еще я хотел бы переговорить с опером, что выезжал на место преступления.

— Хорошо, пойдемте…

Они вышли из кабинета начальника отделения и вошли в дверь, что была по соседству.

— Илья, это к тебе, — обратился капитан Мансуров к светловолосому, скуластому мужчине лет тридцати. — А я, с вашего позволения, пойду, — повернулся он к майору Щелкунову. — Дела, знаете ли.

Когда за начальником отделения закрылась дверь, Виталий Викторович представился:

— Майор Щелкунов, начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления МВД.

— Оперуполномоченный старший лейтенант Храмов Илья Владимирович, — в свою очередь представился опер и пожал протянутую руку. — Что, дело у нас забираете? — кивнул он на папку в руках майора Щелкунова.

— Да, — кивнул Виталий Викторович.

— Там вроде всё в порядке, — заметил Храмов.

— Ну, коли все благополучно, так и беспокоиться не о чем, — констатировал майор Щелкунов и добавил: — У меня к вам будет несколько вопросов. Вы не возражаете?

— А с чего это я должен возражать? — удивился оперативник. — Слушаю вас, товарищ майор.

— Вы ведь один из первых прибыли на место преступления? — задал вопрос майор Щелкунов.

— Да, так получилось, — последовал сдержанный ответ.

— Опишите, что вы увидели, как только вошли в каморку сторожа? — задал следующий вопрос Виталий Викторович.

— Ну, вошел… Увидел труп молодой женщины со следами удушения. Она лежала на топчане, а около нее стояла дочка и ревела.

— Женщина… Она была изнасилована? — был вынужден задать и этот вопрос майор Щелкунов.

— Нет, — последовал ответ оперуполномоченного Храмова.

— Какие-нибудь следы насилия имелись на теле? Царапины, скажем… Может, синяки или ушибы?

— Насколько я знаю — нет. Во всяком случае, ничего такого я не заметил, хотя осмотрел тщательно.

— А свидетели имелись? Вы их опрашивали? — продолжал сыпать вопросами Виталий Викторович.

— Бог с вами, какие свидетели? — укоризненно посмотрел на майора опер. — Вечер же был, темно… Да и погода стояла хреновая. Жилые дома от продуктового склада, где был обнаружен труп убитой женщины, не ближе чем в полуквартале находятся. Конечно, никто из жильцов ничего не видел и не слышал. Всех старались опросить… Только одна женщина сказала, что видела соседского парня по имени Александр Богомольцев с мешком за плечами. Домой, мол, он шел. И видела она его аккурат перед тем, как мы на место происшествия приехали. То есть по прошествии совсем малого времени после убийства. Я поинтересовался, где проживает этот парень. Женщина сказала где. Ну, мы с участковым и пошли по этому адресу. Ведь парень вполне мог убить ее, набрать продуктов на скорую руку и уйти до нашего приезда… — Храмов замолчал, очевидно, что-то припоминая, затем продолжил: — Парень этот, Александр Богомольцев, проживал с младшей сестрой и старой бабкой. Когда мы вошли в дом и стали разговаривать с той бабкой, глухой тетерей, он сбежал через окно и ушел огородами. Я побежал было за ним, да не смог догнать. Местность-то он лучше меня знает… Допрос бабки ничего не дал. Она не слышит ни черта. Внучка спать уже легла было, тоже ничего путного не сказала, смотрела на нас эдаким волчонком. А вот осмотр дома был более или менее успешным: мы нашли тот самый мешок, что нес за плечами Богомольцев, когда его видела соседка. Там было с полведра картошки, две большие репы и две банки сгущенного молока. Все это могло быть украдено на продовольственном складе, где произошло убийство.

— Что-то я не совсем понял… Могло или было украдено? — задал уточняющий вопрос Виталий Викторович. На что старший лейтенант Храмов ответил не сразу, а немного подумав:

— Могло. По крайней мере, сгущенка была точь-в-точь такая же, как на складе.

— А со склада еще что-нибудь пропало? — спросил майор Щелкунов.

— Да, — ответил опер. — Было похищено полпуда сахара, полкило изюма и десять жестяных банок сгущенного молока.

— Но в мешке Богомольцева, насколько мне известно, не было ни сахара, ни изюма, — заметил Виталий Викторович.

— Не было, — согласился Храмов. — Но, возможно, сахар, изюм и остальные банки сгущенного молока взял подельник Богомольцева Николай Козицкий, его дружок.

— А у Богомольцева был подельник?

— Был.

— Он тоже арестован? — пытливо посмотрел на оперуполномоченного майор Щелкунов.

— Конечно.

— Обыск у него производился? — задал новый вопрос Виталий Викторович.

— Обижаете, товарищ майор. — Старший лейтенант Храмов чуть улыбнулся, давая понять, что пошутил. — Конечно же производился.

— Ну и что, нашли у него сахар, изюм, сгущенку? — быстро глянул на оперуполномоченного Виталий Викторович.

— Нет, не нашли, — ответил старший лейтенант несколько глуше обычного.

— И что вы думаете по этому поводу? — не отставал от старшего лейтенанта майор Щелкунов.

— Не знаю… Может, уже продал, — неуверенно произнес Храмов. — В душу же ему не заглянешь.

— При задержании кто-либо из них оказывал сопротивление? — поинтересовался майор, сменив тему и сделав для себя вывод, что никаких улик в доме Козицких выявлено не было.

— Нет, — ответил Храмов.

— И оба сразу признались в ограблении и убийстве? — искоса глянул на оперуполномоченного Виталий Викторович.

— Нет, не сразу. И не оба…

— И кто сознался? — переложил папку с делом из одной руки в другую Щелкунов.

— Богомольцев, — последовал ответ.

— А этот, как его…

— Козицкий? — подсказал майору Храмов.

— Да, он.

— Упертый малый. Следователь с ним и так и эдак, а тот ни в какую…

— А эдак — это как? — искоса глянул на собеседника Щелкунов.

— А то вы не знаете, — посмотрел как на молодого и несмышленого опер.

— И что? — поинтересовался майор.

— Говорю же: ни в какую. Хоть кол ему на голове теши. Уперся: не виноват, мол, ни в чем, и все тут.

— Так, может, и правда не виноват? — пытливо посмотрел на старшего лейтенанта Виталий Викторович.

Оперуполномоченный, крепко стиснув губы, промолчал.

— Ясно, — констатировал Виталий Викторович. — А девочка? — перевел он вдруг разговор в иное русло.

— Какая девочка? — не сразу переключился с одной темы на другую старший лейтенант.

— Ну, та, что с матерью на складе была, — пояснил майор Щелкунов. — Ее что, не с кем было оставить?

— Выходит, что не с кем…

— Девочка эта… Она что-нибудь сказала? — спросил Виталий Викторович.

— Да она спала. Не слышала ничего…

— Странно… Убийца стучался в двери склада, мать пошла ему открывать и открыла, потом он прошел на склад — и она ничего не слышала? Наконец, как мать душили, а она хрипела и вырывалась — тоже не слышала? — недоверчиво глянул на оперуполномоченного Виталий Викторович.

— Говорю же, спала она. Хотя…

— Ну что «хотя»? — заторопил опера майор Щелкунов.

— Она сказала, что слышала во сне, как будто бы лошадка цокала, — ответил Храмов. — Приснилось, думаю.

— Наверное, — согласился Виталий Викторович. — Какие уж тут, к черту, лошадки…

* * *

Сашку Богомольцева привели к майору Щелкунову закованным в наручники. Лицо осунувшееся, потемневшее. Глаза, запавшие в орбиты, смотрели затравленно, а сам он походил на зверька, загнанного в угол и сдавшегося на милость победителя.

После нескольких обязательных формальных вопросов: «как зовут? сколько лет? где проживал? где учился? откуда знает Козицкого?», на которые Богомольцев отвечал односложно, Виталий Викторович начал задавать вопросы, которые его действительно интересовали. На них Александр Богомольцев так же отвечал односложно и еще как-то заученно, что ли. Как какой-нибудь отрывок из «Повести временных лет», который малоинтересен и ни черта не понятен!

— Почему охранница тебе открыла? Ведь не положено.

— Я сказал ей, что учетчик и мне надо проверить карточки складского учета, — последовал незамедлительный ответ.

— А ее не смутило, что ты очень молод для учетчика? Этому делу ведь не учат в школе. Тут специальные знания нужны.

— Нет. — Голос Александра Богомольцева был глух и лишен даже намека на какие-нибудь эмоции.

— Предположим… Расскажи, как ты ее убил? — задал Виталий Викторович новый вопрос. На что Богомольцев опять ответил односложно и очень понятно:

— Придушил.

— Где ты ее душил? — последовал новый вопрос.

— В закутке, где стояла лежанка, — голосом, лишенным каких-либо эмоций, ответил Александр.

— Девочку маленькую ты там видел? — Вопрос был завуалированно провокационный, и майор Щелкунов рассчитывал, что он заставит Богомольцева задуматься хотя бы на несколько секунд. Но допрашиваемый ответил сразу, ничуть не сомневаясь:

— Нет. Там было темно.

Виталий Викторович какое-то время молча смотрел на Богомольцева. После чего спросил:

— Чем душил женщину?

— Веревкой.

— Какой?

— Бельевой.

— Где ты ее взял?

— С собой принес.

— Куда потом дел?

— Унес с собой и выбросил по дороге.

— Где выбросил? — продолжал сыпать вопросами Виталий Викторович, внимательно наблюдая за парнем. — Должен будешь показать место.

— Я не помню.

Щелкунов замолчал, неприязненно глядя на Сашку Богомольцева. Тот тоже какое-то время молчал, а потом не выдержал и исподлобья глянул на Виталия Викторовича:

— К чему все эти вопросы? Ведь я же во всем признался! Что вам еще от меня нужно? — с надрывом произнес Александр.

— Значит, нужно! — прикрикнул на Богомольцева майор Щелкунов, и парень пугливо сгорбился и втянул голову в плечи.

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом Щелкунов эти непроизвольные действия допрашиваемого прекрасно понял. Неодобрительно покачав головой, спросил:

— Тебя что, били?

Александр, отвернувшись, промолчал. Тогда Виталий Викторович повторил свой вопрос:

— Тебя били?

— А то вы будто не знаете, — буркнул в ответ Богомольцев и сглотнул. Веры милиционерам у Александра Богомольцева не осталось никакой.

— И признание из тебя, значит, выбивали? — с едва заметной долей иронии спросил майор Щелкунов.

— Нет, — подумав, произнес Сашка Богомольцев. — Признание я сам написал. Добровольно.

— Вот, значит, как… А хочешь, мы следственный эксперимент проведем? На продуктовом складе? — после недолгого молчания предложил Виталий Викторович с едва заметной насмешкой в голосе. — И ты покажешь нам, как женщину убивал. Как умудрился задушить взрослую крепкую женщину в каком-то темном закутке и даже не разбудить при этом ребенка, который там спал. Кстати, ты сможешь показать, где хоть этот закуток-то находится? — Майор Щелкунов в упор посмотрел на Богомольцева, который все ниже опускал голову. — Не ошибешься, нет? Сможешь рассказать, как тебе, такому дохлому, которого соплей можно перешибить, удалось задушить тридцатилетнюю женщину? Да так, что та даже и не пикнула. А потом покажешь нам, где на складе хранится картошка и репа. А репа-то вообще имеется на этом складе? — продолжал наседать на допрашиваемого майор. — Сможешь показать, с какого стеллажа и из какой коробки ты банки со сгущенкой брал? Кстати, что так мало — всего-то две банки? Надо было, как минимум, десяток взять. Сгущенка — это ведь не картошка и не репа какая-нибудь, просто так ее и не купить, товар дорогой… — Майор Щелкунов выдержал паузу, по-прежнему не отводя пристального взора от Александра Богомольцева. — Ну что, следственный эксперимент будем проводить? — спросил Виталий Викторович, практически уверенный, что Богомольцева на складе не было, никого он не убивал и ничего не воровал. Не тот типаж! — Не слышу? Громче! — приставил он ладонь к уху. — Так будем или нет?

— Не надо, — едва слышно промолвил Александр Богомольцев, не поднимая головы.

— Что так? — поинтересовался Виталий Викторович подчеркнуто задушевно.

— Не убивал я, — одними губами произнес парень.

— Что? — переспросил майор Щелкунов. — Не слышу? Уж больно ты тихо говоришь…

Он и правда не расслышал, что сказал Александр Богомольцев, но, конечно, догадался.

— Не убивал я, — чуть громче повторил парень.

— Все равно не слышу…

— Я никого не убивал, — на этот раз громко и твердо, даже с некоторым вызовом, произнес Богомольцев и поднял голову.

Щелкунов удовлетворенно кивнул и, немного помолчав, поинтересовался:

— Тогда почему побежал, когда милиция к тебе в дом пришла? В чем причина?

— Я думал, что меня за драку брать пришли, — уныло ответил Богомольцев. — Мы тут с Колькой Козицким отметелили двоих, но они первые начали, — добавил парень тоном, не позволяющим даже сомневаться в правдивости его слов. — Один из них и сказал, что в милицию заявление напишет. Вот я и дал деру…

— Ясно, — констатировал Виталий Викторович. — А продукты в мешке откуда взялись?

— Мне на колхозном рынке дали за работу. Я и следователю об этом говорил. Но он… — Богомольцев замолчал и какое-то время снова смотрел в пол. Потом поднял голову и продолжил: — Не поверил он мне! Я ведь на рынке подрабатываю. Кому что разгрузить, кому что поднести-унести…

— Кто это может подтвердить? — потянулся за памятной книжкой Виталий Викторович.

— Марья Никаноровна, администратор рынка. Еще — Никодим Петрович. Он дает работу, распоряжается разнорабочими, грузчиками, — твердо ответил Сашка Богомольцев. — Это он распорядился дать мне картошку и репу, а еще две банки сгущенки в качестве премии за хорошую работу.

Щелкунов что-то черканул в памятной книжке и велел отвести арестованного в камеру. Потом развязал тесемки папки с делом и принялся читать…

Дело Александра Богомольцева майор Щелкунов прочитал на одном дыхании, как какую-нибудь приключенческую повесть (вот только как-то со знаком минус все получается). Эпизоды убийства и кражи были грамотно расписаны и таким образом, что ни у кого даже сомнений не могло возникнуть, что Александр Богомольцев и есть истинный убийца. Для обвинительной базы были собраны улики, взяты свидетельские показания, признание обвиняемого. Даже страницы дела были оформлены таким образом, чтобы в глаза бросалось главное — виновен!

Достаточно было пролистать пару страниц дела, чтобы понять, что следователь дело свое знает. Только вот почему-то в документах отсутствовали показания про продукты, которые, по словам самого Богомольцева и его сестры, Сашка получил за работу на рынке, а не украл на складе продуктов отдела рабочего снабжения моторостроительного завода. Равно как не было и показаний работников рынка. А ведь следователь Худайкулов должен был опросить их в первую очередь, чтобы исключить возможность следственной ошибки и удостовериться в правдивости показаний подозреваемого. Или, наоборот, усомниться в их подлинности.

Захлопнув папку, Виталий Викторович принял решение: для начала следует убедиться, правду ли обвиняемый Богомольцев рассказал про рынок. Для чего следовало допросить указанных им граждан — Марию Никаноровну и Никодима Петровича. Взять с них показания должен был следователь, что вел дело Богомольцева, капитан Худайкулов. Но почему-то этого не сделал…

* * *

Мария Никаноровна Померанцева на своем веку повидала немало.

Родилась она еще в прошлом веке, поэтому успела пожить и при царе-батюшке, и при военном коммунизме, и при новой экономической политике. И, опираясь на собственный опыт, могла предельно точно сказать, в какой период жизни ей жилось лучше. Однако этого она никому не говорила… И в военную годину Померанцева хлебнула лиха, как, впрочем, подавляющее большинство жителей города. И когда ей, конторской служащей рынка, получающей мизерный оклад, директор рынка предложил должность администратора, она недолго думая согласилась. Поскольку прежний администратор, мужчина уже за пятьдесят, завел молодую любовницу и стал приворовывать (должность была весьма хлебной). Закончилась его административная карьера, как это нередко водится, быстрой ездой на черном воронке по ночному городу, непродолжительным содержанием в переполненной камере, а затем скорым судом и довольно приличным сроком.

Когда майор Щелкунов вошел в ее кабинет, а скорее — в тесную комнатку со столом и шкафом, заполненным бумагами, папками и какими-то коробками, Мария Никаноровна что-то напряженно считала на обшарпанных деревянных счетах. Когда Виталий Викторович поздоровался с ней и представился, Померанцева посмотрела на него, едва кивнула, при этом, очевидно, сбилась со счета и, с недовольным видом покачав головой, принялась по новой щелкать деревянными костяшками. Майор Щелкунов не стал возмущаться, что его заставляют ждать — не было у него такой привычки, — и стал терпеливо дожидаться окончания счетоводческого процесса. Когда Мария Никаноровна победно щелкнула последний раз костяшками, что-то записала в свои бумаги и сбросила счеты, Виталий Викторович снова представился и раскрыл корочки удостоверения.

— Чем могу вам помочь? — по-старорежимному спросила Мария Никаноровна, лишь скользнув взглядом по милицейскому удостоверению.

— У меня к вам будет несколько вопросов, — официальным тоном изрек майор Щелкунов, присаживаясь на свободный стул, и приготовился слушать.

— По поводу чего? — посмотрела Померанцева поверх очков на усевшегося поудобнее майора милиции.

— Вы знаете Александра Богомольцева? — задал первый вопрос Виталий Викторович.

— Конечно, — слегка удивленно ответила Мария Никаноровна. — Подрабатывает у нас… Он что-то натворил? На него это непохоже.

— Это мы и пытаемся выяснить, — вроде бы как ответил, а на самом деле увильнул от ответа Щелкунов. — Скажите, в прошлую среду он был на рынке?

— Да, работал…

— И когда ушел?

— Поздно вечером. Точно времени не скажу, — чуть помедлив с ответом, промолвила Мария Никаноровна.

— А кто может поточнее ответить? — быстро поинтересовался Виталий Викторович.

— Вам надо Баранникова найти, Никодима Петровича. Это он грузчикам и разнорабочим указания дает. И расплачивается с ними тоже он.

— И где мне его отыскать? — спросил майор, понимая, что разговор с администратором рынка закончен.

— Посмотрите в бытовках… — последовал неопределенный ответ. — Чаще всего он там бывает.

— Как он выглядит?

— Вы его сразу узнаете. Правой руки у него нет, на фронте потерял, свободный рукав в карман заправляет. Да и лицо у него осколками побито.

* * *

Когда майор Щелкунов отыскал нужную бытовку и без стука прошел в нее, Никодим Петрович как раз принимал на грудь стакан водки. Узнать его было несложно. У него было даже не лицо, а шумерский щит закаленного в боях воина, поверхность которого покрыта рубцами от ударов тяжелых мечей.

Осушив посуду до капли и громко крякнув, он довольно сообщил:

— Крепка советская власть! До кишок пробрала!

Аккуратно поставил пустой стакан на грубо струганный стол, покрытый двумя газетами «Труд», заляпанными жирными пятнами. За столом, кроме него самого, на крашенных в зеленый цвет лавках сидели еще трое мужиков в робах и телогрейках. В центре стола были торжественно установлены две бутылки водки, к ним придвинута жестяная тарелка с солеными огурцами, и рядышком угловатой неровной горкой возвышались несколько кусков ржаного хлеба. Картина, в общем-то, была заурядная, каковую можно было увидеть не только на колхозном рынке по окончании его работы, но и во многих прочих местах, включая всевозможные мастерские, бараки, коммуналки и жилые дворы.

— Гуляете? — с доброжелательными интонациями поинтересовался Виталий Викторович, оглядев собравшуюся компанию.

— А ты кто такой? — невесело поинтересовался один из мужиков лет сорока с мясистым тяжелым лицом.

Майор Щелкунов показал служебное удостоверение.

— И что с того? — буркнул мужик, криво ухмыляясь. — После работы и выпить, что ли, нельзя?

— Можно, — вполне искренне ответил Виталий Викторович. — А кто из вас Никодим Петрович?

— Ну я Никодим Петрович, — ответил мужчина, только что выпивший стакан водки и теперь закусывающий хрустким соленым огурцом. Проделывал он все левой рукой и весьма ловко. А пустой правый рукав был небрежно засунут в боковой карман телогрейки.

— У меня к вам разговор, Никодим Петрович, — все так же доброжелательно обратился к однорукому мужчине майор Щелкунов.

— Говори, — так отреагировал на слова майора милиции Никодим Баранников.

— Мне бы хотелось поговорить наедине, — без всякой просительной интонации произнес майор Щелкунов.

Никодим Петрович нехотя поднялся и вышел из бытовки. Следом за ним вышел и майор Щелкунов.

— Ну? — повернулся к майору Баранников. — Что за разговор такой важный, что компанию пришлось оставить?

— Где руку-то потерял? — доверительно спросил Виталий Викторович, однако Никодим Петрович на сближение не пошел (да и на кой ему было сближение с майором милиции?) и довольно грубовато промолвил:

— Ты об этом пришел у меня спросить?

— Нет, — холодно ответил Щелкунов, осознавая, что доверительной беседы не получится. — Тогда у меня два вопроса, товарищ Баранников. Первый: был ли на вашем рынке Александр Богомольцев в прошлую среду?

— Был, — последовал ответ.

— Когда ушел? — задал новый вопрос майор Щелкунов.

— В девятом часу где-то, — призадумавшись, ответил Баранников.

— И что он на рынке делал?

— Что и всегда… Мешки с картошкой таскал, капусту, свеклу… На подхвате, в общем… А куда еще его пристроить? И этим должен быть доволен.

— Что вы можете о нем сказать?

— А что о нем можно такого сказать? — пожал плечами Баранников. — Не низок и не высок, не широк и не узок, не сметлив и не глуп. Обыкновенный мальчонка.

— Понятно… Исчерпывающий ответ.

— А до какого времени он обычно работает? — последовал новый вопрос майора.

— Покуда рынок работает, и Сашка работает. — Никодим Петрович вытащил из пачки папиросу, ловко чиркнул спичкой, прислонив коробок к стене, и закурил. Орудовал он одной левой рукой очень хватко. — Когда до шести, а когда и до семи бывает. Летом, скажем… Но сейчас рано темнеет, так что, бывает, и до шести не дорабатываем.

— А вот в прошлую среду почему вы так поздно закончили? — как бы между прочим спросил Щелкунов.

— На то причина была. Товар привезли, пришлось поработать, — выпустил дым изо рта и носа однорукий.

— И как вы расплачиваетесь с Богомольцевым? — поинтересовался Виталий Викторович.

— Так, продуктами, — бесхитростно ответил Никодим Петрович, удивляясь столь наивному вопросу милицейского майора. — А как же еще?

— И что в среду вы ему дали? — задал новый вопрос майор Щелкунов.

— Два вопроса вы уже задали, — перешел на «вы» Баранников. — Это уже седьмой, кажись. Не многовато ли?

— Ничего страшного, в самый раз, — без малейшего намека на улыбку ответил Виталий Викторович.

— Ну что мы ему дали… — снова с удовольствием затянулся и выпустил дым Никодим Петрович. — Вспомнить надо… С полведра картошки дали, пару репок крепеньких и две банки сгущенного молока за переработку. Ну что-то вроде премии… Парень старается, довольный остался, не каждый день сладенькое получает.

Выходило, что у Александра Богомольцева имеется железное алиби. И убивал бедную женщину, сторожа Глафиру Хлопченко, и воровал продукты на продуктовом складе ОРСа моторостроительного завода вовсе не он, а кто-то другой, о котором пока ничего не известно. Да и Николай Козицкий, его друг, на стреме не стоял и тоже никакой причастности к убийству и воровству не имеет. Так что отпускать следует ребят, причем немедленно! А вот почему следователь Худайкулов не опросил администратора рынка Марию Никаноровну Померанцеву и отвечающего за работу грузчиков и разнорабочих Никодима Петровича Баранникова — это вопрос особый. Видно, на него напала какая-то куриная слепота. Но, скорее всего, следак хотел поскорее дело закрыть и удалым молодцем отрапортовать начальству. Получить за скорейшее раскрытие убийства поощрение, возможно, что медальку или даже очередное звание. А тут не вышло… Теперь ему придется снова писать рапорты и отписываться за халатно и необъективно проведенное расследование. И это самое легкое, что его ожидает. Ведь, пропустив двух важных свидетелей — и не важно, намеренно или по ошибке, — он практически сфабриковал дело против двух молодых людей, у которых вся жизнь впереди, ни сном ни духом не причастных к преступлению. Мог бы из-за собственных карьерных устремлений сломать им судьбу. Из тюрьмы они вышли бы совсем другими людьми… А за безответственность следователя Худайкулова точно по головке не погладят. А ему, майору Щелкунову, придется раскручивать дело практически с начальной точки. Как говорится, лыко да мочало — начинай сначала. Хотя кое-что все же известно.

Во-первых, это личность жертвы — мать-одиночка Глафира Петровна Хлопченко.

Во-вторых, это похищенные продукты: полпуда сахара, полкило изюма и десять жестяных банок сгущенного молока. Стало быть, похититель и убийца — любитель сладкого, не иначе.

В-третьих, Глафира Хлопченко, скорее всего, убийцу знала, потому и пустила. Иначе она вряд ли стала бы нарушать служебные инструкции. Неизвестным визитером мог быть либо служащий склада ОРСа, либо хороший знакомый. Возможно, что любовник.

Так или иначе, дело обещало быть непростым. И даже очень…

Наступивший декабрь сорок восьмого года мало чем отличался от предыдущего месяца: все те же температурные перепады с плюса на минус и наоборот, нескончаемая сырость сверху и снизу, кратковременные морозы и соответственно погоде паршивое настроение; в душе — лишь сумрачный лес! Досаждал сильный порывистый ветер, образовывая на тротуарах лютую кутерьму из опавших желто-красных листьев.

В четверг второго декабря было зафиксировано новое убийство. Девушка лет двадцати двух — двадцати пяти была задушена предположительно бельевой веревкой и ограблена. Произошло это недалеко от склада ОРСа и метрах в ста пятидесяти от проходной моторостроительного «Завода № 16». А поскольку убийство это напоминало предыдущее и орудием убийства, и некоторыми характерными деталями и было совершено опять-таки в городском поселке Караваево, это новое дело прямиком попало в отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления МВД. А стало быть, к начальнику отдела майору Виталию Щелкунову.

Когда Виталий Викторович выехал на место преступления, то личность жертвы уже была установлена. Это была девушка двадцати двух лет по имени Алла Чумакова. Она работала за «Заводе № 16» намотчицей катушек. Работа эта монотонная, но очень нужная, требующая внимательности и аккуратности, то есть не каждому и поручишь. Алла Чумакова как раз и была такой внимательной и аккуратной. Об этом поведал участковому ее муж — он добежал до проходной завода и вызвал милицию, после чего вернулся к телу жены, не находивший себе места от горя и мечущийся из стороны в сторону. На какое-то время он останавливался, закрывал лицо ладонями, стоял так с полминуты или минуту, после чего снова начинал метаться, как запертое в клетку обезумевшее животное. Медицинский эксперт из группы майора Щелкунова дал ему какую-то таблетку, и он вроде бы немного успокоился. После чего Виталий Викторович подошел к нему и завел разговор. Аккуратно, насколько это возможно, и без нажима…

— Скажите, Павел Игнатьевич, как вы обнаружили… тело своей жены и в котором часу?

— Где-то с час назад. Шел и обнаружил…

— Вы супругу встречать шли или по надобности какой? — с показной невозмутимостью, а на самом деле с серьезной сосредоточенностью спросил Виталий Викторович.

— Встречать. — Чумаков посмотрел на майора так беспомощно и просительно, будто Щелкунов мог все исправить. И сделать так, чтобы Алла сделалась вновь живой и невредимой. В действительности это был даже не человек, а сплошной сгусток боли. — Я чего пошел ее встречать-то… — Осознав, что ничего уже нельзя исправить, Павел Игнатьевич продолжил разговор. — Время ей уже было давно прийти, а ее нет и нет. Она ведь никогда прежде не опаздывала, с работы сразу шла домой… Я вспомнил про убийство женщины на продуктовом складе, оделся и пошел ей навстречу. Ну и наткнулся на нее. За кустом лежала. Я поначалу-то и не заметил. — Чумакова словно прорвало, и он говорил быстро, словно опасался, что может позабыть. — Потом гляжу: из-за кустов ботиночки ее новые торчат. С мехом. Я их ей на день рождения купил, совсем недавно, в конце ноября, половину зарплаты отдал…

Павел Игнатьевич вдруг замолчал, закрыл лицо ладонями и беззвучно заплакал. Будь на месте Виталия Викторовича кто другой, скажем, лейтенант Зинаида Кац, то вид плачущего здорового мужика наверняка вызвал бы у нее щемящее чувство и желание тоже пустить слезу. Но на месте преступления находился майор Щелкунов, и, когда Павел Игнатьевич снова малость успокоился — начальник отдела по борьбе с бандитизмом терпеливо дождался этой минуты, — Виталий Викторович задал новый вопрос:

— А вы, случайно, не заметили кого-нибудь поблизости, около тех кустов, где была обнаружена Алла Чумакова?

— Нет, не видел, — прозвучал ответ.

— Может, кто-нибудь вам навстречу попался? — с надеждой посмотрел на Чумакова майор Щелкунов.

— И навстречу мне никто не попадался, — с едва скрываемым раздражением и даже злобой ответил Павел Игнатьевич. Единственное, что он сейчас хотел, так это чтобы от него отстали и оставили его наедине с его горем. Виталий Викторович это понял и отошел в сторонку. Собственно, все интересующие его вопросы были заданы…

Вернулся участковый уполномоченный — несмотря на поздний вечер, он ходил опрашивать жителей близлежащих домов. Вернулся не один: с ним была женщина лет под сорок. Еще не сказать, чтобы пожилая, однако было видно, что судьба ее колошматила наотмашь. Впрочем, таких баб в войну и первые послевоенные годы было немало. Горькая им досталось доля: и за себя работаешь, и за мужика, а еще и детей тянешь как можешь.

— Вот, — указал на женщину участковый. — Это гражданка Прохорова Марфа Ивановна. Она свидетель…

— Свидетель чего? — посмотрел на участкового майор Щелкунов и перевел взгляд на женщину.

— Я видела Аллу, когда она от завода домой шла, — изрекла Марфа Ивановна. — За ней двое парней увязались.

— И? — уперся острым взглядом в Прохорову Виталий Викторович, рассчитывая на продолжение рассказа. — Дальше что было? — спросил он, стараясь скрыть раздражение.

— А дальше ничего… Я домой пошла и их больше не видела, — прозвучал удручающий ответ.

«Опять парни, — подумалось майору Щелкунову. — Может, рано с Богомольцева и Козицкого были сняты подозрения?.. Хотя… алиби. И от него никуда не деться».

— Парней тех вы запомнили? — поинтересовался Виталий Викторович и достал свою памятную книжку и карандаш. — Как они выглядели?

— Ну как запомнила… — раздумчиво произнесла Марфа Ивановна. — Им лет по двадцать, может, больше. Не наши, не местные…

— Вы точно в этом уверены? — спросил Щелкунов, раскрыв блокнот.

— Конечно, можете даже не сомневаться, — последовал ответ. — Наших, караваевских, я бы сразу признала. Одного взгляда бы хватило…

— Ну хоть что-то вы можете сказать об этих парнях? Во что были одеты, какую обувь носили? Может, они приметы какие-то имели особые… — продолжал перечислять Виталий Щелкунов, рассчитывая хоть что-то узнать у свидетельницы.

— Одеты были… — Марфа Ивановна задумалась. — Ну как все одеваются, ничего особенного… А приметы — какие такие приметы? — глянула она на майора милиции.

Виталий Викторович понял, что женщине требуется дать пояснения, и произнес:

— Ну, может, у кого-то из них был длинный нос. Родинка на лице или шрам… Может, кто-то из них хромал…

— Да нет… Родинок на лице не видела. Но мне показалось, что оба выпимши были, — немного подумав, промолвила женщина. — Как-то развязно они себя вели.

— Так, это уже кое-что… А рост какой у них был? — Похоже, Виталий Викторович уже цеплялся за соломинку.

— Ну, один высокий и худой такой. Другой пониже… А, — будто спохватилась Марфа Ивановна, — один из них, ага, прихрамывал… Кажись.

— Кажись или все-таки прихрамывал? Вы бы уж точнее изъяснялись. — Сейчас майор Щелкунов был похож на охотничьего пса, сделавшего стойку.

— Не, не кажись. Точно, прихрамывал, — отозвалась, снова подумав, Марфа Ивановна.

— А который из них прихрамывал: высокий или низкий? — задал уточняющий вопрос Виталий Викторович.

— Низкий, — последовал ответ.

— А на какую ногу этот низкий прихрамывал, можете сказать? — продолжал допытываться майор милиции, не сводя пытливого взора с лица женщины и продолжая держать раскрытой памятную книжку.

Прохорова выразительно закатила под лоб глаза, всем своим видом демонстрируя, что хочет помочь следствию, повернулась направо, потом приняла прежнее положение и твердо ответила:

— На левую.

Это было уже кое-что.

Виталий Викторович записал в памятную книжку самое интересное, что он услышал от свидетельницы. Затем сунул книжку вместе с карандашом во внутренний карман полупальто. Больше на месте преступления делать было нечего…

* * *

Вернувшись в управление, майор Щелкунов вызвал к себе старшего оперуполномоченного капитана Валентина Николаевича Рожнова и изложил ему весь разговор с Марфой Прохоровой. Завершая свой пересказ, Виталий Викторович изрек однозначно и вполне определенно:

— Надо найти этого низкорослого хромого. И дружка его высокого, что вечером второго декабря были в поселке Караваево. Это наши новые подозреваемые…

Капитан Рожнов славился тем, что мог найти иголку в стоге сена. Он не единожды находил человека по самым незначительным приметам. Однажды за несколько дней он нашел средних лет мужчину — а таких в городе с населением около полумиллиона человек не одна тысяча, не две и даже не десять тысяч, — который едва ли не после каждого слова добавлял словечко «мля». Звучало это примерно так. «Я пошел в пивную, мля, и встретил там Пашку, мля. С ним мы, мля, и распили чекушку, мля». Эта присказка «мля» и сыграла решающую роль в успешном розыске нужного фигуранта. А буквально пару месяцев назад старший оперуполномоченный Рожнов занимался розыском женщины возрастом от двадцати пяти до тридцати лет, у которой на животе около пупка имелось шарообразное родимое пятно. Удивительно, но нашел! Хотя это было очень непросто. Помогло то, что за свои неполные три десятка лет она имела интимную связь с полутора десятками мужчин, которые, естественно, это родимое пятно у нее лицезрели (если бы у нее был в жизни один мужчина, отыскать такую женщину было бы намного труднее). Что же касается низкорослого парня, то Валентин Николаевич принял за данность, что помимо невысокого роста и возраста двадцати — двадцати пяти лет он хромает на левую ногу, в четверг второго декабря находился поздно вечером с высоким приятелем в городском поселке Караваево, хотя оба в нем не проживают. Словом, отталкиваться в розыске нужного для дела фигуранта было от чего.

Свои поиски капитан Рожнов начал с городского поселка Караваево.

Обошел без малого все прилегающие к моторостроительному заводу и продовольственному складу дома и нашел-таки еще одного свидетеля по фамилии Прихватов. Если бы не любовь очевидца к крепким алкогольным напиткам, возможно, Валентину пришлось бы рыскать по всему городу, а это — время. А оно стоит дорого не только касательно денежных знаков, но и в отношении человеческих жизней. Так вот, этот Прихватов и сообщил сведения, которые в конечном счете привели старшего оперуполномоченного в знакомый ему как свои пять пальцев городской поселок имени Серго Орджоникидзе.

Геннадию Прихватову опять не хватило выпивки. Впрочем, как и всегда, когда он входил в запой, особенно в начальной его стадии. Закрывшись на ключ, дабы никто не мешал его занятию, пил он в одиночестве третий день и никак не мог остановиться. Душа просила очередной порции хмельного, да так пронзительно, что спасу никакого не было! А когда трубы горят и просят добавки, то никаких преград для страждущего не существует. Лесные чащи, горы, моря — все преодолевается ради вожделенной бутылки.

Накинув на себя телогреечку, Генка потопал к бабе Мане, которая — и это всем в Караваево было известно — гнала крепчайший самогон. Более десяти минут он выпрашивал у бабы Мани бутылку в долг, клятвенно обещая ей, что через два дня принесет ей деньги и за эту бутылку, и за предыдущие две. Он даже бухался перед ней на колени, пуская натуральную слезу и вымаливая вожделенную бутыль самогона. И вымалил-таки! Еще тот Златоуст!

Баба Маня принесла ему бутылку с мутноватой жидкостью, заткнутую пробкой из газетной бумаги. Верно, чтобы поскорее отделаться от него, вымотавшего у нее все нервы. Генка обрадовался, воссиял, как ясно солнышко в июльский полдень, хотел было даже расцеловать на радостях восьмидесятилетнюю старуху, но потом, одумавшись, делать этого не стал и потопал обратно. Отойдя от ее избы на метров десять, он не выдержал, вытащил пробку из бутылки и сделал несколько больших глотков. После чего, окрыленный, пошел домой. В это время двое парней — один низенький и хромой, а другой высокий и худой — проходили мимо. Они разговаривали, и Генка расслышал часть их разговора. Низкий говорил, что пора бы домой, поздно уже — как, мол, добираться в темень будем? На что высокий отвечал — чего тут добираться, до поселка имени Серго Орджоникидзе всего ничего. Дойдем, мол, пешком, не впервой.

Валя Рожнов, внимательно выслушав Прихватова, вполне резонно решил начать поиски двоих подозреваемых именно с городского поселка имени Серго Орджоникидзе. А поскольку несколько лет назад, будучи еще старшим лейтенантом, он работал в местном отделении милиции простым оперативником, то в первую очередь он и направился в бывшее свое отделение.

В дежурной части, как обычно, начиная еще с 1939 года, сидел старшина Харисов. Он сразу узнал Рожнова и растянул рот до ушей:

— Пыривет, Валя!

— Пыривет, Нариман, — передразнил старшину Харисова Валентин Николаевич. — Как дела, старина?

— Да-а-а, — протянул Нариман Хайруллович. — Какие такие дела? Десять лет сижу ыздесь, затница уж сыплющилась сабсим.

— Ну так проси начальство, чтоб дело какое-нибудь дали, — вполне резонно заметил Рожнов. — Прояви себя… Или в участковые поступай.

— Пырасился и на дело, и в участковые, — сокрушенно покачал головой старшина милиции. — Не пускают… Говорят, ты здесь нужен.

— Опера Лешка Кондратьев, Пашка Клюев, как они?

— И-и-и, — снова покачал головой Нариман Хайруллович. — Ихэ давно нету. Перевелись в сентр.

— А кто сейчас есть?

— Нащальник есть, Кирилл Денисович, — ответил старшина милиции. — Пазванить ему?

— Не надо. Я пройду? — посмотрел на Харисова Валентин.

— Ага, пырахади…

Рожнов прошел до кабинета начальника отделения. Для приличия пару раз стукнул костяшкой указательного пальца в дверь и услышал давно знакомый голос:

— Входите.

Вошел. Кирилл Денисович Селиверстов, капитан, начальник отделения милиции городского поселка имени Серго Орджоникидзе, поднял голову от бумаг и расплылся в улыбке:

— Ба-а, какие люди!

Кирюха Селиверстов в бытность Валентина Рожнова опером отделения был молодым лейтенантом. Он по комсомольской путевке пришел в сорок втором году служить в милицию. После стажировки стал оперуполномоченным. Поначалу ему поручались дела, связанные с мордобоем, мелкими грабежами и кражами, с чем Кирюха справлялся вполне успешно. Через полгода ему стали поручаться настоящие дела по нахождению и обезвреживанию банд, промышляющих в городе (а их было немало). В частности, в районе, что находился в ведении их отделения милиции. Когда капитан Рожнов перевелся в городское управление МВД, в отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством, возглавляемый майором Щелкуновым, Кирилл Селиверстов был уже старшим оперуполномоченным и наставником молодежи, пополнившей ряды местных милиционеров. А с полгода назад он получил капитана и принял городское отделение милиции…

— Каким ветром к нам надуло?

— Да вот, ищу двух упырей, подозреваемых в убийстве. Один длинный и худой, а другой низенький и хромой, — поведал начальнику отделения милиции поселка имени Серго Орджоникидзе Рожнов. — По нашей информации, у вас они проживают, в поселке.

— Ну, одного хромого я знаю. Небольшого роста, точно. Зовут Ермолаев Николай. Дважды судимый…

— А лет ему сколько? — задал вопрос Валентин Рожнов, внимательно выслушав капитана Селиверстова.

— Тридцать восемь… Нет, тридцать девять, — последовал ответ.

— Нет, не тот. Моим лет двадцать — двадцать пять, не больше.

— Особые приметы имеются? — вопросительно глянул на Рожнова капитан Селиверстов.

— Ну вот маленький хромает, — посмотрел на Кирилла Денисовича Валентин.

— А лица какие у них? — поинтересовался начальник городского отделения милиции.

— Их лиц свидетели не рассмотрели. Темно было, вечер… — развел руками Валентин Николаевич.

— Понятно, — в некоторой раздумчивости протянул капитан Селиверстов. — Я тебе хотел фотографии моих районных разбойничков показать. А теперь вижу — не стоит. Ну ты по своим бывшим осведомителям пройдись, может, они что подскажут… Они же никуда не делись!

* * *

Еще будучи простым оперативником отделения милиции городского поселка имени Серго Орджоникидзе, Валентин Рожнов обзавелся несколькими информаторами. Потому как в оперативно-розыскных мероприятиях без осведомителей из среды блатных или приблатненных — никак не обойтись. Оперативник без стукачей равно как хромец без палочки или охотник без ружья. Информатор из блатных и фартовых, если он, конечно, крепко сидит на крючке у опера, частенько может обеспечить оперуполномоченному положительный результат без малого в половине оперативно-розыскных мероприятий. Будь то адресок хазы, где залег преступник, либо места частых посещений разыскиваемого фигуранта. Поэтому каждый опер, относящийся к своему делу ответственно и со всей серьезностью, обзаводится несколькими осведомителями, сообщающими при необходимости нужную и полезную информацию.

Ширмача[1] по воровскому прозвищу Серый, в миру Сергея Митрофановича Хомутова, вора молодого и быстро набирающего авторитет в среде уголовного мира, Валентин Николаевич нашел в пивнухе около бани, что находилась во втором квартале. Серый допивал вторую кружку пива в компании двух парней и, когда увидел вошедшего в пивнушку Рожнова, аж посерел лицом и едва не поперхнулся. Валентин незаметно для других кивнул ему, Серый сделал последний глоток пенного напитка, сказал что-то приятелям и вразвалочку направился к выходу. Рожнов вышел следом. Сделав шагов семь или восемь, Серый резко обернулся и сквозь зубы процедил:

— Чего надо, начальник?

— Поговорить, — негромко произнес Валентин.

— Не о чем нам с тобой зюкать[2], старлей, — угрюмо и с прищуром покосился на старшего оперуполномоченного вор-ширмач. — Сто лет тебя не видел и дальше не хочу! Да и не по масти мне с тобой лясы точить.

— Тогда, может, тебе по масти будет вспомнить, кто с тебя статью за угрозу убийством снял? Трешник ведь мог схлопотать на поселение в края отдаленные. Или забыл, Сергей Митрофанович? Да и не старлей я теперь, — добавил Рожнов. — А капитан…

— Не забыл… Только вот никому я убийством не угрожал. Я карманник, а не мокрушник… Что надо-то? — уже менее враждебно посмотрел на Валентина Рожнова Серый.

— Слышал, в Караваеве второго числа женщину молодую на храпок взяли[3]? — спросил Валя Рожнов. — А до этого — охранницу склада продуктового в том же Караваеве?

— Про сторожиху слышал, а про вторую — нет, — не сразу ответил Серый. — Но вот что тебе скажу: наши в этих делягах не замазаны.

— А кто замазан? — быстро спросил Рожнов.

— А я почем знаю? Сейчас фраеров приблатненных развелось, как тараканов на коммунальной кухне. За грошик задавят!

— А ты узнай, Сергей Митрофанович, — улыбнулся краешком губ Валентин Николаевич и столь же миролюбиво продолжил: — А я завтра подгребу с утреца, ага? Дома будь.

Серый открыл было рот, чтобы что-то произнести, но промолчал.

— Ага? — повторил свое предложение-приказание старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом городского управления милиции.

— Заметано, — последовал ответ.

…Наум Моисеевич Лукницкий был вторым должником опера Рожнова, время от времени снабжавший его нужной информацией. Лука — такова была кличка у Наума Моисеевича — был беженцем из пригорода Ленинграда, каковых в Казани имелось немало. За короткий промежуток времени Лукницкий приобрел в городе немалый авторитет и значительный вес, естественно, в определенных кругах, что частенько бывали не в ладах с законом. В годы войны из Ленинграда эвакуировались предприятия, военные заводы, научные институты вместе с людьми и, конечно, население: женщины, старики, дети. Лука имел возраст около семидесяти лет и уважаемую специальность шотенфеллера, то бишь вора, промышляющего кражами в магазинах, преимущественно ювелирных. Это был мастер затуманивания мозгов и забалтывания продавцов до такой степени, что они попросту не замечали пропажи некоторых ювелирных украшений, которые они показывали благообразному и хорошо одетому пожилому гражданину с правильной, правда, несколько старомодной речью. Умение забалтывать продавцов у Наума Моисеевича и впрямь было уникальным. На глазах продавца, присматривающего за товаром (а это входило в его обязанности), Лука мог преспокойно увести дорогую вещицу и беспрепятственно выйти из магазина. Правда, года полтора шотенфеллер Лука ни в чем подобном замечен не был. Похоже, он «вышел на пенсию»…

Лука проживал все там же — в частном секторе на улице Астраханской. В старомодном пенсне, с усами и небольшой бородкой, весьма благообразного облика, он был похож на первого наркома просвещения РСФСР товарища Луначарского. Добродушно поздоровавшись, он пригласил Валентина Рожнова присесть и уставился на него, ожидая вопросы.

— Недавно в Караваеве убили охранницу продовольственного склада. Ее задушили и украли полпуда сахара, десять банок сгущенного молока и полкило изюма… — начал Валентин Рожнов, но был перебит Лукой.

Наум Моисеевич, усмехнувшись, негромко и насмешливо произнес:

— Кому-то очень захотелось сладкого…

— Второго декабря была убита еще одна женщина. Молодая. Она возвращалась со смены домой, и по дороге к дому на нее напали и опять-таки задушили, — никак не отреагировал на реплику Луки старший оперуполномоченный Рожнов. — Вам, Наум Моисеевич, — придав голосу уважительные нотки, произнес Валентин Николаевич, — всегда было известно все, что творилось в городе. Ну а уж в своем микрорайоне и соседних вы знали все, что бы ни происходило. Я бы очень хотел, — тут Валентин Николаевич снова посмотрел на хозяина дома весьма уважительно, — знать, кто из жителей городского поселка имени Серго Орджоникидзе был второго декабря в Караваеве. И кто задушил обеих женщин…

— Это не наши, — имея в виду фартовых, промолвил Лука. — Иначе про то, что ты говоришь, я бы петрил[4]. Но не сказал бы… А поскольку это не свои, то на один из твоих вопросов я таки отвечу. Поскольку ты мент правильный и работу свою делаешь без подлянок и подстав. — Лука немного помолчал. — В соседнем Караваеве в вечер второго декабря были двое лехов[5]. Степка Широков и Галимзян Хусаинов. Выпили и пошли искать приключения на свою варзуху[6]. Похоже, — Лука искоса глянул на Валентина Рожнова, — они их нашли. А вот что это они замочили — не факт. Кишка у них на мокрое дело тонка. Так что, кто караваевских борох[7] взял на храпок, — не ведаю. Извиняй, начальник…

— А кто из этих двоих высокий, а кто пониже и хромой?

— Ты и это знаешь, начальник, — покосился на опера Лука. — Высокий — это Широков. А хромой — Галимзян…

— И где мне их в таком случае найти? — поинтересовался Рожнов.

— А это ты уж сам разузнай, начальник, — последовал вполне определенный ответ. — Думаю, особого труда это для тебя не составит.

— Спасибо, Лука, — поблагодарил авторитетного шотенфеллера Валентин Николаевич.

— Да не стоит благодарностей, — усмехнулся Лука. — Да и не говорил я ничего. Это тебе показалось…

Капитан Рожнов вернулся в отделение и попросил капитана Селиверстова выяснить адреса проживания Степана Широкова и Галимзяна Хусаинова.

— Надо бы завтра к утру, — добавил он.

— Сделаем, — ответил начальник городского отделения милиции. — Значит, завтра тебя снова ждать? — поинтересовался Селиверстов.

— Так точно, — ответил Валентин Николаевич.

— И людей небось попросишь, — догадался начальник городского отделения милиции.

— Попрошу, — кивнул старший опер и посмотрел на старого знакомого: — Не откажешь?

— Дам, куда я денусь, — ответил Кирилл Денисович. — Троих, надеюсь, хватит?

— Вполне, — благодарно посмотрел на капитана Селиверстова Рожнов.

— Тогда до завтра?

— До завтра…

* * *

На волю, затертый тяжелыми темными тучами, протискивался рассвет. Раннее утро наступившего дня мало чем отличалось от ночи по зимнему времени. Капитан Рожнов взял с собой еще одного опера и отправился в городской поселок имени Серго Орджоникидзе. Было холодно и ветрено, как и бывает, когда ночь сменяется днем. В отделении милиции Валентина Николаевича уже поджидали с адресами проживания Широкова и Хусаинова в кармане капитан Селиверстов с участковым уполномоченным и двумя милиционерами.

— Ну что, все в сборе? — оглядел присутствующих начальник отделения милиции. — Тогда вперед!

— И ты с нами, что ли? — глянул на Кирилла Селиверстова Валентин Николаевич.

— А вдруг пригожусь? — хитро улыбнулся капитан милиции.

Поехали на милицейском автобусе, переделанном из трехтонки ЗИС-5. Оба разыскиваемых парня проживали в одном бараке, что упрощало действия милицейской группы.

Два милиционера встали у второго входа в барак, заблокировав его. Оперуполномоченный, взятый Рожновым, с револьвером на изготовку встал напротив окон комнат Широкова и Хусаинова, благо они выходили на одну сторону, а участковый уполномоченный с капитанами Селиверстовым и Рожновым вошли в барак с «парадного входа» и пошли по коридору. Их шаги гулким эхом разносились по коридору, накладывались один на другой, и казалось, что идут не трое, а целый взвод.

Участковый подошел к четвертой от входа двери и глазами указал на нее: вот, мол, один из парней здесь проживает.

— А где живет второй? — негромко спросил Кирилл Денисович.

Участковый опять-таки взглядом указал на следующую дверь.

Около нее, достав пистолет из нагрудной кобуры, встал капитан Селиверстов, а Валя Рожнов с участковым уполномоченным постучались в первую дверь.

— Открыто, — донесся из-за двери мужской голос.

Капитан Рожнов рывком открыл дверь и навел пистолет на высокого парня лет двадцати двух:

— Гражданин Широков?

— Я… А что такое?

— Вы задержаны по подозрению в убийстве. Пройдемте с нами…

— Чего?! — оторопел высокий. Его лицо перекосилось от страха. — Какое еще убийство?

— Ты глухой? — подлетел к парню участковый уполномоченный, наставив на него пистолет. — Руки в гору и на выход!

Немигающим взглядом Степан Широков смотрел в черный зрачок ствола пистолета, гипнотизировавший его, не дававший возможности даже пошевелиться. Он не без труда поднял руки.

— А теперь пошел вперед!

Степана вывели в коридор барака, где уже находился с заведенными за спину руками его приятель Галимзян Хусаинов. Тот тоже не понимал происходящего, и на его побледневшем лице отражался неподдельный страх и откровенное удивление.

Из барака, потревоженные шумом, понемногу на улицу стали выходить люди. Собирались в небольшие группы. Выражали недоумение. Негромко и опасливо переговаривались. Произошедшее задержание вызывало сочувствие у соседей и выглядело полной неожиданностью. В отъявленных хулиганах они точно не значились.

— Начальник, за что парней-то повязали? Набедокурили, что ли, где-то? — полюбопытствовал у Валентина мужичок в тулупе, наброшенном на голое тело. — Парни-то вроде бы путевые. Правильные.

— Разберемся, — хмуро обронил Рожнов. — А ты в барак возвращайся, простудишься.

Мужик невесело усмехнулся:

— В Воркуте не простудился, думаешь, здесь простужусь?

Пока задержанные шли до автобуса и усаживались в него, Валентин Рожнов убедился, что Хусаинов прихрамывает на левую ногу.

— Не уезжай пока, — сказал Валентин Николаевич водителю, — подожди меня здесь минут десять — пятнадцать. Надо еще в одно местечко заскочить, — пояснил он. — Кое-что нужно выяснить.

Скорым шагом он дошел до дома Серого, открыл калитку и прошел до крыльца. Как только он ступил на порог, дверь отворилась, и на крыльцо вышел посмурневший Серый.

— Узнал, о чем я просил? — поинтересовался у него Валентин Николаевич.

— Узнал, — ответил Серый.

— И кто это?

— Степка Широков и Галим Хусаинов.

— Верно, — кивнул капитан Рожнов и повернулся, чтобы уйти.

— Что верно-то? Не понимаю тебя, — застыл Серый с приоткрытым ртом.

— Людей ты мне назвал верно, — обернувшись, пояснил старший опер. — Спасибо, Сергей Митрофанович. Будь здоров.

С этими словами Валентин Николаевич и ушел от Серого, аккуратно притворив калитку. Тот еще постоял какое-то время на крыльце, соображая, как правильно понять слова ушедшего мильтона, затем смачно сплюнул — «а-а, было бы о чем думать!» — и вернулся в дом.

Капитан Рожнов тем временем дошел до милицейского автобуса и расположился на переднем кресле. Натужно и зло заревев стареньким двигателем, автобус тронулся, мерно раскачиваясь по ухабистой грунтовой дороге, и, выбравшись на шоссе, прибавил скорость.

Проведенной операцией Валентин Рожнов остался доволен. Осведомители тоже не подвели — независимо друг от друга они предоставили одинаковую информацию о подозреваемых. Значит, им можно доверять и дальше. Пригодятся еще! С уверенностью можно сказать, что арест Широкова и Хусаинова всецело оправдан. Остается добиться от них признания — и, считай, дело закрыто. Всегда бы так…

Долговязый сержант милиции привел задержанного Степана Широкова в кабинет и, указав на свободный стул, стоявший в самом центре кабинета, потребовал:

— Садись!

Широков опустился на стул и положил руки, стянутые наручниками, на колени.

Следователь Зинаида Кац не спешила начинать допрос — внимательно рассматривала доставленного. На вид ему было не более двадцати двух лет. В нем не было ничего зловещего или отталкивающего. Обыкновенный молодой человек с правильными чертами лица: широкий выпуклый лоб, прямой тонкий нос, круглый подбородок. Его можно было даже назвать симпатичным, наверняка он нравился девушкам. Трудно было поверить, что именно он убил молодую женщину. Каким нужно быть чудовищем, чтобы убить девушку из-за мелочи, находившейся в ее сумочке.

— Давайте рассказывайте, — потребовала Зинаида Кац.

— А что рассказывать-то? — удивленно спросил задержанный, положив стянутые наручниками руки на стол.

— Как вы убивали Аллу Чумакову, — холодно произнесла следователь. — И желательно подробно!

— Какую еще Аллу Чумакову?! — в негодовании воскликнул Широков, подавшись вперед.

— Сидеть! — подскочил к Широкову сержант, стоявший у двери.

Почувствовав на своих плечах крепкие ладони милиционера, парень сразу присмирел, а потом заговорил спокойно и медленно, взвешивая каждое произнесенное слово:

— Я никого не убивал. Я даже не знаю, кто такая Алла Чумакова. Вы меня с кем-то спутали.

— Разве это не вы приставали в поселке Караваево второго декабря вечером вместе со своим приятелем Хусаиновым к девушке, возвращавшейся с работы. По заверениям очевидцев, вы оба были пьяными.

— Что-то такое припоминаю. Да, мы были в этот день в Караваеве. Верно, с девушкой пытались познакомиться. Красивая она… Вот только мы к ней совсем не приставали. Пытались познакомиться с ней. Хотелось красиво провести вечер. Но она нас сразу отшила, и мы потопали своей дорогой.

— Что она вам сказала?

— Сказала, что у нее брат боксер. А еще и муж имеется! Что они из нас вдвоем отбивные сделают, если мы будем к ней и дальше приставать. Что нас потом мама родная не узнает. — Он повел плечами и продолжил: — Зачем нам с караваевскими ссориться? Тем более что мы же не местные… И вправду можно на неприятности напороться. Мы сразу и отвалили от нее.

— Что вы делали дальше?

— Ничего такого мы не делали… Поболтались еще малость в Караваеве. Признаюсь, хотели еще водки взять, мало нам показалось… Но магазин уже закрыли, мы и потопали домой, — закончил свой рассказ Степан Широков.

— И больше вы ее не встречали?

— Не встречали. Я даже сейчас не помню, как она выглядит, общались-то мы с ней всего-то пару минут.

После допроса Широкова следователь Зинаида Кац велела привести второго подозреваемого — Галимзяна Хусаинова. Он и вправду был небольшого росточка, выглядел чуток постарше. На худых щеках пробивалась редкая щетина.

Его показания ничем не отличались от показаний Степана Широкова. Нового он тоже ничего не добавил.

— Во сколько вернулись домой? — задала Зинаида Кац очередной вопрос.

— Ночь уже была, — без колебаний отвечал Хусаинов. — Вернулись и спать легли.

— И всё?

— И всё, — пожал плечами Хусаинов. — А что нам еще делать-то? Завтра же на работу надо… Сами понимаете, что может быть, если вдруг опоздаем.

Допрос, на который Зинаида так рассчитывала и который мог пролить свет на убийство Аллы Чумаковой, ничего не выявил. Похоже, что следствие заходило в тупик. Требовалось устроить задержанным подозреваемым опознание, которое состоялось на следующий день.

Широкова и Хусаинова под присмотром двух милиционеров привели в кабинет к следователю Зинаиде Кац, для верности опознания в комнату пригласили еще троих сотрудников, одетых в гражданскую одежду, вставших по обе стороны от задержанных. Марфа Прохорова, сильно нервничая, терпеливо дожидалась в коридоре. После того как все было подготовлено, ее пригласили войти в помещение.

— Вы узнаете кого-нибудь из присутствующих, — указала Зинаида Кац на мужчин, стоявших вдоль стены.

Указав пальцем на Галимзяна Хусаинова, стоящего в самой середке, она громко произнесла:

— Это тот самый хромой, о котором я вам уже рассказывала.

— Поясните, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах вы видели этого мужчину, — потребовала лейтенант Кац.

— Этого низенького я видела второго декабря недалеко от проходной моторостроительного завода. Он и еще один парень шли за потерпевшей и приставали к ней.

— Вы сказали, что этот человек был «и еще один парень».

— Да, так и сказала, — несколько растерянно произнесла свидетельница.

— Из присутствующих здесь граждан, — Зинаида Борисовна указала на оставшихся четверых парней, стоящих в одну шеренгу, среди которых находился и Степан Широков, — есть тот парень?

Немного подумав, Марфа Ивановна указала на Степана Широкова:

— Вот этот похож, но я не уверена. Врать не буду… Мельком видела, а потом, ведь темень уже была.

— Значит, точно вы сказать не можете? — посмотрела на Прохорову лейтенант Кац.

— Нет, не могу, — последовал ответ.

— Хорошо, — констатировала Зинаида Борисовна.

Часом позже в кабинет пригласили второго свидетеля — Геннадия Прихватова.

Выглядел он свежо. Из запоя удалось выбраться, что случилось как раз перед получением повестки прийти в милицию. Не каждый день приглашают в райотдел, да еще по такому важному делу — для опознания. Поначалу Геннадий хотел выпить сто грамм водки для храбрости, а потом понял, что такой малостью не обойдется, захочется увеличить дозу, и он вновь сорвется в запой, а потому, собрав всю волю в кулак, удержался от соблазна.

Подумав, надел свежую светло-голубую рубашку, подаренную женой на прошлые именины (так оно будет получше), и явился в точно назначенный час. Едва Геннадий присел в коридоре на стул, как его позвали. Робея, вошел в кабинет следователя.

— Вам доводилось ли видеть кого-нибудь из присутствующих? — спросила лейтенант Зинаида Кац.

— Доводилось, — легко согласился Прихватов. — Вон того маленького, в самом центре, — указал он рукой на Галимзяна Хусаинова. — И того, что рядом с ним стоит, долговязого.

— Когда именно и при каких обстоятельствах это произошло?

— Второго декабря это было, вечером. В Караваеве я их увидел. Вон тот, что пониже ростом, говорил, что пора бы домой отправляться, а то в самую темень придется назад топать, — указал Прихватов на Галимзяна Хусаинова. — А другой, что повыше, ответил ему, дескать, не страшно. Не впервой! Все равно идти-то всего ничего.

— Вы уверены в своих словах? — переспросила Зинаида Борисовна. На что Геннадий безапелляционно ответил:

— Уверен!

— Благодарю вас, — с некоторым облегчением произнесла Зинаида. — Можете быть свободны.

Геннадий Прихватов незамедлительно вышел за дверь. Повернувшись к подозреваемым, следователь Кац произнесла:

— У меня для вас скверные новости. Завтра в присутствии адвоката, на основании следственных действий я буду готовить постановление о привлечении вас двоих в качестве обвиняемых. Копию постановления я вручу вам и вашему защитнику, а также направлю прокурору. Советую вам раскаяться, чистосердечно во всем признаться и рассказать во всех подробностях, как вы убили потерпевшую Чумакову.

* * *

Если бы следственное дело было в производстве у следователя Мирзы Худайкулова, который принудительными способами добился признательных показаний от Александра Богомольцева, то и Степан Широков, и Галимзян Хусаинов, возможно, тоже признались бы в убийстве Аллы Чумаковой. Скорее всего, это случилось бы на третьем или четвертом допросе. Не каждый способен выдержать моральное и физическое воздействие со стороны следствия…

Но следствие вела Зинаида Кац, для которой подобные меры нажима на подозреваемых были недопустимыми.

Поэтому дело об убийстве Чумаковой стопорилось, писать признательные показания в совершении жестокого преступления обвиняемые Широков и Хусаинов отказывались категорически. Не было никакой надежды, что они все-таки признаются в содеянном. Парни продолжали настаивать на том, что просто хотели познакомиться с девушкой, что она им понравилась и ни о чем скверном они не помышляли. Даже не успели узнать, как ее зовут! А когда она, не пожелав с ними знакомиться, припугнула мужем и братом, они потопали домой. На этом все, по их словам, и закончилось.

Через неделю лейтенант Кац пришла с докладом к начальнику отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством майору Щелкунову. Внимательно выслушав рассказ о проделанной работе, он констатировал:

— Собственно, то, что обвиняемые Широков и Хусаинов в вечер убийства второго декабря были в Караваеве и разговаривали и даже приставали к Алле Чумаковой, еще не делает их убийцами. Многие из нас знакомились с девушками на улице… Прямых улик их участия в убийстве нет, да и косвенных, собственно, маловато. Вполне возможно, что к убийству Аллы Чумаковой они не имеют никакого отношения.

— Так что, отпускать, что ли, парней? — подняла взор на Виталия Викторовича Зинаида Борисовна.

— Рановато пока, — подумав, ответил майор Щелкунов. — Пусть еще посидят. Отсутствие доказательств еще не означает, что они невиновны…

— Я вас поняла, — кивнула лейтенант Кац.

— Вот и отлично…

Виталию Викторовичу вспомнился один случай из его следственной практики. В сорок пятом году двух парней восемнадцати и девятнадцати лет — Геннадия Скороходова и Илью Васянина — арестовали за изнасилование и убийство девушки, совершенное в парке Горького в один из июльских вечеров. Будто бы они, эти парни, повели в парк несовершеннолетнюю Соню шестнадцати лет якобы с целью показать, как пленные немцы строят в парке деревянный кинотеатр. После чего заманили девушку в овраг за кинотеатром, где произошло надругательство и убийство. То есть они поочередно изнасиловали Соню, заткнув ей рот рукавом ее же кофточки, после чего убили булыжником, найденным в пересохшем ручье оврага, совершив несколько сильных ударов по голове, каждый из которых оказался смертельным. Во всяком случае, так было написано в деле об изнасиловании и убийстве Сони Фаттаховой, 16 лет, 11 июля 1945 года, когда папка с делом попала в руки майора Щелкунова.

Свидетельских показаний было много, более десятка, благодаря которым удалось установить точное время нахождения парней в парке: от семнадцати часов сорока минут до восемнадцати часов пяти минут. Причем зашли парни в парк с Соней, а вышли без нее. Многие из свидетелей с подозреваемыми парнями хорошо были знакомы. Именно потому-то и удалось установить время пребывания их в парке.

Геннадий Скороходов и Илья Васянин жили в Академической слободе, на Первой Академической улице, в точности напротив Центрального парка имени Горького. И проводили в нем практически все свободные часы. В парке имелись хоть какие-то развлечения, что куда лучше бессмысленного шатания по улочкам и переулкам Академической слободы. К примеру, имелся аттракцион «Мертвая петля», построенный еще в дореволюционное время, куда допускались только совершеннолетние. Если в парке раздавались душераздирающие возгласы и стоял оглушительный ор, слышный издалека, это означало, что аттракцион «Мертвая петля» сегодня работает. Находившись по аллеям и отведав пломбира, можно было покачаться на качелях или в гамаках. Правда, обычно их не хватало на всех желающих. А можно было по одной из живописных парковой аллей спуститься на песчаный пляж реки Казанки и, если возникало желание и позволяла погода, искупаться.

Согласно показаниям свидетелей парни заходили в парк с центрального входа. То есть с улицы Николая Ершова. Проведя в парке двадцать пять минут, они вышли из него уже без Сони. На допросах подозреваемые показали, что Соня встретила в парке подругу с парнем и решила остаться с ними. А Геннадий и Илья, посмотрев на пленных немцев, уже строивших стены кинотеатра, прогулявшись по аллеям, пошли обратно.

Показаниям парней следователь не поверил, потому как Соню с подругой (и парнем подруги) никто не видел. Зато видели, как Соня и двое парней (Геннадий Скороходов и Илья Васянин) глазели на пленных немцев, переносивших брусья и деревянные панели, после чего выкладывали из них стены кинотеатра. Насмотревшись на работающих, они зашагали в сторону оврага, где позже и было обнаружено тело бедной Сони с разбитой головой.

Все свидетельства указывали на причастность парней к преступлению. Следователь, что вел это дело до того, как оно попало к майору Щелкунову, был убежден, что Геннадий Скороходов и Илья Васянин — насильники и убийцы. Однако то, что парни вошли в парк с девушкой, а вышли без нее, совершенно не указывало на то, что это именно они затащили Соню в овраг, где изнасиловали ее и убили. Как не являлся неопровержимым доказательством их причастности к обоим преступлениям и тот факт, что, постояв немного возле строящегося кинотеатра, они пошли в сторону оврага. Однако отсутствовали зацепки, чтобы вновь начать оперативно-следственные мероприятия. Тогда Виталий Викторович обратил внимание на время… А возможно ли за двадцать пять минут дойти от центрального входа в парк до строящегося кинотеатра, постоять подле него, глазея на пленных немцев, а потом дойти до оврага, спуститься на самое его дно, наброситься на Соню, сделать кляп из рукава ее кофточки и изнасиловать ее, причем обоим. После чего убить девушку подвернувшимся под руку булыжником, подняться из оврага в парк и выйти из него опять-таки из центрального входа…

Это был ключевой вопрос. Виталий Викторович решил прояснить его вместе с Зинаидой Кац экспериментальным путем. Все должно быть в точности до малейших деталей, как в вечер убийства Сони Фаттаховой.

Итак, приехав на трамвае к парку Горького, Виталий Викторович и Зинаида Борисовна ровно в семнадцать часов сорок минут вошли через центральный вход в парк и направились к строящемуся кинотеатру. Лейтенант Кац шла очень быстро, и майор Щелкунов сделал ей вполне резонное замечание:

— Зина, не спеши. Вряд ли парни с девушкой шли по парку таким скорым шагом. — Улыбнувшись, добавил: — Или, может, тебе не нравится мое общество?

Фыркнув, Зинаида Борисовна сбавила шаг и пошла ровной спокойной походкой, какой обычно и ходят граждане по аллеям парка. Когда они дошли до строящегося кинотеатра, то сверять время не стали специально — был уговор посмотреть на часы в тот момент, когда эксперимент завершится и они выйдут из парка.

Остановившись перед металлическими заграждениями, за которыми немцы строили летний кинотеатр, и, простояв минуты две (Гена, Илья и Соня наверняка наблюдали за немцами куда более длительное время), вернулись на аллею и стали спускаться в овраг. Когда они достигли его глубокого дна, Виталий Викторович вдруг резко зажал ладонью рот Зинаиде Кац (отчего она от неожиданности вздрогнула) и принялся комментировать действия, которые могли производиться с девушкой подозреваемыми парнями…

— Все должно быть именно так, как расписано в деле… Вот Геннадий Скороходов с силой бьет девушку под дых. Она согнулась от боли, не может вздохнуть, слабеет от накатившего на нее страха. В это самое время они вдвоем срывают с нее кофточку и рукавом затыкают ей рот. Скороходов валит еще не отдышавшуюся девушку на землю и крепко держит ее за ноги… А парень он весьма крепкий. — Виталий Щелкунов немного помолчал. — Илья Васянин срывает с нее остатки одежды, ложится на нее и крепко держит за руки. Девушка слегка отдышалась, пытается сопротивляется, но сделать это крайне сложно, когда тебя крепко держат двое сильных парней… Васянин начинает ее насиловать. Движения его резкие и сильные…

Майор Щелкунов замолкает и начинает про себя считать минуты, которые, по его мнению, требуются на изнасилование… Одна… Три… Пять… Молчит и Зинаида, прокручивая в своей голове предполагаемые сцены насилия. Оба стоят и смотрят на глинистое дно оврага, где несколько дней назад произошло два страшных преступления.

— Все, первый закончил, — подал голос Виталий Викторович. — Теперь они меняются местами. Девушка сломлена и морально и физически. Она устала. Теперь Илья Васянин держит девушку за ноги, а другой расстегнул ремень, приспустил с себя брюки и начинает ее насиловать…

Майор Щелкунов снова замолчал, отсчитывая минуты… В овраге тихо, драматично, даже листья на деревьях не шелохнутся. Все примолкло! И вовсе не потому, что сюда редко проникает ветер, — природа опечалилась.

— Все, — наконец произнес Виталий Викторович и продолжил спокойным, лишенным всякого напряжения голосом: — Второй насильник завершил свое дело… Вот он неспешно поднимается, довольно хмыкает. Тот, кто держал девушку, встает тоже. Соня тяжело встает, на ней разорванная перепачканная одежда. Девушка пытается поправить ее на себе, но это у нее получается скверно, руки дрожат, она обессилела, плачет. Вот она отходит от насильников, потом вдруг поворачивается к ним и начинает угрожать. Говорит, что обо всем расскажет родителям, что вместе они пойдут в милицию и напишут заявление на насильников. За тяжкое преступление их ждет суровое наказание… Тогда подонки решают убить ее. Скороходов догоняет Соню, хватает ее за руку и не позволяет ей уйти. Девушка пытается кричать, но он закрывает ей рот рукой. Второй негодяй находит на дне оврага булыжник и ударяет им несчастную по голове. Еще раз, еще… Убедившись, что девушка не подает признаков жизни, преступники покидают место преступления, приводят себя в порядок и вылезают из оврага по безлюдной тропе… Ну, что ты застыла? — растормошил Щелкунов Зинаиду, приводя ее в чувство. — Пора выбираться отсюда…

Виталий и Зинаида покинули овраг и, стряхнув с одежды налипший сор, направились скорым шагом к выходу. Теперь торопливость выглядела оправданной. Выйдя из центрального входа на улицу Николая Ершова, Виталий Викторович посмотрел на часы.

— Восемнадцать часов шестнадцать минут, — произнес он. — То есть в парке мы с тобой пробыли тридцать шесть минут вместо двадцати пяти. Это мы еще недолго стояли возле кинотеатра и мало времени отвели на насилие… В действительности все было гораздо страшнее… Девушка наверняка сопротивлялась и отбивалась от насильников, как могла. Потом убийцам надо было еще отыскать булыжник на дне оврага. А если ты заметила, там повсюду глинозем да неширокие тропинки, посыпанные песком. А на поиски булыжника тоже ушло время… Как минимум, все эти действия заняли минут сорок!

— Согласна, — кивнула Зинаида Борисовна.

— Тогда вывод один, — резюмировал Виталий Викторович. — Эти двое парней, Скороходов и Васянин, не насиловали и не убивали девушку. Когда Соня их оставила, они просто ушли из парка. Им стало в нем неинтересно… Без нее! Похоже, что девушка нравилась обоим парням. На фотографии она выглядит очень красивой.

— Все, кто ее знал, уверяют, что она была очень жизнерадостная и веселая. А кто тогда это сделал?

— Надо полагать, что та парочка, которую встретила в парке Соня и ради которой она оставила парней, с которыми пришла в парк.

— Ты хочешь сказать, что парень с девушкой изнасиловали Соню? — с сомнением посмотрела на Виталия Викторовича Зинаида. — Это как?

— А вот так… Думаю, что Соню сначала крепко избили, а когда она уже перестала сопротивляться и окончательно сломалась, девушка держала Соню за ноги, а парень ее насиловал, — жестко произнес майор Щелкунов.

— Да как же это возможно такое? — не желала верить в сказанное Зинаида Борисовна.

— Такое тоже бывает, — уныло буркнул в ответ Виталий Викторович и замолчал.

Поверив показаниям Геннадия Скороходова и Ильи Васянина, следствие пошло по другому пути: стали разыскивать подругу Сони и ее ухажера, которых она повстречала в парке и с которыми решила остаться. Личность преступной парочки установили и отыскали, хотя сделать это было очень непросто. Дело оказалось куда более запутанным, чем представлялось на первый взгляд.

Девушка, которую Соня встретила в парке, оказалась ее бывшей соседкой, с которой она когда-то проживала в коммунальной квартире. Звали ее Лиля. Коммуналку расселили, но бывшие соседи связи между собой не теряли, иногда встречались, проводили вместе праздники. Соня и Лиля продолжали оставаться подругами. Вот только бедная Соня не могла знать, что Лиля всегда ей завидовала. И было чему — Соня была девушка красивая, яркая, успешная, веселая. Давняя зависть переродилась в лютую ненависть, которую Лиля тщательно скрывала, и когда ей представился случай уничтожить девушку, то она его не упустила. Лиля сумела как-то уговорить Соню спуститься с ними в безлюдную часть оврага, где она была избита, изнасилована, а потом убита.

А если бы майор Щелкунов не подверг сомнению проведенное до него расследование? Произошли бы еще две трагедии, сломались бы судьбы парней — их посадили бы за преступления, которых они не совершали. И посадили бы надолго… И еще неизвестно, вернулись бы они из мест заключения.

Возможно, что подобная история разворачивается и сейчас с двумя беспечными и простодушным парнями, Степаном Широковым и Галимзяном Хусаиновым, которые, выпив, отправились в соседний поселок Караваево искать приключения на свою голову. И отыскали их в полной мере!

* * *

На следующий день после опознания Хусаинова и Широкова выяснилось, что у Аллы Чумаковой при себе были деньги — более четырехсот рублей, заводская зарплата.

— Возможно, это мотив преступления, — предположила лейтенант Кац и вопросительно глянула на майора Щелкунова.

— Возможно, — вроде бы согласился Виталий Викторович. — Но тогда вот тебе вопрос: откуда парни узнали, что у девушки в кармане находятся немалые деньги? Разве она расплачивалась деньгами где-то в магазине и засветила их перед грабителями? И второе… Куда в таком случае подевались эти деньги? Ведь ни у Широкова, ни у Хусаинова таких денег обнаружено не было? Ведь потратить они их попросту не успели бы.

— Может, они куда-то спрятали эти деньги? — снова выдвинула предположение Зинаида Борисовна.

— До лучших времен, что ли? — глянул на нее майор Щелкунов. — Возникает закономерный вопрос: а зачем? Ведь они были уверены, что убийство и грабеж сойдет им с рук. Широков и Хусаинов были искренне удивлены, когда их задержали… Неразрешенным остается и вопрос: кто и зачем лишил жизни мать-одиночку, оставив малого ребенка сиротой? Неужели поводом для убийства послужили сахар, изюм и сгущенка? Ведь продовольственные карточки уже год как отменили.

Вопросы требовали скорейшего ответа. Но ответов на них пока не находилось…

Лена Ткачева дожидалась подругу у фонтана в Ленинском саду. Сегодня вечером они должны были пойти на каток близлежащего парка «Черное озеро». Но Тамара опаздывала. Прошло десять минут, двадцать, а подруга все не объявлялась. «Вечно она опаздывает, куда бы ни собиралась, — сердилась Елена. — А ведь предупреждала ее, только не опаздывай!»

На катке заиграла музыка: духовой оркестр исполнял вальс «На сопках Маньчжурии». Девушка постояла еще немного, затем решительно зашагала навстречу звукам вальса: если Тамара не пришла, то это совсем не означает, что она должна возвращаться. Конечно же, настроение слегка подпорчено, но ничего не мешает получить удовольствие от катания.

Дорога проходила по безлюдной аллее. Вокруг тишина. Ветки деревьев, покрытые инеем, и заснеженные кусты, произрастающие по обе стороны от тропы, напоминали о какой-то давно забытой сказке, которую ей рассказывала мама. Казалось, вот-вот из-за кустов появится могучий старик Морозко, способный заморозить и запорошить всю землю снегом, но вместо густого баса сказочного старика прозвучал чей-то жалостливый голос, взывавший о помощи:

— Помогите! Девушка, помогите Христа ради!..

Повернувшись, Елена увидела, как из-за кустов к ней навстречу потянулась рука, сквозь ветки просматривалось лицо еще нестарого человека.

— Что с вами? — обеспокоенно спросила Елена.

— Совсем я занемог, помоги выбраться на тропинку.

Лена вплотную шагнула к торчащим веткам и протянула руку, чтобы помочь человеку выбраться из кустов, но мужчина вдруг крепко стиснул ее ладонь и с силой дернул на себя. Девушка, влетев в кусты, едва устояла на ногах.

— Что вы делаете? — негодующе промолвила Елена.

В следующую секунду девушка почувствовала, как сильная широкая мужская ладонь плотно легла на ее рот, перекрыла дыхание. Широко открытыми глазами, наполненными ужаса, она увидела веревку, быстро захлестнувшую ее шею. Елена попыталась просунуть под петлю пальцы, чтобы раздвинуть ее, глотнуть живительного воздуха, но ничего не получилось: удавка стягивала шею все сильнее и сильнее. Закричать и позвать на помощь не получилось. Из горла раздавался лишь сдавленный, испуганный хрип. Глаза вдруг заволокло туманом, легкие, лишившись воздуха, разрывались, ноги все более слабели, пока наконец не сделались ватными. Какое-то время Елене еще хватало сил, чтобы держаться и не упасть. Ее тело еще отчаянно боролось за жизнь, но потом оно обмякло и затихло — сердце перестало стучать. Освобожденная из петли Лена, уже не шевелясь, упала лицом в снег. Убийца, поежившись от зябкого ветра, положил веревочную петлю в карман, немного постоял, поглядывая в разные стороны аллеи, потом стянул с мертвых рук меховые варежки, сунул их в карман; сорвал с головы убитой шапку и сунул ее за пазуху. Неловко ступая в глубокий снег, выбрался из кустов. Красной строкой застыл горизонт — от солнца оставался лишь крохотный огрызок. Времени было около семи вечера…

* * *

Окоченевшее тело Лены обнаружила ненецкая лайка по кличке Малыш. Ее вывел на традиционную вечернюю прогулку старый охотник-промысловик Хадко Яр, около одиннадцати лет находившийся на пенсии и неизвестно каким ветром занесенный из ненецкого поселка Малая Сопка в Казань, то есть без малого за две тысячи километров. Охотник и собака всегда выходили гулять в это время. Собака совершала свои уличные большие и малые дела, Хадко Яр, мудро посматривая на все ее усилия, выкуривал трубку, после чего они возвращались домой. Хадко Яр пил на кухне крепкий чай, а Малыш неизменно глодал кость, изредка поглядывая на хозяина.

Малыш был крупным кобелем темно-коричневого окраса с желтыми выразительными и слегка косящими глазами, плотный телом и крепкий сибирским духом. Совершая прогулку, Малыш, по собачьему обыкновению, обнюхивал все пятна, оставленные другими псами, затем переключался на стволы деревьев и кусты. Так было и в этот раз, с той лишь разницей, что сейчас он вдруг неожиданно застыл и сделал стойку. Заинтересованный хозяин подошел ближе и в рассеивающемся желтоватом свете увидел лежащее в кустах скрюченное женское тело.

Бывший охотник-промысловик тотчас отправился в отделение милиции, располагавшееся неподалеку, и сообщил о страшной находке дежурному. В скором времени в Ленинский сад прибыл оперативник, судмедэксперт и криминалист. Следом, где-то через четверть часа, на место происшествия подъехал начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского управления майор Щелкунов и старший оперуполномоченный отдела капитан Рожнов.

— Удушение петлей, сделанной, скорее всего, из бельевой веревки, — констатировал судмедэксперт, осматривающий труп девушки. — Видите, — указал он Виталию Викторовичу на средней толщины странгуляционную борозду на шее. — Это не леска, тогда борозда была бы тонкой и значительно глубже. Если была бы леска, так она даже кожу бы разрезала. Не шарф и не ремень, не головной платок, свернутый в трубку (такое тоже в нашей практике случалось, тогда борозда была бы широкой), а именно веревка… Какого состава была веревка, сказать пока затруднительно, нужно исследовать под микроскопом. Но частички ткани я уже собрал.

— Что, опять наш убийца? — вопросительно посмотрел на начальника Валентин Рожнов. — И территория его злодеяний, выходит, не только поселок Караваево, но и центр города. Получается, не зря мы сюда приехали.

— Получается, так, — хмуро произнес майор Щелкунов. — Надо осмотреть все вокруг. И повнимательнее! Может, в снегу что-то лежит.

Старательно, едва ли не на коленях, оперативники осмотрели утоптанный снег возле кустов и на аллее. Следы возле убитой девушки — почему-то она была без головного убора и без перчаток или варежек — имелись, благо где-то с середины дня и весь вечер шел легкий снежок. Кто знает, будь она в шапке, возможно, преступник с ней бы не справился и она осталась бы жива. Душить ему было бы труднее… Хотя может быть и другое — убийца забрал ее вещи с собой. Ведь погода не из лучших и с Волги дует холодный ветер.

Внимание майора Щелкунова и опера Валентина Рожнова привлекли следы в непосредственной близости от трупа девушки. Они были явно мужские. Рядом с ними было два углубления круглой формы. Такие же круглые небольшие углубления сопровождали следы той же мужской обуви на аллее. И заканчивались там, где начинались асфальтовые проплешины, не покрытые снегом…

— Видел кругляши? — спросил Рожнова майор Щелкунов.

— Видел, — ответил опер.

— Как ты думаешь, что это за следы? — Виталий Викторович пытливо глянул на Валентина.

— Эти кругляши сопровождают следы обуви. Причем только слева, — уточнил Валентин Николаевич. — Если подобные следы были бы с обеих сторон — это, скорее всего, были бы отпечатки от костылей. А так — наш убийца человек с палочкой. Хромой? — теперь уже старший оперуполномоченный испытующе посмотрел на майора Щелкунова.

— Заметь: шаг правой ноги отчетливее и глубже. И отпечаток ступни полный. А вот левый шаг — неглубокий и короче правого. Вывод — точно хромой и припадает на левую ногу.

Капитан Рожнов, соглашаясь, кивнул. Это было уже кое-что. Неплохая зацепка. Хромых, что ходят с палочками, намного меньше, нежели тех граждан, которые не хромают…

Когда вернулись в управление, то, несмотря на поздний вечер, решили подвести итоги прошедшего дня.

— Итак, что мы имеем, — начал расхаживать по кабинету Виталий Викторович. — Если эксперты подтвердят, что девушку из Ленинского сада задушили той же веревкой, что и Аллу Чумакову недалеко от проходной моторостроительного завода и сторожа продовольственного склада ОРСа Глафиру Хлопченко опять же в Караваеве, то мы имеем три убийства, совершенные одним и тем же человеком. Что мы знаем об удушителе? А знаем мы совсем немного: убийца хромает на левую ногу и ходит с палочкой. В первом случае им были похищены продукты, во втором — деньги, в третьем — пока не выяснено, но вряд ли девушка в зимнее время была без головного убора и без перчаток или варежек.

— Этот, как его, Галимзян Хусаинов, которого мы взяли в поселке имени Серго Орджоникидзе, он ведь тоже хромает на левую ногу, — заметил капитан Рожнов.

— Это простое совпадение, Валентин, — глянул на старшего опера майор Щелкунов. — Интересное, но — совпадение. В нашей профессии такое случается… Да и ходит этот Хусаинов без палочки. Но на момент убийства девушки в Ленинском саду они с приятелем пребывали у нас в камере временного содержания. И убить эту девушку не могли. Кстати, личность ее удалось установить?

— Да, — ответил капитан Рожнов. — Опер местного отделения милиции, бывший на месте преступления, сказал, что ее зовут Елена Ивановна Ткачева. Она студентка университета, девятнадцать лет.

— Что она делала вечером в Ленинском саду? — поинтересовался Виталий Викторович.

— Подругу ждала. Они вместе должны были отправиться на каток, — ответил Валентин Николаевич.

— Это тебе тоже местный опер сказал?

— Да.

— Когда он успел все это выяснить? — заинтересованно спросил майор Щелкунов.

— Да все в течение часа после обнаружения трупа девушки, — пояснил Валентин Николаевич. — Сходил к родителям девушки, они ему об этом и рассказали.

— Понятно, — раздумчиво произнес Щелкунов. — Шустрый опер. Как его зовут?

— Старший лейтенант Кулич, — ответил Валя Рожнов.

— Кулич? — переспросил Виталий Викторович, приподняв брови.

— Так точно, — по-военному ответил старший оперуполномоченный. — Фамилия его Кулич…

— Запомни его. Может, в отдел его к себе перетащим. Если штатную единицу выбью…

— Считайте, что запомнил, — последовал незамедлительный ответ.

Майор Щелкунов немного помолчал, глядя в окно. За окном на серое небо в полнейшем одиночестве взошла зеленая звезда. Начиналась рядовая декабрьская ночь, в которую лучше не выходить из дома. Днем еще куда ни шло — обычно минус три-четыре градуса, но вот ближе к вечеру температура значительно падает и ночью может достигать минут пятнадцати. В демисезонном пальто можно промерзнуть насквозь и заболеть. Ладно бы рядовой простудой, а то запросто можно схватить и воспаление легких, что нередко случается в первый месяц зимы…

— А как ты думаешь, почему он нападает только на женщин? — отвернувшись от окна, спросил Виталий Викторович.

— Тут два варианта, — немного подумав, ответил Валентин. — Как инвалид, физически он слаб. На мужиков нападать опасается. Это первый вариант. Второй — убийца как-то зациклен на женщинах, ненавидит их, возможно, что он немощный с женщинами. Ему нравится на них нападать, от этого он получает какое-то удовольствие.

— Он же их не насилует, какое тут может быть удовольствие? — поднял в удивлении брови Виталий Викторович.

— Не насилует физически… А вот в мыслях… У-у-у, — закатил глаза Валентин. — Он творит с ними невесть что!

— Считаешь, он какой-то извращенец? — покосился на старшего опера Щелкунов.

— Это только предположение, как там оно обстоит в действительности, пес его знает, товарищ майор, — ответил капитан Рожнов. — Поймаем — узнаем…

Утром следующего дня, в восемь часов пятнадцать минут, перед самым началом совещания стали известны результаты проведенной экспертизы. Негромко постучавшись, в кабинет Щелкунова вошел невысокий худенький мужчина в костюме серого цвета — еще лет двадцать тому назад его одежда вышла из моды, что не мешало ему содержать ее всегда в опрятности. Это был эксперт Малаев, которого редко называли по званию, чаще всего по имени и отчеству. Возможно, потому, что он был едва ли не самым возрастным сотрудником в управлении, но, скорее всего, так его величали из уважения к высочайшему профессионализму. Более дотошного человека трудно было встретить. Его работа оставалась для него и любимым делом, и хобби.

— Что скажете, Игорь Сергеевич? — спросил Щелкунов.

Положив на стол тонкую белую папку, завязанную белыми тесемками, эксперт просветил:

— Веревка, которой была задушена студентка Лена Ткачева, идентична той, что были задушены работница моторостроительного завода Алла Чумакова и сторож продовольственного склада ОРСа Глафира Хлопченко. В материале у меня все написано: какой материал я изучил, каким оборудованием воспользовался. Пришлось потрудиться… Если возникнут какие-то вопросы, буду готов ответить.

Майор Щелкунов и капитан Рожнов переглянулись. Догадка подтвердилась официально.

— Получается, что преступник всегда носил веревку с собой?

— Я даю только результат экспертизы… Хотя если бы я был следователем, то, наверное, так бы и предположил.

— Ознакомлюсь, Игорь Сергеевич.

Кивнув на прощание, эксперт вышел из кабинета начальника отдела по борьбе с бандитизмом.

Следовало крепко подумать, что можно сделать в плане оперативно-розыскных действий, зная, что всех трех женщин убил один и тот же человек и, скорее всего, орудие убийства — а это кусок бельевой веревки — он постоянно носит с собой.

Задержанных жителей городского поселка имени Серго Орджоникидзе Степана Широкова и Галимзяна Хусаинова выпустили, сказав им на прощание несколько напутственных слов. Сводились они к тому, что не следует колобродить по вечерам пьяными, да еще в чужом районе. Если выпил, так сиди дома и не ищи приключений на свою голову…

Следовало искать хромого. Но возникает вопрос: где именно? Первые два преступления совершены хромым убийцей в городском поселке Караваево — промышленном районе, еще лет двадцать пять назад являвшемся настоящим пригородным поселком, не входящим в городскую черту. Но третье нападение на девушку преступный хромец осуществил в Ленинском саду, недалеко от городского парка «Черное озеро», неподалеку от кремля. То есть в самом что ни на есть центре города, причем довольно людном. Значит, преступник хорошо ориентируется в городе, и наверняка он местный. Но что это дает? Ровным счетом ничего. Неужели остается лишь дожидаться очередного убийства в надежде на то, что зловещий калека все-таки допустит ошибку и оставит на месте преступления более существенные улики, нежели следы от своей клюки? А душегуб должен совершить ошибку, ведь он почувствовал свою безнаказанность, каждый его шаг будет все более наглым, чем предыдущий, и менее просчитанным.

* * *

За годы войны инвалидов — хромых, безногих, безруких, одноглазых и ослепших, пришедших с фронта к родному порогу, — в городе насчитывалось многие тысячи. Трехсот рублей, полученных от государства на проживание, не хватало (ровно половина суммы заработка низкоквалифицированного рабочего — тут даже на папиросы не хватит!), а потому калеки выживали, как могли: создавали рабочие коммуны по пошиву одежды и продавали свой товар на базарах, работали часовщиками или сапожниками. Иных, не сумевших отыскать себя в мирной жизни, можно было встретить в поездах: одни играли на гармошках (часто в парадной форме и при орденах), прося за свое музыкальное выступление на пропитание; вторые ходили из вагона в вагон, держа в руке фуражку для подаяния; третьи оставались у дверей, ненавязчиво просили курево или лишнюю копеечку. Немало их было и на вокзалах. Часто инвалиды собирались в большие группы и, стараясь никому не досаждать, просто напивались горькой, делясь довоенными и военными воспоминаниями, в которых они были молоды, задорны и здоровы, и тихо засыпали на виду у всего общества.

Часто инвалиды уходили в запой, пытаясь хотя бы на короткое время позабыть о своей горемычной судьбе; некоторые и вовсе покидали дом, чтобы не стать обузой для близких. Тогда матери, обеспокоенные пропажей сыновей, выходили на их поиски, чтобы на сгорбленных спинах приволочь их в родные стены.

Инвалиды, калеки и были настоящим лицом послевоенного города. Поговаривали, что скоро их должны собрать всем скопом и увезти куда-то в приюты, где о них будут заботиться.

Горожане в своем отношении к инвалидам делились на две группы: одни старались их не замечать или стыдливо отводили глаза в сторону; другие старались помочь всем возможным — деньгами, продуктами одеждой; находили для обездоленных сочувствующие и теплые слова. Не смущаясь, приводили такого калеку в квартиру, где отскребали его от грязи, мыли, причесывали, делились последним, старались, чтобы хотя бы на короткое время он почувствовал себя хоть кому-то нужным. Среди сердобольных было немало женщин (их милосердие вообще творит чудеса!), тоскующих по убитым сыновьям и пропавшим мужьям. Всю свою нерастраченную доброту они передавали инвалидам, встреченным где-то во дворах, ютившимся в сараях, или у храмов, просившим милостыню. А что, если изверг, пользуясь своей обезображенностью, убивал именно таких сострадательных женщин, поделившихся с ним куском хлеба и предоставивших на какое-то время свой кров, или девушек, проявивших к нему сочувствие?

Вполне рабочее предположение, и его следовало проверить. Преступно сидеть и дожидаться, когда убийца отыщет очередную жертву.

Печальная новость о том, что какой-то злодей убивает девушек и женщин, быстро распространилась по городу. Горожане стали вести себя осмотрительнее, старались меньше доверять чужакам. В самом городе увеличилось количество патрулей, для чего привлекали даже воинскую часть МВД. Часть милиционеров переодели в гражданскую одежду, и они ходили по двое и даже по трое, заглядывая в темные дворы и переулки, в самые отдаленные и криминогенные районы города. Их можно было распознать в массе людей по острым пристальным взглядам, которыми они оценивающе смотрели на проходящих мимо мужчин. Однако Казань — город большой, а штат милиционеров ограничен — все улицы патрулями не охватишь. Подключили к розыску даже опытных оперативников-сыскарей. Побросав свои текущие дела, которых у каждого из них было не одно и не два, они неустанно рыскали по городу, разыскивая хромого… Вот если бы еще знать, где искать этого злодея! Тогда бы точно хромому убийце было несдобровать, опера — ребята боевые, тертые и непременно в скором времени разыскали бы хромца. Иногда они приводили в отделение какого-нибудь инвалида, но, основательно допросив его, отпускали. Опять не тот! Результат покуда был нулевой…

В десятых числах декабря к розыскной операции решили привлечь сотрудниц уголовного розыска. Отбирали их скрупулезно. Одним из главных критериев отбора было условие, чтобы сотрудница была миловидной, молодой и могла постоять за себя. На всякий случай каждая из них была вооружена ножом. Девушки и женщины должны были играть роль подсадных уток. Напросилась участвовать в операции и лейтенант Зинаида Кац. Как ее только не уговаривал отказаться от этой затеи майор Щелкунов, молодой следователь твердо стояла на своем. Виталий Викторович и Зинаида Борисовна стали встречаться, они даже собирались зарегистрировать брак — и майор просто по-человечески беспокоился за жизнь возлюбленной. Вот так, перед самой свадьбой, взять да и потерять невесту, отдав ее в руки хромого душителя, — этого Виталий Викторович не смог бы простить себе до конца своих дней.

Учитывая, что в первом случае, когда хромой напал на охранницу склада ОРСа моторостроительного завода Глафиру Хлопченко, преступник позарился на продукты, во втором — на деньги Аллы Чумаковой, а в третьем — на предметы одежды студентки Елены Ткачевой, все подставные девушки были хорошо, можно было даже сказать, с некоторым изыском одеты. Их одежда должна была свидетельствовать об их материальном достатке, что и должно было спровоцировать убийцу совершить преступление. Плюс в руках у них были сумки с продуктами. Вроде бы все было предусмотрено для того, чтобы убийца клюнул…

Конечно, девушек прикрывали опера в гражданской одежде, неотступно наблюдающие за ними и готовые в любой момент поспешить им на помощь. За Зинаидой Кац присматривали капитан Рожнов и опер старший лейтенант Федор Гапоненко, новый человек в отделе Щелкунова, рекомендованный самим начальником городского уголовного розыска подполковником Фризиным.

Местом прогулок для Зинаиды Борисовны был выбран сад «Эрмитаж», находившийся, как и Ленинский сад, и парк «Черное озеро», в центральной части города. Весьма темноватое место, заросшее старыми липами. До сорок первого года в нем располагались летний театр и эстрада с собственным оркестром. По аллеям и тропинкам сада прогуливались казанцы, отдыхающие от напряженной трудовой недели, и мамы с малыми детьми. И вообще, некогда сад «Эрмитаж» был одним из главных мест отдыха горожан. За годы войны парк одичал, если и посещался, так только влюбленными парочками, да вот еще выпивохами, склонными к некоторой романтике. Сад «Эрмитаж» был весьма подходящим местом — как считало милицейское начальство — для совершения преступлений.

Первое по счету дефилирование Зинаиды Борисовны по аллеям и тропинкам сада прошло безрезультатно, если не считать того, что двое молодых людей пытались с ней познакомиться, но парни явно не попадали под категорию подозреваемых. Навстречу ей всего-то попалось не более десяти-двенадцати человек, торопившихся пройти сквозь парк, чтобы сократить расстояние от улицы Щапова до улицы Некрасова. Зинаиде Кац даже понравилось прогуливаться вечерами, одетой в дорогое пальто и обутой в новые зимние меховые ботинки, обращая на себя внимание проходящих мимо мужчин (даже с женами). Второй раз прогулка случилась намного хуже. Время прогулки уже подходило к концу, когда за ней увязался большущий мужик в телогрейке и ватных штанах. Он шел от нее в отдалении: не подходил близко, но и не отставал далеко. Заметив преследование, Зинаида несколько раз меняла маршрут и сворачивала на другие аллеи, после чего и мужчина в телогрейке и ватных штанах сворачивал за ней следом. Неизвестный явно преследовал ее, наверное, выжидая подходящий момент для нападения.

Через четверть часа лейтенант Кац ощутила страх. Липкий. Противный. Неотступный. Парализующий волю. От него в руках сделалась слабость, а ноги стали ватными и непослушными. А ведь она считала себя женщиной волевой и сильной, знающей, чего она хочет от жизни, неотступно следовавшей за своей мечтой. Если бы ей вдруг пришлось убегать от подозрительного мужчины, то она вряд ли сумела бы пробежать даже пару десятков шагов на обмякших ногах (хорошо, что Щелкунов не видит ее состояния)…

А что, если сейчас мужчина погонится за ней, затем накинет ей на шею веревку и станет душить, а капитан Рожнов и старший лейтенант Гапоненко замешкаются — и она погибнет раньше, чем к ней прибегут на выручку? Большущий мужик сдавит ее шею, она попытается сопротивляться, но все ее усилия будут безуспешны, затем в глазах помутнеет, и она лишится сознания, а вместе с ним и жизни… Интересно, будет ли плакать майор Щелкунов? Скорее всего, нет. Ведь мужчины не плачут…

То, что мужчина в ватных штанах и телогрейке был без палочки и совершенно не хромал, ничуть не убавляло чувства страха от усиливающейся опасности: может, душегуб и не хромец вовсе, а просто представляется таким, чтобы запутать следствие? Зинаида Борисовна невольно прибавила шагу. Здоровенный мужик в телогрейке и ватных штанах тоже пошел быстрее. Даже быстрее, чем двигалась Зинаида. Расстояние между ними стало заметно сокращаться. Минуты через две мужчина почти настиг Зинаиду. Но она остановилась и резко обернулась:

— Что вам от меня надо?

Остановился и мужчина. Выглядел он обескураженным.

— Да вот гадаю, вы это или не вы…

— Это я, — ответила Зинаида Борисовна.

— Нет, это не вы, — смущенно ответил мужчина.

— Очень даже я, — промолвила лейтенант Кац.

Страх улетучился, как если бы его не было вовсе. Лицо мужчины выглядело добродушным и немного смешным. Вряд ли у такого человека поднимется рука на женщину. Теперь ситуация с преследованием показалась ей комичной. Зинаида даже улыбнулась, наблюдая за неуклюжестью мужчины.

— Да нет, это не вы. Но очень похожи на Машеньку Игумнову, — тоже улыбнулся мужик в телогрейке и ватных штанах. И добавил: — На стройке я работаю, со второй смены иду, вот поэтому у меня такой вид… Думал, что это она, просто не смел подойти… Когда-то она мне очень нравилась, еще со школы. Но как-то у нас не сложилось. Я сейчас один, овдовел… Слышал я, что и она сейчас одинока. Мы могли бы составить очень хорошую пару. У нас бы с ней все заладилось. Извините. Я вас, кажется, напугал.

Зинаида кивнула:

— Ничего. — И огляделась по сторонам. — Пойду я, хорошего вам вечера.

Рожнов и Гапоненко были неподалеку и искоса поглядывали на Зинаиду и крупного прохожего. Если бы мужчина, что за ней шел, набросился на нее, они бы подоспели вовремя…

Подсадные утки в разных концах города прогуливались почти неделю, но никаких результатов это мероприятие не принесло. Калека снова всех перехитрил. На этот раз он совершил убийство в квартире. Где, конечно, никаких патрулей, оперуполномоченных и подсадных уток быть не могло…

* * *

Марине Валерьевне Болдыревой неделю назад стукнуло ровно тридцать лет. День рождения она праздновала скромно: пригласила двух самых лучших подруг, с которыми вместе работала. Те пришли не одни — с мужьями, а вот сама виновница торжества была одна. Своим подругам она не завидовала, но между тем легкая грусть в ее глазах не исчезала весь вечер, хотя посидели они вполне весело, непринужденно разговаривали о разном, спели несколько застольных песен и даже потанцевали под песню «В городском саду играет духовой оркестр» в исполнении земляка, уроженца города Казани, Георгия Виноградова, обладавшего удивительным лирическим тенором. Когда гости ушли, что случилось уже в первом часу ночи, Марина Валерьевна помыла посуду и долго не могла уснуть. Вспомнился ее парень, Валера Кантемиров. В августе сорок первого он ушел добровольцем на войну и пропал. Ни единой весточки от него не пришло. Как будто его никогда и не было…

В сорок шестом году у Марины Болдыревой завязались отношения с одним капитаном-фронтовиком. Он с полгода как был демобилизован из армии и пока не нашел себе места в гражданской жизни. Сожительствовали они месяца два. Отставной капитан попивал, а однажды, крепко напившись, поднял на Марину руку, после чего отношения резко закончились. Капитан потом обивал пороги дома Марины, извинялся, даже стоял на коленях, вымаливая прощение, однако Марина Болдырева осталась неумолимой.

По прошествии недели после дня рождения Марина познакомилась с мужчиной лет тридцати восьми, приятной наружности. Случилось это так. Она и мужчина, что шел впереди, выходили из продуктового магазина. Мужчина был с палочкой и заметно прихрамывал на левую ногу. Пройдя от дверей магазина шага три, он вдруг поскользнулся и неловко упал, выронив трость, которая отлетела метра на два. Марина Валерьевна помогла мужчине подняться, сходила за палкой и вручила ее мужчине. За что, естественно, он был очень ей благодарен. Какое-то время идти им нужно было в одну сторону, и как-то сам собой завязался разговор. Мужчина — он представился Станиславом Егоровичем — оказался интересным собеседником: занимательно рассказывал о городских дворцах и соборах, о татарских мечетях, о Казанском кремле и событиях, связанных с историей города.

— А что у вас с ногой? Вас ранило на фронте? — участливо поинтересовалась Марина и получила исчерпывающий и по-военному четкий ответ:

— Так точно. Меня ранило осколком от снаряда пятидесятимиллиметровой противотанковой пушки, когда мы освобождали город Смоленск. С тех пор и хромаю. Хотя могло быть куда хуже…

Когда пришла пора расставаться, Станислав Егорович, по-мальчишески потупив взор, робко произнес:

— Как вы смотрите на то, чтобы нам увидеться завтра. Скажем, в половине шестого вечера у кинотеатра «Вузовец» на Бутлерова. Я куплю билеты…

Марина Болдырева не переносила нахалов и терпеть не могла самоуверенных наглецов. И потому ей весьма импонировала почти ребячья нерешительность ее нового знакомого. Определенно такому мужчине можно доверять: он не станет напиваться до свинячьего состояния, не будет употреблять в разговорной речи матерные слова и не поднимет руку на женщину. Поэтому, подумав всего-то секунду, она с готовностью ответила:

— Ничего не имею против.

— Тогда до завтра? — с некоторой долей вопросительной интонации произнес Станислав Егорович.

— До завтра, — утвердительно ответила Марина Валерьевна.

* * *

Марина пришла ровно в половине шестого. Станислав Егорович был уже у дверей старого кинотеатра, некогда известного как театр «Мулен Руж». Когда-то в нем игрались антрепризы и репертуарные спектакли, выступали местные циркачи и заезжие певцы и певички — «проездом из Парижу». Кинематографическая история театра началась еще задолго до революции, и кинотеатр, сменив несколько названий, остановился на названии «Вузовец». Возможно, потому, что находился близ Государственного финансово-экономического института имени В. В. Куйбышева.

В этот день показывали приключенческий фильм «Пятнадцатилетний капитан» с совсем еще юным Всеволодом Ларионовым в главной роли. После фильма они немного погуляли по близлежащему саду «Эрмитаж», поделились впечатлениями о фильме, который обоим понравился, и Станислав Егорович проводил Марину домой, условившись встретиться через день вновь.

В следующее воскресенье Марина Валерьевна после недолгих внутренних колебаний пригласила своего ухажера домой. «Ну и что с того, что он хромой, — рассуждала молодая женщина. — Главное, чтобы человек был хороший. А Станислав Егорович очень хороший. А как он интересно рассказывает, а сколько в нем такта. Ни разу не позволил себе ничего лишнего, ни в поведении, ни в словах…»

В тот солнечный воскресный день ее видели живой в последний раз: она покупала в продуктовом магазине недалеко от дома водку, хлеб и колбасу. Именно поэтому позже, когда все случилось и было заведено уголовное дело, вывод напросился сам собой: Марина Болдырева, несомненно, кого-то ожидала в гости…

Станислав Егорович пришел с цветами и бутылкой марочного вина. Поужинали, выпили, легли на диван. Но, вместо того чтобы приступить к бережным любовным прикосновениям, аккуратно снимая с Марины одежду, ухажер, назвавший себя Станиславом Егоровичем, достал из кармана брюк посеревший кусок бельевой веревки и накинул его на шею ничего не подозревающей женщины. Скалясь то ли от ярости, то ли от наслаждения, пронизывающей его изувеченное тело, он затягивал узел на шее женщины все туже и туже. Последнее, что видела в своей жизни Марина Болдырева, это какие-то неясные блики на потолке…

Убийца вырвал из ушей жертвы ажурные серебряные сережки тонкой работы, снял с шеи гранатовые бусы и ушел, никем не замеченный, поскольку поквартирный опрос соседей в доме после приезда на место убийства милиционеров абсолютно ничего не выявил. А тело Марины Валерьевны обнаружила пожилая соседка. Она возвращалась домой из гостей и увидела, что дверь в квартиру Болдыревой приоткрыта. Соседка осторожно вошла в коридор и позвала:

— Марина! Ты дома?

На ее оклик никто не отозвался. Тогда соседка шире открыла дверь и вошла в коридор, вновь позвала соседку — и опять тишина. Тихонько ступая по паркету, она прошла в комнату и увидела ноги в дорогущих фильдеперсовых чулках. Она сделала еще шаг, и ее взору предстала ужасающая картина: Марина Болдырева лежала на полу мертвой, ее голова была неестественно вывернута набок, а на шее виднелась красная узкая борозда.

В какой-то момент пожилая женщина захотела закричать от увиденной жути, но голос пропал, а когда самообладание понемногу вернулось, она зажала рот ладонью и тихо попятилась к выходу. Окончательно пенсионерка пришла в себя не сразу. Присев на стул и заперев за собой дверь, молча осмысливала увиденное. Потом подошла к телефону, стоявшему на тумбочке, набрала номер телефона милиции и сбивчивым голосом сообщила о случившейся трагедии дежурному.

Через полчаса в квартиру Болдыревой заявилась следственно-оперативная группа из городского управления МВД во главе с начальником отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством майором Щелкуновым (теперь всякие удушения в городе не проходили мимо внимания Виталия Викторовича, а тут удушение бельевой веревкой). Вместе с ним прибыли старший оперуполномоченный отдела капитан Валентин Николаевич Рожнов, судмедэксперт Малаев, криминалист Булич и лейтенант Зинаида Борисовна Кац в качестве следователя.

На первый взгляд случившееся удушение очень походило на первые три преступления, два из которых были совершены в городском поселке Караваево и третье — в Ленинском саду в самом центре города.

Когда майор Щелкунов вошел в квартиру Болдыревой, то увидел в центре комнаты стол. На нем стояла наполовину опорожненная бутылка водки, полбутылки марочного вина; сковородка с остатками жареной картошки, несколько кружочков колбасы и куски нарезанного хлеба. В небольшой синей вазочке лежала горсть карамельных конфет и несколько овсяных печений. В двух шагах от стола покоилось тело хозяйки, очевидно, в предсмертных судорогах сползшее с дивана. Женщина, скорее всего, была одета в свое лучшее платье, поскольку вряд ли ходят дома в кашемировых платьях ярких расцветок. А уж чулки из тонкой трикотажной ткани, стоившие на черном рынке (да еще не всегда и бывают) умопомрачительных денег, надевают вообще в исключительных случаях. А точнее — когда хотят произвести на мужчину самое благоприятное впечатление. Глаза жертвы были полуоткрыты, рот также наполовину открыт, будто хозяйка намеревалась что-то сказать, да так и застыла, не издав ни звука. На шее краснела так называемая странгуляционная полоса, указывающая на то, что в квартире произошло удушение.

— А это что такое? — Капитан Рожнов нагнулся и поднял с пола заводской пропуск. Он лежал возле ножки стола и был почти незаметен.

— Молодец! — похвалил подчиненного и друга майор Щелкунов. — Я же говорил, что преступник обязательно совершит какую-нибудь роковую ошибку, почувствовав свою безнаказанность. Вот и совершил…

— Может, настоящий преступник, убив женщину, просто подкинул чужой пропуск? — сделал предположение Валентин Рожнов. — Такое ведь тоже случается.

— Вполне возможно, — согласился Виталий Викторович. — Вот ты и займешься этим. Проверь все обстоятельно!

Майор Щелкунов внимательно посмотрел на фотографическую карточку на пропуске. На него смотрел мужчина годов сорока или около того с залысинами на лбу, глубоко посаженными глазами и довольно большим носом. Уши его топорщились, несмотря на то что он явно старался прикрыть их редкими белесыми волосами. Красавчиком такого мужчину даже с большой натяжкой назвать было нельзя. Но женщины по своей природе непредсказуемы, часто иррациональны, зачастую доверяют инстинктам, и, поставь рядом писаного красавца, сложенного, как Геркулес, и такого вот квазимодо, не всякая из них выберет раскрасавца. А если поинтересоваться у нее, почему ее выбор остановился именно на страшиле, так она, скорее всего, затруднится ответить…

Майор Щелкунов еще какое-то время смотрел на фотографическую карточку на пропуске, затем вслух прочел:

— Пятизадов Модест Филиппович. Ну и фамилия, однако, ему досталась, — невесело заметил он. — Если покопаться в истории его предков, так наверняка вылезут какие-нибудь невероятные сказания. — После чего передал пропуск Валентину Рожнову: — Действуй!

— Есть!

Мудрствовать лукаво капитан Валентин Рожнов не пожелал (пошел по кратчайшему пути), просто заявился к Пятизадову на квартиру вместе с двумя подручными и, как только тот открыл ему дверь, задержал его, чтобы препроводить в городское управление милиции.

— На каком основании вы меня задерживаете? — пытался хорохориться Пятизадов, но даже не умудренному жизненным опытом человеку было бы ясно, что тот очень напуган. Если не сказать, что панически.

Капитану Рожнову пришлось удовлетворить любопытство задержанного. Прежде чем распахнуть дверь и выйти на лестничную клетку, он холодно разъяснил:

— Вы задержаны по подозрению в убийстве гражданки Марины Болдыревой.

Лицо Пятизадова покрылось бледностью.

— Но я никого не убивал.

— Это вы нашему следователю расскажете, — отреагировал на заявление задержанного мужчины Валентин Рожнов. — А вообще я бы посоветовал вам поразмыслить над чистосердечным признанием. Есть вероятность, что суд учтет ваше чистосердечное признание и может сократить срок пребывания в заключении… У нас уже достаточно доказательной базы, чтобы отправить вас за решетку на долгие годы.

Задержанный уронил голову на грудь, а затем в сопровождении двух сержантов стал спускаться вниз по ступеням лестницы. Около дверей в подъезд Пятизадов вдруг оттолкнул одного милиционера, ударил в лицо другого, с силой пнул дверь и вылетел на улицу. Ему удалось пробежать всего-то пару десятков шагов: капитан Рожнов, мгновенно припустивший следом, быстро догнал Пятизадова и толкнул его в спину. Потеряв равновесие, Пятизадов запнулся и упал. После чего был тотчас жестко скручен озлобившимися милиционерами и доставлен в городское управление МВД.

На следующее утро Модеста Филипповича Пятизадова привели в допросную комнату, где уже находилась следователь отдела лейтенант Зинаида Кац. В уголке примостился начальник отдела майор Щелкунов, изъявивший желание присутствовать при допросе.

После ряда формальных вопросов подозреваемому Зинаида Борисовна спросила:

— Вам знакома Марина Валерьевна Болдырева?

— Да, я ее знаю, — после недолго молчания ответил Пятизадов.

— Кем она вам приходится?

— Мы вместе работаем. Так сказать, коллеги.

— Что вы делали в квартире Марины Валерьевны вчера вечером? — заглянула в глаза подозреваемого следователь Кац, пытаясь разглядеть в них страх и беспокойство.

— Ничего, — умело изобразил удивление Модест Филиппович. — У Болдыревой я вчера не был.

— А когда были? — поинтересовалась Зинаида Борисовна, осознавая, что подозреваемый поддерживает диалог.

— Давно, — безразлично ответил Пятизадов. — Я уже и не припомню, когда именно.

— А вы постарайтесь, пожалуйста, — вежливо настаивала лейтенант Зинаида Кац. — Это очень важно для нас, — добавила она со значением. — Да и для вас тоже…

Модест Филиппович закатил под лоб глаза, с полминуты помолчал. В это время он походил на школьника, забывшего урок и пытающегося его вспомнить. Затем негромко произнес:

— Нет, не помню…

— Тогда подскажите, — после недолгой паузы произнесла Зинаида Борисовна, — каким образом ваш рабочий пропуск оказался в квартире Марины Болдыревой в день ее убийства?

— А мне откуда знать? — пожал плечами Модест Филиппович. — Может, он там уже месяц валяется. Или два. А может, кто-то специально его подкинул…

В это время в допросную комнату вошел капитан Рожнов и что-то сообщил на ухо майору Щелкунову. Тот кивнул и с интересом уставился на Модеста Пятизадова.

— А хотите, мы сейчас устроим вам очную ставку со свидетелем, который видел, как вы вчера вечером выскочили из подъезда, где жила Марина Болдырева, буквально как ошпаренный? — произнес из своего угла Виталий Викторович, продолжая в упор смотреть на Модеста Филипповича. — И вам придется еще отвечать и за ложные показания. Хотите?

Пятизадов молчал.

— Так хотите? — переспросил задержанного мужчину майор Щелкунов, не сводя с него взора.

— Нет, — тихо ответил Модест Филиппович и опустил голову. — Был я вчера у Марины…

— Убили зачем? — задал новый вопрос майор Щелкунов.

— Я не убивал, — продолжал упорствовать Пятизадов.

— А кто тогда убил? — поднял брови Виталий Викторович.

— Мне неизвестно. Я пришел к ней, чтобы занять денег. Она понимающая была женщина, никогда не обманывала, а потом я всегда долг вовремя возвращал, — сообщил Модест Филиппович. Говорил негромко, с чувством, упрекнуть его в неискренности было сложно. — Подхожу к дверям ее квартиры — щель в два пальца. Отворяю дверь, вхожу. «Марина, — зову, — где ты?» А она молчит, не откликается. А потом ноги ее вижу. Я еще тогда подумал, чего это она вдруг на полу сидит. Делаю шаг… А она, оказывается, не сидит, а лежит. Мертвая уже…

— Вы к ней подходили?

— Нет, — отрицательно покачал головой Пятизадов.

— Тогда откуда же вы могли знать, что женщина неживая?

— На фронте насмотрелся на покойников. Ошибиться не мог. Глаза с какой-то поволокой, что ли… Веки слегка прикрыты, а глаза куда-то вдаль смотрят. — Тут мужчина заволновался, сбился и неожиданно умолк. На его поседевших висках в такт биению сердца быстро пульсировали тонкие синие жилки.

Молчал он минуты три, словно собираясь с мыслями. Все это время Зинаида Кац и Виталий Викторович терпеливо молчали, понимая его состояние. Или делая вид, что понимают.

Наконец Пятизадов продолжил глуховатым голосом:

— Я, как увидел ее мертвой, испугался сильно. Понял, что убили ее. И как это понял — ноги в руки и бежать! Очевидно, тогда в спешке я свой заводской пропуск и выронил…

Модест Филиппович замолчал снова и посмотрел сначала на майора Щелкунова, а потом перевел взгляд на лейтенанта Зинаиду Кац. В его глазах застыл невысказанный вопрос: «Ну вы что, мне не верите, что ли?»

«Нет, не верим», — хотелось высказаться Зинаиде Борисовне, но она удержалась. Иногда молчание бывает более красноречивым, нежели слова. А потом она произнесла с некоторым сомнением:

— Складно у вас получилось, гражданин Пятизадов… У меня тогда к вам будет вопрос… На который я так и не получила от вас достоверного ответа. — Чуток подавшись вперед, следователь Кац в упор посмотрела на Пятизадова. — Почему вы пытались сбежать от нашего сотрудника, если вы не причастны к смерти пострадавшей Болдыревой?

— Испугался, — едва ли не шепотом произнес Модест Филиппович. Слова, прозвучавшие приглушенно, лицо, будто бы скривившееся от боли, могли свидетельствовать о том, что он говорил правду.

— А в милицию почему не позвонили?

— Так говорю же, испугался… Боялся, что на меня подумают, будто это я Марину придушил.

— Придушил? — прищурилась следователь лейтенант Кац. — А откуда вы знаете, что Болдыреву задушили? — задала она вопрос, на который Пятизадов, как рассчитывала Зинаида Борисовна, затруднится ответить или сморозит какую-нибудь изобличающую его глупость. Однако ее надежды не оправдались.

— Так я же видел у нее на шее… это… полосу красную. Она же явно от удавки была. Потому и понял, что Марину убили… — вполне резонно ответил Модест Филиппович.

— Кого-нибудь видели в подъезде или около дома, когда выходили от Болдыревой? — спросил из своего угла майор Щелкунов и услышал то, что готов был услышать:

— Нет, не видел. Да и не выходил я, а выбегал, ничего вокруг не видя, — развел руками Модест Филиппович. — Я тогда мало что соображал… Пройти всю войну, чтобы уже потом сесть в тюрьму за чье-то преступление, было бы большой несправедливостью. В себя я пришел, когда на полкилометра, наверное, от ее дома отбежал.

Пятизадов замолчал и повесил голову. Почему-то ему хотелось верить…

* * *

— Ну, что думаешь о том, что услышала? — спросил Зинаиду Кац начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского управления МВД, когда охрана увела подозреваемого.

— Не знаю, — пожала плечами Зинаида. — Вроде искренен. И мотив убийства неясен. Может, правду говорит, что не он убивал…

— А может, у него с Болдыревой были какие-то особые отношения? К примеру, любовь у них была или еще нечто похожее. Словом, встречались они… Потом она дала ему от ворот поворот по неясным для него причинам. С женщинами подобное случается. Надоел он ей или разлюбила… Вот Пятизадов и явился к ней, чтобы выяснить причины ее охлаждения к нему… Болдырева ему что-то такое резкое ответила, на что тот оскорбился, крепко завелся, затем пришел в ярость: как так, она с ним не хочет быть дальше? Ведь все же хорошо было! Ну и накинул ей на шею удавочку, которую загодя припас. Поскольку держал в мыслях неблагоприятный для себя исход их разговора. Чем тебе не мотив? — посмотрел на Зинаиду Виталий Викторович.

— Если учитывать этот мотив, то вроде бы все сходится…

— Но ведь этот Пятизадов не хромает и с палочкой не ходит…

— Так что это не наш душитель? — приподняла в удивлении брови следователь Кац.

— Вопросы остаются. До этого случая душитель дома своих жертв не убивал, — заметил майор Щелкунов.

— Значит, все-таки не наш? — уже с иной вопросительной интонацией повторила Зинаида Борисовна.

— Возможно, и не наш, — отозвался майор Щелкунов.

— Или, когда надо навести тень на плетень, он хромает, а когда не нужно, то не хромает, — заметила Зинаида Кац.

— Так тоже может быть, — согласился Виталий Викторович.

— Так он убил или не он? — задалась главным на данный момент вопросом лейтенант Кац.

— Будем выяснять, — ответил майор Щелкунов и мягко положил руку на плечо девушки: — Главное — без скоропалительных решений…

Модест Филиппович работал заместителем начальника сборочного цеха конвейеров завода «Серп и Молот». У руководителей предприятия он числился на хорошем счету, имел репутацию профессионала, и таким человеком дорожили. Был в его биографии эпизод, когда он хотел перейти на военный завод № 708, созданный на базе эвакуированного в 1941 году из Ленинграда филиала завода № 379 Наркомата авиационной промышленности СССР. Но начальство отыскало подходящие слова, чтобы он пересмотрел свое решение и остался. Поговаривали, что его планировали поставить начальником производственно-диспетчерского отдела, где куда больше заработная плата и высокие премии. Однако в силу каких-то причин с назначением не торопились.

Как выяснилось, заводского пропуска Пятизадов не терял. Так что его слова о том, что его рабочий пропуск мог проваляться месяц в квартире Болдыревой, не имели никакого реального подтверждения. Иначе бы на завод, который по-прежнему считался режимным, Модест Филиппович не сумел бы попасть. В случае отсутствия основного пропуска ему выдали бы временное удостоверение. Отсюда следовало, что Модест Филиппович явно был у Марины Валерьевны в вечер убийства и именно тогда впопыхах и выронил пропуск. Такое вполне могло произойти. Только вот убивал ли он Болдыреву? Возможно, что он говорит правду: приходил к Болдыревой просто занять денег, вошел в квартиру, поскольку дверь не была заперта, увидел труп, испугался и убежал?

Чтобы определиться с положением Модеста Пятизадова, кто он: обвиняемый, подозреваемый или просто свидетель, надлежало побольше о нем разузнать. Этим и занялся старший оперуполномоченный капитан Рожнов.

На заводе Модеста Филипповича считали примерным семьянином, воспитывающим троих детей: двух мальчиков и девочку. Соседи по дому сообщили, что семья у Пятизадова большая, денег в семье постоянно не хватает, и он частенько обивает пороги знакомых, занимая деньжат до получки. Мотивов убить Марину Болдыреву у Пятизадова нет никаких. Так что предположение о том, что Модест Филиппович состоял в интимных отношениях с Мариной Болдыревой, а потом она его бросила, а он пришел к ней разбираться и в припадке ярости задушил ее, отпадало. А вот возможность убить ее, увы, имелась. К тому же именно он был рядом с телом убитой в часы удушения жертвы.

— И чего ты тянешь с этим делом? — спрашивал начальник уголовного розыска города подполковник Фризин всякий раз, когда встречал Виталия Викторовича в коридоре. — Все же ясно…

— Не все, нужно кое-что перепроверить, — продолжал стоять на своем майор Щелкунов и старался поскорее скрыться с глаз своего непосредственного начальника.

Кажется, в причастности Модеста Пятизадова к убийству сомневался лишь он один, поскольку даже следователь Зинаида Кац готова была немедленно возбудить уголовное дело и передать его в суд.

— В суде разберутся, что к чему, — произносила она уверенно. — А мы свое дело сделали хорошо, не так ли? Собрали все доказательства, составили материалы для судебного разбирательства. У нас имеются непоколебимые улики, подтверждающие вину подозреваемого, так чего же тогда затягивать?

В то время как Виталий Викторович продолжал пребывать в сомнениях, а его непосредственное начальство в лице руководителя угро подполковника Фризина требовало скорейшего завершения дела и передачи его в суд, зловещий хромой наметил себе очередную жертву…

* * *

Вот уже немногим более недели, как Елизавета Смирнитская стала самостоятельно спускаться по ступеням лестничной клетки и выходить маленькими шажками на улицу. Обычно во время прогулок ее сопровождала мама, но, когда Лиза научилась самостоятельно ходить без опоры, Светлана Владимировна уехала к сестре в Киев — у той скоропостижно скончался муж-фронтовик, который с тяжелыми ранениями вернулся в сорок четвертом году. Догнала, стало быть, война фронтовика. Светлана Владимировна поехала на похороны, чтобы хоть чем-то помочь сестре и поддержать ее в трудную минуту. Ну и побыть с ней несколько дней рядом.

Судьба Лизы в военный период во многом напоминала удел ее ровесников и сверстниц, с той лишь разницей, что задалась несколько драматичнее и труднее. В сорок втором году, окончив медицинский институт, Елизавета Смирнитская ушла добровольцем на фронт. В том же сорок втором, спустя полтора месяца, вернулась с тяжелым ранением позвоночника. Надо же такому произойти, что случайная мина, разорвавшаяся в лесу неподалеку от того места, где был оборудован и хорошо замаскирован полевой госпиталь, осыпала осколками затаившихся неподалеку бойцов, а ей самой достался двухсантиметровый раскаленный кусочек металла, угодивший в самую середину позвоночника в тот момент, когда она делала перевязку тяжелораненому.

Начались долгие мучения: один госпиталь сменял другой, зыбкие надежды на излечение то появлялись, то исчезали, и казалось, только чудо могло вернуть Лизу Смирнитскую к полноценной жизни. Если бы не волевой характер самой Лизы, то она вряд ли когда-нибудь сумела бы подняться с постели — так бы и провела долгие годы в кровати или в лучшем случае в инвалидной коляске, абсолютно недвижимая и потерявшая всякий смысл своего дальнейшего существования. Однако жажда жизни заставляла ее каждый день с маниакальным упорством часами делать сначала самые простые физические упражнения (поворот головы или шевеления пальцами), которые ей рекомендовали нейрохирурги, сами вряд ли верившие, что девушке удастся вернуть способность передвижения, пусть даже и на костылях. Советы и предписания по лечебной физкультуре были даны Елизавете лишь затем, чтобы придать ее существованию некоторый смысл. Должна же она чем-то заниматься, лежа в постели долгие часы, а занятия лечебной физкультурой куда лучше, чем разглядывание белого потолка и жалоб на немилосердную судьбинушку. Годы быстро утекали, если и просматривался какой-то прогресс, то лишь в том, что она научилась переворачиваться со спины на живот и обратно.

В январе 1948 года Лиза впервые самостоятельно села на постели и посидела таким образом, превозмогая боль, но невероятно счастливая, минуты полторы. Еще через месяц у нее получилось свесить с кровати ноги (не враз, конечно, а сначала одну, потом другую), однако подняться у нее никак не получилось — ноги, отвыкшие от ходьбы, не желали слушаться. На ноги Елизавета встала летом сорок восьмого — естественно, с помощью костылей — и даже сделала несколько неуверенных шагов, после чего грохнулась на пол. Неудача не расстроила, наоборот, лишь только укрепила ее желания в ближайшем будущем передвигаться самостоятельно. Уже через полторы недели она с помощью костылей стала передвигаться по комнате.

Впервые на улицу она вышла в конце октября. Ее, аккуратно поддерживая под руку, сопровождала Светлана Владимировна. Со второго этажа по ступенькам, где они проживали, Лиза с мамой спускались не менее четверти часа.

Надо было видеть искрящееся от счастья лицо Лизы, когда она с матерью впервые за несколько лет вышла на улицу. Погода в тот день выдалась скверной, небо плело кружева из темно-серых облаков и выглядело неулыбчивым и пасмурным, одежду продувал пронизывающий холодный ветер, однако для восстанавливающейся молодой женщины он был самым невероятным и радостным в ее жизни.

Неспешно они дотопали до короткой сырой лавочки, стоявшей во дворе, где немного посидели, передохнули, осмысливая радостные перемены, происходящие в их жизни, а потом двинулись в обратный путь.

С тех пор Лиза ежедневно стала выходить на улицу, а девять дней назад ее походы из дома приобрели вполне самостоятельный характер, то есть без мамы и до чертиков надоевших костылей, сильно натиравших подмышки. Вот и сейчас, придерживаясь одной рукой за лестничные перила, Елизавета Смирнитская спустилась со второго этажа — хорошо, что это был не четвертый этаж и даже не третий, — открыла дверь в подъезд и вышла в прохладу улицы. Шел легкий, почти невесомый снег. Крупные белые хлопья, покачиваясь, медленно ложились на землю. Небо было серо-молочного цвета, и, несмотря на то что часы показывали всего-то три часа дня, возникало ощущение, что время склоняется к вечеру.

Лиза прошла во двор, постояла немного, с наслаждением вдыхая свежий воздух, после чего села на полюбившуюся скамейку, подстелив под себя прислоненную к спинке картонку. Посидев минут пятнадцать в задумчивости, поднялась и решила пройтись вокруг дома. Молоденький снежок, еще не успевший слежаться, приятно похрустывал под ногами, и Елизавете казалось, что теперь в ее жизни будет полный порядок, а нескончаемая черная полоса, преследовавшая ее последние шесть лет, наконец-то сменится на белую. Сделав вокруг дома два круга и немного подустав, Елизавета решила, что гулять сегодня хватит, и неторопливо пошла к своему подъезду. Не доходя шагов семи-восьми до двери в подъезд, она вдруг поскользнулась и наверняка растянулась бы на мокром асфальте, не поддержи ее мужчина в коричневом драповом пальто, шапке-пирожке и с палочкой. Он был приятной наружности и не старше сорока лет.

— Спасибо, — с благодарностью посмотрела на мужчину Лиза.

Ей вдруг подумалось, что если бы она упала, то подняться было бы очень непросто. Какое-то время ей пришлось бы неловко и безуспешно барахтаться, переваливаясь с одного бока на другой, как жуку, упавшему на спину и пытающемуся снова встать на лапки. И еще она подумала, что хорошо, что этого барахтанья не увидел этот доброжелательный мужчина с палочкой…

— Не за что, — улыбнулся мужчина в коричневом драповом пальто. — Позвольте, я доведу вас до двери?

Он бережно подхватил Лизу под локоток, и вместе они дошли до двери в подъезд. Девушка заметила, что мужчина с палочкой припадает на левую ногу. Значит, он, как и она, был на войне? Почему бы тогда им не стать друзьями? А может, чем черт не шутит, ближе, чем друзьями?

Подобные мысли вихрем пронеслись в голове Лизы Смирнитской, пока они медленно шли до подъезда. Сердце Лизы билось так, что, верно, было слышно не только ей…

— Знаете, я хочу как-нибудь отблагодарить вас, — промолвила она, потупясь. — Не будь вас, я непременно грохнулась бы на землю, как уже не раз бывало, и дожидалась бы прохожих, которые мне помогли бы подняться. Или вставала бы, как какой-нибудь лесной жук, упавший на спину: не очень успешно, долго и неловко. — Она засмеялась, вспомнив, что пару минут назад уже представляла себя в роли жесткокрылого насекомого, упавшего на спину. — Так что завтра где-нибудь в это же время прошу вас прийти ко мне на чай. Моя квартира номер восемь. И… отказы не принимаются…

— Отказа не будет, — с улыбкой произнес мужчина в коричневом драповом пальто. — Обязательно приду. А как вас зовут?

— Елизавета, — ответила девушка. — Можно просто Лиза.

— Очень приятно, Лиза, — отозвался новый знакомый. — А меня зовут Станислав Егорович. Для вас — Станислав или просто Стас, как вам будет удобнее, — снова улыбнулся мужчина и добавил: — Будем знакомы?

— Будем, — улыбнулась в ответ Лиза и протянула узкую ладошку. Станислав Егорович легонько пожал ее и отпустил. Это означало, что теперь они знакомы… Как же все получилось легко и естественно, а она еще волновалась.

Станислав подождал, пока девушка войдет в подъезд. Затем развернулся и пошел, прихрамывая и оставляя слева от себя круглые углубления в снегу от палки. А снег продолжал неспешно ложиться на землю, и скоро ни следов его обуви, ни круглых углублений от палки уже не было заметно…

Назавтра Станислав Егорович пришел к дому Лизы, держа в руках коробку шоколадных конфет. Выждал за углом, когда никого из прохожих и жильцов дома поблизости не окажется, вошел в подъезд. Несмотря на хромоту, расторопно проскользнул в приоткрытую дверь. Постоял немного у самого выхода, прислушиваясь к звукам, раздававшимся снаружи, — где-то громко тарахтел трактор и назойливо брехала собака, — но в самом подъезде было тихо. Стал бесшумно подниматься на второй этаж. У двери с медной табличкой «8» остановился, выдохнул негромко и через пару мгновений позвонил.

За дверью послышалось неторопливое шарканье. Дверь отворилась.

— Вы… Рада вас видеть, Стас.

— Я тоже очень рад, — ответил Станислав Егорович. — Знаете, волновался, как мальчишка. Думаю, что вы меня не осудите.

— Вы будете смеяться, но я испытывала нечто похожее. Проходите, — отступила Елизавета в сторону, пропуская в квартиру гостя.

— Это к чаю, — Станислав Егорович протянул коробку конфет.

— Да не стоило…

— Стоило, стоило, — не согласился с хозяйкой гость, расстегивая пальто.

Елизавета была в лучшем своем платье, купленном еще в мае сорок первого (какое же это было славное время, тогда еще все были живы)… На шее — шелковый цветастый платочек, все для того, чтобы понравиться Станиславу. Впрочем, можно было сильно и не стараться: с первого взгляда было понятно, что она ему очень даже приглянулась. Любая женщина всегда безошибочно определяет, что к ней испытывает мужчина.

Потом стали пить чай с печеньем и шоколадными конфетами. Говорили о разном, и в конце концов разговор зашел о войне.

— На фронте я пробыла совсем немного, что-то около двух месяцев, — с заметным сожалением произнесла Лиза. — Была лейтенантом медицинской службы. Около полевого госпиталя, где я служила, разорвалась мина, и я получила осколочное ранение в спину — задет позвоночник. А тут еще и серьезная контузия. Очнулась в той самой палатке, где я была хирургом… Попробовала пошевелиться и от боли потеряла сознание. На этот раз забытье было продолжительное, очнулась только в поезде. Помыкалась по госпиталям, а потом меня выписали домой…

— Как безнадежную? — правильно понял то, что недоговорила Лиза, Станислав Егорович.

— Получается, что так, — мужественно ответила Смирнитская.

Невольно нахмурилась. Накатили тяжелые воспоминания, которых никогда не позабыть.

— Но вы все-таки поднялись с постели, — с подчеркнутым уважением произнес Станислав, прервав тяжелые думы хозяйки и вернув ее в день сегодняшний.

— Встала. И это было непросто… А вас где ранили? — перевела неприятную для нее тему разговора девушка.

— Под Минском летом сорок четвертого. — Лицо Станислава Егоровича сделалось серьезным. — Наш полк, где я служил ротным, тогда был в составе Белорусского фронта…

— А какого? — поинтересовалась Лиза.

— Что «какого»? — удивленно переспросил Станислав.

— Фронта какого: первого, второго или, может, третьего? — посмотрела на гостя Лиза Смирнитская. — Их же, Белорусских фронтов, три было.

— Первого Белорусского, — нетвердо произнес Станислав Егорович и взял из вазы печенье. Вопрос был для него неожиданным, и он был вынужден ответить на него наугад.

Стараясь не показать удивления, Лиза едва кивнула. Насколько она знала — а в госпиталях победы Красной армии обсуждались подробнейшим образом и не один день, — Минск брали части Третьего Белорусского фронта. Первый Белорусский фронт летом сорок четвертого года принимал участие в Бобруйской и Люблинско-Брестской наступательных операциях, и его подразделения в Минск не входили. Фронтовик, командир роты, не мог не знать, какие именно города освобождал его фронт. Если ему это неизвестно, значит, он не воевал на этом фронте. А может, он вообще никогда не был на войне и попросту ей лжет, закрались в голову Елизаветы подозрения. По ее телу пробежала неприятная дрожь.

Смирнитская с опаской посмотрела на Станислава Егоровича, с каким-то задумчивым видом жующего печенье. Почему этот совершенно незнакомый ей мужчина оказался в ее уютной квартире? Что он от нее хочет?

Ладони похолодели.

А разве не ты сама позвала его к себе на чай? О чем-то там даже мечтала. Счастье ей бабьего захотелось. Вот теперь черпай его до дна! Глупость-то какая несусветная вышла…

Елизавета снова искоса глянула на Стаса. Мужчина по-прежнему пребывал в задумчивости и старательно жевал печенье.

— Вы что-то заскучали, — констатировала Лиза, глядя мимо гостя. — Что-то не так?

— Все так, Лизонька, — улыбнулся Станислав Егорович фальшивой натянутой улыбкой. — Вспомнил вот тут… Мне ведь еще одно дело предстоит выполнить. Вот думаю, как бы сподручнее его осуществить. Так что спасибо за приглашение, за чай, но мне уже пора…

Смирнитская даже улыбнулась, почувствовав некоторое облегчение. Присутствие этого человека стало для нее в тягость. Станислав поднялся и сделал в ее сторону шаг. Станислав Егорович понимал, что девушка его раскусила. И решил действовать быстрее, нежели задумывалось поначалу. В конце концов, он за этим сюда и пришел…

— Печенье у вас отменное, не подскажете, где вы его купили? — глухо спросил Станислав Егорович.

— На Баумана, в кондитерской.

— Это рядом с собором? Кажется, раньше он Богоявленским назывался.

— Именно там. Мама покупала.

— Буду себя баловать по вечерам. — Станислав Егорович сунул руку в карман и резким движением вынул ее с зажатым в кулаке куском бельевой веревки. Лиза попыталась подняться со стула, но он надавил ей ладонями на плечи: — Не рыпайся, сука. Все настроение мне испортила! Белорусские фронты, видите ли, ее интересуют.

Станислав накинул Лизе на шею веревку (Лиза попыталась ее перехватить, но не успела) и, стиснув челюсти, стал ее душить. Девушка пыталась руками оттянуть веревку, но она стягивала горло все сильнее и сильнее. Сознание Елизаветы помутилось. Последняя ее мысль была о том, что лучше бы ее тогда на фронте убили, нежели вот так нелепейшим образом погибать от рук какого-то хромого мерзавца… Сердце ее еще какое-то время билось, затем затихло. Убийца для верности продолжал стягивать горло еще секунд пятнадцать, затем ослабил веревку и сунул ее в карман. Тело Лизы обмякло и сползло со стула на пол. Убийца нагнулся над ним, снял шелковый платок, вырвал из ушей сережки и стянул со среднего пальца правой руки небольшой перстенек из золота. Затем перешагнул через тело Лизы, прошел на кухню, открыл водопроводный кран и плеснул водою в лицо. Затем помыл руки, вышел в коридор, оделся и прислушался: в подъезде по-прежнему было тихо. Душитель аккуратно открыл входную дверь и так же мягко, совсем неслышно прикрыл. Затем бесшумно спустился по ступеням со второго этажа и отворил дверь в подъезд. Двор был пустынный — вокруг ни одной живой души. Мужчина в коричневом драповом пальто и шапке-пирожке неторопливо вышел и, опираясь на палочку, похромал в сторону остановки, к которой, дребезжа и позванивая, уже торопился старенький трамвай.

* * *

Светлана Владимировна вернулась из Киева на третий день после убийства дочери. На звонок ей никто не открыл, она пошарила в сумочке, нашла ключи и самостоятельно открыла дверь.

«Где же Лиза? — подумала она, но тревоги никакой не испытывала. — Наверное, гуляет…»

Женщину поразил запах, густо наполнивший квартиру: удушливый и тошнотворный до такой степени, что Светлана Владимировна начала испытывать позывы рвоты.

Она вновь позвала Лизу:

— Лиза, ты где? Что у тебя за запах? Тебя прямо не докричаться.

В ответ — гробовое молчание. Светлана Владимировна прошла в комнату и увидела дочь, лежавшую на полу. Елизавета была мертва.

На какое-то время она выпала из пространства — не шелохнувшись, осоловело взирала на неподвижное тело Елизаветы. Она не помнила ни себя, ни где находится. Время для нее остановилось, умерло. Вместе с ним на какие-то минуты исчезла и она сама. Светлана Владимировна даже не закричала от ужаса, потому что ее не существовало.

Придя в себя, женщина выбежала на улицу. От свежего морозного воздуха у нее закружилась голова и стали подкашиваться ноги. Постояв немного, Светлана Владимировна заплетающейся походкой поплелась к ближайшему телефону-автомату на противоположной стороне улицы. Набрав непослушными дрожащими пальцами номер телефона милиции, она сообщила сдавленным голосом дежурному:

— Я только что приехала из Киева, была у сестры… А когда пришла домой, обнаружила в квартире мертвую дочь. Ее убили… Задушили. Приезжайте. Прошу вас.

— Назовите адрес, — прозвучал в ответ требовательный голос.

Светлана Владимировна не сразу отозвалась — потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить свой домашний адрес (мыслями она продолжала оставаться в квартире рядом с мертвой дочерью).

— Немедленно выезжаем! Будьте дома!

В телефонной трубке раздались короткие тревожные гудки. Повесив трубку на рычаг, Светлана Владимировна оперлась спиной о стенку телефонной будки. Идти ей было некуда, да и незачем. Она совершенно не представляла, что делать ей завтра, как жить послезавтра; что ей делать с днями, оставшимися до конца жизни. Хотелось завыть, чтобы хоть как-то облегчить страдания, зарыдать, чтобы про ее невыносимое горе узнал весь город, но сил для этого не хватало. Жизнь теряла всякую ценность. Вместе с дочерью убили и ее.

Из милиции на место преступления приехали быстро. Какой-то молодой милиционер, едва ли не мальчишка, с едва заметными усиками под курносым носом, которые лучше было бы сбрить, в новой шинели и с погонами младшего лейтенанта, долго расспрашивал Смирнитскую, выведывая у нее о том, почему ее не было дома, куда именно она уезжала, почему столь долго отсутствовала и каким образом обнаружила труп дочери. Не однажды милиционер пытался заглянуть в ее глаза, стараясь, очевидно, увидеть в них нечто для него весьма важное, но Светлана Владимировна всякий раз отводила глаза от его внимательного взгляда. Уже давно не молодая женщина, она понимала, что смерть дочери — ее личное горе. Вряд ли среди казенных людей, приехавших в ее квартиру, отыщется для нее хотя бы толика сочувствия. Для каждого из них погибшая Елизавета была всего-то очередным трупом, для нее — дочь, родная кровинка, без которой она не представляла своего существования. Поэтому следовало держаться и не распахивать ни перед кем душу.

Возможно, что милиционер держал в голове несколько версий произошедшего, в одной из которых подозревал мать в убийстве собственной дочери (Бог ему судья!), которую собирался рассматривать весьма серьезно. «Дочь и мать сильно повздорили, и последняя в негодовании и необузданной ярости набросилась на собственное дитя и придушила ее, конечно не отдавая себе отчета в своих действиях. А эту поездку к сестре в Киев придумала для того, чтобы обеспечить себе алиби и избежать заслуженного наказания…»

Часа через полтора из городского управления милиции приехали еще три человека: строгий майор в шинели, а с ним невозмутимый человек с чемоданчиком в руках и чернявая женщина-следователь. Майор стал задавать вопросы (чернявая женщина торопливо все записывала), а человек с чемоданчиком начал деловито и ни на кого не обращая внимания возиться у тела дочери, будто бы перед ним был вовсе даже не человек, а большая поломанная кукла. Он будто бы готовился к починке, вот только следовало основательно разобраться, что такое у нее вышло из строя и по какой причине. От всего происходящего у Светланы Владимировны помутилось в глазах, и она рухнула в обморок. Не ухвати ее майор обеими руками, женщина непременно при падении ударилась бы головой об угол стола, на котором все еще продолжали стоять две чайные чашки, одна из них с недопитым чаем, и синяя вазочка с засохшим печеньем и шоколадными конфетами.

Все могло бы закончиться весьма печально.

* * *

На шее трупа явно просматривались следы удушения. Скорее всего, все той же самой бельевой веревкой. А поскольку имелось указание про все подобные удушения тотчас информировать городское управление, то сообщили и на этот раз. Группа майора Щелкунова, несмотря на громадное количество незавершенных и текущих дел, незамедлительно прибыла на место преступления.

Первое, на что обратил внимание майор Щелкунов, вернее, почувствовал, это был стойкий трупный запах, каковой бывает, когда тело пролежало в теплом помещении не один день и интенсивно разлагается. Стало быть, убийство путем удушения произошло как минимум два дня назад. Эксперт Малаев, осматривающий труп, так и сказал:

— Убийство произошло от двух до трех суток назад. Точнее — доложу после вскрытия.

Конечно, Виталий Викторович и Зинаида Борисовна обратили внимание на стол в комнате. На нем стояли две чашки из-под чая и небольшая вазочка с печеньем и конфетами. Вывод напрашивался сам собой: предполагаемый убийца был в гостях у потерпевшей и даже пил с ней чай. Значит, жертва и убийца были знакомы.

— На чашках должны сохраниться отпечатки пальцев, — заметил Виталий Викторович эксперту-криминалисту. — Проверьте…

— Уже. — Эксперт пристукнул по своему чемоданчику, давая понять начальнику отдела по борьбе с бандитизмом, что отпечатки пальцев жертвы и преступника уже сняты с посуды и лежат у него в чемоданчике.

Это убийство чем-то напоминало удушение сторожихи Глафиры Хлопченко на продовольственном складе ОРСа моторостроительного завода, произошедшее в конце ноября. Там тоже убийца и жертва были явно знакомы, иначе бы охранница склада не открыла незнакомому человеку дверь и не впустила бы его в помещения склада, которые охраняла.

Картина преступления вырисовывалась следующая.

Преступник и жертва пили чай с печеньем и конфетами. Возможно, даже непринужденно о чем-то беседовали. Потом убийца в какой-то момент, не допив чай, поднялся из-за стола, подошел сзади вплотную к хозяйке квартиры, накинул ей на шею веревочную петлю и стал душить. Жертва, очевидно, пыталась сопротивляться — на это указывали сорванные ногти на обеих руках, — но предпринятая борьба результатов не принесла. Потом молодая женщина потеряла сознание, сердце остановилось, и тело Елизаветы Смирнитской, обмякнув, сползло со стула на пол. Убийца, вырвав из ушей серьги — на это указывали окровавленные мочки ушей — и, возможно, прихватив с собой что-либо из одежды или украшений, покинул квартиру незамеченным. А может, кто-то все же что-то видел или слышал?

— Надо опросить соседей, — произнес Виталий Викторович, обращаясь к подошедшему участковому уполномоченному в звании старшины. Тот кивнул. И вышел из квартиры.

— Я тоже пока этим займусь, — посмотрела на майора Щелкунова лейтенант Кац.

— Хорошо, действуй, — одобрительно ответил Виталий Викторович. — А я пока осмотрюсь здесь. Может, что пропало, кроме сережек. Хотя, — он обвел взглядом комнату с нехитрой обстановкой, какая имелась, верно, у каждого второго горожанина, не считая каждого первого, — пропадать тут особо и нечему…

Когда лейтенант Кац и старшина-участковый вышли на лестничную площадку, следователь предложила:

— Ну что, вы давайте опросите соседей, живущих на верхних этажах, а я опрошу соседей на этой площадке, а затем спущусь на первый этаж. Нам важно знать, не приходил ли кто в гости к Лизе Смирнитской два или три дня назад и не слышали ли они в ее квартире в эти дни что-нибудь подозрительное: звуки борьбы, крики о помощи, просто крики, падение тяжелых предметов на пол. Любая информация, пусть даже самая незначительная, будет нам полезна…

— Сделаю, товарищ лейтенант, — ответил пожилой участковый и начал неспешно подниматься на третий этаж. А Зинаида Борисовна надавила на кнопку звонка соседней квартиры.

Открыли ей не сразу. Она уже потеряла всякую надежду, что ей откроют и что в квартире кто-то присутствует, когда изнутри двери что-то щелкнуло, и дверь опасливо приоткрылась.

— Вы кто? — раздался из-за двери надломленный старушечий фальцет, и на лейтенанта Кац глянули два мутно-синих глаза.

— Я из милиции, — продемонстрировала Зинаида удостоверение.

— Заходите, — сказала старуха.

Зинаида Борисовна вошла в темный коридор, не зная пока, куда надлежит двигаться.

— Ступайте за мной, — проскрипела старушенция и, повернувшись к гостье спиной, неслышно и очень медленно и осторожно, словно ступала по коварному скользкому льду, пошла по коридору.

Когда следователь Кац пригляделась к полумраку, то увидела, что идет следом за маленькой сухонькой старушкой, одетой в выцветший халат, которая, придерживаясь за стену, едва передвигала ноги. «И шли они, медленно ступая, длинным темным коридором, покуда не пришли в самую преисподнюю», — вспомнились Зинаиде Борисовне слова из какой-то страшной сказки братьев Гримм, прочитанной в детстве… Ей даже в какой-то момент хотелось передернуть плечами, чтобы стряхнуть с себя зябкую дрожь, пробежавшую по телу.

Наконец они вошли в небольшую спальню, бедно обставленную, где самым дорогим предметом была фарфоровая голубая сова, видно, уцелевшая из какого-то дореволюционного сервиза. Старушка молча и с большим трудом забралась на постель, прикрылась одеялом до подбородка и пытливо посмотрела на Зинаиду Борисовну. Старухе было очень много лет, и Зинаида даже подумала, а в состоянии ли она вообще что-либо осмысливать, но услышала вполне здравое предложение:

— Давайте, начинайте ваш опрос.

Зинаида Кац удивленно подняла брови:

— Откуда вы знаете, что я пришла вас опрашивать?

Старушка усмехнулась:

— Я хоть старая, но еще в уме. У соседей ведь что-то произошло? Так?

— Верно, — ответила Зинаида Борисовна, продолжая удивляться прозорливости старушки.

— Надо полагать, кого-то убили? Кого: Светлану Владимировну или Лизоньку? — последовал новый вопрос от всеведущей хозяйки квартиры. Получалось, что, вместо того чтобы проводить допрос свидетельницы и задавать ей вопросы, лейтенант Кац вынуждена была сама отвечать на них. Но что делать: уж очень пытливой оказалась старушка.

— Лизу, — ответила Зинаида Борисовна, не видя особых оснований что-либо скрывать от столь проницательной свидетельницы.

Старушка пожевала губами:

— Жаль, очень хорошая барышня была. — Она ненадолго замолчала, припоминая трагическое прошлое, а потом бесцветным голосом продолжила: — В двадцать втором году мужа моего бандиты убили. Тоже на квартире. Мы тогда в Петрограде проживали… Что там творилось, даже вспоминать страшно. И на улице убивали, и в квартире убивали. Прислушаешься, бывало, а на улице пальба из револьверов, то ближе, то дальше… А супруг мой совсем безобидный был, зубным врачом работал. Хорошо мы жили… Детки к нам приезжали. Бандиты думали, что денег у нас много. А ведь ничего у нас и не осталось! Еще в девятнадцатом году при обыске всё забрали. Вот тогда тоже, когда мужа не стало, приходили какие-то мужики в галифе и кожаных пиджаках, мне и соседям вопросы разные задавали. Только не нашли они тех бандюганов, кто мужа моего убил. А вы как полагаете, найдете? — Мутные глаза старушенции будто засветились.

— Мы постараемся, — искренне заверила свидетельницу Зинаида Борисовна.

— Да уж постарайтесь. — Голос у старушки дрогнул. — Лизонька заслужила, чтобы того, кто ее убил, судить и наказать по всей строгости… — Старушка снова пожевала губами. — Вы давайте, спрашивайте, что вам надо-то.

— Как вас звать?

— Зовите меня Клавдия Степановна. А фамилия моя Миних, это по мужу. А вот девичья моя фамилия будет Башмакова. Сейчас это не принято говорить, но наша фамилия была внесена еще в «Бархатную книгу». Вы о такой книге, наверное, и не слышали. А это родословная книга наиболее знатных боярских и дворянских фамилий царской России. Сейчас о дворянах как-то не принято говорить, а сами они все куда-то попрятались, будто бы чего-то стыдятся. А вот мне стыдиться нечего!

— Клавдия Степановна, позавчера или третьего дня вы в квартире Смирнитских ничего такого не слышали? Может, ругался кто? Или что-то падало? — задала вопрос лейтенант Зинаида Кац.

— Позавчера у Лизоньки все тихо было, — сделалась серьезной старушка. — А вот третьего дня, где-то ближе к вечеру, гость к ней заявился. Думаю, что мужчина…

— Почему так думаете? — поинтересовалась Зинаида Борисовна, сделавшись очень внимательной.

— Говор я слышала, — слегка понизив голос, ответила старушка, внося в разговор некую интригу. — Уж мужской говор от женского я-то еще отличить могу… — Она немного подумала и добавила: — И еще я цокот слышала. Будто лошадь по квартире ходит и копытами постукивает…

— Как вы сказали — цокот? — удивленно переспросила следователь. — Вы ничего не путаете?

— Ну да, цокот, — удивленно посмотрела на нее Клавдия Степановна. — Цокот будто от подков копыт конских. И не путаю я: мне хоть в апреле девяносто два должно стукнуть, коли Бог даст, и встаю я с постели только по необходимости, да и вижу паршивенько, но вот слышу я отменно.

* * *

О своем разговоре с Клавдией Степановной следователь Кац рассказала майору Щелкунову.

— Цоканье, говоришь? — призадумавшись, промолвил Виталий Викторович, выслушав доклад лейтенанта Кац. — Интересное наблюдение. Кажется, что-то подобное я уже где-то слышал…

Майор Щелкунов погрузился в задумчивость. От кого-то он уже слышал про цокот копыт, но при каких обстоятельствах это приключилось, не мог припомнить (незаметно прошло сообщение, не запечатлелось). И тут Виталий Викторович припомнил! Во сне или сквозь сон цокот различила маленькая девочка (дочка охранницы продуктового склада ОРСа моторостроительного завода Глафиры Хлопченко), так бывает, когда бредет лошадка, о чем малышка поведала старшему лейтенанту Храмову, а тот, в свою очередь, передал рассказ девочки ему. В первом случае им подумалось, что цокот копыт девочке приснился, но вот и старушка заговорила про то же самое… Теперь можно утверждать, что девочка была права, она и вправду услышала цоканье. Таких совпадений не бывает.

Когда труп Елизаветы санитары увезли в морг и квартиру после этого малость проветрили, по инициативе Щелкунова было решено провести следственный эксперимент. Предупредили Клавдию Степановну, чтобы она внимательно слушала звуки, что станут доноситься из квартиры Смирнитских. Старушка, соглашаясь, кивнула и обратилась в слух. Для этого она откинула с себя одеяло и даже приподнялась в постели, устроившись полулежа. А Виталий Викторович придумал следующее. Он нашел в квартире Смирнитских молоток, потом взял зимние ботинки Лизы и трость. Как раз такую, с какой ходят хромые. Ее помог найти участковый уполномоченный, который практически ни с чем вернулся с поквартирного опроса свидетелей. Все эти предметы Виталий Викторович сложил в комнате и велел лейтенанту Кац быть рядом.

Сначала майор Щелкунов взял молоток и стал стучать им по полу в комнате, на кухне и в туалете. Звук получался довольно глухой: в комнате едва различим, на кухне и в туалете немного звонче. Это подтвердила и Клавдия Степановна, к которой сбегала после стука молотком Зинаида Кац.

— Так это на цоканье и не похоже… — констатировала Клавдия Степановна. — Тот звук, что я слышала, много звончее был.

Зинаида Борисовна вернулась в квартиру Смирнитских и на вопрошающий взгляд майора Щелкунова отрицательно покачала головой:

— Не тот звук.

Тогда Виталий Викторович схватил ботинок и стал стучать им по полу в комнате и на кухне. Звук оказался еще глуше.

Лейтенант Кац вновь зашла к старушке и вскоре вернулась.

— Сказала, что совсем не походит на цоканье.

— Ясно, — резюмировал Виталий Викторович и отложил ботинок в сторону.

Он взял палочку с резиновым набалдашником, какую обычно используют при ходьбе хромые, и решил пройтись с ней по комнате. Пересек коридор, вошел в комнату, потом заглянул на кухню, пол которой был покрыт керамической плиткой. Когда Виталий Викторович ходил по кухне, действительно получался негромкий цокающий звук, который издавал металлический наконечник трости. Кончик был запрятан в резиновый черный набалдашник на конце трости, поэтому его и не было видно. Звук от удара металлического наконечника по кафельному полу получался звонким и походил на перестук лошадиных копыт с подковами. Можно было уже не ходить к Клавдии Степановне, но Зинаида Кац снова сбегала в квартиру к старушке и вернулась сияющая.

— Ну что? — с улыбкой поинтересовался майор Щелкунов, хотя этого вопроса, судя по лицу лейтенанта Кац, можно было и не задавать. На что Зинаида Борисовна с радостью ответила:

— Именно этот звук она как раз и слышала…

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно констатировал майор Щелкунов, поставив трость в коридоре в угол. — Убийца — это опять наш хромец. И гражданин Пятизадов Модест Филиппович, обронивший свой заводской пропуск на месте преступлении, здесь совершенно ни при чем…

В то, что кто-то мог поднять руку на девушку-фронтовичку, военного врача, спасавшего жизнь раненым и получившую тяжелое осколочное ранение в позвоночник во время работы в госпитале, верить очень не хотелось. Уж больно это было несправедливо. Немилосердно с ней обошлась судьба. А ведь она до своей гибели несколько лет провела в постели, мужественно и ежедневно боролась с полученным ранением, мечтая все же встать когда-нибудь на ноги. Верила, что станет счастливой, заведет семью, нарожает детишек. Подобная стойкость не каждому мужику под силу. И, когда ее воля и желание встать на ноги преодолели все немыслимые преграды и она вновь сумела передвигаться без помощи костылей, — ее постиг столь печальный исход. Некий хромой ублюдок, выдающий себя за раненого фронтовика, лишил жизни прекрасного красивого человека… И за что? За сережки и небольшой золотой перстенек?!

После разговора со Светланой Владимировной, рассказавшей о своей дочери без надрыва и очень спокойным голосом, как если бы Лиза была еще жива, у майора Щелкунова навернулись слезы. «Когда поймаю этого нелюдя, удавлю его собственными руками», — скрежетал зубами майор Щелкунов. Невероятно жалко было всех убитых хромым гадом женщин и девушек. Но фронтового хирурга Лизу Смирнитскую было жаль особенно. Виталия Викторовича, когда его тяжело ранило, метров триста или около того тащила на себе вот такая же девушка двадцати двух лет. Он навсегда запомнил ее имя — Даша. И получалось, что хромой ублюдок в лице Лизы Смирнитской задушил эту самую Дашу и еще несколько таких вот Лиз и Даш, спасших на поле боя тысячи раненых солдат. И найти хромого выродка, которого можно было сравнить разве что с фашистскими извергами — причем те были чужими, а этот все же был свой, — стало делом чести для фронтовика майора Виталия Щелкунова и всего его немногочисленного отдела…

— Искать его, искать! — такими словами каждый день напутствовал своих подчиненных Виталий Викторович.

Снова стали частыми и повсеместными милицейские рейды и патрули на улицах, в скверах и парках. Особое внимание уделялось средних лет гражданам, что ходили с палочками, тростями и клюшками и хромали на левую ногу. Подозрительных задерживали и переправляли в городское управление Министерства внутренних дел, где ими занимались майор Щелкунов, капитан Рожнов и лейтенант Зинаида Кац.

Однажды в отдел Щелкунова привели двоих хромцов. Один был задержан в любимом горожанами парке «Черное озеро». Он сидел на скамейке и с интересом разглядывал проходящих мимо женщин, сопровождая «смотрины» разного рода репликами, добрыми и смешными, а иногда недобрыми и далеко не смешными. Когда к нему подошел милицейский патруль и потребовал предъявить документы, чтобы удостовериться в его личности, хромоногий, не особо мудрствуя, просто послал их по матушке и злобно рассмеялся прямо в лицо старшему патруля.

— Вам придется пройти с нами, — проявив завидную выдержку, холодно отреагировал на выпад хромоногого старший патруля.

— Это с какого такого перепуга? — усмехнулся хромец.

— За подозрение вас в совершении тяжкого преступления, — парировал старший патруля. — Прошу вас подняться и следовать за нами.

— И не подумаю.

— Значит, добровольно вы не желаете последовать за нами?

— Не желаю, — прозвучало в ответ. — Скучно у вас там, в обезьяннике, а тут бабы красивые шастают. Есть на что посмотреть.

Патрулю ничего не оставалось, как заломить подозреваемому руки и, несмотря на его серьезное сопротивление, надеть на него наручники и отвезти в отделение милиции.

Задержанный был в телогрейке, армейских галифе и шапке-ушанке. На его левую ногу был пристегнут деревянный протез, хотя под штаниной видно его не было. Пьяным он не выглядел, но сивушный запах от него исходил стойкий. Было видно, что употребление алкогольных напитков — одно из частых и любимых его занятий. Когда его доставили в управление и майор Щелкунов стал его расспрашивать, где он был в определенные дни и часы (это были дни и часы убийств женщин), одноногий и его крепко обматерил, дыхнув на майора милиции стойким водочным перегаром. После чего достал из бокового кармана телогрейки мятую пачку «Беломора» и демонстративно закурил, глядя прямо в глаза Виталия Викторовича. Что-то с этим хромоногим было не так. Вел он себя демонстративно вызывающе, как если бы совсем не подозревал о серьезных для него последствиях. Вряд ли убийца женщин повел бы себя столь опрометчиво. Тот просчитывал каждый свой шаг, умел затаиться. Иначе его давно бы раскрыли.

— Тебе курить никто не разрешал, — заметил майор Щелкунов, проявляя терпение.

— А что это ты ко мне на «ты» обращаешься? — продолжал курить беломорину одноногий. — Твоими правилами тебе предписано разговаривать с гражданами уважительно и на «вы».

— Так вы тоже со мной на «ты», — отреагировал на замечание инвалида Виталий Викторович.

— Тыкать ты первый начал, — промолвил одноногий и добавил: — И это у тебя правила и уставы, которые ты, если находишься на службе, должен соблюдать. А надо мной никаких уставов и правил нет, и ничего соблюдать я не обязан и не должен…

Майор Щелкунов проглотил сказанное и все же продолжал настаивать на своем:

— Вы находитесь в моем кабинете. И курить я вам не разрешал…

— А я у тебя и не спрашивал, — осклабился одноногий и пустил струйку дыма прямо в лицо майора.

— Да я тебе… — приподнялся майор Щелкунов, задыхаясь от негодования. Все-таки не выдержали нервы. Ведь не железный же!

— Ну и что ты мне, — прищурился мужик с деревянной ногой и распахнул телогрейку. И Виталий Викторович увидел на его выцветшей гимнастерке Золотую Звезду Героя, немного ниже — орден Ленина.

— Ну, что теперь скажешь? — с силой воткнул он недокуренную папиросу в пепельницу, заполненную остылыми скрюченными трупами окурков.

— Я тоже фронтовик, тоже был тяжело ранен, и у меня ордена имеются, — буркнул Виталий Викторович, не сводя взгляда со Звезды на груди ершистого калеки. — Однако не веду себя так, как вы.

— А как я себя веду? — снова осклабился одноногий.

— Есть подходящие слова в русском языке, чтобы ответить точно… Но я от них пока воздержусь, — чуть подумав, объяснил майор Щелкунов. — Скажу так… Ведете вы себя по-хамски. Не обещаю, что в следующий раз вам может сойти с рук такое поведение.

— Не знаю, чего ты там плетешь… Но медальки такой у тебя нет, — уже примирительно произнес одноногий и запахнул на себе телогрейку…

На этом неприятный инцидент с хромоногим был исчерпан.

— Я бы посоветовал вам с палочкой ходить, — сказал на прощание майор Щелкунов. — Все-таки без ноги трудно.

Задержанный как-то хмуро посмотрел на майора и, не без труда погасив в себе клокотание, раздирающее грудную клетку, коротко отозвался:

— Перебьюсь. — И вышел из кабинета.

Конечно, это был не тот инвалид, которого разыскивала практически вся милиция города. На три из всех случившихся убийств женщин, как очень быстро выяснил Валентин Рожнов, у одноногого было железное алиби. Да и не мог Герой Советского Союза совершить подобные злодеяния, пусть и в крепком подпитии.

Второй хромец был более подозрителен. Он-то как раз ходил с палочкой и хромал на левую ногу. Задержали его на городской толкучке, где был широко представлен разный ассортимент из нынешней и последних исторических эпох, начиная от стоптанных башмаков и латаных-перелатаных штанов и рубах и заканчивая ювелирными украшениями и фарфоровыми сервизами фабрики Кузнецова, поставщика императорского двора. Хромец собирался продать золотой женский перстенек и просил за него недорого. Когда его задерживали, он сильно возмущался. Даже отмахивался от милиционеров своей клюкой и требовал предъявить постановление о его задержании, крича на всю толкучку, что «теперь не царский режим» и просто так хватать честных граждан, как принято было во времена доисторического материализма, никто не имеет права. Хотя и во времена государя императора Николая Второго просто так хватать граждан и волочь в кутузку тоже никакого права не имелось.

Когда неуемного гражданина с палочкой доставили в кабинет майора Щелкунова, то у него под правым глазом красовался густой обширный синяк, заплывший частично на переносицу. Сержант, на которого он замахивался клюкой, отреагировал в духе рабоче-крестьянской закалки, за что винить его было бы несправедливо. Сам гражданин как-то заметно присмирел, прежняя боевитость куда-то улетучилась, в глазах раскаяние — наверняка осознал, что позволил себе лишку. Но все же Виталий Викторович сочувственно поинтересовался:

— Вы упали или вас кто-то ударил? Мы будем разбираться, если вам нанесли побои сотрудники милиции.

— Поскользнулся я. Хромота у меня после ранения осталась, вот равновесие и потерял… И как-то неловко упал лицом прямо на торчавший из мостовой булыжник. Вот у меня и образовался такой вот красновато-синюшный бланш.

— Сочувствую вам. А теперь давайте приступим к делу, из-за чего вы, собственно, оказались здесь. Начнем с официальной части. Назовите ваши фамилию, имя, отчество, а также место работы и адрес проживания.

— Зовут меня Федором Николаевичем Амосовым. Проживаю на Пугачевской улице, дом пять, квартира восемь. Столяром работаю при местном ЖЭКе.

— Вам приходилось бывать на продовольственном складе отдела снабжения рабочих моторостроительного завода.

— Я даже не слышал о таком, — удивленно произнес Амосов. — И вообще не пойму, зачем вы меня об этом спрашиваете. Так за что вы меня задержали, можете мне ответить?

— Когда вы в последний раз были в поселке Караваево?

— Что за вопрос? — вновь невольно подивился Федор Николаевич. — Разве я упомню? Был как-то с отцом там пару раз, да и то в детстве, он там приятеля какого-то решил навестить, ну и меня за компанию взял. Чего мне там делать-то? Тогда этот поселок даже в городскую черту не входил. Большая проблема была, чтобы еще туда добраться. Помню, грязь там была непроходимая, может, сейчас и получше будет.

— А теперь ответьте мне, гражданин хороший, откуда у вас женский перстенек на руках?

— Это перстень моей покойной жены, — негромко ответил Федор Николаевич. — Хотел вот колечко продать да на вырученные деньги памятник какой-то поставить на могилку жены. Какой-нибудь жестяной. Или уж хотя бы фанерный для начала…

— И давно она умерла, простите за такой вопрос? — стараясь быть предельно корректным, спросил Виталий Викторович.

— Да больше месяца уже прошло, — последовал ответ. — Сороковины скоро. Родственники подойдут, подруги ее тоже будут. На кладбище обязательно пойдем. Люди придут ее помянуть, а на могилке даже временный памятник не поставлен. Непорядок это. Неудобно перед гостями будет. Да и мне самому как-то… Любила меня Алевтина, даже хромого.

— Хорошо, мы проверим ваши показания, — промолвил майор Щелкунов, не сводя взора с допрашиваемого, на что Федор Николаевич равнодушно (или стараясь быть равнодушным) ответил:

— Что ж, проверяйте… Работа у вас такая.

Поехали за Светланой Владимировной, чтобы она опознала — или, наоборот, не опознала — перстенек дочери, который был снят убийцей с ее пальца. Когда женщину привезли в отдел (очень постаревшую со дня их последней встречи) и показали ей перстень, она, повертев его в руках, отрицательно покачала головой:

— Это не тот перстенек. У Лизоньки другой был…

— Вы уверены? — переспросил Виталий Викторович.

— Конечно, — твердо ответила женщина.

Майор Щелкунов глянул на Светлану Владимировну потускневшим взглядом и промолчал…

Еще через четверть часа подтвердилось, что жена Федора Николаевича, Алевтина Петровна, действительно скончалась пять недель тому назад и была похоронена на Архангельском кладбище на улице товарища Лозовского, близ городского Зооботанического сада, номер участка 37.

Однако отпускать Амосова не торопились. Следовало проверить его алиби, а когда оно окончательно подтвердилось и стало ясно, что в дни удушения женщин он проводил время в других районах города, весьма далеких от мест преступления, Виталий Викторович сам пришел к нему в камеру предварительного заключения и произнес:

— Вы можете быть свободны, Федор Николаевич. Ваше алиби всецело подтвердилось. Вас больше ни в чем не подозревают. А вот и ваш перстень.

* * *

Еще одного хромого на левую ногу гражданина задержали возле пивной на улице Клары Цеткин недалеко от Петрушкиного разъезда, что в Адмиралтейской слободе.

У этой пивнушки всегда околачивалось много народу — рядом союзный механический завод, еще несколько более мелких промышленных предприятий, в том числе и режимнономерных, работники которых, естественно, мужчины разных возрастов, завсегда были не против махнуть кружечку-другую пивка после работы или в выходной воскресный день, коли жили неподалеку. Хромой тоже, очевидно, проживал недалеко и работал на одном из предприятий, находящихся в этой части Кировского района города. И вместе с другими работягами, насладившись после смены первой кружечкой, выпитой в несколько торопливых глотков, взял вторую. Эту он пил уже небольшими глотками, растягивая удовольствие и ощущая приятный горьковатый привкус напитка вместе с духом свободы, что овладевал работягами после выхода из заводской проходной. Потом, допив кружку, потопал, опираясь на палочку, к себе домой. Проживал хромоногий в большой коммунальной квартире на восемнадцать комнат, на втором этаже двухэтажного, пребывавшего в периоде полураспада деревянного дома на улице Большой, что шла практически параллельно улице Клары Цеткин и по сравнению с ней была вовсе не большой, а так себе, средненькой. Когда хромой мужчина уже подходил к своему дому, его окликнул милицейский патруль. И старший патруля, пожилой сержант с медалью на груди «За освобождение Варшавы», потребовал предъявить документы.

«Вот тебе и свобода, — подумал мужчина. — Работает от зари до зари! На заводе начальник цеха с мастером требуют: давай квартальный план, здесь — милиционеры: паспорт им подавай…»

— А нету у меня паспорта, — не без издевки в голосе промолвил хромой мужчина.

— Совсем нету? — поднял брови старший наряда.

— Не совсем, — криво ухмыльнулся хромой. — Дома лежит. Чего мне его с собой в пивнушку таскать?

— Тогда пошли домой за паспортом, — заключил сержант.

— Вы что, ко мне в гости, что ли, намыливаетесь? — с прежней издевкой в голосе произнес хромой мужчина. — Так я вас покуда в гости не звал… А потом, мне и угощать нечем таких дорогих гостей.

— Тогда пройдем в отделение, — предложил пожилой сержант и попытался взять мужчину за руку, но тот не дал ему этого сделать и резко отдернул руку:

— Вы что, арестовываете меня? На каком таком основании? Что мне, кружку пива, что ли, нельзя выпить?

— Не арестовываем, а задерживаем до выяснения вашей личности, — снова попытался схватить хромца за рукав пальто старший наряда милиции. И вновь попытка не увенчалась успехом — хромоногий отступил назад и с силой развернулся корпусом. Треснула ткань, на стоптанный снег отлетели вырванные пуговицы.

На улице, как это нередко бывает в подобных случаях, уже собирались любопытствующие и сочувствующие.

— За что вы инвалида в милицию забираете? — выкрикнула сердобольная бабка лет семидесяти. — Мужчина с палочкой ничего не нарушал. Я сама видела, он шел и никого не трогал. Вы бы лучше бандюганов хватали!

— Говорят, что паспорта у него нет, — уныло ответил ей небритый дядька лет пятидесяти.

— А разве он обязан с собой паспорт всякий раз таскать? Вот у тебя есть, к примеру, паспорт? — не сдавалась бойкая старушка.

Возрастной сержант, не пожелав вступать в прения, кивнул двум милиционерам из патруля, и те мгновенно взяли хромого мужчину под руки.

— Для вас будет лучше, если вы не будете сопротивляться, — заключил старший.

— Что ты с ними будешь делать, — недовольно высказался хромоногий и поплелся к отделению милиции в сопровождении патруля.

Мужчину с палочкой определили в камеру, а дежурный сообщил о нем — как и было предписано — в городское управление МВД.

Через двадцать минут в отделение милиции приехал начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского управления МВД майор Виталий Щелкунов. Он попросил, чтобы задержанного инвалида доставили в допросную комнату, сам прошел в нее и присел за обшарпанный стол, в строгой задумчивости подперев ладонью голову. Когда привели задержанного мужчину с палочкой, Виталий Викторович в первую очередь внимательно оглядел его, чтобы составить о нем первоначальное впечатление. Именно оно в большинстве случаев является единственно правильным при любых жизненных раскладах.

— Присаживайтесь. — Щелкунов указал вошедшему на табурет, прикрепленный к полу, стоявший перед столом. Инвалид, поблагодарив майора легким кивком, доковылял до предложенного места.

Перед собой Виталий Викторович видел человека, крепко замордованного несправедливыми обстоятельствами и тяжелой изматывающей жизнью, много повидавшего на своем веку, еще больше испытавшего, которому давно все осточертело, как и его собственное существование, и кружка пива, выпитая в компании с приятелями, оставалась для него единственной отрадой. Такие люди способны пойти на крайность. Им нечего было терять, даже собственную жизнь они уже давно не ставили в грош и которой не однажды рисковали за просто так. С такими гражданами надлежало вести себя предельно корректно и без фальши, иначе «наденут на себя броню», и тогда их не прошибешь никакими угрозами, не уговоришь никакими посулами.

«Что-то все хромые на левую ногу невероятно духовитые», — улыбнулся Виталий Викторович собственным мыслям и доброжелательно посмотрел на задержанного гражданина. Разговор начался с формальных вопросов: кто он да что он, где живет и кем работает, но неизменно с мягкими интонациями.

Вначале ответы хромого мужчины, которого звали Петром Афанасьевичем Кашемировым, были резкими и отрывистыми. Потом гражданин, видя, что майор, сидящий напротив, не пытается его запугать, не повышает голос (желание повесить на него чужое преступление тоже отсутствует), а действительно хочет во всем разобраться по справедливости, значительно размяк и стал отвечать на его вопросы более полно и обстоятельно…

— Вечером второго декабря, четверг, кажется, это был, меня не было в Караваеве, дома я находился.

— А кто-нибудь может подтвердить ваши слова? — деликатно поинтересовался Виталий Викторович.

— Живу я в коммунальной квартире, комнатка у меня там небольшая имеется, после родителей осталась… Многие меня в тот день видели, могут подтвердить. Сосед мой, например, Евсей Федулов. Мы с ним весь вечер играли в карты в подкидного дурака, а чтобы нам не так скучно было, пили портвейн. Вскладчину купили. Он меня все время в дураках оставлял. Никак отыграться не мог, — с ноткой возмущения вещал Кашемиров. — И на портвейн я скинулся на десятку больше, чем он…

— И сколько вермута было выпито? — поинтересовался майор Щелкунов.

— Три бутылки вылакали. Так что мне не до прогулок было, тем более хромому. Можно на льду так брякнуться, что и костей не соберешь.

— А кто еще может засвидетельствовать ваше присутствие в доме? Назовите их имена.

— Ну если требуется… Муж и жена Деревянковы, которые пару раз заглядывали в комнату Федулова на огонек. Хоть в карты не играли, но оба раза приняли по стаканчику крепленого винца. Пошто не выпить задарма, верно? — с некоторым негодованием спросил Петр Кашемиров. — А ведь ни рубля не дали, когда мы у них спрашивали…

Что касается Ленинского сада и парка «Черное озеро», то в день, когда там убили студентку Лену Ткачеву, гражданин Петр Афанасьевич Кашемиров работал во вторую смену и никак не мог быть в указанных местах, что могут засвидетельствовать человек пятнадцать из числа работников номерного предприятия, а то и более.

— Я и на коньках-то не умею кататься, — пояснил Петр Афанасьевич майору Щелкунову. — А потом, чего мне хромому на катке делать-то?

Гражданин Кашемиров также был отпущен с извинениями, на что благосклонно ответил:

— Да нешто я не понимаю, что ли. У вас ведь работа такая.

Возмущения в его голосе уже не замечалось…

Уже поздним вечером начальник отдела майор Щелкунов устроил в своем кабинете совещание. Говорил он недолго, объявил, что все задержанные подозреваемые отпущены из-за наличия у них алиби, и печально заметил:

— Пока что все наши действия идут как-то в молоко… Значит, мы чего-то недорабатываем или упускаем из вида, а так быть не должно. Каждый сотрудник нашего отдела должен умножить свои усилия по поимке хромого гада-душителя многократно! Поймать мы его должны в течение трех дней! Вот такой срок я отвожу и себе, и всем присутствующим. Этот нелюдь находится где-то рядом, и я чувствую это. А сам он понимает, что мы скоро придем за ним!

Расходились в гнетущем настроении.

На улице крепко подморозило. Это был даже не холод, а межледниковье какое-то! Виталий Викторович решил пройтись пешком. На площади Свободы, где всегда ярко полыхали уличные фонари, ему навстречу попались три девушки, о чем-то оживленно беседовавшие.

— Не холодно ли вам, девицы? — улыбнувшись, поинтересовался Виталий Викторович.

Девушки лишь смерили его хмурыми взглядами и заторопились дальше. Ох уж эти загадочные души казанских девиц! Настроение как-то заметно улучшилось.

Дворник Ибрагим Мананов, ворча что-то неопределенное себе под нос, убирал от снега, выпавшего накануне, широкую аллею в парке Петрова. Придавив пожухлые листья и пожухлую траву, снежное покрывало неровно лежало на газонах. Смахнув специальной метелочкой снег со скульптуры сидящего в кресле Владимира Ильича (ну не лопатой же это было делать), находившейся близ мощного бетонного фонтана в виде расписной чаши с серпом и молотом посередине, Ибрагим Ахметович принялся дальше прибирать аллею. Снега было немного (если приводить в порядок дорожки каждый день, то его не будет вовсе), поэтому работа шла споро и даже приносила некоторое удовольствие, поскольку был хорошо виден результат. Когда он разогнулся, чтобы малость передохнуть (лет ему было уже под семьдесят), с ним поравнялась молодая парочка. Женщине было немногим за тридцать, одета она была в габардиновое пальто с подкладными плечами и рукавами реглан. На голове — что-то наподобие тюрбана из косынки, на ногах ботиночки-румынки с меховой оторочкой. Женщина несла в авоське буханку хлеба и без удержу хохотала. Мужчина, что был рядом с ней, годов под сорок, держал ее под руку и все время что-то ей говорил, наклоняясь к уху. Наверное, он говорил что-то невероятно юмористическое, коли вызывал у своей спутницы столь безудержный смех. Он хромал, в руке у него была трость, и одет он был в коричневое драповое пальто и шапку-пирожок.

Когда парочка проследовало мимо него, Ибрагим Мананов начал ворчать уже вслух. Его неудовольствие сводилось к следующему. Вот, дескать, ходят тут под ручку всякие, хохочут… На дворе день, и все прочие люди работают, а этим и делать больше нечего, как по паркам под ручку шляться и хохотать. Ишь весело им стало… А ты, мол, несмотря на то что тебе уже под семьдесят годков, должен с лопатой да метлой махать: хочешь ты этого или не хочешь — иди да работай. Несправедливо это, и быть так не должно… И вообще, неправильно устроена жизнь.

Басовито зазвенели колокола. За металлическим решетчатым ограждением по самой обочине дороги волочилась телега, запряженная сизым мерином. Таратайка коротко верещала, постукивала осями на ямах, но неумолимо двигалась по мокрому асфальту. Дворник проводил ее унылым взглядом, а потом понурил голову и продолжил убирать снег с аллеи, ярко искрящийся, будто бы подсвеченный.

Прошло минут пять-семь, когда Ибрагим Ахметович обратил внимание на то, что в снегу метрах в семи от аллеи, за ветками кустов, что-то темнеет. Он присмотрелся и узнал женщину в тюрбане из косынки, что каких-то несколько минут назад прошла мимо него под руку с хромым мужчиной. Женщина лежала, уткнувшись лицом в снег, и на первый взгляд не подавала признаков жизни.

Дворник бросился к лежащей женщине, перевернул ее на спину, прислушался — дышит! Ну, значит, жива, коли дышит… Ибрагим Ахметович достал из кармана свисток и пронзительно засвистел. Так ему велел всегда поступать участковый уполномоченный, если он вдруг заметит какое-либо совершающееся преступление или даже правонарушение.

Через минуту с небольшим на пронзительную трель свистка прибежал запыхавшийся милицейский патруль (двум рядовым патрульным было лет по двадцать, а вот младший лейтенант выглядел немного постарше).

— Вот, — указал Ибрагим Мананов на лежащую женщину. — Лежит в снегу. Вроде дышит…

— Кто это ее так? — глянул на дворника старший патруля младший лейтенант Селезенкин.

— Хромой мужик… С палочкой он был… Они тут это… прогуливались по дорожкам, — ответил Ибрагим Ахметович и добавил: — Больше некому… Никто больше не проходил.

Младший лейтенант Селезенкин наклонился над женщиной и увидел красноватую вдавленную полосу на шее, называвшуюся по-научному странгуляционной бороздой. Младший лейтенант потряс пострадавшую за плечи, постучал ладонями по ее щекам, после чего она приоткрыла глаза.

— Кто это вас?

— Это хромой, — с трудом промолвила женщина. — Его зовут Станиславом. — Теперь она уже шептала, так как иначе говорить не могла. — Станиславом Егоровичем…

— А это не тот ли хромой мужик с палочкой, что нам навстречу попался, когда мы на свисток побежали? — посмотрел на младшего лейтенанта круглыми глазами рядовой патрульный с рыжей челкой. — Он еще с авоськой был, там буханка черного хлеба лежала. Вы его еще едва не сбили, товарищ младший лейтенант. Даже, кажется, извинились перед ним.

«Не может быть, — пронеслась в голове младшего лейтенанта пронзительная догадка. — Это же наверняка был тот самый хромой душитель с тростью, из-за которого весь город уже которую неделю на ушах стоит?! Если это так, то ты, младший лейтенант Селезенкин, болван и лопух. Не обратить внимания на хромого мужчину с палочкой, когда вся милиция города ищет именно такого хромоногого! Пока ты разгуливал по улице, он пытался задушить очередную жертву… Ведь можно было бы повязать преступника, будь ты более внимательным!»

— Давай назад, — гаркнул побледневший младший лейтенант и посмотрел на второго патрульного с большим румянцем во все щеки: — Дендряков, найди телефон и вызови скорую помощь. Дворник пусть пока остается с женщиной и никого к ней не подпускает. Это ясно?

— Ага, — ответил патрульный Дендряков.

— А мы с тобой, — младший лейтенант Селезенкин глянул на рыжего патрульного милиционера, — бежим назад! Попробуем его догнать, недалеко он ушел!

Милиционер Селезенкин, кажется, еще никогда так не бегал. Во всяком случае, зимой. Если бы существовала такая спортивная дисциплина, как бег по снегу, то младший лейтенант милиции был бы в этом виде спорта чемпионом мира. Но хромого они так и не догнали. В парке Петрова его уже не наблюдалось, а куда он мог пойти, выйдя из него, можно было только гадать.

Выскочив из парка на улицу, Селезенкин скомандовал:

— Ты давай в эту сторону беги, а я в противоположную! Может, еще отыщем.

Однако хромой будто бы сквозь землю провалился! Через полчаса после того, как они вернулись к месту преступления, подъехала скорая помощь. Женщину погрузили на носилки и увезли. Дворник сочувствующе поохал, покачал головой — вот в какую передрягу попал! — после чего принялся дальше убирать снег с аллей. Работы еще было много.

Младший лейтенант милиции Селезенкин еще долго сокрушался, что упустил хромого. Торопясь на свисток дворника, он не обратил внимания на хромого мужчину, которого уже не первый день разыскивала вся милиция города. А ведь он мог стать героем, если бы оказался более наблюдательным и расторопным. Возможно, что внеочередное звание бы получил, а еще и перевод в городское управление милиции. А что теперь? Следует писать рапорт, в котором подробнейшим образом предстоит объяснять, почему упустил преступника, который сам топал тебе в руки. Дальше последует взыскание за ротозейство. А если начальство будет не в духе, так и со службы могут турнуть!

В эту ночь Веня Селезенкин спал отвратительно. Беспрерывно ворочался с боку на бок, дважды просыпался посреди ночи и долго не мог заснуть — докучали невеселые мысли, от которых было немного не по себе. А под самое утро, когда все-таки удалось вздремнуть, ему приснилась какая-то ерунда. Будто он, уже в звании капитана, участвует в задержании особо опасного преступника, гонится за ним, загоняет его в тупик, но неожиданно злодей поворачивается к нему лицом, и он видит своего соседа по лестничной клетке, зловредного и невероятно тощего мужика, которого вся округа знает как дядю Поликарпа. Худую фигуру соседа вдруг неожиданно закрывает какой-то зеленоватый туман, из глубины которого раздается его торжествующий голос: «Ну что, взял меня, мент?» И через туманную пелену Вениамин видит, как, прихрамывая на левую ногу, сосед все дальше и дальше отдаляется от него. Младшему лейтенанту Селезенкину хочется устремиться за ним следом, чтобы арестовать, вот только ноги его не слушаются, а сосед растворяется в тумане.

Проснувшись, младший лейтенант Селезенкин посмотрел в окно, за которым понемногу рассеивалась чернота.

* * *

Когда о происшествии в парке Петрова доложили начальнику отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством майору Щелкунову, то он облегченно вздохнул.

Во-первых, в деле о неуловимом до нынешней поры хромоногом душителе появился главный свидетель. Это была выжившая женщина, подвергнутая нападению безжалостного преступника в парке Петрова. Если она знала имя и отчество хромоногого, следовательно, она виделась с ним не однажды (и уж точно не мельком), а стало быть, сможет описать основательно его внешность. В отличие от остальных жертв хромца, ей несказанно повезло — после встречи с душителем она осталась живой. Возможно, что, кроме хромоты, свидетельница припомнит прочие его особые приметы. Осталось только дождаться, когда она окрепнет и более-менее придет в себя. Ведь пригодиться может все: цвет глаз хромого, голос и манера разговора, привычки, жестикуляция — словом, все, что так или иначе может обеспечить наиболее полное составление его словесного портрета и помочь в его поимке.

Во-вторых, этот дворник, что во время покушения на женщину убирал снег с парковых аллей. Мимо него эта парочка как раз и прошла. И он, по его словам, обратил на мужчину и женщину внимание и даже проворчал что-то по поводу их прогулки в парке. Как он сам опять-таки заявил при первоначальном опросе.

В-третьих, эти патрульные милиционеры, пробежавшие на свисток дворника мимо хромого мужчины, что шел им навстречу, и не обратившие на него должного внимания. Что, конечно, указывает на их не очень-то высокие профессиональные качества. Несмотря на это, они тоже могли что-то приметить, сами того не зная. Такая информация находится где-то у них в подсознании, и ее следовало извлечь.

Все эти свидетели — а первые двое вне всякого сомнения — наверняка опознают этого самого хромца, представившегося последней жертве Станиславом Егоровичем, когда его поймают и будет производиться опознание. Главное в настоящий момент — поскорее поймать хромого злодея, покуда не появились новые жертвы…

Шел последний день из трех, которые майор Щелкунов определил для себя на розыски хромого душителя. Как и в предыдущие два дня, отдел по борьбе с бандитизмом городского управления МВД пустовал, и только глубоким вечером сотрудники отдела собирались и делились между собой информацией. Если таковая, конечно, имелась.

Майор Щелкунов вместе со следователем лейтенантом Зинаидой Кац в эти дни допрашивал свидетелей. Первой, конечно, женщину, на которую хромой покушался в парке Петрова. Она знала про хромца больше других, поэтому Виталий Викторович вместе с Зинаидой Борисовной не стали дожидаться выписки женщины из клиники и, согласовав время с врачом, сами приехали к ней в больницу.

Брунхильда Вацлавовна (так звали главную свидетельницу), стыдливо прикрывая ладонью след от веревочной петли на шее (хотя чего тут стыдиться: не сама же она нанесла себе этот след), сообщила о зловещем инвалиде больше, чем все остальные свидетели…

— Мы повстречались у продуктового магазина, — начала свой рассказ женщина. — Я выходила из него с авоськой, полной продуктов, и мужчина с палочкой придержал для меня дверь. Если бы он этого не сделал, дверь бы, закрываясь, ударила меня. Ведь у нее были очень жесткие пружины. Я поблагодарила его, и он вызвался меня проводить. «Разрешите, я вас провожу, — предложил он, приятно улыбаясь. — Я хочу убедиться, что с вами по дороге ничего не случится. И котомочку вашу давайте я понесу…»

Брунхильда Вацлавовна натужно вздохнула. Было видно, что этот разговор ей дается нелегко. И не только потому, что сильно болела шея, что, естественно, мешало нормально говорить. Похоже, воспоминания столь недавнего времени приносили молодой женщине душевную боль. Неужели хромец успел ей понравиться настолько, что, несмотря на попытку убить ее, он до сих пор занимал ее воображение. Подобного в женщинах Виталий Викторович не понимал никогда… Вот бьет иной мужик свою женушку смертным боем, а она продолжает его любить. Прямо самоотверженность какая-то.

Возможно, что женщина тяготилась постигшим ее разочарованием.

— Я не имела ничего против. И мы пошли по улице по направлению к моему дому, — продолжила она.

— А у вас не вызвало удивления, что незнакомый мужчина в первую же минуту встречи с вами напрашивается вас проводить? — воспользовавшись паузой, задал вопрос майор Щелкунов.

— Совсем нет, — слегка задумавшись, произнесла Брунхильда Вацлавовна. — Он был очень вежлив. Я бы даже сказала — галантен… Его шутливая манера разговора мне очень импонировала, и мне приятно и интересно было его слушать. К тому же на улице было довольно скользко, и третье плечо, так сказать, могло оказаться совсем нелишним… А потом, мужчина и женщина знакомятся в самых разных местах. Между ними завязываются серьезные чувства. Они наконец женятся. И такие браки нередко бывают очень счастливыми.

— Вас понял. Продолжайте, — резюмировал Виталий Викторович и вновь приготовился слушать.

— Пока шли к моему дому, мы познакомились. Он назвал себя: Станислав Егорович. Я в свою очередь назвала себя: Брунхильда Вацлавовна. Шли мы медленно, поскольку Станислав прихрамывал на левую ногу и потому ходил с палочкой. Впрочем, это мало его заботило, и я сделала вывод, что к этому своему состоянию он давно привык. Он рассказал немного о себе: приезжий, в городе недавно, хотя родом отсюда, из Казани. Просто долго проживал в Москве. «А что вернулись?» — поинтересовалась я. «Так сложились обстоятельства», — неопределенно ответил он. Я не стала расспрашивать подробно про эти обстоятельства: мало ли что могло случиться у человека? Может, это сугубо личное, куда он не хочет никого впускать.

Брунхильда Вацлавовна замолчала. Глаза ее вдруг наполнились слезами. Наверное, она вспомнила что-то о своем не очень благополучном личном, куда тоже посторонним не было хода. Майор Щелкунов ее не торопил. По своему опыту он знал, что опрашиваемому нужно дать немного времени, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями. Так они помолчали минуты две. Потом, совладав с собой, Брунхильда Вацлавовна продолжила:

— Я спросила про его хромоту. Не на фронте ли он ее получил. «На фронте», — ответил он. И стал рассказывать о своем ранении. Ранен был летом сорок четвертого года под Минском, где командовал ротой. В звании капитана был в связи с ранением комиссован. Вернулся в Москву, жил там несколько лет, но в этом году у него что-то не сложилось, и в ноябре он вернулся в Казань, где родился и провел детство…

Она снова замолчала. Виталий Викторович опять ее не торопил, но молчание что-то слишком затянулось. И он задал новый вопрос:

— Еще что-нибудь он рассказывал о себе?

Немного подумав, Брунхильда Вацлавовна ответила так:

— Он рассказывал, что родился на Суконке. То есть в Суконной слободе. Назвал и улицу, на которой родился и жил в детстве, — Лаврентьевская. Там он жил с родителями, а когда умер отец — его убили в восемнадцатом году белочехи, когда захватывали город, — мать в скором времени продала дом и, взяв его с собой, уехала к тетке в Москву. Больше он о себе ничего не говорил. Да и я особо не расспрашивала. Неудобно было, знаете ли.

— А особые приметы у него какие-нибудь имеются? Скажем, шрамы, родинки, родимые пятна… Может, большой нос или уши торчком? — поинтересовался Виталий Викторович.

— Ничего такого сказать не могу, — не сразу ответила Брунхильда Вацлавовна. — Нормальный и приятный с виду мужчина. Глаза серые, немного впалые, что не портит приятного впечатления. Ну что еще… — Женщина немного подумала. — Говорит правильно и чисто, на хорошем русском языке. Наверняка имеет среднее образование или даже окончил вуз или учился в вузе. Скорее на гуманитарном факультете. Вот вроде бы и все…

— Во что он был одет?

— На нем было драповое пальто коричневого цвета и шапка-пирожок. На ногах, — Брунхильда Вацлавовна немного помолчала, припоминая, — черные ботинки.

Виталий Викторович что-то черкнул в своей синей памятной книжке, которую загодя достал и держал в руках. Потом убрал ее во внутренний карман и спросил:

— Что было дальше?

— Ну а что было дальше… За разговорами мы не заметили, как дошли до моего дома.

— А где вы живете?

— На Гладилова, в Кировском районе.

— Где именно?

— Знаете, такой желтый трехэтажный дом еще дореволюционной постройки.

Майор Щелкунов кивнул:

— Хорошо, продолжайте…

— Ну, мы постояли немного у дверей моего подъезда и условились о новой встрече.

— К вам домой он не напрашивался? — неожиданно для Брунхильды Вацлавовны поинтересовался Виталий Викторович.

— Нет, — немного удивленно произнесла женщина.

— И когда вы условились встретиться? — поинтересовался майор Щелкунов, зачем-то выделив интонацией слово «условились».

— На следующий день, — последовал ответ.

— Где? — снова спросил майор Щелкунов.

— В парке Петрова. Это недалеко от моего дома…

Брунхильда Вацлавовна вдруг закашлялась. Виталий Викторович подал ей стакан с водой, она сделала два небольших глотка, проглатывая воду с трудом, затем вернула стакан майору.

— На чем мы остановились? — отдышавшись, спросила она.

— Вы встретились в парке Петрова, — подсказал женщине Виталий Викторович.

— Да… — Было заметно, что женщина утомилась. — Он предложил мне прогуляться с ним, и мы пошли по аллее. Он много шутил, рассказывал смешные истории, был милым, мне было с ним хорошо и приятно. Мы прошли мимо фонтана, свернули к стадиону, прошли мимо детской и танцевальной площадок и повернули назад. Прошли мимо дворника, убирающего снег, а потом, уже ближе к выходу из парка, он неожиданно столкнул меня с тропинки и накинул мне на шею веревочную петлю. Затем зашел сзади и стал душить… Это было так неожиданно и так страшно.

Брунхильда Вацлавовна сглотнула и замолчала. Она явно не хотела рассказывать дальше.

— Он что-то говорил вам, когда… — Виталий Викторович на время замолчал, стараясь подобрать нужное слово, но, не сумев этого сделать, произнес: — Душил?

— Да, — еле слышно промолвила Брунхильда Вацлавовна. — Он говорил: сдохни, тварь…

Больше Брунхильде Вацлавовне майор Щелкунов вопросов не задавал. Правда, он хотел было сказать едва не задушенной женщине, что не стоит быть столь доверчивой, ведь люди встречаются всякие, и среди них могут попасться как раз такие вот Станиславы Егоровичи с веревочной петлей в кармане… Еще он хотел сказать, что в знакомствах с мужчинами следует быть осторожнее, но передумал. «Мое дело ловить преступников, а не вмешиваться в личную жизнь граждан и давать им советы, которых они не спрашивали».

* * *

Следующим опрашиваемым был дворник Ибрагим Ахметович Мананов. Майор Щелкунов думал, что на допрос придет старик, одетый в телогрейку и старые штаны, но, к его немалому удивлению, порог кабинета перешагнул мужчина с аккуратно подстриженной бородкой на скуластом лице, одетый в черный костюм с белой рубашкой и в тюбетейке на голом черепе. К встрече с важным милиционером Ибрагим Ахметович подготовился наилучшим образом.

Громко поздоровавшись с майором Щелкуновым, он слегка кивнул Зинаиде Кац, сидевшей на стуле немного в стороне.

— Кого вы видели в парке, когда убирали снег?

— Мужчину и женщину видел, — не размышляя, ответил Мананов. — Они шли по аллее парка, мужчина что-то ей рассказывал, а она громко смеялась.

— А почему вы обратили на них внимание? — задал следующий вопрос Виталий Викторович.

— А на кого еще мне обращать внимание, если там никого больше не было. Все нормальные люди днем работают, а эти — гуляли.

— Помните, что на мужчине было надето? — задал майор Щелкунов дворнику вопрос, который его больше всего интересовал.

— На нем было коричневое пальто и шапка, — последовал ответ. — Знаете, такая, пирожком…

— Еще что вы можете о нем сказать, — без всякой вопросительной интонации произнес майор Щелкунов.

— Он был хромой. Ходил с палочкой, — без запинки ответил Ибрагим Ахметович.

— На какую ногу он хромал?

— На левую вроде…

— А если точнее? — строго глянул на дворника начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского управления МВД.

— На левую, точно, — подумав, ответил дворник. — У меня свояк есть, он на правую хромает, а вот тот на левую.

— В руках у него что-то было? — задал ему новый вопрос Виталий Викторович.

— Палка была, — прозвучал ответ.

— И больше ничего?

— Нет, — твердо ответил Ибрагим Мананов. — Зато у женщины была сетка с буханкой хлеба.

— А когда вы нашли ее лежащей на снегу, авоська с ней была? — Этот вопрос задала уже Зинаида Кац.

— Нет, — посмотрел на женщину-следователя дворник. — Верно, ее унес тот хромой мужик…

— Ну вот вы увидели, что на снегу лежит и не двигается женщина. Что вы сделали дальше? — перехватила инициативу допроса у майора Щелкунова Зинаида Борисовна.

— Я подбежал к ней. Она лежала лицом в снег. Я перевернул ее на спину, вдруг она еще жива. Задохнуться ведь может… Прислушался к ее дыханию, а она и вправду дышит. Потом засвистел в свисток, как предписано, и скоро прибежали трое милиционеров. Старший из этих троих сначала подбежал к женщине, потом ко мне и спросил, кто ее так душил? Я сказал, что видел ее прогуливающейся по парку с хромым мужчиной с палкой и в коричневом пальто. Старший из милиционеров прямо в лице изменился и побежал с одним из своих помощников назад. Хромого, верно, догонять. Но, видно, не догнал…

— А третий милиционер что делал? — спросила Зинаида Борисовна. — Их ведь в патруле трое было.

— А третий побежал телефон искать, чтобы скорую помощь вызвать.

— А вы, значит, остались с женщиной, — произнесла лейтенант Кац.

— Ага, остался. Сторожить. Так мне старший велел…

Дворник Мананов замолчал и уставился на Зинаиду Борисовну, ожидая дополнительных вопросов. Но таковых не последовало. Ибрагим Ахметович помялся немного и спросил:

— Мне идти-то можно? У меня еще работа… Лед с асфальта соскрести, а еще кто-то мусора на аллею накидал, убрать нужно.

— Да, ступайте, — последовал ответ следователя Кац.

Дворник Мананов облегченно вздохнул: его дожидалась лопата, метла и работа, которая никогда не заканчивалась; несмотря на многие трудности, он был искренне к ней привязан. А потом ведь свежий воздух как-никак! Это куда лучше, чем затхлое помещение.

* * *

Все трое из милицейского патруля имели понурый вид. Их крепко обругало собственное начальство, грозившее «уволить ко всем псам собачьим»! Надо признать, было за что… Ведь они видели преступника с клюшкой, прихрамывающего на левую ногу, когда бежали в парк, знали, что вся милиция города разыскивает именно этого хромого, но лихо пробежали мимо него, даже не взглянув в его сторону. На звуки свистка, видите ли, торопились. Чтобы так облапошиться — нужно очень сильно постараться.

Потом их вызвали в отдел по борьбе с бандитизмом городского управления МВД. Некоторое время они толпились у двери, за которой находился кабинет майора Щелкунова, а потом младший лейтенант Вениамин Селезенкин, негромко постучавшись, потянул на себя медную ручку:

— Здравия желаю, товарищ майор! Разрешите войти?

— Проходите, — произнес Виталий Викторович и, указав вошедшим на свободные стулья, стоявшие вдоль стены, предложил: — Присаживайтесь.

Выглядел майор Щелкунов доброжелательным. Очередным разносом и не пахло, но от этого легче не становилось.

— Значит, вы были старшим патруля? — посмотрел он на младшего лейтенанта Селезенкина.

— Так точно, товарищ майор!

— Как так получилось, что вы просмотрели подозреваемого?

— Даже сам не пойму. Никогда себе этого не прощу, — сокрушался Вениамин Селезенкин. — Ведь втроем мы были! И не один из нас не догадался остановить хромого и проверить у него документы! Мы могли бы его задержать!

— Рассказывайте всё по порядку, — сухо произнес майор Щелкунов. — Вы были около парка, когда услышали, как свистит дворник…

— Да, мы шли мимо Красных ворот и услышали отдаленные звуки свистка. Он повторялся неоднократно. Это означало, что произошла какая-то серьезная ситуация. Мы побежали на звуки свистка и, торопясь, не обратили внимания на хромого мужчину, что шел к выходу из парка.

— Как он выглядел? — спросил майор Щелкунов.

— Ну… это… — замешкался младший лейтенант. — Хромой, с палочкой. Лет сорока…

— Это все, что вы заметили? — спросил Виталий Викторович и холодно посмотрел на младшего лейтенанта. Непрофессионализм сотрудников милиции он терпеть не мог.

— Все… — с трудом выдавил из себя Веня Селезенкин.

Майор Щелкунов с полминуты помолчал.

— Хорошо, вы побежали на звуки свистка. Прибежали, и что было дальше? — продолжил допрашивать младшего лейтенанта Селезенкина Виталий Викторович.

— Увидели женщину. Она лежала на снегу недалеко от аллеи, за кустами, — ответил младший лейтенант, немного успокоившись.

— Следы… Около нее были какие-то следы?

— Конечно.

— Какие? — Терпение у майора Щелкунова потихоньку заканчивалось.

— Дворника, наверное, — опять попал в неловкое положение младший лейтенант милиции.

— А других следов вы разве не заметили? Это же было место совершения преступления! Вы его хотя бы попробовали хоть как-то исследовать?

Младший лейтенант милиции Вениамин Селезенкин опустил голову. Он не знал, что сказать, и его молчание было единственно верным решением в данной ситуации.

— Ясно: никак… Дальше… — не счел нужным быть вежливым с младшим лейтенантом Виталий Викторович.

— Я увидел, что женщина жива, и спросил ее, знает ли она, кто покушался на ее жизнь. Она ответила, что это был хромой мужчина. И зовут его Станиславом Егоровичем. — Младший лейтенант Селезенкин шумно сглотнул и продолжил: — Мы побежали обратно по аллее к выходу из парка, куда ушел хромой, но его уже нигде не было. А женщину забрала скорая…

Остальные двое патрульных ничего, что заслуживало бы внимания майора Виталия Щелкунова и лейтенанта Зинаиды Кац, не показали. Разве что один из них упомянул, что когда они бежали на звуки свистка дворника, то он заметил, что у хромца, попавшегося им навстречу, в руке была авоська с буханкой хлеба.

— Это он у жертвы взял, — глядя куда-то вбок, заметила Зинаида Борисовна. — Есть ему захотелось. Вот поганец!

Виталий Викторович глянул на следователя Кац. Крепкие выражения для Зинаиды были несвойственны. Видно, не удержалась.

Результат был однозначен: в парке Петрова пытался совершить еще одно убийство тот самый хромец с палочкой, что до этого уже убил нескольких женщин. Теперь, узнав про него дополнительную информацию от выжившей женщины, сотрудники отдела по борьбе с бандитизмом городского управления МВД уже дышали ему в спину…

Старший оперуполномоченный капитан Рожнов буквально сбился с ног, пытаясь выйти на след зловещего хромца. Начал он с того, что поехал в Суконную слободу на улицу Лаврентьевскую, в район пересечения ее с улицей Поперечно-Оренбургской. Ходили слухи, что обе эти улицы в скором времени переименуют, только вот в честь кого — пока было неясно. Наверное, в честь какого-нибудь революционера средней руки, какое-то время проживавшего на Суконке, или известного актера, или иного деятеля искусств, никогда в Суконной слободе не бывавших…

Начал он с того, что прошелся по жилищным конторам, в одной из которых установил, что человек по имени Станислав Егорович действительно проживал в частном доме на Лаврентьевской улице. Его семья носила фамилию Селуяновы. Потом дом был продан, а жильцы куда-то съехали. Попросив в домоуправлении адрес прежнего проживания Селуяновых, Рожнов направился прямиком к этому дому.

Лаврентьевская улица была почти сплошь застроена потемневшими от времени частными домами. Только пара-тройка двухэтажных строений, ранее принадлежавших купцам Суконки (так местные жители слободы называли эту часть города), представляли собой коммуналки, заселенные исключительно работным людом.

Дом у Селуяновых был небольшой, слегка покосившийся, сбоку к нему примыкал небольшой огородик; перед крыльцом росла старая яблоня, наверняка помнившая своих прежних хозяев.

Старшему оперуполномоченному отдела по борьбе с бандитизмом дверь дома на его короткий стук открыл худой старик, заросший седой щетиной. Несмотря на зимнее время, вышел он в одних сатиновых трусах и заношенной майке, висевшей на нем, как на вешалке. На ногах были галоши, по размеру — старику явно велики. Впрочем, это могли вполне быть его галоши. Просто он усох и уменьшился в размерах, как это часто бывает в преклонном возрасте. И все, что он носил ранее, стало для него велико.

— Вы кто? — спросил старик, загораживая собою проход в дом и пристально рассматривая гостя. Чужих людей здесь не привечали.

— Я из милиции, — сообщил Валентин Николаевич. — Вот мое служебное удостоверение, — раскрыл он перед лицом старика кожаную корочку.

— Валентин Николаевич Рожнов, капитан, — прочел вслух старик в майке и трусах и отступил, давая возможность капитану милиции пройти в дом. — Это по какой же надобности? Вроде бы за нами и грехов-то особых нет, — невозмутимо промолвил старик и пошел впереди Рожнова, как бы ведя его в дом. Войдя в комнату с комодом, двухстворчатым шкафом и круглым столом, старик сел за него и уставился на гостя выцветшими от старости глазами: — Так что у вас там?

— Тут, в этом доме, до вас Селуяновы жили. Помните их?

— Смутно, — ответил старик, и глаза его еще более помутнели. — Сколь времени-то минуло…

— А сколько? — поинтересовался Валентин Рожнов.

— А вот посчитай… Дом с женой мы купили в конце восемнадцатого года. Стало быть, ровно тридцать лет и прошло, — ответил старик.

— А сами вы до этого где жили? — посмотрел на старика Валентин Николаевич.

— Да где придется, — махнул тот рукой. — Последнее время в Собачьем переулке комнату снимали. До этого в ней студенты проживали, а когда эта заваруха началась, я имею в виду революцию, — поправился старик, — то они запропастились куда-то. Домой, наверное, съехали. Тут уж не до учебы.

— Своего угла, стало быть, не было, — посочувствовал Рожнов, тоже какое-то время мыкавшийся с женой по коммуналкам и комнатам, не имея собственного жилья.

— Не было, — согласился старик. — Ну, накопили кое-какие деньжата и купили дом. Она — хозяйка дома — недорого его продавала. Через год, как угол свой появился, сына народили. Василием назвали…

Старик замолчал и повесил голову. Его острые плечи подрагивали.

— И где сейчас ваш сын? — изрек капитан Рожнов и тотчас осознал, что вопрос был задан напрасно и сына старика давно уже не было в живых.

— Он лежит в общей солдатской могиле под городом Вязьмой, — не поднимая головы, промолвил старик. — Погиб в начале сорок третьего года. А в середине сорок третьего жена померла. Заболела она, как похоронку на сына получила. Сгорела за несколько месяцев, как свечечка. Одна чернота от нее только и осталась. Так что с тех пор я один век свой коротаю…

Валентин Николаевич немного помолчал, понимая состояние старика. Потом спросил:

— Вы, случайно, не помните, как женщину звали, что дом вам продала?

— Марина, — помолчав немного, ответил старик. — Марина Ивановна, — добавил он. — Сынок еще при ней был. Ему тогда где-то годков восемь, может, девять было.

— Еще что о нем можете сказать? — насторожился старший оперуполномоченный.

— Ну а что сказать-то такого… — Старик наконец поднял голову и посмотрел на Валентина Рожнова. — Я его всего-то два раза и видел… — добавил он. — Угрюмый он был какой-то, — похоже, все же припомнил старик. — И хромал все время…

— А хромал, потому что ногу повредил или это у него от рождения так? — задал новый вопрос капитан Рожнов.

— Да почем же мне знать. Говорю же, всего пару раз его и видел. Вы это, соседей моих лучше поспрошайте, которые тут дольше моего живут, — предложил старик, которому, похоже, надоел весь этот непонятный ему разговор, и он хотел поскорее выпроводить капитана милиции восвояси.

— А к кому именно вы бы посоветовали обратиться? — уже вставая, произнес Валентин Николаевич.

— Та-ак, — тоже поднялся со своего стула старик. — Соседи справа — люди молодые, до сорока лет еще не дожили. Вряд ли они вам будут полезны. Соседка слева — Глафира Степановна — из ума выжила. Ей почитай под девяносто лет уже. В каждом прохожем мужа своего видит. Выбегает иной раз из дому и кидается на него со словами: «Вадим, наконец-то ты вернулся!» С империалистической войны она его все дожидается. От нее вам проку тоже никакого не будет. А вот соседка через два дома по левую руку — Алевтина Филипповна — она должна Селуяновых хорошо помнить…

Когда старший оперуполномоченный уходил, он подал старику руку:

— Спасибо.

— Да не за что, — промолвил старик, вяло пожав протянутую ладонь, и прикрыл за капитаном Рожновым скрипнувшую дверь.

* * *

Алевтина Филипповна Полякова оказалась женщиной разговорчивой и симпатичной. Несмотря на то что было ей уже под шестьдесят, она оценивающе посмотрела на Валентина Рожнова, оглядела его ладную фигуру, ну а что она там подумала — не сказала, про то никому дела нет.

Проживала Алевтина Филипповна одна. Таких овдовевших женщин в городских слободах и пригородах было много. Муж ее давно преставился, сын уехал в другой город, и общение между ним и матерью заключалось лишь в редких письмах и поздравительных открытках на праздники и дни рождения — такова участь многих матерей. Полякова хорошо помнила Селуяновых. С Мариной Ивановной дружила, хоть и была помладше, а их отцы вместе работали на мебельной фабрике купца Федорова, что в девятнадцатом году была национализирована и менее чем через полгода, после того как была национализирована, перестала производить продукцию. Такова была участь многих предприятий.

— Я помню, как Стасик у Селуяновых родился, — улыбнулась воспоминаниям Полякова. — Это в девятьсот девятом году было. Крепенький такой, здоровенький, горластый. Бывало, так разорется, что у кремля слышно! Только вот одна ножка у него была сильно короче другой из-за врожденного недоразвития какой-то там кости.

— Значит, ребенок с рождения был хроменький… — раздумчиво промолвил Валентин.

— Да, — кивнула Алевтина Полякова. — Вот ведь незадача-то какая случилась… Он и ходить-то начал не в десять месяцев или в год, к примеру, а в два с небольшим, а до этого времени все ползал и на ножки вставать никак не хотел. Говорить начал раньше, чем ходить… Когда пошел, вперевалочку, как старичок какой, так Марина нарадоваться не могла…

— Как Селуяновы жили? — задал следующий вопрос Валентин Николаевич.

— Да как все: мужики работают, бабы за домом да за детками смотрят. А через пару дней после того, как в городе рабочие стали повсеместно бастовать, заводы и фабрики встали, а военный гарнизон города вместе с жителями вышел на улицы с лозунгами «Долой войну», «Вся власть Советам» и «Землю и заводы народу», отец Стасика записался в красноармейский отряд. Когда началась революция, участвовал в боях с юнкерами и осаждал кремль. Потом принимал участие в разгроме белогвардейских и кулацких банд, а когда город брали белочехи и каппелевцы, погиб в одном из боев под Казанью шестого августа восемнадцатого года…

Алевтина Филипповна погрустнела. Очевидно, воспоминания о революционных событиях не приносили ей радости. В те годы и правда мало кому из горожан было весело и счастливо жить… Потом Полякова глянула на капитана Рожнова и продолжила:

— Как Марина убивалась-то по мужу… Плакала беспрерывно днями и ночами. Из дому не выходила. Я тогда частенько приходила к ней: ее и сынка покормить, за Стасиком присмотреть — она ведь как будто бы позабыла, что у нее сын есть… Еще приглядывала за ней, как бы она руки на себя не наложила: уж больно смурная ходила, ничего вокруг себя не видела. Вроде бы с тобой разговаривает, а сама будто сквозь тебя смотрит. Глядит и не видит. Или вдруг замолчит посреди разговора и горько зарыдает. Потому и боялась я за нее, как бы она с собой не учудила чего-нибудь… А когда чехов и белых из Казани прогнали, месяца через полтора после этого она и продала дом. Верно, не могла в нем больше жить, все о муже напоминало, ведь столько лет они с ним в доме этом прожили. О том, что она дом продает, я случайно узнала. Соседка как-то мимоходом сказала, что Селуяновы съезжают. Я у нее спрашиваю: «Как съезжают?» Алевтина Филипповна при этом аж подпрыгнула на стуле. Я тут бегом к Марине. Спрашиваю, правда ли, что она дом продает? А она в ответ: «Почитай уже продала». И куда, мол, уезжаешь, спрашиваю. «В Москву, — говорит. — Там у меня тетка родная живет, покуда со Стасиком у нее остановлюсь…» Алевтина Филипповна снова сделала в своем повествовании паузу, верно собираясь с мыслями. Потом, вздохнув, закончила свой рассказ: — И все… Как будто отрезало… Как будто не было в моей жизни подруги Марины Селуяновой и не жила она никогда в Суконной слободе. Правда, году так в двадцать третьем прислала она мне письмецо коротенькое из Москвы. Мол, живет хорошо, приняли прядильщицей на фабрику, комнату дали в коммуналке. Стасик же ходит в школу и учится на «хорошо» и «отлично»… Я отписала ей ответ, а в конце письма спросила, не нашла ли она мужчину себе. Но ответа так и не получила…

Больше старший оперуполномоченный Рожнов Алевтину Полякову ни о чем не расспрашивал. Поблагодарил только искренне и покинул ее дом.

Вернувшись в управление, обо всем доложил своему непосредственному начальнику майору Щелкунову. Начальник отдела по борьбе с бандитизмом внимательно его выслушал, какое-то время молчал, после чего изрек, глядя на Валентина Рожнова:

— Стало быть, Стасик этот ни на каком фронте не воевал. И хромает он с самого рождения. А врет затем, чтобы женщин разжалобить: я, мол, фронтовик, жизни за вас не жалел, ранен был тяжело и приобрел хромоту до конца жизни. Теперь, мол, и вы мне свое внимание уделите, потому как заслужил я его потом и кровью. Как такому мужчине во внимании отказать? У женщин ведь к фронтовикам особое доверие. Нечто подобное я и предполагал. Возможно, что он действительно проживает на Суконке… Нам надо найти его в самые кратчайшие сроки. Вся надежда на тебя, Валентин.

— Да я понимаю, — уверенно выдержал строгий взгляд майора Щелкунова старший оперуполномоченный.

— Ну а коли понял, тогда — вперед!

По-хорошему надлежало съездить в Москву и попытаться там отыскать какие-то концы. Не зря же он из столицы в провинцию сорвался. Надо думать, натворил в Москве всякого, вот и решил из столицы уехать, переждать лихолетье в городе своего детства.

Однако к вечеру следующего дня пришло сообщение, что хромого душителя взяли! В том, что это именно тот хромой, которого в усиленном режиме искала вся милиция города, находясь едва ли не на военном положении, стопроцентной уверенности не имелось, однако майору Щелкунову хотелось верить, что это именно он. Столько усилий было потрачено на его поиски. Столько слез было пролито родными убитых женщин. Должна же ведь восторжествовать справедливость!

Так что необходимость поездки в Москву сама собой отпала. Однако запрос по нераскрытым преступлениям, где было зафиксировано удушение женщин, все же в столицу был отправлен…

Душителя взяли как-то буднично. Можно даже сказать, что скучно. Не было погонь, каких-то перестрелок или активного сопротивления со стороны подозреваемого, каковые нередко случаются при задержаниях опасных преступников, находящихся в розыске. Даже выглядел он совершенно неопасно, и любой опер справился бы с хромым негодяем без трудностей. Однако не было полной уверенности, что это именно он, Станислав Селуянов, поскольку паспорта при нем не оказалось, а сам он представился Аркадием Ивановичем Косых. Все могла решить процедура опознания, для чего и были вызваны в городское управление МВД дворник Ибрагим Мананов и трое милиционеров во главе с младшим лейтенантом Селезенкиным, дежуривших возле парка Петрова и побежавших в парк на свисток дворника. Выжившую после удушения гражданку Брунхильду Вацлавовну должны были привезти на милицейской «Победе», поскольку она еще не совсем оправилась от нападения душителя и находилась пока под неустанным врачебным надзором в больнице.

Из троих задержанных в последние сутки его, назвавшегося Аркадием Ивановичем, решили подвергнуть процедуре опознания последним, чтобы исключить даже малейшее подозрение на какую-то предвзятость. Хотя и возраст, и почти полное соответствие словесному портрету, да еще наличие у него в кармане куска бельевой веревки указывали на то, что это тот самый разыскиваемый душитель.

Что касается веревки, обнаруженной у него в кармане при внешнем осмотре, Аркадий Иванович дал смешное объяснение:

— Иду я как-то по улице и вижу — кусок веревки валяется на дороге. Ну что, я остановился, наклонился, поднял веревку да и сунул ее в карман — авось когда и сгодится в домашнем хозяйстве…

— Когда вы нашли веревку? — поинтересовался следователь.

— Да третьего дня, — последовал немедленный ответ.

— А не раньше?

На что подозреваемый, назвавшийся Аркадием Ивановичем, спокойно ответил:

— Да нет, не раньше.

— И что же вы ее дома не оставили? Давно ведь в кармане лежит. Мешает.

— А чего ее вытаскивать? Мне не мешала. Лежит себе и лежит… Каши ведь не просит!

Первым в шеренге из четырех мужчин выставили хромого гражданина сорока лет (так он сказал) в очках с круглыми стеклами, какие он, по его собственному признанию, носил уже восемь лет. Очкастый по какой-то неведомой причине сильно волновался, обильно потел, дважды протирал платком стекла очков, но, когда никто из свидетелей его не признал, заметно успокоился. И даже несколько победоносно принялся поглядывать на майора Щелкунова и лейтенанта Зинаиду Кац, проводивших опознание.

Вторым в очереди на опознание был заявлен дебошир и выпивоха — несмотря на приближающийся сороковник — гражданин по фамилии Петухов. Это был фронтовик, раненный в левую ногу, после чего у него перестала слушаться стопа и он был вынужден ходить с палочкой.

Петухов стоял четвертым с краю, нацепив на лицо кривую усмешку. Происходящее он воспринимал как веселую забаву, о которой можно будет рассказать приятелям. Конечно, его никто из присутствующих свидетелей не признал, и он, пожелав присутствующим здравствовать, не дожидаясь разрешения, вышел из комнаты. Похоже, он торопился в пивную, чтобы залечить похмелье, мучившее его с самого утра.

Последним в шеренгу с подставными гражданами, чем-то схожими между собой, поставили Аркадия Ивановича.

— Так вот же он! — воскликнул младший лейтенант Селезенкин, с первого взгляда признав в Аркадии Ивановиче хромого с палочкой, повстречавшегося милицейскому наряду в парке Петрова.

— Точно, он это! — Патрульный милиционер Дендряков тоже уверенно опознал в хромом мужчине того самого человека, что попался им навстречу, когда они бежали на свисток дворника. — У него в руках еще авоська с буханкой хлеба была…

Дворник Ибрагим Мананов, едва только взглянул на четверку мужчин, стоявших перед ним рядком, тоже тотчас ткнул пальцем в сторону Аркадия Ивановича:

— Он! Этот мужчина прогуливался тогда в парке с женщиной, которую я потом нашел лежащей в снегу.

— Если я прогуливался с какой-то там женщиной в парке, это отнюдь не значит, что это я ее убил, — неожиданно заявил подозреваемый Аркадий Иванович.

— Соглашусь с вами, — не преминул сказать ему майор Щелкунов, а потом добавил: — Но это еще не все. Что вы скажете вот на это…

В комнату, где проходило опознание, вошла Брунхильда Вацлавовна. Она оглядела всех стоящих перед ней мужчин, медленно переводя взгляд с одного на другого. Затем подошла к заметно побледневшему хромцу, называющему себя Аркадием Ивановичем, и, пытаясь поймать его взгляд (он все время отводил глаза в сторону), громко заявила:

— Это он. Его зовут Станислав Егорович. По крайней мере, он так мне представился. Это он хотел меня убить…

Опознание было документально зафиксировано, подставные мужики отпущены. Когда в комнате остались только хромой убийца (он стоял бледный, с опущенной головой), майор Щелкунов и лейтенант Зинаида Кац, Виталий Викторович произнес:

— За покушение на убийство у тебя уже серьезный срок. А еще мы докажем, что это именно ты, — перешел на «ты» с преступником Виталий Викторович, — убил в поселке Караваево охранницу склада отдела рабочего снабжения моторостроительного завода Глафиру Хлопченко. Имеется свидетель в лице ее маленькой дочки. И еще мы непременно отыщем свидетелей — в этом ты можешь не сомневаться, — что видели тебя вместе с Елизаветой Смирнитской, бывшим военврачом, только-только вставшей на ноги после тяжелого ранения. Она пригласила тебя домой, чтобы выказать тебе участие, думая, что ты, паскуда, — не сдержался Виталий Викторович, — такой же фронтовик, как она, получивший хромоту после ранения на фронте. А ты ее задушил, прихватив с собой дешевые сережки и сняв с пальца недорогой перстенек… — Майор Щелкунов немного помолчал, потом, подойдя вплотную к хромому и нервно сжимая и разжимая кулаки, произнес: — До отмены высшей меры социальной защиты в сорок седьмом году тебя бы расстреляли. В самые короткие сроки. А так тебе светит двадцать пять лет тюрьмы. Если хочешь скостить срок — будешь отвечать на все наши вопросы, и это тебе на суде зачтется. Ты понял меня? — спросил Виталий Викторович.

Станислав Селуянов молчал.

— Я спрашиваю, ты меня понял? — слегка повысил голос майор Щелкунов.

Его вопрос был встречен глухим молчанием.

Сбором сведений о душителе занимался капитан Валентин Рожнов. Ну а кому еще поручать поиск нужной информации, как не тому, кто четыре года назад, базируясь на шатких сведениях, полученных от осведомителя, и не очень надежного, отыскал в бочке с солеными огурцами, что стояла в никогда не запирающемся сарае, два десятка царских золотых червонцев (в бочке было двойное дно). А еще алмазное ожерелье стоимостью в десятки раз дороже всех найденных в бочке царских червонцев. Как оказалось, ожерелье принадлежало княжне Марии Мещерской, той самой, из-за которой, еще будучи цесаревичем, Александр Третий был готов отречься от престола. А в 1946 году Валентин Рожнов невесть каким способом раскопал сведения, послужившие немного позже доказательной базой в обвинении тронувшегося рассудком жителя одной из городских слобод в убийстве двух собственных дочерей. Еще старший оперуполномоченный Валентин Рожнов отыскал более десятка фигурантов различных уголовных дел только лишь по словесным описаниям и практически без особых примет. Так что выбор человека, который должен собрать как можно больше подробной информации о личности хромого душителя, был более чем обоснованным.

Капитан Рожнов, конечно же, кое-что сумел разузнать о Станиславе Егоровиче Селуянове. И довольно много интересного материала пришло по запросу из Москвы. Майору Виталию Щелкунову оставалось лишь включить воображение, чтобы из полученных разрозненных данных составить полную картину жизни Стаса Селуянова. И получившаяся картина выглядела неприглядной…

* * *

Жизнь у московской тетки была, увы, не сахар. Марина Ивановна Селуянова не единожды пожалела, что продала в Казани дом и приехала в столицу. Впрочем, в те времена — а на дворе стоял конец восемнадцатого года — жизнь у подавляющего большинства граждан бывшей империи была нерадостной.

Проживала московская тетка, а теперь и Марина Селуянова с сыном в Замоскворечье, на Пятницкой улице, близ храма Параскевы Пятницы. Крохотный огородик — еще меньше, нежели в Казани — мало чем мог помочь, и Марина Ивановна сразу стала подыскивать себе работу. В те годы это была непосильная задача, поэтому Марина Ивановна бралась за всё, что подкидывал ей случай: стирала для раненых и больных белье, работала посудомойкой (здесь можно было урвать кусок хлеба для сынишки), смотрела за чужими малышами, работала уборщицей в приютах. То, что столь тяжким трудом удавалось заработать, едва хватало, чтобы хоть как-то прокормить себя и Стасика.

В девятнадцатом году Станислав начал ходить в единую трудовую школу первой степени с совместным обучением мальчиков и девочек. Таких, как он, детей, растущих без отцов, в школе было много. В том числе и приезжих из разных городов СССР.

Друзьями в трудовой школе Стас так и не обзавелся. Рос он замкнутым, на сближение с кем-то из сверстников шел неохотно и при малейшем испытываемом неудовольствии к однокласснику или соседскому парню разрывал с ним всяческие отношения. Единственно, с кем он более или менее сошелся и разговаривал охотно, была девочка, что также жила на Пятницкой улице, правда ближе к Климентовскому переулку. Звали ее Настя Скорнякова.

Стасу Селуянову с детства было непросто: из-за хромоты в школе дразнили «хромоножкой», а позже, когда он перешел в шестой класс школы второй ступени, обзывали «хромычем». Единственным человеком, кто вступался за Стаса, когда издевательства сверстников переходили уже все допустимые границы, оставалась боевая Настька Скорнякова. Однажды она даже едва не подралась из-за него с Пашкой Красносельцевым, который особенно донимал Стасика. Случалось, что Стас не уступал, не выдерживая оскорблений, лез в драку с подростками, но сила зачастую бывала не на его стороне — ведь избивали его вдвоем и даже втроем. Тут уже не одолеть! После того как его однажды пацаны поймали на улице и, набросившись гурьбой, повалили на землю, долго пинали, так что у него едва хватило силы, чтобы подняться, Стасик решил не ввязываться в ссоры и перестал обращать внимание на оскорбления. Вскоре одноклассники отстали от Станислава, осознав, что поношения не приносят желаемого результата. А в девятом классе он все свободное время старался проводить с Настей, в которую по-настоящему влюбился.

Непримиримым врагом оставался лишь Пашка Красносельцев, который не упускал случая, чтобы не оскорбить его или как-то унизить. Причина его неприязни выявилась позже, когда однажды Пашка подошел к Стасу и откровенно сказал:

— Отстань от Насти. Она моя! Все равно у тебя с ней ничего не получится. Она тебя все равно бросит, если не сейчас, так потом. Посмотри на себя, а потом на нее. Она тебе не пара! — добавил он с ноткой презрения в голосе.

— А у тебя, значит, получится? — язвительно промолвил Станислав, не сводя с Пашки ненавидящего взгляда.

— А у меня получится, — без малейшего сомнения произнес Красносельцев. — Последний раз говорю, не липни к Настюхе, иначе тебе совсем плохо станет!

Станислав решил не отвечать.

— Значит, решил замолчать вопрос… А если вот так? — изрек Пашка и сильным ударом опрокинул Стаса на землю. — Что ты тогда на это скажешь? — Наклонившись над упавшим, Павел заговорил, чеканя каждое слово: — Если ты от нее не отстанешь, я тебя убью! А потом закопаю где-нибудь в лесу, и никто даже не узнает, где ты лежишь!

Взгляд у Павла оставался жестким, неуступчивым, никогда прежде Стас не видел его таким. Стасу стало понятно, что тот непременно осуществит свою угрозу, если он хотя бы однажды подойдет к Насте. По его коже пробежал мороз, как если бы он уже почувствовал стылость сырой земли. Страх проник в каждую клетку его тела, казалось, кровь в жилах, закипев, загустела, сердце на какое-то мгновение перестало биться; заплетающимся от страха языком он пролепетал:

— Я и сам уже…

— Хотел перестать бегать за Настей? — усмехнулся Павел.

— Ну да…

— Вот и договорились! — Оглядев лежащего на земле Стаса, Красносельцев скептически произнес: — Хотя какой из тебя бегун…

И затопал в свою сторону, не оглянувшись на поднимающегося Стаса. На душе у того было прескверно. Еще одно болезненное падение. Его буквально растоптали. Расплющили! С каждым разом подниматься становилось все труднее. Когда-нибудь он может так и остаться на земле. Грудь разрывало от боли. Не от физической (синяки и шишки проходят) — моральной! Именно они оставляют на сердце глубокие рубцы, которые никогда не заживают. Его медленно убивают! И, как противостоять обрушившемуся на него насилию, он не представлял.

С тех пор Стас перестал видеться с Настей, хотя это было невероятно тяжело. Как-то перехватив его на улице, Анастасия откровенно поинтересовалась, почему он вдруг стал ее избегать. Что же такого произошло между ними, что он не хочет ее видеть? Глотая подступивший от отчаяния к горлу ком и пряча глаза, Стас сообщил о том, что ему просто некогда, потому что он готовится поступать в университет. Настя с минуту стояла молча, оценивая услышанное, потом, ничего не сказав, лишь пожала плечами и, развернувшись, заторопилась к автобусной остановке. Станислав долго смотрел вслед девушке, горько осознавая, что теряет человека, который, быть может, любит его по-настоящему. Ведь что-то в нем Анастасия нашла такого, что позволяло выделить его среди других парней — куда более видных, успешных, здоровых, — а сама девушка была для него огромным миром, где ему было невероятно комфортно и который он потерял из-за собственной трусости. Как же он презирал себя! Вряд ли в его жизни появится подруга, которая будет ему столь же необходима и которая будет к нему так же добра, как Анастасия.

Где-то через полгода Стас повстречал Павла с Настей: они шли по улице Горького и о чем-то громко разговаривали, весело смеялись. Им было хорошо вместе. Кажется, они были по-настоящему счастливы и смотрелись красивой парой — оба стройные, высокие, хорошо одетые, чем привлекали внимание окружающих. Прохожие невольно оглядывались на молодых людей, думая: вот нашли же друг друга!

Учиться дальше Стас не пожелал. Работать ему было неинтересно. Признанный нетрудоспособным, он мог не работать на вполне законном основании. Деньги, которые он получал как иждивенец, были небольшие, на них трудно было существовать, однако такая ситуация его мало беспокоила. Деньги вообще мало его интересовали, равно как комфорт и прочие блага, ради которых он отнюдь не желал тратить годы жизни. Хотя от лишних денег, что ему порой просто шли в руки, он никогда не отказывался.

Когда в июне сорок первого года началась война, в армию его как калеку не призвали, и он, может быть, первый раз в жизни был благодарен судьбе за то, что с рождения был инвалидом.

Немцы упорно рвались к Москве и находились уже на ее ближних подступах. К августу 1941 года было эвакуировано большинство предприятий, около половины жителей города, в большинстве своем женщин и детей. Иногда, проходя по оживленным некогда улицам, можно было не встретить ни одного ребенка. В середине октября немцы подошли к Москве настолько близко, что еще немного, и их танковые и моторизированные подразделения могли бы оказаться на окраинах Москвы. В городе было введено осадное положение и комендантский час. Его мать попала под бомбежку, была тяжело ранена и умерла в больнице. В это время ему было тридцать два года…

В первые послевоенные годы страна отстраивалась после разрушительных бомбежек, зализывала нанесенные войной раны и училась заново жить. Чему и как учился Станислав Селуянов в это время — про то никаких документов не имелось. Кроме иждивенческих карточек на приобретение продуктов питания и промышленных товаров первой необходимости.

Стас вновь увидел Анастасию в сорок шестом году, также на улице Горького. Она уже была не той веселой беззаботной девушкой, каковой он запомнил ее после окончания школы. Теперь это была женщина, уже хлебнувшая невзгод, что было видно по ее погрустневшим глазам, но она по-прежнему оставалась привлекательной. Рядом с ней с обожженным рубцеватым лицом, многочисленными военными наградами на кителе, шел высокий полковник, в котором Стас даже не сразу узнал Павла. Счастье никуда от них не спряталось. Увлеченные разговором, они не замечали окружавших их людей. Им было хорошо вдвоем.

Грудь защемило от боли, Стас негромко застонал. Анастасия была из тех жен, что всегда хранят верность мужьям и ждут их с войны даже тогда, когда другие отчаялись, потеряли всякую надежду и, перевернув страницы прошлого, начинали жизнь с нового листа. Именно такие женщины, как Настя, своим ожиданием воскрешают даже мертвых. Вряд ли Павел осознавал, насколько ему повезло.

После отмены карточек в конце сорок седьмого года задышалось легче, появилась даже некоторая возможность отложить деньги на какую-то серьезную покупку, а летом сорок восьмого Станислав влюбился в женщину, с которой случайно познакомился на улице. Тогда он не думал, что встреча выльется во что-то значительное. Но вскоре они начали встречаться, ему нравилось, что она весело смеется над его шутками, а немногим позже он влюбился по-настоящему.

Избранницу Стаса звали Татьяной, она была младше его на пять лет и работала в школе учителем математики. В свободное время они много общались, девушка рассказывала о своих успехах, а однажды не без гордости поделилась новостью о том, что ее хотят поставить завучем по учебной работе, а следовательно, зарплата при этом будет несколько выше. Про свои прежние отношения Татьяна не рассказывала, лишь как-то обмолвилась о том, что прежде она встречалась с коллегой, но их отношения себя изжили и сейчас они просто хорошие знакомые.

Планов на дальнейшее совместное проживание они пока не строили, но Станислав не единожды заводил разговор о том, что хотел бы узаконить их отношения. По какой-то причине Татьяна переводила его слова в шутку, что невероятно коробило Станислава.

Однажды в конце рабочей недели, купив на базаре свежую говядину и приготовив сочное рагу с овощами, Станислав пригласил к себе Татьяну, которая с радостью приняла его предложение. После двух бокалов выпитого вина, уже сомлевшие, они завели разговор о войне, и Татьяна настояла на том, чтобы Стас рассказал, как именно он получил свое ранение.

— Мне трудно об этом вспоминать, — отвел Станислав повлажневшие глаза, — но если ты настаиваешь…

Подробно, не упуская малейших деталей, Селуянов принялся рассказывать о том, как он в составе противотанкового взвода героически отражал атаку немцев, усиленную десятком средних и легких танков.

— Не всякая пуля пробивает танк, желательно его подпустить поближе и бить наверняка: по смотровым щелям, гусеницам, в бок башни, где броня потоньше, — продолжал он увлеченно свой рассказ, заметно волнуясь. — А от лобовой стороны башни, если танк находится на значительном расстоянии, бронебойно-зажигательные пули отскакивают, как орехи. Нашему расчету удалось подбить два средних танка и один легкий. Но неожиданно из-за дыма прямо на нас выкатился тяжелый танк «тигр» с усиленной броней, невесть откуда взявшийся. Приблизившись, он легко расстрелял из мортирки весь взвод дымовыми и осколочными гранатами. Остался только наш противотанковый расчет, и мы решили подпустить «тигр» на расстояние ста метров, чтобы уничтожить его наверняка, но неожиданно осколками снаряда, разорвавшегося неподалеку, убило моего второго номера, а само противотанковое ружье разлетелось на куски: ствол в одну сторону, сошки — в другую. Мне ничего не оставалось делать, как со связкой гранат ползти по направлению к грохочущей махине с черным крестом на броне, стараясь зайти сбоку. Я затаился. Когда танк поравнялся со мной, я бросил в гусеницы гранату, но, прежде чем башню заклинило, она успела повернуться и пальнуть в мою сторону. Осколочный снаряд разорвался за моей спиной, после чего я почувствовал сильнейшую боль и потерял сознание.

Подробнейший рассказ Станислава показался Татьяне удивительно знакомым, будто не так давно она читала нечто подобное. Вернувшись домой, она покопалась в книжном шкафу и отыскала журнал «Знамя» за сорок четвертый год, где была опубликована военная повесть «Волоколамское шоссе». На одной из страниц повести почти слово в слово повторялся рассказ Станислава…

«Ну и дела! Выходит, что Стас мне все соврал про свое ранение», — уколола ее неприятная догадка. Когда они встретились в следующий раз, девушка, неотрывно глядя в его глаза, укорила:

— Ты ведь не был на войне…

Фраза прозвучала как утверждение. Татьяна в упор смотрела на Стаса, наблюдая, как меняется цвет его лица — от белого, словно мел, до красного. В глазах девушки полыхало презрение.

Селуянов вдохнул раскалившийся воздух, в груди медленно растеклась термитная смесь. Собрав остатки самообладания, Селуянов сумел изобразить на лице ироническую улыбку и мягко возразил:

— Ты ошибаешься, я был на войне. А где тогда, по-твоему, я мог быть ранен? Или ты думаешь, что меня кто-то разбитой бутылкой в пьяной драке порезал?

Но Татьяна не стала выслушивать его объяснения. Развернулась и устремилась в обратном направлении, навсегда вычеркнув Станислава Селуянова из числа своих знакомых…

Мучился Станислав долго. Татьяна вошла в его жизнь, да так и осталась в воспоминаниях о ней, какой он увидел ее впервые: в темно-синей шляпке, дорогом двубортном пальто и в сапогах. Расставание оказалось неожиданно болезненным. Его состояние было сродни тому, какое испытывает узник после страшных пыток: искалеченного и обессиленного притащили из допросной и бросили на сырой бетонный пол в камеру, пообещав, что на следующий день пытки будут еще более изощренными. После этой словесной резни следовало склеить расколовшееся сердце и залатать издырявленную душу.

Сначала была Анастасия, теперь вот Татьяна… И каждая из них принесла ему сильные страдания. Смиряться с болью не хотелось. Единственное средство, чтобы от нее исцелиться, так это избавиться от мучительницы. Стас даже удивился, как легко к нему пришла жуткая мысль и как быстро он с ней свыкся. Теперь она не отпускала его ни на минуту. Именно в этот час он решил, что будет мстить всему бабьему племени, насколько это возможно, за свои неимоверные страдания…

Поквитаться с Татьяной не получилось. Тщательно готовился, долго ее выслеживал, в какой-то момент оказался с ней даже на расстоянии вытянутой руки, — казалось бы, протяни руки и делай с ней, что хочешь, но для решительного шага у него просто в тот раз не хватило духу. А вот с новой знакомой Ксенией (свести знакомство с женщиной не составляло для Станислава никакого труда) все получилось так, как и планировалось…

Селуянов умел выглядеть интеллигентным человеком, быть добрым, обходительным и приятным собеседником, что, несомненно, побуждало к нему интерес со стороны женщин. Даже хромота и трость придавали ему некий шарм, нравящийся многим женщинам, в большинстве своем одиноким.

С Ксенией Коковцевой Станислав познакомился в начале октября. Она немного походила на Татьяну, даже ее голос — звонкий и веселый — был схож с Татьяниным. Ксения была одинока и после завязавшегося знакомства согласилась его продолжить и встретиться с Селуяновым еще раз. Для нее это было событие, что было видно по ее нарядной одежде: продуманна была каждая мелочь, даже шарфик завязан необычно и очень изящно. Они долго гуляли в парке Сокольники, потом пошли к прудам по узкому Майскому проспекту, в некоторых местах которого трудно было разойтись с гуляющими по парку, двигавшимися навстречу. В одном таком месте Станислав накинулся на Ксению и принялся ее душить. Женщине удалось вырваться, она побежала и стала кричать, взывать о помощи. Станислав устремился за ней, сбоку от тропы увидел валяющийся кусок бельевой веревки, прихватил ее и, с трудом догнав Ксению (с хромой ногой сильно не разбежишься), накинул веревку на ее шею.

Душил он ее долго, непрестанно нашептывая ей в ухо:

— Сдохни, тварь…

Продолжал душить уже мертвую, когда Ксения упала лицом в пожухлую траву и не подавала признаков жизни, вытянувшись в агонии во всю длину красивого тела. Глядя на неподвижное лицо девушки, искаженное в муке, Селуянов почувствовал невероятное и ни с чем не сравнимое облегчение, каковое не испытывал ни разу в жизни. Потом, глубоко вздохнув, поднялся, сунул кусок бельевой веревки в карман и неспешно потопал, опираясь на крепкую трость, к выходу из парка…

С тех пор он решил нападать на своих жертв сзади и душить их веревкой, которая отныне постоянно должна находиться при нем. А что жертвы будут — Станислав Селуянов более не сомневался. Ему хотелось повторить прежний удачный опыт, при котором он ощутил дьявольское наслаждение.

Майор Щелкунов открыл дело под № 216С, заведенное на задержанного Станислава Селуянова. В нем лежали протоколы результатов обыска его казанской квартиры и московской комнаты, в которых указывались предметы, документы и вещи, необходимые для дальнейшего расследования. Среди ценных вещдоков имелись даже золотые украшения (четыре золотые цепочки; два кольца — женское и мужское; кулон на длинной цепочке) и серебряные вещи (три чайные ложки; часы с цепочкой; четыре старинных кольца тонкой работы). Каждый из предметов был тщательно описан и точно взвешен. Отмечены были даже индивидуальные признаки каждой вещи: царапины, сколы, всевозможные потертости, трещины. Под каждым описанием указывалась примерная стоимость предмета. Проведена фотосъемка, в которой указывались места, где именно был обнаружен каждый предмет. Сначала демонстрировался общий вид обыскиваемого объекта, затем более крупным планом отдельных его частей, а также индивидуальные признаки найденных предметов. Особенно примечательными выглядели часы. Их внешний вид портила лишь тоненькая трещинка, рассекающая циферблат.

На отдельных фотографиях были запечатлены места, где были засняты золотые украшения и серебряные изделия. Судя по снимкам, фигурант их особо не прятал: золото лежало в небольшой картонной коробке, серебряные ложечки лежали на кухонном столе, а вот часы, представляющие наибольшую ценность, хранились в выдвижном ящике стола.

Дело под № 216С Виталий Викторович помнил едва ли не наизусть, но вместе с тем решил пролистать его вновь. Осмотрел фотографии с мест преступлений, перечитал допросы многочисленных свидетелей, заключения судмедэкспертов, криминалистов. Набралась достаточная для передачи в суд доказательная база, осталось добиться признания подозреваемого.

Есть о чем поразмышлять…

Из дела следовало, что Станиславу Селуянову нравилось лишать людей жизни. Иначе как понимать убийства нескольких женщин практически сразу по приезде в Казань и неудавшееся удушение еще одной, что случилось в парке Петрова? И это всего-то за три с небольшим недели?

Что он чувствовал, сдавливая кусок бельевой веревки, обвитой вокруг шеи очередной жертвы, и злорадно щерясь со словами: «Сдохни, тварь»? Майор Виталий Щелкунов и лейтенант Зинаида Кац задавались этим вопросом и пришли к единому выводу, что Селуянов, совершив (и совершая) насильственные действия над жертвой, явно чувствовал злорадное удовлетворение и несомненное облегчение от давившей его душевной боли. Ведь удавшаяся месть приносит и то и другое, а еще дает ощущение собственной значимости.

Еще он чувствовал нечто сродни удовольствию. От того, что он — такой сильный, смелый и решительный. По крайней мере, сильнее и дерзостнее всей той серой массы, что его окружала. Именно потому он может распоряжаться человеческими жизнями по своему усмотрению. Ведь это удел избранных личностей… Все это было сродни тому, как если бы все ели ржаной хлеб с луком и селедкой, а он вкушал черную икорку с маслицем и пшеничным хлебом.

Его самолюбие ликовало. Хотелось пройтись по самой людной улице города и, рассмеявшись в лицо каждой встречной женщине, с ехидной улыбкой произнести:

— Ну что, получили? То ли еще будет… Готовься, ты очередная!

* * *

Утром следующего дня майор Щелкунов велел привести в свой кабинет Станислава Селуянова. Пребывание в следственном изоляторе никак не сказалось на его внешности. Вот только припадать на левую ногу он стал больше обычного, но здесь была причина — трость у него отобрали. Ему вспомнилось о том, что совсем недавно хотел задушить убийцу военврача собственными руками, а сейчас даже и злобы к Селуянову нет. Этот зловредный ядовитый паук находился в стеклянной банке под закрытой крышкой. На него можно посмотреть со всех сторон и вдоволь насладиться его пленением. Что он испытывал, так это желание наказать его по заслугам.

— Вижу, что выглядите вы неплохо. Похоже, что тюрьма вам только на пользу.

— У меня была возможность отоспаться.

— Это потому, что в камере народу было немного. Не обещаю, что столь комфортные условия будут всегда. В некоторых камерах арестованные спят по очереди из-за малого количество шконок… У меня к вам такой вопрос: что вас заставило покинуть Москву? Ведь вы там прожили довольно долго.

Поморщившись, Селуянов произнес:

— Никогда не любил Москву, слишком много в ней народу. Одна сплошная суета! А еще Москва мне ничего хорошего не принесла, кроме разочарования и горя. Меня всегда тянуло в Казань, все-таки это мой родной город. В Казани все же прошло мое детство. Лучше годы, так сказать…

— А что за горе принесла вам Москва, позвольте поинтересоваться? — без всякого намека на иронию осведомился начальник отдела по борьбе с бандитизмом. — Что же заставило вас покинуть насиженное и обжитое место и приехать туда, где вас никто не ждет и где вы никому не нужны. На такое действие нужны весьма весомые причины.

— Это личное, — посмотрел на него Станислав Селуянов.

— И все же? — продолжал настаивать Виталий Викторович, не спуская взора с подозреваемого.

— Желаете искренности? Что ж, извольте… Меня оставила любимая женщина… — последовал вполне откровенный ответ. — Вам хватит такого мотива?

— Как звали эту женщину? — заинтересовался майор Щелкунов.

— Это не важно, — последовал ответ.

— Значит, не скажете… — без всякой вопросительной интонации произнес Виталий Викторович.

— Нет желания… — глядя куда-то вбок, промолвил Селуянов. — Ведь не на исповеди же. Скажу так… Я влюбился в нее, думал, что глотаю нектар, а в действительности пил яд! Видно, в это время на меня напала какая-то куриная слепота, у меня лопнули барабанные перепонки, и я получил тяжелую контузию, если не мог заметить в ней всего этого!.. И больше я ничего говорить не стану. Прикажите, чтобы меня увели обратно в камеру. Мне там как-то поуютнее.

Разговор зашел в тупик, вытаскивать клещами слова из подозреваемого не хотелось. Следовало отыскать нечто такое, что убедило бы Селуянова без понуканий рассказать всю правду.

— Уведите его, — распорядился Щелкунов.

Оставшись в одиночестве, майор призадумался. Слова Селуянова, сказанные про Москву, были всего-то полуправдой, что Виталий Викторович прекрасно понимал. Сыскари из московского уголовного розыска со временем вполне могли докопаться до правды в убийстве ни в чем не повинной москвички Ксении Коковцевой. Наверняка можно было выявить свидетелей, которые хотя бы однажды видели его с задушенной Коковцевой. И в этом случае, по прошествии не столь уж долгого времени, Станислав Егорович был бы привлечен к этому делу сначала как свидетель, а потом, скорее всего, и как подозреваемый. Так что убраться поскорее из Москвы было решением взвешенным и хорошо продуманным.

От чего ему невозможно было отвертеться, так это от покушения на убийство гражданки Брунхильды Вацлавовны Шлеман, а улик и доказательств в этом деле против него было много. Правда, срок за такое преступление не столь велик, как хотелось бы, — всего-то четыре года, что являлось слишком незначительным наказанием для хромого убийцы и никак не вязалось с представлениями Виталия Викторовича о справедливом возмездии.

Следовало искать свидетелей и улики по убийству Глафиры Хлопченко в поселке Караваево и убийству бывшего военного врача Елизаветы Смирнитской, произошедшему у нее в квартире. Эти убийства были совершены, без всякого сомнения, Станиславом Селуяновым. Кто-то мог видеть, как неизвестный хромой заходил к Хлопченко на склад или выходил из него. Возможно, что кто-то из соседей заприметил человека с палочкой, беседующего со Смирнитской.

А еще следовало — по возможности, конечно — попробовать отыскать хоть какие-либо доказательства, пусть и косвенные, причастности Станислава Селуянова к убийствам намотчицы катушек «Завода № 16» Аллы Чумаковой опять-таки в поселке Караваево, недалеко от заводской проходной, и студентки Елены Ткачевой в Ленинском саду. В том, что и эти два преступления совершил Станислав Селуянов, сомнений ни у майора Щелкунова, ни у следователя Зинаиды Кац не имелось. Однако не имелось и доказательств…

* * *

Начавшиеся новые оперативно-розыскные мероприятия, которые денно и нощно проводили опера отдела по борьбе с бандитизмом капитан Валентин Рожнов и старший лейтенант Федор Гапоненко, вскоре принесли желаемые результаты. Помимо дочки Глафиры Хлопченко, которая сквозь сон слышала «перестук конских копытец», то есть стук наконечника палки-трости о керамическую плитку коридора продуктового склада ОРСа, нашелся человек, который видел Глафиру Хлопченко вместе с хромым мужчиной, опирающимся при ходьбе на палку.

— Я видел, как они переходили улицу Трамвайную, — поведал нашедшийся свидетель, пожилой гражданин пенсионного возраста. И добавил: — Мужчина в коричневом пальто и с палочкой шел под руку с Глашкой, и они вместе чему-то там радовались…

— Смеялись, что ли?

— Ну да.

— Сможете узнать этого мужчину, если увидите? — быстро спросил Виталий Викторович.

— Пожалуй, что сумею, — почесав в затылке, произнес пенсионер.

Опознание проводить не стали, — просто показали Станислава Егоровича через дверное стекло пенсионеру, и тот уверенно опознал в Селуянове того самого хромого мужчину, что шел по улице «две или три недели назад, точно не помню, память стала уже не та» с Глафирой.

Что касается убийства Елизаветы Смирнитской, то показаний старушки-соседки с отменным слухом, что слышала в день убийства Лизы мужской говор в ее комнате и что-то наподобие цокота конских копыт, для доказательства причастности Селуянова к смерти Елизаветы Смирнитской было катастрофически мало. Зато сработали отпечатки пальцев, что снял с чайных чашек в квартире Лизы эксперт-криминалист. Оказалось, что одни отпечатки принадлежат самой Елизавете, а вот другие — ее гостю. А кто был у нее в гостях? Конечно же, хромой гражданин с палочкой, наконечник которой при ударе о керамическую или кафельную плитку выдает характерный звук, похожий на цокот копыт. Так что ко второму допросу Станислава Селуянова майор Щелкунов был более подготовлен в плане доказательств и улик, каковыми можно было бы прижать душителя-хромца…

В этот раз Селуянов не выглядел столь свежо: на щеках проступала трехдневная щетина, добавившая к его внешности несколько лет. Взгляд тоже потускнел, приходило осознание того, что выбраться ему не удастся.

— Именно вы задушили веревкой девушку, работницу завода номер шестнадцать Аллу Чумакову в поселке Караваево и студентку Елену Ткачеву в Ленинском саду. Ваши следы, вернее отпечатки вашей трости, были обнаружены на месте преступления, — начал майор Щелкунов второй допрос Станислава Селуянова после нескольких формальных вопросов.

— А вы уверены, что отпечатки в Ленинском саду именно от моей трости? — вполне резонно заметил Станислав Егорович. — Если вы думаете, что с палочкой в этом городе хожу я один, то вы глубоко заблуждаетесь…

Глаза Селуянова смотрели на майора Щелкунова со злобной насмешкой. Казалось, еще немного, и убийца рассмеется майору прямо в лицо. Если бы на месте Виталия Викторовича был сейчас работник милиции менее опытный и менее сдержанный, то реплика допрашиваемого не осталась бы без жесткого ответа.

— А вы зря насмехаетесь, — строго проговорил майор Щелкунов. — Предположим, в отпечатках от трости я не уверен, но что вы скажете о варежках?

— Каких таких еще варежках? — возмущенно протянул Селуянов.

— Меховых. Тех самых, что вы сняли с Елены Ивановны Ткачевой, потом подарили выжившей после удушения гражданке Брунхильде Вацлавовне. Эти варежки потом узнали родители Ткачевой. Или вы будете утверждать, что такие варежки купили где-то на рынке? Смею вас разуверить, не сыщете! Их вязала для нее ее бабушка. У вас есть объяснения, каким образом они оказались у вас после убийства студентки Ткачевой? — Станислав Егорович вместо ответа судорожно сглотнул. Виталий Викторович твердо посмотрел в глаза Станиславу Селуянову. — Мы приложим все усилия для того, чтобы в ближайшее время отыскать доказательства и по другим убийствам, совершенным вами. — Майор выдержал паузу. — Не можем мы сейчас доказать, что это вы задушили в Москве в парке «Сокольники» молодую женщину Ксению Коковцеву, — продолжил Виталий Викторович. — Однако я готов прямо сейчас предъявить вам обвинения в убийстве охранницы продуктового склада ОРСа моторостроительного завода Глафиры Хлопченко и бывшего фронтового врача Елизаветы Смирнитской. Вы готовы?

Станислав Селуянов снова поднял глаза на майора милиции. То, что он в них прочел, не оставляло никаких сомнений, что сказанные слова будут иметь в его судьбе решающее значение.

— Что касается убийства гражданки Глафиры Хлопченко, то вы, несомненно, были с ней знакомы. Потому-то она и открыла вам дверь склада ОРСа, что запрещено любой инструкцией или предписанием. Вас и ее вместе видел один пенсионер, который вас, Станислав Егорович, когда увидел у нас в управлении, сразу узнал. Чему имеются соответствующие бумаги. И он может подтвердить, что видел вас вместе с Хлопченко, когда вам будет угодно. Или когда это будет угодно нам… Например, через час, — добавил Виталий Викторович, не сводя взгляда с Селуянова. — Что скажете? — Вопрос был задан так, что не предполагал ответа. И Виталий Викторович продолжил: — Что же касается убийства Елизаветы Смирнитской, то вы тоже были с ней знакомы, чего отрицать глупо и бессмысленно. Более того, она, доверившись вам, пригласила вас к себе в гости. В назначенное время вы пришли, пили с ней чай с печеньем, а потом хладнокровно задушили девушку бельевой веревкой, что все время носили с собой. Ни за что ни про что… — Майор Щелкунов справился с комком, подступившим к горлу, и продолжил: — Задушили девушку, которая на фронте проводила серьезные операции, а когда требовалось, рискуя жизнью, вытаскивала раненых бойцов из-под вражеского огня. И была тяжело ранена, когда оказывала медицинскую помощь солдату. Едва оправившись от ранения, а на это понадобилось несколько лет… — Виталий Викторович все же не сдержался и, скрипнув зубами, почти прокричал: — Несколько лет! Ты понимаешь?! Она встречает урода… Тебя! — Здесь майор Щелкунов хотел добавить еще несколько красноречивых емких русских слов, однако ему удалось сдержаться. — Проникается к тебе доверием, зовет в гости, полагая, что ты, как и она, был ранен на войне. Имеешь такое же чувство милосердия, как и она… Однако ни на какой войне ты не был. И все время врал, врал… — Виталий Викторович снова немного помолчал, переводя дух. — Так вот. Нами сняты отпечатки пальцев в квартире Лизы Смирнитской. В частности, с чашки, из которой ты пил чай. И дактилоскопия, которая после этого допроса будет с тобой проведена, покажет, что отпечатки пальцев, обнаруженные на чашке, — твои…

Виталий Викторович, следивший за лицом Станислава Селуянова, видел, как оно менялось. Поначалу оно посерело, потом вытянулось; глаза начинали то гореть, то тухли. Когда майор Щелкунов завершил фразу о том, что найденные на чашке отпечатки пальцев наверняка принадлежат подозреваемому Селуянову, у Станислава побелело лицо. Осознав, что накрепко приперт к стенке, он произнес совсем тихо, почти прошептал:

— Хорошо, я буду давать показания… — Он судорожно сглотнул. Но продолжил говорить не сразу: — Это зачтется мне как добровольное признание?

— Не надо со мной торговаться, — отрезал майор Щелкунов, что было для ведения дальнейшего допроса лучше, нежели мягкая форма подтверждения. — Все будет решать суд. — После чего все же добавил тем же жестким тоном: — Обычно признательные показания учитываются судом…

* * *

И Станислав Селуянов начал давать показания. Он признался в умышленных убийствах одинокой матери Глафиры Хлопченко, инвалида войны Елизаветы Смирнитской, студентки Елены Ткачевой. Признался он и в удушении заводчанки Аллы Чумаковой — показания по этой жертве Селуянов просил оформить как явку с повинной. Собственно, на это можно было согласиться, поскольку прямых доказательств вины Станислава Селуянова в убийствах Чумаковой не выявились. И появятся ли они вообще — тоже был большой вопрос. Про московское убийство Ксении Коковцевой он ничего не сказал. Очевидно, на это у него имелись какие-то личные причины.

Удивительное дело: по всему выходило, что Станислав Селуянов умел влиять на одиноких женщин. Каким-то неведомым образом он умел блокировать у них чувство опасности, в особенности им присущее. Способен был легко вызывать доверие не только откровенной ложью про ранение на фронте и полученную вследствие этого хромоту, но и хорошо поставленной речью, мог заинтересовать своими рассказами (этот феномен следовало бы изучить психологам). Сложись его судьба благоприятно, возможно, что из него получился бы хороший лектор и он пользовался бы уважением среди коллег.

Одинокие женщины соглашались приютить калеку, утешить его добрым словом, напоить чаем… Никто не видел в нем никакой угрозы, и никому в голову не приходила мысль, что нового знакомого следует опасаться. Уже на второй день знакомства его — называя уважительно Станиславом Егоровичем — могли пригласить домой, ничуть не сомневаясь, что приглашают человека порядочного и заслуженного. Его угощали выпечкой, чаем с печеньем и вареньем. Сначала он отведывал выставленные добродушными хозяйками угощения, а затем, насытившись и вдруг остервенев, хладнокровно душил женщин. И руки его отнюдь не дрожали…

Селуянов рассказывал об убитых им женщинах без всякого сожаления. Напротив, в его словах можно было услышать тайное злорадство. Как будто он сделал то, чего очень сильно желал. Наверное, так оно и было.

Дело Станислава Егоровича Селуянова было рассмотрено судом в кратчайший срок. Без особой огласки и привлечения внимания общественности — ведь убийца, совершивший серию убийств без видимых мотивов, было явлением для Советской страны нетипичным. Это там, в капстранах с их разнузданными нравами и ущербной моралью, подобного рода преступления стали уже обыденностью. В Советской стране же ничего похожего быть не могло. Ведь почвы для подобных преступлений в социалистической стране не имелось — с нравами и моралью был полный порядок. А если что-то эдакое и случалось, то это являлось крайне нетипичным.

Что же касается наказания гражданину Селуянову, то по совокупности деяний и ввиду особой тяжести преступлений ему полагалась смертная казнь. Но поскольку высшая мера социальной защиты была в сорок седьмом году отменена — с чем категорически был не согласен майор Щелкунов, — то хромой убийца получил двадцать пять лет заключения в исправительно-трудовых лагерях…

После передачи дела Станислава Селуянова в суд майор Щелкунов переключился на новое дело, поглотившее все его рабочее (и нерабочее) время. Но все же Виталий Викторович выкроил время и узнал, что решением суда Селуянов получил максимальный срок заключения.

Ну а как иначе?

Ширмач — карманный вор (жарг.).

Зюкать — говорить (жарг.).

Взять на храпок — задушить (жарг.).

Петрить — здесь: знать (жарг.).

Лех — парень (жарг.).

Варзуха — задница (жарг.).

Бороха — женщина (жарг.).