Бескрайнее море высокой травы, покрытое пеной первоцветов, накатывало свои волны на острова высоких дубов, пеканов и орехов. Бледно-голубое небо словно выгорело по краям под лучами поднимающегося солнца. Скоро жара станет такой сильной, что дети смогут улизнуть на берег Навасоты, чтобы поплескаться в ее прохладных водах в тени деревьев. Теплый восточный ветер врывался в ворота частокола, предвещая гостей. Майское утро — время солнца, мира, открытых ворот и… индейцев.

Внутри высокой деревянной ограды форта Паркеров двадцать шесть человек замерли, словно статуи: за воротами десятки раскрашенных воинов угрюмо восседали на своих невысоких лошадях. Один из них выпустил из руки грязный белый флаг, и тот, упав на землю, тут же был втоптан в пыль копытами его норовистого маленького коня.

«Отдай им корову, дядя Бен! Пожалуйста! Если им это нужно, отдай!»

Дробленое зерно холодило пальцы девятилетней Синтии Энн Паркер, сжимавшей в руках тыкву с кормом для цыплят. Холодок пощипывал кожу под отцовской рубашкой из колючего толстого холста. Залатанная, заношенная и ушитая так, что была велика всего на три или четыре размера, рубашка казалась выкрашенной той же бледной серо-бурой пылью, которая покрывала голые пятки девочки. Синтия смотрела на мужчин у ворот, словно крольчонок в змеиные глаза.

Дядя Бен сказал, что они очень просили. Но корова? Что будут сто индейцев делать с единственной коровой? Зажарят ее за воротами форта? Уедут, гоня эту единственную корову перед собой? Неважно. Дядя Бен все равно бы ее не отдал. Паркеры не одобряли попрошайничество. Лучше бы он велел им ехать своей дорогой, чтобы все могли вернуться к своим делам. Возможно, ее дед, пресвитер Джон, прочел бы на воскресной службе проповедь о праздности. От дурных предчувствий свело живот и похолодело в груди. Она услышала стук собственного сердца.

Рядом, нервно теребя перепачканными мукой руками грубый полотняный фартук, замерла ее кузина, пятнадцатилетняя Рэчел Пламмер. Остальные женщины стояли в дверях своих хижин, выстроенных в два ряда вдоль северной и южной стен частокола. Домишки были крошечными и тесными, но безопасности ради все семь были втиснуты внутрь форта. Из загона напротив ворот крупная чалая Бена Паркера заржала в ответ на негромкое ржание лукавого индейского коняки.

Посреди голого двора у огромного вонючего чана, в котором из щелока и жира варилось липкое мыло, застыла Ребекка Фрост. В правой руке она, словно дубинку, сжимала длинную деревянную мешалку. Запах утреннего кофе перемешивался с дымом от ее костра и теплым, тяжелым запахом кораля.

Возле хижины пресвитера Джона на вытертом бревне, служившем скамейкой, с вязанием на коленях сидела бабушка Паркер, прервавшая свою библейскую историю и глядевшая вместе с маленькими детьми на бронзовокожую толпу за воротами.

На воздетых к небу тонких индейских копьях трепыхались и покачивались перья. На кожаных леггинах[1] весело позвякивали латунные подвески, отражаясь от которых лучи солнца устремлялись в обращенные на восток ворота, распахивавшиеся им навстречу каждое утро. Приглушенно ворковавшие горлицы словно посмеивались над беспечностью, с которой люди оставили тяжелые деревянные ворота открытыми. Те немногие мужчины, кто не вышел этим утром в поля, оказались безоружными.

«Джон, будешь плохо себя вести, отдадим тебя индейцам, — зазвучал в голове Синтии мягкий неторопливый голос матери, обращавшейся к ее младшему брату. — Отдадим тебя индейцам, малыш».

Краем глаза Синтия заметила Сэмюэля Фроста, пытавшегося проскользнуть вдоль стены своей хижины. Его рубашка из плотного хлопка цеплялась за грубое дерево. От индейцев его скрывал высокий дымоход, сложенный из бревен, но в тишине двора казалось, что каждое его движение возмущает воздух и эти возмущения неминуемо дойдут до воинов и предупредят их. Она задержала дыхание, пока он не укрылся в хижине, где лежало его новое ружье. Оно могло делать больше трех выстрелов в минуту. Сотня индейцев — и ружье, способное за минуту убить троих из них.

«Папочка, пожалуйста, закрой ворота! Поскорее!»

Скованная страхом, она стояла в ны ли и наблюдала w разворачивавшимися событиями. Дядя Синтии Беи Паркер отвел руку брата Сайласа и направился к индейцам. Любимый дядюшка Бен, большой, со смешливыми голубыми глазами, гладкими черными волосами и руками, в которых игрушки, что он постоянно мастерил для детей, катались совсем крошечными. Теперь, стоя в деревянной пасти ворот, он катался маленьким и одиноким. Ее отец Сайлас Паркер замер рядом, готовый закрыть тяжелую створку.

— Господи… — прошептала Рэчел.

Волна всадников захлестнула Бена. Когда она схлынула, он остался лежать, утыканный копьями команчей, кайова и кзддо. Завывая, словно проклятые души в аду, всадники объехали его и устремились в отрытые ворота. Женщины, дети и кудахчущие куры, уворачиваясь от лошадиных копыт, бросились врассыпную. Их крики отражались от деревянных стен и сливались в один оглушительный вой.

Съежившись в углу между очагом и стеной, Синтия остолбенело смотрела на творящийся кошмар. Она видела, как на другой стороне двора юный Генри Уайт вскочил со скамейки и ухватился за край крыши невысокой хижины. Он яростно болтал ногами в воздухе, пытаясь нащупать босыми ступнями опору на бревенчатой стене, в то время как его руки цеплялись за грубые доски крыши. Казалось, он раскачивался так целую вечность, пока не сумел подтянуться и забросить ногу на край кровли. Генри стал карабкаться наверх — где-то далеко впереди был примыкающий к крыше спасительный частокол. Коленки мальчика под мешковатыми изорванными кордовыми брюками были разбиты в кровь о неровный край крыши.

Один из команчей подскакал к нему Его конь разметал сваленные в кучу кукурузные початки и опрокинул верстак мистера Фроста, разбросав грубые деревянные инструменты. Поднявшись на стременах на полном скаку, индеец ухватил Генри за тощие лодыжки и рванул на себя. Мальчик вцепился в доски крыши. Он держался, пока длинные занозы не вонзились под ногти, и тогда его сорвали, словно недозрелый фрукт, и, кричащего от боли и ужаса, швырнули прямо в гущу бесновавшихся внизу налетчиков.

Роберт Фрост отбивался от нападавших отцовским теслом на длинной ручке, отчаянно пытаясь прикрыть отступление матери и сестры. Но при очередном замахе у него вырвали оружие из рук, и он, потеряв равновесие, рухнул в пыль под копыта лошадей, тщетно пытаясь прикрыть голову и живот. Всадники разворачивали и пускали упрямящихся лошадей вскачь прямо по лежащему телу, пока оно не перестало напоминать человеческое.

Наоми Уайт бросилась к воротам. Ее длинная юбка развевалась на бегу, и неожиданно подол опутал ноги. Она покачнулась и взмахнула руками, чтобы не упасть. Вцепившись в полинялую ткань, она подтянула юбку выше колен и побежала через охваченный переполохом двор, словно испуганная лань. Из двери прямо ей под ноги, оставляя за собой дорожку из бобов, выкатилась приземистая чугунная жаровня. Перепрыгнув через нее, девушка угодила босой ногой в мягкое кровавое месиво, оставшееся от ее любимой курочки. Визжа от ужаса и заливаясь слезами, она остановилась и принялась шаркать ногой по пыли, позабыв обо всем, кроме теплого, сырого мяса и перьев, застрявших между пальцами. Но тут она ощутила резкий укол в бок, а затем еще один — в грудь. Оторвав взгляд от нацеленного на нее копья, она уставилась в раскрашенное лицо, рядом с которым оказалось с полдюжины других. Они погнали ее, все еще плачущую, в центр двора, где возле мыльного чана угрюмо стояли другие пленницы — миссис Дьюти и Ребекка Фрост.

Высокая, костлявая Сара Никсон обороняла дверь в свою хижину, словно медведица вход в логово с медвежатами. Ее огромная чугунная сковорода, расплескивая во все стороны растопленное с утра сало, угодила индейцу в мускулистое бедро. Вокруг, почуяв забаву, собрались воины. С шутками и смехом, не слезая с коней, они тыкали в ее сторону копьями, будто бы фехтуя со сковородкой. Наконец двое из них набросили на шею женщине петли, захватившие клок длинных седеющих волос, выбившихся из пучка на затылке, и потащили за собой. Чтобы не упасть и не волочиться по земле, она, задыхаясь и спотыкаясь, побежала туда, где стояли остальные женщины.

Сквозь вопли и боевые кличи доносились размеренные удары — несколько индейцев тупыми концами копий били по пузатому чугунному котлу. Их товарищи подцепили край котла древками и принялись его раскачивать. Котел медленно наклонился, и вязкая серая масса потекла к его краю. Наконец котел покачнулся и опрокинулся, словно лавой окатив ноги женщин кипящим щелоком и жиром. Вид скользящих в горячей жиже женщин, чьи ноги мгновенно покраснели, вызвал у индейцев взрыв хохота. Одну за другой их переловили арканами и потащили по грязи, чтобы сделать служанками тех, кто теснился вокруг них, расталкивая друг друга локтями. Шум во дворе прорезал истошный вопль юной Сьюзен Паркер, которую проволокли на веревке прямо через костер, разметая во все стороны искры и тлеющие угли.

Индейцы, движимые первобытными инстинктами хищников, бросались вдогонку за всем, что быстро двигалось. Синтия же не двигалась вовсе: она застыла, вжавшись в стену хижины и все еще прижимая к себе тыкву с зерном. Сквозь хаос, царивший во дворе, она всматривалась в одну точку — вдалеке, словно через перевернутую подзорную трубу, она вдруг отчетливо увидела отца. Он висел, пригвожденный дюжиной стрел, на тяжелой створке ворот, которую не успел закрыть. Одна рука Сайласа Паркера безвольно повисла на большом деревянном засове, голова поникла, макушка была залита кровью. Через мгновение поднявшиеся облака пыли вновь закрыли от нее безжизненное тело.

Испуганный стон Синтии перешел в истошный крик, словно она пыталась заглушить звуки смерти. Она кричала не переставая, пока мать не развернула ее к себе и не встряхнула так, что тыква с зерном вылетела из рук. Ногти Люси Паркер впились в нежную руку девочки, и резкая боль привела ее в чувство.

— Найди Джона, — сказала мать.

Ее голос тонул в страшном шуме, но движения губ были вполне отчетливыми. Держа в одной руке двухлетнюю Орлену, а другой сжав руку младшего Сайласа, она кивнула в сторону задней стены частокола.

Синтия тихо скользнула вдоль хижин, бросая дикие взгляды на происходящее во дворе. Сквозь пыль, дым и мелькающие лошадиные ноги она пыталась увидеть младшего брата. Если он не спрятался, значит, уже мертв. Индейцы, размахивая бизоньими шкурами, выгоняли из кораля перепуганных лошадей, и те с пронзительным ржанием носились внутри ограды, топча все на своем пути.

Вдруг она заметила Джона, ошалело выглядывавшего из-за большой бочки с водой. Она бросилась к нему через открытое пространство и утащила за угол дальней хижины, стоявшей возле задней стены форта. Там, в частоколе, была прорезана небольшая дыра, через которую таскали воду из родника у подножия холма. Люси Паркер уже была на другой стороне.

Синтия толкнула Джона к дыре и присела, чтобы последовать за ним. Услышав знакомый голос, она обернулась. Толпа индейцев с гиканьем и криками толкала бабушку Паркер, срывая с нее одежду. Она кричала на них, отталкивая копья, острия которых цепляли и рвали в клочья ее юбку. Девочка увидела, как ее бабку повалили на спину. Двое воинов держали ее за руки, еще двое раздвинули ноги. Пятый стоял над ней. Он поднял копье и обеими руками вогнал его в землю сквозь плечо старухи. Синтии показалось, что она услышала, как проскрежетал металл по кости — словно ногти по грифельной доске. Индейцы принялись распускать набедренные повязки. Девочка инстинктивно поняла, что они собираются делать и что бабушкин возраст их не остановит.

Она полезла через дыру в частоколе, преследуемая видением худого белого тела бабушки, которая корчилась и визжала, прибитая к земле. Нечеловеческие крики разносились над мирными холмами, разрезая воздух. Неровные края грубо прорезанного отверстия цепляли Синтию за косички и рвали рубашку. Задыхаясь от рыданий, она дернула головой, оставив прядь пшеничных волос плясать на легком ветру, врывавшемся через открытые ворота. Девочка бросилась вслед за матерью, бегущей на запад к густым зарослям вдоль реки. Склон холма был усыпан колючками и острыми камнями, скрытыми в высокой траве, но она обращала на них внимания не больше, чем на пыль и навоз, покрывавшие ее ноги.

Следом тяжело бежала Рэчел Пламмер, прижимая к бедру пятнадцатимесячного Джейми. Рэчел снова была на сносях и другой рукой поддерживала чуть увеличившийся живот. Индейские всадники то приближались к ней, то отворачивали лошадей, громко крича и улюлюкая, когда она, спотыкаясь, бросалась из стороны в сторону, чтобы увернуться. Двое всадников, колено к колену, устремились к ней. Когда, казалось, их кони вот-вот должны были ее затоптать, они вдруг разделились. Ловкими и точными движениями они подхватили ее, забросив женщину на одну лошадь, в Джейми — на другую. Развернув лошадей, они поскакали обратно к форту.

Паркеры уже почти достигли убежища. Там, в зарослях, Синтия могла бы их спрятать. В этом лабиринте переплетенных ветвей было ее прибежище за пределами форта, в котором она была почти такой же общественной собственностью, как и дробилка для кукурузы или бочка с водой. Хоть уединение и не числилось среди грехов, его поиски считались пустой тратой времени. Поэтому часы, проведенные в одиночестве за созерцанием заката или дорожки муравьев, были величайшим проступком в ее жизни. Теперь же она понимала, что в этом и состоял промысел Божий — Он не допустит, чтобы с ними приключилось что-то еще.

Земля под ногами задрожала — десятка полтора лошадей нагнали и окружили семью. Всадники скакали по кругу, сгоняя беглецов, точно скот. Четверо из них выехали из круга и легким галопом пустили лошадей к центру. Они остановились перед Люси, пытавшейся укрыть детей за длинной выцветшей юбкой. Ее усеянное веснушками лицо побледнело, но оставалось спокойным. Глаза голубыми льдинками впивались в окружавшие ее раскрашенные маски. Джон выскочил и встал перед ней, уперев руки в бока и упрямо поджав губы, словно пухленький полевой мышонок, пытающийся прогнать стаю волков.

Внешнее кольцо всадников поредело — часть воинов разъехались в поисках другой добычи, остальные остались сидеть верхом на беспокойных лошадях. Яркие перья, украшавшие их щиты и коней, шуршали на ветру, придавая индейцам праздничный вид.

— Не смейте трогать маму, грязные безбожники! — зазвенел в наступившей тишине высокий голос Джона.

Один из четверых воинов заставил своего упитанного конька сделать несколько шагов к Джону. Воин оказался совсем близко, и Синтии показалось, что время остановилось. Она во всех подробностях смогла рассмотреть ноги всадника, которые до паха были затянуты в мягкие леггины из дубленой кожи с длинной бахромой и звенящими медными бусинами. Зад и торс были обнажены и бугрились мускулами. Одна из полос темно-синей набедренной повязки трепетала позади него, словно флаг. Узкая грудь была перетянута луком и колчаном. Серьга из четырех длинных цилиндров, висевшая в правом ухе качнулась, когда он повернул голову, чтобы взглянуть на Джона. Прямые черные волосы обрамляли молодое лицо, казавшееся благородным под ярко-красной краской, нанесенной полосами на щеки и подбородок.

Он возвышался над Джоном, но мальчик не отступил, встретив его свирепым взглядом больших голубых, точь-в-точь как у матери, глаз. Синтия замерла, вцепившись в материнскую юбку в ожидании, что индеец пронзит Джона тонким наконечником четырнадцати футового копья, которое он небрежно держал в руке. Вдруг Джон отступил на шаг, вскинул руку и швырнул камень, который прятал в рубашке. Долгие часы охоты на ворон, разорявших поля, укрепили руку и глаз шестилетнего мальчишки — камень с глухим стуком угодил в щеку команча, оставив на ней темный след.

Индеец резко нагнулся, и Синтия закричала, увидев, что его товарищи чуть отступили. Склонившись так низко, что держаться верхом ему помогала только петля, вплетенная в гриву лошади, он протянул руку к Джону и хлопнул мальчика по плечу.

— А-хей! Я его беру!

Воины рассмеялись, словно стая койотов, — белый щенок оказался достойным противником.

Движением копья худой воин с ястребиным лицом приказал Люси поднять Джона на его лошадь. Когда она заколебалась, окружавшие их воины ощетинились оружием, сжимая круг. Люси подхватила Джона под руки и подняла его, усадив за спиной худого всадника. Маленький мустанг легким галопом понесся к форту, подбрасывая Джона на широком крупе. Тот, вцепившись в подпругу из сыромятной кожи, обернулся к матери, из последних сил сдерживая слезы.

Высокий, гибкий воин на угольно-черном коне сделал небольшой круг и оказался лицом к лицу с Люси и детьми. Черные полосы вокруг глаз придавали ему выражение удивленного демона, не способное, впрочем, скрыть красоту. Полные, чувственные губы слегка скривились, когда он указал сначала на Синтию, потом на спину своего коня. С головы его свисало одно воронье перо, а длинные толстые косы были замотаны в мех выдры. Когда он протянул руку, чтобы поднять девочку на коня, она увидела широкую кожаную полосу, защищавшую запястье от тетивы. Хотя ему было едва ли больше шестнадцати, хватка его оказалась жесткой и крепкой. Он легко поднял девочку, словно куклу.

Усевшись за его спиной, Синтия почувствовала запах дыма, жира и кожи. Она старалась не касаться его обнаженного тела, блестевшего от пота и масла, но, когда он пустил коня вскачь, она покачнулась и обхватила его за талию. Они устремились вслед за его товарищем, а кружок индейцев, заскучавший после того, как увезли маленького белого воина, постепенно рассеялся. Многие воины поспешили укрыться за частоколом, пока белые люди не застали их в чистом поле. Судьбу Люси и двоих ее младших детей предоставили решать оставшимся индейцам, которые могли или убить их, или взять себе — как захотят.

Дэвид Фолкенберри, спрятавшись в зарослях у реки, наблюдал заокруженным семейством Паркеров и ругался вполголоса:

— Черт!.. Черт бы их побрал!

Он и сам едва ли мог сказать, кого имел в виду: индейцев или баптистов из форта Паркера. Самая подходящая погода для индейского набега, а ворота оставили нараспашку как ни в чем не бывало. Сколько раз он их предупреждал, но они и слышать ничего не хотели. Ответы на любые вопросы им давала Библия. «Господь усмотрит, на все Его воля», — как любил говаривать старый пресвитер Джон. Вот тебе, Джон Паркер, и Божья воля…

Дюжий веяльщик положил ствол потертого карабина Холла на предплечье. По впалым загорелым щекам каплями струился пот. Он молился и бранился, пока Люси с детьми бежала в его сторону. В поле ей ничем нельзя было помочь. Теперь она оказалась в ловушке — так близко и до невозможности далеко. Мысленно он готовился сделать то, что должен. У него будет только один выстрел, поэтому промахнуться нельзя. Это ради Люси. Если индейцы попробуют ее изнасиловать, он бросится на них и застрелит ее. Рука не должна дрогнуть. Он надеялся, что после этого смерть не заставит себя ждать, но понимал, что, скорее всего, смерть будет очень медленной.

Дэвид Фолкенберри поучаствовал в десятке сражений. Каких-то четыре недели прошло с тех пор, как он дрался при Сан-Хасинто в битве, в которой Саита-Анна потерял Техас, но впервые за сорок лет своей беспокойной жизни он испытывал не просто страх, а леденящий душу ужас. Его пугало то, что ему придется увидеть и совершить. Когда худой налетчик и его товарищ увезли старших детей в сторону форта, он приготовился бежать со всех ног. Был бы здесь его сын Эван или Абрам Энглин, чтобы отвлечь огонь на себя, у него был бы шанс победить. Ругаясь на Паркера, он ругался и на самого себя за то, что по глупости отправился к реке в одиночку.

Когда Люси осталась всего с двумя воинами, Дэвид действовал почти не раздумывая. Он молча выскочил из кустов и кинулся к противникам, буквально поглощая отделявшее его расстояние своими длинными сильными ногами. Один из индейцев уже поднял Люси и Орлену на своего коня. Другой потянулся было к малышу Сайласу. Они одновременно обернулись, ошеломленные появлением белого, который, словно призрак, возник на холме среди высокой травы и цветов. Взгляды их были прикованы к блестящему стволу карабина, твердой рукой направленному в грудь тому, кто держал Люси.

— А теперь, приятель, — спокойно сказал Дэвид, приближаясь к ним, — опусти даму на землю, или я вышибу дух из твоего раскрашенного тела.

Не понять его было невозможно. Люси соскользнула на землю, потом сняла с лошади Орлену. Налетчики сдали назад, круто развернули коней и галопом помчались под защиту товарищей. Дэвид их отпустил — на звук выстрела могли вернуться остальные. Индейцы не любили оставлять убитых или раненых товарищей. Это роднило их с гремучими змеями.

— Дэвид, они убили Сайласа. Скальпировали его. Боже, видел бы ты его! — Люси пошатывало, но она изо всех сил старалась держаться.

— Миссис Паркер, нам нужно укрыться. Это недалеко.

— Нет. Они забрали Джона и Синтию. Я должна вернуться. Ты же знаешь, что они сделают с Синтией!

— Мы ничего не можем сделать, миссис Паркер. А если мы не уберемся с глаз долой, малыш Сайлас и Орлена погибнут, если не хуже.

Люси его не слушала. Потрясенная, она повернулась и пошла вверх по холму, по-прежнему рассеянно прижимая к себе обхватившую ее за шею Орлену. Дэвид мягко остановил Люси, положив большую ладонь на ее плечо. Он поднял Сайласа одной рукой, другой обнял Люси и повел ее к деревьям у реки. Он заставил их продираться сквозь заросли дикой сливы и винограда. Колючие ветки рвали на них одежду, но они ползли на четвереньках сквозь чашу, пока плеск Навасоты не заглушил шум боя.

Дэвид первым выкатился на небольшую полянку, затем подтащил к себе детей, приложив к их губам огрубевший палеи. Но от усталости они и не думали шуметь. Они лежали, уткнувшись лицом в землю, вдыхая тяжелый затхлый запах перегноя. Рядом с детьми вытянулась обессилевшая Люси.

Взяв карабин в левую руку, Дэвид обнял всех троих тяжелой жилистой правой рукой и стал ждать. Он понимал, что надо бы попытаться добраться до тех, кто остался в рощице у подножия холма к северу от форта, но пока он не знал, как это сделать.

Протянув большую, покрытую шрамами руку, он вынул опавший лист из спутанных медовых волос Люси Паркер и стал думать, что делать дальше.

Большие блестящие глаза, обрамленные густыми ресницами, и ангельское лицо под слоем желтой краски — Потсана Куойп, или Бизонья Моча, походил на ребенка, играющего в войну. Но на его копье красовался свежий окровавленный скальп. Это был первый набег команчей-пенатека в этом году и первый набег, в котором он был вождем, поэтому так быстро возвращаться он не собирался. Те немногие из его воинов, у кого имелись ружья, несли караул на крышах хижин, прилепившихся, словно грибы, к стене форта. Те, кто не был занят другими делами, сидели на лошадях и слушали, как вожди трех племен обсуждают дальнейшие действия. Каждый из них был полноправным лидером, и на принятие любого решения уходило немало времени.

Поселенцы, которым мешала приблизиться тщательно расчищенная местность вокруг стен, постреливали из-за живых и поваленных деревьев рощи у подножия форта. Звуки их выстрелов напоминали хлопки кукурузных зерен на сковороде. Индейцы оказались в ловушке — атаковать укрывшихся белых на открытой местности было бы самоубийством. И все же Бизонья Моча сдаваться не собирался.

— Что мы, индюки, чтобы тут просто так сидеть? — рычал он. — Эти бледнолицые не умеют драться. Мы можем их всех перебить, а не развлекаться тут с их женщинами.

Ооэта, Большой Лук, выждал мгновение, чтобы придать своим словам больше силы. Его лицо казалось вырезанным из орехового дерева и отполированным до блеска, в глубоко посаженных глазах читались мудрость и щедрость, благодаря которым воины всегда были готовы идти с ним в набег. Его длинные косы были замотаны в оленью шкуру. Это был крепкий, прекрасно сложенный воин, одинаково хорошо смотревшийся и на земле, и на лошади. Знаков доблести у него было немного, но все знали, что их больше, чем у любого другого воина в этом набеге. В двадцать три года он был самым молодым из Каит-сенко — «Общества десяти», объединявшего лучших воинов племени кайова.

— Пора уходить, — сказал он. — У нас есть скальпы, лошади, пленные и добыча. Мы вернемся к своим женщинам не с пустыми руками. Они с радостью станцуют для нас и согреют наши постели. Нет нужды заставлять их оплакивать нас, если мы не вернемся. Предлагаю разделиться, забрать запасных лошадей у Навасоты и встретиться у брода на Трех Реках. Там мы можем поделить добычу и отправиться своим путем. Близится вечер. Здесь нам больше нечего делать.

Пока вожди вели беседу, некоторые из воинов заканчивали свои дела с женщинами, которые, к счастью для них, были без сознания. Другие воины навьючивали лошадей поселенцев награбленным добром, некоторые обшаривали хижины. Индейские лошади терпеливо стояли у распахнутых дверей, из которых доносились звуки бьющейся посуды и опрокидываемой мебели. Перья из разодранного синего одеяла лениво плавали в воздухе, медленно оседая вокруг тел, распростертых в сырой скользкой грязи.

Нокона, Странник, к чьей спине все еще прижималась Синтия, задумчиво осматривал разгромленный двор, сидя на своем вороном жеребце по имени Тоокарно, Мрак. Рядом остановил коня Куинна, Орел, за спиной которого пристроился Джон. Оглядевшись, Орел с усмешкой сказал другу:

— Нокона, брат мой, пусть эти белые приезжают на запад — там мы сможем чаще их грабить. Хороших вещей у них много, а сами они беспомощны, точно новорожденные щенки. Я бы с удовольствием почаще наведывался сюда, на восток.

Странник хмыкнул, подумав о маленьком круглом зеркальце, которое держал в руке. Оно было оправлено в серебряную рамку с искусно переплетенными цветами и лозами. Он провел пальцем по выпуклому узору и дотронулся до гладкой прохладной поверхности стекла. Он пристально посмотрел на свое отражение — большие черные глаза и черты лица отражались так явно, словно это кто-то другой смотрел на него со стороны. У воина возникло странное чувство, будто он покинул собственное тело.

«Тот, кто сделал эту вещь, владел колдовством. Очень сильным колдовством».

Он обернул зеркало в обрывок ситца и сунул его в отделанную бахромой сумку, подвешенную у седла. Где-то в глубине сознания его грызло сомнение, словно мышь — запасенный на зиму пеммикан[2]. Было в этом набеге что-то, предвещавшее беду. Он посмотрел на новенькое казнозарядное ружье, висевшее на плече Большого Лука вместо старого мушкета, с которым вождь кайова без сожаления расстался.

Нет, брат Орел ошибается. Белые люди не беспомощны. Беспомощные не делают такое оружие, как эта новая винтовка. Их новое оружие всегда лучше прежнего. Бледнолицые, подобно реке, никогда не останавливаются и все время меняются. Народ, который делает такие вещи, не может быть ни беспомощным, ни глупым. Они еще плохо знакомы с новыми землями, но вовсе не глупы. А что будет, когда они научатся здесь выживать? В кого вырастут эти щенки? Что за новый зверь приближается к землям Нерменух, Народа? Кто будет жертвой, а кто — хищником?

Если не считать вождя кайова Большого Лука, Странник был, наверное, единственным в отряде, кто задавался подобными вопросами. Вдруг его охватило беспокойство и одиночество. Ему захотелось вернуться в дикие пустынные земли Столбовой равнины, где жил его народ — команчи-квахади. А здесь, среди деревьев и кустов, он ощущал беспокойство, словно был в западне. Заросли закрывали обзор, и в них слишком легко было укрываться врагам. Ветер гудел в листве, словно духи мертвых, изгнанные с небес.

Пока воины думали каждый о своем, Джон нагнулся к Синтии, сидевшей почти колено к колену с ним, чтобы что-то шепнуть ей. Орел небрежно ткнул его локтем в живот, едва не выбив из мальчика дух. Джон принялся жадно хватать ртом воздух, лицо его сначала покраснело, а затем стало синеть. Синтия испугалась, что он умрет, но наконец мальчик снова смог дышать. Больше он разговаривать не пытался. Его сестра сидела, уткнувшись лицом в согнутый локоть и прижав голову к спине Странника, но даже в темноте ее не оставляло страшное видение: окровавленный отец, висящий на воротах.

Наконец вожди налетчиков приняли решение: пора уходить, пока белые не придумали, как напасть на них.

— Ха! Эй, Оти, Ищущий Жену! И ты, Парони, Тощий Урод! Бросайте эту женщину! — крикнул Бизонья Моча своим воинам.

Один из них, Тощий Урод, широко расставив ноги, взгромоздился на неподвижное тело. Зарывшись головой в большие груди своей жертвы и Вытянув тонкие ноги вдоль ее тяжелых белых бедер, он походил на грудного младенца. Впившись костлявыми пальцами в мягкие, рыхлые плечи, он продолжал делать свое дело, не обращая внимания на топот проходящих мимо лошадей и разбросанный вокруг хлам. Тем временем Ищущий Жену, которому Тощий Урод оставил своего гнедого конька, рвал ситцевую юбку на полоски и повязывал их на уздечку своего коня.

— Ты что, так и хочешь остаться тут, будто пес во время случки? — прокричал с другой стороны двора Бизонья Моча. Вождь не любил оказываться в совете в меньшинстве, в такие минуты его воинам лучше было держаться от него подальше.

В последний раз дернув костлявым голым задом и довольно крякнув, Тощий Урод вскочил, завернулся в набедренную повязку и, натянув леггины, отряхнул с них грязь. Потом он взял у Ищущего Жену повод своей терпеливой пегой лошади и проверил узел веревки, которой к широкой кожаной подпруге был привязан помятый медный чайник.

Другие налетчики тоже садились на коней и под стук и лязг котелков, сковородок и инструментов, навьюченных на захваченных у поселенцев лошадей, отправлялись к воротам, чтобы выслушать указания вождей. Выстроившись во всем своем великолепии, воины заполнили двор. На уздечках и щитах вместе со скальпами и оленьими хвостами колыхались ленты из хлопка и ситца, льна и шерсти. Трофейные куртки, лишившись рукавов, превратились в жилеты. Развевались на ветру ленты женских шляпок. Один из них обернул вокруг голого торса бабушкину серую шаль. На копье другого висела красная пижама и, словно живая, слегка покачивала штанинами.

Странник и Орел спешились и, чтобы в предстоящей скачке дети не вывалились из седла, связали их щиколотки веревками, пропущенными под лошадиными животами. Покончив с этим, воины снова вскочили в седла и двинули своих норовистых коней в сторону сгрудившегося у ворот отряда. Они пристроились в самом его конце. Странник знал, что лезть в первые ряды нет нужды: Мрак — его любимый конь, его друг и брат — мог обогнать любого. А ему и Мраку так не терпелось поскорее покинуть это место…

В пекановой роще укрывались те, кого первые, еще слабые звуки смерти, разнесшиеся над холмами, застали в поле. Их загорелые лица и руки, их выцветшая, запыленная домотканая одежда сливались с толстым слоем листьев, устилавших землю. Еще менее заметными их делали пятна солнечного света и теней. Переливающиеся в лучах солнца толстые зеленые мухи жужжали над телом крошечного скунса — остатками полуночной трапезы совы. Запах падали обжигал ноздри мужчин.

Редкие светлые волосы Л. Д. Никсона, мокрые от пота, облепили его круглую розовую голову. Он тихо плакал. Стёкла его очков, сидящих на некрупном носу, помутнели от пота и слез. Бледно-голубые глаза покраснели и воспалились. Рядом с ним за огромным стволом поваленного дерева вытянулся Лютер Пламмер. Его узкие плечи дрожали. Раньше никто и подумать не мог, что он умеет ругаться так изощренно. Он бездумно стрелял в любого, кто появлялся над зубчатой стеной или за воротами, хоть индейцы и оставались вне досягаемости. Не переставал он богохульствовать вполголоса и тогда, когда резкими движениями шомпола загонял свинцовые пули в ствол, перезаряжая свою старую винтовку.

О чем бы ни думал Джеймс Паркер, свои мысли он по обыкновению держал при себе. Не сводя глубоко посаженных голубых глаз с возвышавшегося впереди форта, он все пытался отыскать у его стены хоть какие-то следы своих близких.

Сет и Ашбел Бейтсы вместе с Джорджом Уайтом тихо переговаривались между собой, сложив винтовки на коленях и привалившись спинами к огромному серому известняковому валуну. Пробиваясь сквозь монотонное гудение мух, глубокий голос Уайта то становился громче, то затихал:

— Пресвитер Джон, Сайлас, Бен, Сэмюэль и юный Роберт Фрост — там. Мертвы, если им повезло. Я видел, как кто-то бежал с холма к реке, но индейцы их нагнали. Похоже, они вернули их в форт с другой стороны. Не знаю, удалось ли еще кому-то уйти к реке. Где старик Ланн, оба Фолкенберри и Энглин? Как думаете, они могли услышать этот шум возле ваших хижин?

— Думаю, да, — ответил Сет. — Они немногим дальше, чем поля, а ветер дует в ту сторону.

— Дэвид с первым светом пошел к реке на рыбалку. Наверное, он прячется там. Если кто-нибудь доберется до реки, он им поможет. У него с собой карабин, — сказал Ашбел.

— Остальные помогали Энглину с колодцем. Должно быть, они ушли к реке. Похоже, только мы находимся почти на расстоянии выстрела, — рассудил Сет Бейтс.

Как думаете, сколько там индейцев? — спросил Уайт.

— Много. Не меньше семидесяти пяти, а то и сотни. Кэд-до — из местных, а вот кайова и команчи забрались далеко от родных краев. В этих местах индейцев не так уж и много, — ответил Сет.

— Твоя жена и дети там, Джордж? — спросил Ашбел.

Уайт кивнул и продолжил рассматривать форт, высунувшись из-за камня.

— Они все там… Все! — самообладание ему почти что изменило.

— Джордж, Джеймс, надо что-то делать, — окликнул их Пламмер.

— Что предлагаешь, Лютер? — откликнулся Джеймс Паркер, не сводя глаз с форта.

— Что насчет дырки с той стороны?

— Мы слишком хорошо продумали этот форт. Рядом с ней негде укрыться, — терпеливо ответил Паркер. — Мы не успеем туда подобраться, как нас утыкают стрелами, будто дикобразов. Хотя… Трава там не так сильно утоптана. Если кто-то остался у реки, они, возможно, могли бы подойти по холму с черного хода. А дальше что? В ближнем бою ружья стрелам не ровня.

Со стороны форта раздался пронзительный вой. Белые вскочили на ноги. Масса всадников вырвалась из ворот и веером рассеялась по холму, стекая по его склонам подобно воде, прорвавшей дамбу. Рассеявшись, банда повернула и устремилась на север вдоль Навасоты, далеко стороной обходя рощу.

— Не стреляйте! — крикнул Уайт. — На некоторых конях сидят по двое. Похоже, они взяли пленных.

Попасть в кого-нибудь с такого расстояния все равно было почти невозможно. Лошади индейцев скакали быстро, а всадники на них сидели, низко пригнувшись. Реющая ткань и трепещущие на ветру перья размывали очертания целей. Вот из ворот вылетел последний, на вороном коне, и стал нагонять остальных и обходить их одного за другим. Всадник хлестал своего скакуна длинным кнутом, не обращая внимания на обхватившую его за пояс маленькую девочку с развевающимися светлыми волосами.

Мужчины молча наблюдали, как Странник с Синтией Энн Паркер поднимался по гребню соседнего холма, возвышавшегося на северо-востоке. Казалось, их силуэты, четко видневшиеся на фоне неба над колышущейся высокой травой и цветами, на какое-то мгновение застыли на самой вершине, прежде чем перевалиться через нее и исчезнуть на другой стороне холма, как не бывало.

Дэвид Фолкенберри и Джеймс Паркер решили вернуться в форт ближе к вечеру того же дня. Они понимали, что кто-то должен поискать раненых и собрать припасы для беглецов, укрывшихся в зарослях у реки. Из кустов у подножия холма они осматривали склон, ведущий к задней стене форта.

Джеймс положил ладонь на руку Дэвида.

— Что там? — прошептал Дэвид.

Джеймс ткнул пальцем в сторону склона. Приподнявшись на локтях, Дэвид выглянул из кустов. Примерно в трех четвертях пути от задней стены частокола до того места у подножия холма, где они лежали, трава заколыхалась, словно сквозь нее пробиралось какое-то крупное животное. Что бы это ни было, передвигалось оно медленно и у самой земли. Наблюдая за его движением, Дэвид вслушивался в веселое предзакатное пение весенних сверчков. Черные стервятники, словно ангелы смерти, молча кружили над зубчатыми стенами, резко выделявшимися на фоне розово-золотого неба. Нужно было торопиться — до темноты оставалось не больше часа.

— Сейчас попробую достать его пулей, — стиснув зубы пробормотал Джеймс.

— Нет, подожди немного. Что бы там ни было, скоро оно выйдет вон на тот каменистый участок. — Дэвид взял карабин на изготовку, отслеживая перемещение зверя.

Минуты тянулись медленно. Вдруг из густой травы показались скрюченные пальцы, за ними — тонкая рука, покрытая коркой засохшей крови. Грязные пальцы нащупали рытвину в каменистой земле и потянули за собой тело, словно взбирающееся по отвесной скале. По светлому известняку рассыпались жесткие седые волосы бабушки Паркер. Пропитанная кровью тряпка, обмотанная вокруг плеча, облепила зияющую рану. Немощное тело было покрыто ушибами и испещрено порезами и царапинами.

Позабыв об осторожности, мужчины бросились вверх по склону. Когда Дэвид взял старуху на руки, она застонала.

Он поднял ее легко, словно прозрачную кожу старой женщины наполняли перья, а не мясо и кости. Дэвид отнес ее к деревьям, где Джеймс расчистил местечко, и уложил в кустах, спрятав от посторонних глаз. Он стянул с себя рубашку и накинул на бабушку Паркер, почти полностью укрыв ее. Джеймс принес в своей кожаной шляпе воды.

— Мы вернемся, матушка, — прошептал ей на ухо Джеймс.

Она не видела его слез, а Дэвид не обращал на них внимания. Старуха слабо кивнула, не открывая глаз. Растрескавшиеся и воспаленные губы чуть изогнулись, словно в улыбке. Дэвид и Джеймс устало поплелись вверх по холму, переполненные дурными предчувствиями.

Дэвид смотрел в пустые глазницы пресвитера Джона, облепленные блестящими мухами. Вороны уже принялись пировать на телах погибших, начав с самых лакомых кусочков — с глаз. Времени копать могилы не было, а когда из форта Хьюстон прибудет помощь, едва ли останется что хоронить. Но ни при каких обстоятельствах он не допустил бы никого из Паркеров сюда для похорон. Хотя бы от этого ужаса он мог их избавить.

По двору форта ползли тени, но Фолкенберри продолжал смотреть на пресвитера Джона, чьи густые, стального цвета волосы и борода стали теперь снежно-белыми. Ему было за восемьдесят, но он оставался высоким и крепким. Его внешность всегда соответствовала той роли главы религиозной общины, которую он так долго исполнял. Теперь его нагое искалеченное, обескровленное тело казалось сморщенным и старым. От жужжания мух у Дэвида загудело в ушах. На своем веку он повидал немало войн и смертей, но никогда не видел ничего подобного.

— Прости, что бранил тебя, Джон. Если ты и ошибся, то заплатил за это более высокую цену, чем можно было бы требовать от любого смертного.

Дэвид стоял, опершись одной рукой на бревно ограды и склонив голову. Его мутило. Рядом, не отрывая глаз от тела своего отца, застыл Джеймс.

— Похоже, живых здесь не осталось, — сказал Дэвид, понимая, что никакими словами Джеймса сейчас не утешить. — Люси Паркер говорит, что Рэчел и малыша Джейми похитили. Она думает, что Элизабет тоже у них. Но это еще нужно проверить. Осмотри хижины с того конца, а я начну отсюда.

Сгустки тьмы собирались в рытвинах и среди мусора, усеивавшего двор. Они обволакивали ноги мужчин, обшаривавших разгромленный, пустынный форт, еще недавно служивший домом трем десяткам человек. Дэвид обогнул сломанные лезвия косы, торчащие, словно длинные цепкие когти. Потревоженные вороны злобно закаркали, рассевшись по крышам хижин и бревнам частокола. На темной земле виднелось снежно-белое пятно — в жажде разрушения налетчики рассыпали муку. Повсюду валялась разломанная самодельная мебель. Маленькая фарфоровая кукла с раздавленной лошадиным копытом головой напоминала труп эльфа. Дэвид знал, что не найдет ни металла, ни оружия: ничего, что способно послужить индейцам для их любимого занятия — войны.

Они с Джеймсом молча прошли мимо Сайласа Паркера, одинокого стража, висевшего на воротах. Его брат Бенджамин по-прежнему лежал там, где его настигла смерть. Нужно было поспешить к подножию холма, пока не стало слишком темно, чтобы найти бабушку и дорогу к реке. Дэвид обернулся в последний раз, чтобы взглянуть на форт, который мрачными очертаниями на фоне безбрежного неба напоминал брошенный в пустынном океане корабль. Каждое бревно здесь требовало нескольких дней работы — топоры поселенцев просто отскакивали от твердой древесины. Все их жизни были связаны с фортом, посвящены ему. Он задумался — вернутся ли они? Смогут ли похоронить мертвых, привести все в порядок и начать жизнь заново? Он был уверен, что вернутся. Если не они сами, то кто-то другой.

Он вздрагивал всякий раз, когда прохладный вечерний ветер касался его голых плеч, и по спине и рукам бежали мурашки. Вокруг все не затихал хор сверчков — такой же беспокойный, как и его мысли. Они с Джеймсом отнесут бабушку Паркер туда, где прячутся остальные. Она отчаянно нуждалась в заботе и в воде, но проявляла поразительную стойкость. Как и все они.

Завтра он пойдет с кем-нибудь из мужчин, чтобы забрать еду и одежду из хижин, принадлежавших ему, Ланну и Бейтсам. Если, конечно, не надумают вернуться индейцы. Одного человека он отправит вперед на самой быстрой лошади, скорее всего — на Серой. На других погрузят тяжелораненых. Остальным придется пройти полсотни миль до ближайшего поселения на своих двоих. Такая перспектива его не радовала. А к завтрашнему утру могут умереть две раненые женщины — новые смерти и страдания для живых. О Рэчел, Элизабет и Синтии Энн он даже и думать не мог. Для них все испытания только начинались.

Боже, как же тяжек груз тревог и горестей! Но все же он продолжал методично строить планы на следующий день. Выжившие могли спрятаться и отдохнуть у реки, а в конце дня снова пуститься в путь. Луна взойдет вскоре после наступления темноты. Она будет полная и яркая — хоть читай при ее свете. Говорят, как раз в такие ночи команчи и предпочитают устраивать налеты. Людей он поведет далеко в обход форта — вид стервятников еще сильнее расстроит женщин, да и кто знает, как далеко невинный ветерок разнесет запах смерти.

Руки Рэчел Пламмер были привязаны к округлой луке седла, час за часом натиравшей ее кожу. Внутренние поверхности бедер воспалились и кровоточили. Темная кровь стекала по волоскам на ее ногах, но кровотечение было несильным. Петля из сыромятной кожи душила ее, то ослабевая, то натягиваясь, когда лошадь отставала от всадника, державшего конец ремня. Затягиваясь, петля начинала душить ее так, что рот наполнялся кислым привкусом желчи. Потом боль в шее отдавалась в грудину, вызывая спазм, сковывавший параличом ее руки, отчего начинало пощипывать кончики пальцев.

Изо всех сил она старалась удержать равновесие, хоть ее ноги и были туго стянуты веревкой из конского волоса, пропущенной под животом животного. Грубая черная веревка оставила ярко-красные круги на щиколотках. По босым опухшим ступням бежали ручейки крови. Плечи сводило судорогой, а мышцы болели от постоянного напряжения в борьбе с силой, тянувшей за руки, ноги и шею, пока ее лошадь безудержно неслась вслед за остальными.

Когда она отставала, слишком сильно натягивая поводок, приземистый плотный индеец на другом конце ремня оборачивался, чтобы хлестнуть ее кнутом или ударить луком. От этого рубашка Рэчел висела клочьями на плечах, а спина была изборождена длинными багровыми рубцами. Спутанные темные волосы торчали во все стороны и лезли в глаза, ослепляя ее. Голова раскалывалась от боли, во рту пересохло. Тяжелый, распухший и неповоротливый язык прилипал к губам, которые она пыталась облизывать, чтобы хоть немного смочить. Яркое солнце обжигало израненную спину, а от постоянной скачки, казалось, сотрясались все внутренности. Ее нерожденному ребенку такого ни за что не пережить. Пульсирующая боль проникала сквозь поры, растекалась под кожей, обволакивая все внутри, и Рэчел казалось, что эта боль была всегда и что с утреннего налета нрощли долгие годы.

Скачка под высоким палящим солнцем продолжалась уже пять часов, когда два десятка воинов-команчей въехали в прохладную тень пеканов и платанов у берега Навасоты к северу от форта Паркера. Здесь они перед налетом спрятали запасных и вьючных лошадей. Лишь негромкое ржание выдавало присутствие в густом кустарнике двух дюжин животных. Из-за деревьев показались два парня лет четырнадцати. Ни слова не говоря, они начали выводить вьючных лошадей и свежих скакунов на поляну у края рощицы.

В пугающей тишине, среди глубоких теней сильные грубые пальцы ловко снимали награбленное с покрытых потом боевых коней, перегружая добычу на свежих животных. Чтобы заглушить звон, котелки, инструменты и прочие металлические предметы были замотаны в тряпье и шкуры. Мелкие предметы исчезали в пузатых кожаных сумках, тяжело свисавших с покрытых пятнами пота подпруг.

Худой, жилистый девятнадцатилетний Мо-чо-рук, Жесточайший, втиснул большую черную Библию пресвитера Джона в квадратную сумку из оленьей кожи, висевшую у него на боку. Он походил бы на озорного школьника, собирающегося на занятия, если бы одна половина его лица не была покрыта красной краской, а другая — черной. Голая грудь, выпирающая вперед, словно у голубя, тоже была раскрашена. Его тонкий рот походил на разрез, а большие черные глаза пылали злобой.

Пока Странник развязывал узлы на истертых щиколотках пленницы, Мрак повернул короткую лоснящуюся шею и прихватил плечо друга бархатистыми губами. Странник рассеянно шлепнул его и вернулся к узлам. Мрак обиженно фыркнул и отвернулся к стоявшей рядом пегой лошади. Синтия сидела молча, стараясь казаться как можно меньше. Ее разум и тело оцепенели. Она догадывалась, что если причинит какие-то хлопоты, то убить ее могут с такой же легкостью, с какой ее мать давила ногтями пойманную вошь.

Мысль о возможной смерти вытеснила из головы все прочие мысли. Как это будет? Она слышала, что индейцы хватали младенцев за ноги и разбивали им головы о деревья или камни. Достаточно ли она весит, чтобы избежать такой участи? Ей представился пестрый кремово-коричневый ствол платана, забрызганный ее собственными мозгами и кровью, словно дощатый пол во время забоя свиней. А может быть, они едят детей? Вдруг ее зажарят живьем? Почему никто не попытался спасти ее? Где мама?

Странник грубо стащил ее с лошади, заставив очнуться. Знаками он показал, что нужду ей придется справлять прямо здесь. Она натянула длинный подол рубашки и присела у его ног, словно собака. Чтобы побороть стыд, Синтия неподвижно уставилась на блестящие медные конусы, подвешенные к бахроме его леггинов. Потом он посадил ее на другого коня — в рыжих пятнах, с дикими глазами, которые, казалось, все время косились на девочку. Словно почуяв резкий и неприятный ему запах, конь поднял покрытую пятнами верхнюю губу, обнажив длинные желтые зубы. Прижав острые уши, он изогнулся и привстал на дыбы, но Странник осадил его и снова привязал Синтию.

Один из мальчишек принес воды в круглой кожаной фляге, походившей на желудок какого-то большого животного. Странник приложился к фляге, а мальчишка увел Мрака, чтобы тот и другие лошади могли хоть немного напиться. Синтия жадно смотрела на капли, стекавшие по подбородку Странника. Забывшись, она облизнула сухие губы.

Впервые с момента пленения она смотрела в глубоко посаженные холодные глаза высокого воина, казавшиеся больше из-за того, что были обведены черной краски. Она старалась выглядеть спокойной, опасаясь его разозлить неправильным выражением лица. Он огляделся, словно проверяя, что его никто не видит, и протянул ей воду. Она едва успела смочить губы, как он отобрал флягу и передал ее своему другу, который вез Джона. С тех пор как Орел едва не выбил из мальчика дух, дети больше не пытались разговаривать. Видимо, Джон снова чем-то прогневал Орла — под глазом у мальчика наливался синяк, а рот распух и был весь в крови.

Индейцы разбились на мелкие группы, разделив пленников. Не прошло и получаса, как все они вскочили на коней и направились на восток, навстречу ночи, в сторону реки Тринити. К тому времени, когда совсем стемнело, Синтия ощущала только боль во всем теле, ритмичные движения лошади и непрерывный стук ее копыт. Она по-прежнему сидела за спиной Странника, и оба они взмокли от пота. Ее лицо обгорело и раскраснелось от колючего ветра и солнца. Люди и лошади казались призраками, демонами — ни одно смертное существо не способно вот так часами нестись под палящим солнцем прерий. Они скакали не переставая, переходя с быстрого шага на легкий галоп, а потом — на сотрясающую внутренности рысь. Синтии казалось, что внутри нее все разрывается от боли.

Вскоре после заката над холмами взошла яркая полная луна, и ее свет, переливаясь через округлые вершины, стекал вниз, в долины. Травяное море, колышимое ветром, искрилось серебром. Подобно мотылькам перед свечкой, проносились на фоне яркого лика луны ночные птицы. Где-то вдали раздался тоскливый вой волка. Синтия дрожала не столько от этого одинокого воя, сколько от холодящего влажную кожу ветра. И всего этого таинственного пейзажа, раскинувшегося вокруг, она не замечала, а видела лишь бронзовую гладкую спину перед собой. Ей казалось, что она навсегда запомнит цепочку позвонков и длинный рубец шрама, извивавшийся под левой лопаткой.

Луна поднялась высоко, отмечая полночный час, когда всадники приблизились к высоким деревьям. Один за другим пробирались они между массивными стволами, уворачиваясь от шипастых ветвей, тянувшихся к их ногам. Луна по-приятельски следовала за ними и как будто подмигивала сквозь просветы в густой листве. Наконец между деревьями блеснул огонь, казалось, что там, впереди, пылает лес. Но люди не свернули со своего пути и продолжили двигаться прямо на огонь. И чем дальше они углублялись в лес, тем громче становились леденящие душу вой и стоны.

По обе стороны виднелись смутные очертания сотен привязанных лошадей, объедающих листья, кору и редкую траву на полянах. Костер был такой большой, что треск горящих бревен заглушал крики и вой. Выглянув из-за спины Странника, Синтия поняла, что пресвитер Джон был прав. И в то же время он ошибался. Ад существовал, и выглядел он точь-в-точь, как описывал старик. Но было вовсе не обязательно умирать, чтобы попасть туда.

Огромные стволы деревьев, нависавших над поляной, поднимались на восемьдесят футов, превращая ее в подобие языческого храма. Черная мгла, сгущавшаяся за внутренним кольцом деревьев, еще больше подчеркивала огненное безумие, охватившее поляну. Реальность казалась призрачной, словно прыгающие и извивающиеся языки пламени, заставлявшие колебаться и приплясывать даже окружающие деревья и кусты. Раскрашенные лица, при дневном свете казавшиеся просто грязными, превратились в уродливые бесовские маски. Отблески света трепетали на блестящих красных скулах, а на месте глаз зияли черные провалы теней. Десятки налетчиков прыгали, кружились и размахивали окровавленными скальпами, празднуя удачу.

Странник соскользнул с коня и размял ноги, изящно приподнявшись на цыпочках. Небрежным шагом он направился к кругу зрителей, обращаясь к некоторым из покачивающихся и поющих товарищей. Холод коснулся живота и груди Синтии, к которым перестала прижиматься его теплая спина. Она прикусила губу, чтобы не крикнуть ему вслед, попросить его остаться. Каким бы негодяем он ни был, другой защиты она не имела.

Несколько человек из круга подошли к ней. Привязанная, она тщетно пыталась изворачиваться и молотить маленькими кулаками, пока их руки крепко держали ее за щиколотки, в то время как другие развязывали узлы. Воспоминание о бабушке привело ее в ужас. Она отбивалась, но индейцы стащили ее головой вперед с коня и бросили на землю.

От ужаса она не сдержалась, и моча обожгла истертые ноги. Она извивалась, словно выброшенная на берег рыба, но ее уложили на живот и связали запястья и щиколотки. Задыхающуюся от запаха потревоженного лесного перегноя, ее поволокли за волосы в кольцо танцоров.

Синтию бросили рядом с распростертыми телами Джона, кузины и тети. Проходя мимо, воины пинали скрючившиеся тела и били их луками. Она видела и чувствовала только их мокасины, с глухим звуком ударявшие по животу и ребрам, и с горечью думала о том, что одна пара среди них могла принадлежать ее похитителю. Огонь был так близко, что она боялась, как бы не загорелась от такого жара ее одежда. Гром барабанов не прекращался, а монотонное пение перемежалось с визгом, от которого закладывало уши.

С того места, где она лежала, были видны Джон и тетя Элизабет. Их спины и ноги были окровавлены и изранены. Чувствуя теплую липкую влагу на собственном теле, она понимала, что выглядит точно так же. Каждый удар разносил по телу новую волну острой боли. Она плакала, и слезы превращали черную землю на ее лице в грязь.

Казалось, это длилось долгие часы, но вот танцоры устали от этой забавы. Двое из них вытащили ее и Джона из круга и швырнули к стволу дерева, словно вынесли мусор из лагеря. Ударившись головой об узловатый корень кривого старого дуба, она легко провалилась в мягкую черноту беспамятства.

Кто-то резал свиней и делал это очень неумело. Пронзительный визг означал, что забойщик не попал по вене и животное бьется и извивается, пытаясь вырваться. Синтия ненавидела время забоя свиней и всегда старалась убежать и спрятаться. Что-то острое впилось ей в щеку. Она попыталась отмахнуться, но оказалось, что ее руки парализованы. Нет — связаны. Сон отступил, и начался кошмар. Пронзительный визг не прекращался. Кузина Рэчел и тетя Элизабет были рядом с костром, свет которого окрашивал их тела в желтый цвет. Привязанные к кольям, вбитым в мягкую землю, они были обнажены и распростерты. Бесстыдство их наготы поразило Синтию едва ли не больше, чем убийства и пытки, которые ей довелось видеть.

Несколько индейцев все еще судорожно дергались перед костром в состоянии, напоминавшем транс, но большинство стояли или сидели на корточках вокруг женщин. Не обращая внимания на их крики и стоны, они смеялись и перешучивались в ожидании своей очереди. Те, кто уже закончил, отходили в сторону, чтобы поспать несколько часов до начала долгого дня. Остальные не спешили. Их было много, а женщин — всего две, но у них впереди была целая ночь. А пока они вспоминали об утренних подвигах и рассуждали о том, как вожди поделят среди своих воинов награбленное. Да, славный выдался денек!

Синтии почудился запах кофе — запах любви, семьи и дома. В предрассветной прохладе заливался петух. Она вместе с братьями, Джоном и младшим Сайласом, свернулась под синим одеялом, набитым гусиным пухом. Запах кофе все больше просачивался через щели между досками на крошечный чердак, служивший им спальней. И вот уже отец обнимает ее своими огромными ручищами, покачиваясь в кресле перед утренним очагом. Она перебирает пальцами густые черные волосы на тыльной стороне ладони, в которой он сжимает кружку горячего кофе. Ароматный дымок поднимается над горячими мисками кукурузной каши, сдобренной диким медом…

Но вдруг мир перевернулся. К любимому аромату кофе примешалась вонь свежего навоза и застарелого пота, прогорклого сала и едкий запах мочи, плещущей рядом с ее головой, прижатой к корню дерева на том самом месте, куда ее швырнули. Открыв глаза, она увидела индейца. Тот стряхнул последние капли и сонно поплелся к костру.

Рассвет еще не наступил. Было свежо. В воздухе разливался запах кофе, а вместе с ним — запах смерти, ужаса и жестокости. На завтрак ей досталась лишь грязь, на зубах скрипел песок.

— Джон?

Нет ответа. Джона рядом не было.

Кофе варился в новом медном чайнике миссис Уайт, теперь покрытом мелкой черной золой от костра. Вокруг огня на длинных заостренных палочках красными знаменами свисали куски бизоньего мяса. Пламя потрескивало и шипело, когда в него стекали капли сока. От густого аромата жареного мяса пустой желудок девочки свело. Налетчики сидели на корточках вокруг костра, вгрызаясь в обугленное мясо. Жир стекал по подбородкам и локтям, пока они негромко беседовали между собой на своем гортанном языке. Другие отправились готовить лошадей к дневному переходу.

Индейцы собирались в отдельные группы.

Тощие кэддо с индюшиными перьями за ухом, тонкими ногами, крючковатыми носами и короткими гребнями волос напоминали стаю потрепанных птиц. Их почти лишенные волос головы были разрисованы красными волнистыми линиями. В носах висели яркие оловянные кольца. Краска на лицах потрескалась и отпадала хлопьями, и в слабом предутреннем свете, пробивавшемся сквозь деревья, больше напоминала чешую.

Поперек крупа одной из их лошадей лежала полуголая Элизабет Келлогг. Она была без сознания. Ее руки и ноги были связаны веревкой, пропущенной под лошадиным животом. Женщина казалась мертвой, и ее голова раскачивалась из стороны в сторону, пока вся группа гуськом двигалась через лес. Этот путь увел их на север и прочь из жизни Синтии.

Кайова были статными и высокомерными и на земле выглядели изящнее, чем более коренастые команчи. Многие коман-чи не заплетали волосы в косы, а убирали их за уши.

Гул лагеря прорезал пронзительный детский крик: малыша Джейми Пламмера вытащили из холодной кроватки из листьев и веток и привязали к лошади. Мать с изможденным лицом следовала за ним, испуганно озираясь покрасневшими, глубоко запавшими глазами. Ее изодранная одежда колыхалась на ветру. Она шла медленно, так что Цетаркау, Ужасному Снегу, ее новому хозяину, приходилось тащить ее за собой. Круглолицый, с глазами навыкате, он шел перед ней вразвалку, балансируя на неестественно тонких ногах. Над узким шнуром набедренной повязки нависал живот, длинные руки заканчивались большими костлявыми ладонями, достающими почти до бугристых коленей. Низко опустив голову, Рэчел ковыляла за ним к лошадям сквозь толпу воинов, каждый из которых тянул к ней руки, чтобы ущипнуть или ударить.

Большой Лук, Бизонья Моча и другие вожди собрались возле костра, чтобы разделить сваленную грудами добычу. Гонцы разносили воинам присужденные вождями трофеи. Синтия видела возвышающуюся над остальными голову Странника, протискивавшегося к ней между группами индейцев. В отчаянии она твердила себе, что он не мог быть среди тех, кто мучил ее прошлой ночью. Она была готова молиться, чтобы это было так.

Наклонившись, он развязал ей ноги. Черная краска с его лица была смыта, и на мгновение оно показалось Синтии юным, невинным и смышленым, но тут он взял ее за волосы, откинул ее голову и набросил на шею петлю. У девочки потемнело в глазах, когда он поставил ее на ноги, резко дернув за обмотанную вокруг горла веревку. Она покачивалась и спотыкалась, холодные, занемевшие ноги словно были истыканы иголками. Ступни казались комками глины, прилепленными к щиколоткам. Каждый мускул болел. Спина, ноги и руки огрубели от покрывшей их корки из засохшей крови и грязи.

Что-то в глазах Странника показалось ей человеческим, дало повод надеяться хотя бы на чуточку доброты с его стороны и думать, что она может предсказать его поведение. А теперь она смотрела на гибкую, статную спину человека, который шагал впереди, ведя ее на поводке. И впервые в жизни она почувствовала себя глубоко и жестоко обманутой. С детской прямотой она винила его во всем, что случилось с ней и с теми, кого она любила. Все, чего ей хотелось теперь, — иметь свободные руки и длинный острый нож. Она бы воткнула его между смуглых гладких лопаток по самую рукоять и повисла бы на нем, чтобы нож разрезал тело вдоль всего позвоночника. Она хотела почувствовать его кровь на своих руках и увидеть, как он валится лицом в грязь. Она ненавидела его и знала, что всегда будет ненавидеть.

Возможно, именно ненависть и помогла ей сохранить рассудок во вторую ночь. Она думала только о том, как отомстит ему, когда сбежит, не очень понимая, каким образом сможет сбежать. Тугой кляп резал уголки рта и впитывал ту ничтожную влагу, которая еще оставалась. Лежа на спине, привязанная к кольям, с шеей, туго прижатой к земле ремнем, она не могла даже свернуться калачиком, чтобы согреться.

Она смотрела на звезды, льдинками сверкавшие в черном небе. Прохладный ночной ветер обдувал обожженную на солнце кожу девочки, пока она не затряслась от холода. За тридцать шесть часов, прошедших после налета, она ничего не ела и почти ничего не пила. Во рту словно образовалась грязная корка. Желудок, казалось, усох. Внутренние поверхности век стали шершавыми, как мелкая наждачная бумага. Джона она не видела, зато слышала шлепающие и хлюпающие звуки — воины снова насиловали Рэчел.

Они опять были на берегу Навасоты, на небольшой поляне, где днем раньше забирали лошадей. Зачем они вернулись? Чтобы снова напасть на форт? Неужели она обречена бесконечно видеть эти ужасы? Не может быть! Индейцев осталось всего пятнадцать, и помощь уже наверняка в пути. Ее семья и друзья, должно быть, уже ищут ее. Синтия в отчаянии потянула веревки. Если бы ей удалось сбежать, она смогла бы вернуться домой, пробираясь вдоль реки. Ночной кошмар ушел бы в прошлое, превратившись в историю, которой она станет пугать своих будущих детей. Отец оказался бы жив, а мать с радостью встретила бы блудное дитя. Но сыромятная кожа не поддавалась слабым пальцам. Оставив попытки, девочка горько заплакала от обиды и тут заметила, что за ней наблюдает Жесточайший. Казалось, он неотрывно следил за ней своими черными блестящими змеиными глазами, словно ожидая предлога, чтобы убить.

Откуда ей было знать, что в обширных владениях команчей крюк в сотню миль до назначенного места встречи не имел значения? Впрочем, они и сами были не рады вернуться к Навасоте. Не было ни костров, ни шума. Некоторые воины еще не спали и часто выходили к кромке деревьев, оглядывая залитые ярким лунным светом холмы. Другие разлеглись по всей поляне, укрывшись теплыми бизоньими шкурами, и их очертания теперь напоминали кочки.

Синтия чувствовала прикосновение крошечных лапок ночных пауков, обследовавших ее тело. Смутные мысли о змеях, которые могут подползти к ней в поисках тепла, держали ее в напряжении и долго не давали уснуть. Когда же сон наконец пришел, она больше ничего не слышала, даже мрачного, пугающего крика совы.

Проснулась она от звука спорящих голосов. Даже не понимая ни слова, она сразу догадалась, что речь шла о ней и что она может умереть. Жесточайший говорил тихо, но свирепо тыкал в ее направлении костлявым пальцем. Остальные сидели на корточках или стояли и внимательно слушали, но их лица в тусклом свете оставались бесстрастными и непроницаемыми. Следующим заговорил Странник, но его голос был еле слышен. Как только он замолк, все с ворчанием отправились седлать коней.

Странник подошел к ней и присел. Он долго рассматривал ее, словно котенка, которого собирался утопить. Она молча уставилась на него, и ее голубые глаза под копной спутанных соломенных волос казались огромными. Из уголка глаза выступила слеза и покатилась по щеке, но лицо ее оставалось неподвижным. Он был слишком молод, чтобы быть убийцей. Едва ли старше Роберта Фроста.

Странник вытащил скальпировочный нож из кожаных ножен, привязанных к голому бедру. Синтия закрыла глаза, напряглась и попыталась вспомнить молитвы, которым когда-то давным-давно учила ее мать. Но молитв не осталось — только реки крови, искалеченные конечности, нагие женщины и дети с головами, расколотыми, словно тыквы.

Она почувствовала слабый рывок возле шеи — это индеец кончиком ножа ослаблял узлы на сыромятной коже. Освободив шею, он вынул из ее рта кляп. Он прижал лезвие плоской стороной к ее губам, затем легким движением кончика ножа провел от впадины за ее левым ухом к подбородку и дальше к другому уху. Она поняла, что он имел в виду, и кивнула, полагая, в свою очередь, что он поймет, что означает ее кивок. Ее жизнь больше ей не принадлежала — теперь она была в руках Странника.

Перед небольшим отрядом расстилался голубой ковер. Цветы сплошным потоком разливались на мили вокруг по невысоким холмам, поднимавшимся к горизонту, и там сливались с васильковым небом. Синтия свободно сидела на дряхлой вьючной лошади, которую отдал ей Странник. Ее ноги едва доставали до боков кобылы, а вокруг шеи по-прежнему была затянута петля, но она испытывала гордость от того, что сидит на собственной лошади. Боль в ее теле была не сильнее той, которую она испытывала дома, вернувшись вечером после тяжелой работы в поле.

Легкий ветер трепал ее волосы медового цвета и развевал редкий хвост лошади. Она была благодарна за момент спокойствия после пяти дней ужаса, даже если это было спокойствие перед бурей. Тем утром Жесточайший с тремя другими воинами уехал на северо-запад. За ним последовала другая группа, которая забрала Рэчел, Джейми и Джона. Теперь она осталась одна со Странником, Орлом, Большим Луком, одним из мальчишек-погонщиков по имени Хоуэа, Глубокая Вода, и рожденным в Мексике воином по имени Хи-су-саи-чес, которого все называли Испанец. Последним в группе был Бизонья Моча — вождь налетчиков.

Она скучала по Джону, хоть и была расстроена тем, как быстро он начал получать удовольствие от дикой индейской жизни. Казалось, предательство Орла, легко обменявшего мальчика на пару одеял, отрез ткани и чугунную сковородку, огорчило его куда больше, чем все те ужасы, свидетелем которых он стал.

В каком-то смысле расставание с другими пленниками сняло с плеч Синтии тяжкий груз. Ей было больно видеть, как ножки и ручки Джейми истончаются от недостатка еды. Она страдала, замечая, как Джон превращается в дикаря, мучилась оттого, что слышала каждую ночь стоны Рэчел и непристойные крики насилующих ее индейцев. Рэчел стала для Синтии живым упреком, заставляя чувствовать себя виноватой в том, что ей выпало меньше страданий. Ее присутствие постоянно напоминало девочке об увиденном зверстве и угрожающем ей ужасе.

Поводок натянулся. Пока другие воины обсуждали дальнейший путь, Странник на своем вороном коне развернулся к ней. Он вытащил из-за пояса небольшой мешочек и насыпал из него в левую ладонь немного черного порошка. Смешав его с водой из фляги, обмакнул пальцы в получившуюся пасту и начал наносить густую краску на открытые участки обгоревших плеч Синтии и на ее лицо. От первого прикосновения его рук она вздрогнула, ожидая удара. Но он пытался лишь защитить ее от солнца, и руки у него были нежными и твердыми.

Когда он начал втирать липкую черную краску в ее щеки, девочку поразило, как пристально он смотрел ей в глаза. Страх, появившийся из самых глубин существа, заставил ее пригнуть голову и отшатнуться. Нахмурившись, он притянул ее обратно, чтобы завершить свое дело. У всех в семье Синтии были яркие лазурные глаза — откуда ей было знать, как чарующе они действовали на индейца? Огромные поля голубых цветов, колыхавшиеся под ногами коней, подчеркивали цвет ее глаз под длинными желтыми ресницами, и казалось, что она сама — диковинный цветок, выросший в прерии.

Едкий запах паленых перьев висел над костром. Среди углей лежала почерневшая, похожая на огромный неровный кусок угля тушка индейки. Глубокая Вода, погонщик, палкой вытащил ее из огня и откинул в сторону, чтобы остыла. Свернувшись калачиком за сидящими у костра мужчинами, Синтия чувствовала на спине холодок ночного ветра и тепло огня на лице, груди и ногах. Высохшая черная краска на щеках и теле стягивала кожу. Девочка подцепляла ее пальцами и снимала целыми пластами. В животе у нее урчало от голода.

Глубокая Вода потянул кожу на шее птицы и стащил ее с тушки, словно перчатку, снимая обгоревшие перья и открывая сочное дымящееся белое мясо с древесно-пряным ароматом. Запах жареной индейки смешивался с дымом от горящего можжевельника, наполняя воздух дразнящим ароматом. Странник передал ей крылышко и пригоршню хрустящих корешков, по вкусу напоминавших каштаны. Она обтерла с них грязь и принялась медленно пережевывать, не зная, когда и что ей доведется есть в следующий раз. Индейку она оставила напоследок и съела с большим наслаждением.

Над головой наперегонки с облаками плыла ущербная луна. Высокие пеканы теснились вдоль берега тихой реки, раскинувшейся под ними черным бархатом. Темно-зеленая лента деревьев вдоль воды была похожа на оазис среди безбрежных низкорослых трав с редкими чахлыми дубами и кривыми мож-жевельниками. Равнина тянулась на многие мили во всех направлениях, пока не упиралась в невысокие плоские горы, еле видневшиеся вдали.

Их группа в тот день пересекла невидимую черту: девяносто восьмой меридиан остался позади, и теперь они были в Коман-черии — в своих владениях. Когда Жесточайший и Ужасный Снег, хозяин Рэчел, ушли, казалось, что с ними ушли напряжение и злоба. В тот вечер Странник засиделся допоздна: курил, беседовал и смеялся с другими мужчинами возле костра. Синтия заметила, как ловко он свернул сигарету: насыпал табак на лист тополя, плотно скрутил его и, облизнув, склеил края. Он зажег сигарету от горящей ветки и начал о чем-то добродушно спорить с Орлом, Большим Луком и Бизоньей Мочой.

Голова Синтии поникла и вскоре упала на грудь. Проснулась она только для того, чтобы убрать из-под себя гнилые прошлогодние орехи. Она лежала на боку, для тепла зажав руки между коленями, и едва осмеливалась дышать, опасаясь напомнить Страннику, что ее удерживает только петля на шее.

Когда через несколько часов она проснулась, луна почти зашла, а костер уже догорал. Ее ноги были укрыты уголком принадлежавшего Страннику одеяла из бизоньей шкуры, которое он расстелил, ложась спать. Она осторожно забралась чуть поглубже, двигаясь очень медленно, чтобы не разбудить его. Странник ничего не делал просто так. Он намеренно положил одеяло именно таким образом и знал, что Синтия не связана, но она понятия не имела, до каких пределов простирается эта его поразительная доброта и какую цену придется за нее заплатить. В этой новой игре правила были не только неписаными, но и невысказанными, и их изучение могло принести много боли, а то и закончиться смертью.

Она лежала, вслушиваясь в звуки ночных сверчков и упрямые трели пересмешника, певшего свою серенаду спящему миру. Не то от визгливого воя одинокого койота, не то от едва заметного проявления человечности Странника в ее глазах выступили слезы. Вскоре ручеек превратился в бурный поток, прорвавший дамбу, которой она ограждала себя от невероятных ужасов последних пяти дней. Осознание того, что она осталась совсем одинокой и беспомощной в жестоком, враждебном мире, накрыло ее, захлестнуло и понесло с бурным потоком чувств. Она тихо и судорожно всхлипывала, оплакивая утрату всего, что любила. Побег был невозможен. Со всех сторон ее окружали обширные, сухие и лишенные ориентиров равнины, где ее ждали волки, а еще медведи, змеи, голод, жажда и мучительная смерть. Даже если удастся спрятаться там, где нет никаких укрытий, куда ей бежать? Ее отец остался висеть на воротах форта. Его волнистые каштановые волосы, которыми она так любила играть, украшают щит какого-нибудь дикаря. Ее мать, брат и сестра тоже, скорее всего, погибли. Если мать попала к кому-нибудь в плен, она страдает, как Рэчел. От этой мысли девочка едва не вскрикнула. Нет! Только не это! Она так прикусила губу, что выступила капелька крови. Синтия крепко зажмурила глаза и сосредоточилась на том, чтобы прогнать от себя жуткую картину. Справиться с этим ей удалось лишь спустя несколько часов, когда все слезы были выплаканы.

Истошный вопль раздался совсем близко от Сантии, и воздух наполнился такой вонью, словно кто-то выплеснул целое корыто свежего коровьего навоза. Девочка вскочила. Ее сердце бешено колотилось. По другую сторону костра, тряся правой рукой и вереща от боли и страха, скакал Глубокая Вода. Со стороны казалось, что он отплясывает Танец Скальпа. Но, присмотревшись, Синтия заметила скунса — зверек раскачивался во все стороны, упрямо цепляясь острыми зубками за мясистое основание большого пальца мальчишки. Кровь хлестала во все стороны. Бизонья Моча ухватил скунса за хвост и, резким движением оторвав зверька, с размаху швырнул о ствол ближайшего дерева, раздробив ему череп.

До рассвета оставался еще час, но, пока Глубокая Вода занимался своей израненной рукой, Большой Лук снова развел костер. Бизонья Моча осторожно вырезал анальные железы скунса, обращаясь с ними так осторожно, словно они были сплетены из паутины. Он отрубил зверю лапы и голову, выпотрошил его и подержал над огнем, чтобы опалить шерсть. Потом срезал длинную зеленую ветку, заострил ее концы и нанизал на нее тушку. Воткнув ветку в землю, он наклонил ее над огнем. Пока мясо жарилось, мужчины готовились снова отправиться в дорогу.

Ладонь и предплечье Бизоньей Мочи позеленели от выделений скунса, но никто, похоже, не обращал внимания на запах, исходивший от него и от Глубокой Воды. Этот запах был так силен, что обжигал ноздри Синтии, и она старалась держаться от обоих как можно дальше. У нее теперь была такая возможность, потому что позорный поводок больше не стеснял движений. Она носила его так долго, что, когда Странник наконец его снял, на обожженной солнцем шее осталась белая полоска.

Желудок Синтии взбунтовался, когда она поняла, что будет на завтрак. Она с трудом поборола тошноту, увидев, как Странник протягивает ей небольшой кусок мяса. Что это — очередная жестокая шутка? Но, заметив, что остальные уплетают свои порции за обе щеки, она все-таки решилась попробовать мясо, понимая, что больше еды не будет до наступления ночи.

На вкус оно оказалось похоже на жареного молочного поросенка, и Синтия пожалела, что ей не достался кусок побольше.

Когда восходящее солнце слегка окрасило холмистую равнину в пастельные тона, отряд выехал из-под защиты деревьев навстречу вездесущему сухому ветру. Колышущееся море невысоких изогнутых колосков бизоньей травы раскинулось перед ними на тысячу квадратных миль. Бизонья трава была лучшим подножным кормом, и перед таким соблазном кони устоять не могли. Хитрые животные постепенно перешли на шаг и начали выхватывать пучки травы прямо на ходу. В конце концов Мрак притворился, что захромал, и отряд остановился, после чего лошади с рвением принялись щипать траву. Для людей этот бунт не стал неожиданностью, и они позволили лошадям пастись, пока те не наелись вдоволь. И хотя люди и лошади по-разному понимали слово «вдоволь», в этой борьбе характеров лошадям пришлось уступить.

Синтия с трудом сдержала улыбку, увидев, как Мрак стал хромать. Она не могла не признать, что это был чудесный конь, и ей захотелось самой дать ему немного травы, которую он так любил.

С течением дня холмы на равнине исчезли. Опунции здесь разрослись в смертоносные чащи высотой в человеческий рост, из травы торчали тонкие пальцы агав. Нахальный кролик — мелькнули только его лапы да уши — выпрыгнул из-под самых копыт лошадей и ошалело унесся, высоко подкидывая задние лапы.

На юге отдельные черные точки бизонов расплылись и слились в огромный, закрывший горизонт меховой ковер, шевелящийся и мерцающий в раскаленном воздухе. Длинноногие лошадки под высоким синим небом начали пригарцовывать на ходу. Даже неуклюжая старая вьючная лошадь Синтии ухитрилась судорожно подпрыгнуть, отчего сама, казалось, смутилась. Не в силах больше сдерживаться, Странник развернул своего вороного коня и заквохтал, словно индюк. Потом он что-то начал выкрикивать, и в этом слышались подзуживание и вызов. Бизонья Моча крикнул что-то Голубой Воде, и они понеслись вперед. Мальчишка с грозным видом начал собирать запасных лошадей, чтобы догнать воинов. Он настёгивал во все стороны хлыстом, а самых неторопливых лошадей бил луком.

— Об-бе-ма-э-ва! — рявкнул он на Синтию, хоть ей и не требовалось напоминать, что лучше убраться с дороги.

С самой его утренней стычки со скунсом она старалась держаться с наветренной стороны и как можно дальше. Во всяком случае, у него не было возможности подкрасться к ней и как-нибудь обидеть, пока Странник не видит.

Странник вырвался далеко вперед. Перекинув ногу через спину вороного, он сел задом наперед, лицом к остальным, и принялся строить рожи и поддразнивать отстающих. Когда Синтия и Глубокая Вода догнали остальных, те развлекались, придумывая новые и совершенно невозможные способы езды. Орел стоял на одной ноге на голой спине своего коня и скакал по кривой между мескитовыми деревьями. Ухая, словно обезьяна, Испанец висел вверх ногами под животом своей скачущей во весь опор лошади. Остальные соревновались, кто поднимет самый тяжелый булыжник на полном скаку.

Синтия растерянно наблюдала за ними. Где те убийцы и насильники, которыми они были неделю назад? Когда их мальчишеские игры превратились в смерть и пытки? Их странное поведение все больше озадачивало и беспокоило ее. Ей никогда не забыть, что они сделали с ее отцом, бабушкой и кузинами. Как бы безобидно они ни выглядели, в каждом из них таился Жесточайший. Игры их были такими же сумасшедшими и бессмысленными, как и их война.

Спиртного она не видела, но все они казались в стельку пьяными. Впрочем, так оно и было — их пьянила близость дома.

Рокот разносился по равнинам на многие мили. Недаром реку Колорадо команчи называли Говорящей Водой: быстрые, скачущие по каменистому дну стремнины заглушали голоса. Отряд проехал миль десять вдоль отвесного северного берега, нависавшего над узкой плодородной поймой. Ближе к вечеру они остановились у огромной кучи камней.

Бизонья Моча вновь взял на себя командование и отправил ворчащего Испанца на запад вдоль реки. Остальные спешились и принялись копаться в своих вьюках. С нарастающим ужасом Синтия смотрела, как они достают свое военное снаряжение. Неужели в этой ревущей пустоши есть поселение? Насколько она знала, форт ее деда служил укрытием последней группе белых к западу от Тринити. В Синтии боролись надежда и ужас. Может быть, ее сородичей здесь достаточно, чтобы ее спасти? Нет. Индейцы не станут нападать, если численное преимущество не на их стороне. Должно быть, это одинокая хижина беззащитных людей. Наверное, они занимаются своими делами, готовят ужин, доят коров, играют с собакой. Или, может быть, это ветхий запыленный фургон, такой крошечный в этих огромных просторах, и в нем едут усталые путники в поисках собственного рая. В любом случае, как только налетчики окажутся на расстоянии слышимости голоса, она закричит, чтобы предупредить их, и будет кричать, пока похитители не убьют ее.

Большой Лук что-то прогорланил и показал рукой на северо-восток. Сначала Синтия ничего не увидела. Потом на пустынном горизонте возникло облачко пыли. Кто бы это ни был, двигался он быстро. Облако росло прямо на глазах.

Воины продолжали одеваться, натягивая разукрашенные леггины, разглаживая складки на них и подвязывая их к набедренным повязкам. Они раскрашивали себя, смазывали жиром волосы и переплетали косы. Боевые щиты они аккуратно вынули из мягких кожаных чехлов и встряхнули, чтобы расправить окаймлявшие их перья. Странник подвязал хвост Мрака, словно готовя его для боя, и вплел в его гриву перья и колокольчики.

Пока они занимались своими делами, Синтия пыталась разглядеть какие-нибудь следы поселенцев. Если бы знать, где их искать, она непременно поскакала бы предупредить этих людей. И хотя образ Странника, сидящего на коне задом наперед, не оставлял ее, она чувствовала, что должна попытаться. Однако, словно прочитав ее мысли, Странник подъехал и снова накинул ей на шею петлю, привязав другой конец к своему запястью.

И тут она узнала того, кто скакал впереди приближавшейся четверки всадников. От страха у нее затряслись колени. Она вцепилась в подпругу старой лошади и уткнулась лицом в ее жесткую, вонючую шкуру.

«Господи, нет! Прошу тебя! Хватит убийств!»

Жесточайший был раскрашен для боя и летел на всех парах, колотя взмыленного пегого конька с безумными глазами и подгоняя его шпорами так, что на его боках кровь смешивалась с пеной. За ним скакали Ищущий Жену, Тощий Урод и самый шумный — Эса-йо-хобт, Желтый Волк. Они скакали с развевающимися лентами, держа копья наперевес. Их луки и колчаны были закреплены на спине. У каждого на левой руке висел щит.

Странник подхватил Синтию и посадил на лошадь, а остальные участники группы вскочили в седла и поскакали приветствовать вновь прибывших. Они быстро переговорили, а затем развернулись и поехали вдоль обрывистого речного берега, в сторону заката.

Синтия лежала под тяжелой колючей накидкой, вслушиваясь в звуки, доносившиеся снаружи. На какой-то миг ей почудилось, будто она укрыта старым синим одеялом и ей позволили спать дольше, чем обычно. Ее кузины уже проснулись и играли на улице. Она слышала собачий лай и топот проходящих мимо лошадей. Мужчины и женщины смеялись, занятые обычными утренними делами. Перекрывая повседневный утренний шум, снова раздался крик играющих детей. Настораживали только две вещи: она не слышала квохтанья кур и не понимала ни единого слова из тех, что приглушенно доносились из-за кожаной стены, возле которой она лежала.

Что ждало ее там, на утреннем свету, в лагере дикарей? Она сжалась под накидкой, боясь пошевелиться или хотя бы выглянуть. Она понимала, что прятаться так весь день не получится, но все-таки решила попробовать. Солнце уже начало припекать сквозь стену типи. Синтия чувствовала, что часть ее ложа нагревается, а с нее самой начинает струиться пот. Может быть, о ней все забудут и она сможет ускользнуть… Но она слышала, что в жилище кто-то двигался, а значит, скоро ей придется подниматься. Она ощутила ту же потребность, которую ощущала каждое утро, что бы ни происходило. Сейчас сама ее жизнь оказалась в опасности, но все мысли Синтии были о том, как справить нужду. Интересно, где это делают индейцы?

Кто бы там ни был, придется встретиться с ним лицом к лицу и как-то объяснить, что ей нужно. Что они с ней сделают? Что им от нее надо? Ее пугало, что, высунувшись из укрытия, она может встретиться с холодным взглядом Жесточайшего. Раньше она слышала, что индейцы жарят детей и пытают пленных или обращают их в рабов. Неужели ей придется от рассвета до заката таскать тяжести, рубить дрова и выполнять черную работу? Она молилась, чтобы близкие поскорее спасли ее.

Неподалеку были слышны тихие голоса. Раздался глухой стук, затем звук раздуваемого пламени. Синтия напряглась в душной темноте, пытаясь разгадать по тихим неясным звукам, долетавшим до нее, что происходит снаружи: кто эти люди, чем они занимаются и что собираются с ней сделать.

Вдруг она почувствовала, как что-то теплое и живое осторожно пробралось к ней под одеяло и потерлось о ее бок. Она закричала, сбросила одеяло и, отпрянув на другую сторону постели, прижалась спиной к упругой стене, точно кошка, загнанная в угол стаей собак. На тряпье, которым было накрыто сделанное из палок и сыромятной кожи подобие кровати, виднелась небольшая смуглая рука. Она принадлежала девчушке с озорным личиком, блестящими и круглыми, словно пуговицы, глазами. Сквозь приоткрытые губы были видны ровные белые зубы, сверкавшие из-за нависавших на лицо волнистых черных волос.

— Хи, таи! Здравствуй, друг! — сказала она. — Аса Наника, Имя Звезды.

Озорной чертенок указал на свою маленькую голую грудь, рассмеялся и, вытянув руку, коснулся желтых волос Синтии. Та взвизгнула и отмахнулась, продолжая прижиматься к горячей стенке типи, натянутой, будто барабан. Она услышала шум, напоминавший тот, что устраивают готовящиеся ко сну курицы, — кудахтанье, шорох расправляемых перьев и спор из-за насеста. Типи наполнилось людьми. Все они были похожи друг на друга, и пахло от них одинаково. От запаха дыма и пота, кожи и медвежьего жира стало нечем дышать. Снаружи доносился топот ног — это женщины и дети сбегались, чтобы присоединиться к толпе, уже собравшейся у входа. Публика пришла, чтобы увидеть представление, а главная звезда была не одета. Синтия схватила подушку из оленьей кожи и выставила ее перед собой. В этой толпе были и мальчики. Их легко было отличить, ведь на них тоже ничего не было.

— Прочь! Оставьте меня! — кричала она им.

Но они только смеялись, а женщины хихикали, прикрывая рты ладошками. Толпа качнулась вперед под напором тей, кто сгрудился сзади. Воздух стал густым, словно выкипевшая ячменная похлебка. Дети, пролезшие под ногами у взрослых, расселись в первом ряду, глядя на Синтию снизу большими черными глазами. Один из них придвинулся чуть поближе, чтобы дотронуться до нее, и Синтия стала оглядываться по сторонам, ища, чем можно ударить или что можно швырнуть в обидчиков.

Тут женщина, сидевшая в типи, произнесла что-то тихим голосом, и толпа, подавшись назад, начала рассеиваться. Последний сорванец с волосами, торчащими во все стороны, точно у дикобраза, заглянул в хижину, сверкая ровными белыми зубами. Разбирающая Дом прогнала его взмахом бизоньего ребра, которое использовала вместо мешалки. Движение выглядело таким знакомым, что Синтии показалось, будто это ее собственная мать замахнулась большим деревянным черпаком на малыша Джона. На мгновение возникло и тут же пропало ощущение, что она снова дома.

В типи воцарилась тишина, и стало легче дышать. Внутри остались только Разбирающая Дом, мать ее мужа — Похаве, Знахарка и девочка Имя Звезды. Они стояли и смотрели на свою гостью, которая нащупала у кровати тяжелую палку и теперь угрожающе размахивала ею. Волосы Синтии спутались в колтуны и торчали во все стороны, а их концы светились в лучах солнца, просачивавшихся сквозь кожаную стену. Слезы оставили на запыленных щеках соленые дорожки. Ее крепкое тело было напряжено, а один мускул на плече слегка подергивался. Широко открытые голубые глаза казались безумными.

Приближаясь к ней, словно к загнанному в угол опасному зверю, Имя Звезды принялась напевать тихим, спокойным голосом, а Разбирающая Дом и Знахарка стояли в стороне и смотрели. Имя Звезды протянула свою тонкую ручку и дотронулась до запястья Синтии. Легкое прикосновение сняло напряжение. Синтия уронила свою крючковатую дубинку и повалилась на кровать. Она уткнулась в подушку и зарыдала, все глубже зарываясь в одеяло, словно испуганная ящерица в песок.

Маленькая индианка подползла к ней и стащила одеяло. Стоя на коленях у кровати, она обняла Синтию и принялась нежно ее укачивать, разглаживая спутанные, грязные желтые волосы и вытирая ладошкой слезы. Лишь набедренная повязка прикрывала коричневое и глянцевое, точно седло, тело Имени Звезды.

— Ка-тайкай, ка-тайкай, Тохобт Набиту. Не плачь, голубоглазая. Токет. Все хорошо.

Это было первое проявление человеческого тепла, которое Синтия испытала со времени налета на форт. Она свернулась калачиком в тонких коричневых руках, вдыхая сладкий, отдающий дымом запах Имени Звезды. Она прижалась к ней, точно бельчонок к ветке дерева в сотне футов над землей.

— Ми-ne махтаойо, бедная малышка, — сказала Знахарка.

Не вставая с колен, Имя Звезды стала медленно и осторожно отползать от кровати, одной рукой увлекая за собой желтоволосую, все еще сжимавшую подушку. Они опустились на голый утоптанный земляной пол, усеянный примятыми хохолками упрямой травы. Синтия дала вытащить себя к небольшому костерку в центре жилища. Дым лениво поднимался над ним и выходил через отверстие, смутно видневшееся примерно в пятнадцати футах над землей.

Синтия огляделась. Обвыкнувшись с конической формой типи, она поняла, что по размеру оно не уступало хижине, в которой она жила в форте. В мощном луче утреннего солнечного света, прямым монолитным столбом врывавшегося через открытый вход, плясали пылинки. Вдоль округлой стены стояли три приподнятых над землей кровати, на которых были свалены меха и накидки из бизоньей кожи. Свет, проникавший сквозь полупрозрачные стены, теплым золотистым туманом окутывал груды мешков и пузатых сундучков из сыромятной кожи.

На одной кровати валялась недошитая рубашка из гладкой мягкой замши. Торчащее из шва костяное шило от частого использования стало гладким, словно слоновья кость. На куске шкуры возле костра лежали мешалка, сделанная из ребра животного, миска из черепашьего панциря и большой мясницкий нож. К колышку, приделанному к одному из шестов, поддерживавших типи, было прикреплено простое квадратное зеркало. В его деревянной раме были пробиты отверстия, видимо, для того, чтобы просунуть сквозь них перья. Оружие висело на колышках, как и одежда, часть которой была перекинута через веревку, натянутую между шестами. Все вокруг пропиталось запахом жареного мяса.

Прикрываясь подушкой, Синтия со страхом посмотрела в сторону входа. Через овальное отверстие она увидела обычную жизнь лагеря. Никто не смотрел в ее сторону, а перед тремя обитательницами типи стесняться не имело смысла. Разбирающая Дом была невысокой пухленькой женщиной с плоским круглым лицом и застенчивой улыбкой; Знахарка — старше, выше, более худая и с добрыми глазами. Имя Звезды сидела на полу, обхватив руками коленки, словно пыталась сдержать волнение, в которое ее приводили желтые волосы гостьи. Блеск в глазах превращал ее в чертика, готового вот-вот выскочить из табакерки.

Жилище выглядело так, словно по нему пронеслась буря и уцелевшие обитатели все еще жили среди разрухи. Но Синтии все это было знакомо. Если не считать округлых стен, сходившихся к отверстию для дыма, и выходящих через него шестов, служивших опорой, типи не слишком отличалось от той хижины, из которой ее увезли. Инструменты и одежда выглядели просто, но были сделаны искусными руками, а те, кто ими пользовался, видимо, о них заботились и очень ценили. Все вещи находились там, где их удобнее всего было достать в случае нужды, и их хозяин не отличался притязательностью.

Разбирающая Дом протянула Синтии заостренную палочку с куском почерневшего мяса. С него, оставляя на земле темные пятна, стекали капли жира. Девочка прокусила хрустящую обугленную корочку и впилась зубами в розовое сочное мясо. Стирая жир и золу пальцами и тут же вытирая руку о бедро, она ела мясо прямо с палочки. Присев на корточки, она запустила пальцы в комок кукурузной каши, серой массой лежавшей на блюде из коры. Основными приправами к еде оказались песок и мелкие щепки, но даже такая еда позволила заполнить болезненную пустоту в желудке. А если бы отыскался еще и туалет, Синтия была бы вполне довольна.

Разбирающая Дом отыскала среди углей раскаленный камень, подцепила его широким концом мешалки и бросила в наполненную водой посудину. Когда шипение прекратилось, она обмакнула кусок тряпицы в согретую воду и принялась оттирать слои грязи, жира, черной краски и засохшей крови со своей новообретенной дочери. Знахарка развязала небольшой, красиво расшитый бусинами мешочек с подкладкой из свежих листьев. Выудив оттуда какую-то ароматную мазь, она стала втирать ее в еще не зажившие порезы и царапины девочки.

Имя Звезды, незаметно выскользнувшая из типи, когда Синтия ела, неожиданно вернулась. Одной рукой она тащила за собой мать, в другой держала длинную полосу материи. Это была одна из ее набедренных повязок — подарок для желтоволосой. Ее мать Тухани Хуцу, Черная Птица, пробормотала приветствие и осталась стоять у входа. Она старалась не заслонять свет, пока остальные хлопотали вокруг нового ребенка. Черная Птица была плотнее и еще застенчивее своей младшей сестры, Разбирающей Дом, и, казалось, предпочитала изображать предмет интерьера.

Пока Имя Звезды и Разбирающая Дом показывали Синтии, как наматывать набедренную повязку, Знахарка порхала вокруг. Она напевала какую-то песенку тихим высоким голосом, словно исходившим откуда-то из ее носа. Она то подходила к Синтии, прикладывая к ее спине и груди длинную кожаную ленту, то отходила, завязывая на ленте узелки в разных местах. Девочка стояла, разведя руки в стороны, и смотрела, как вокруг ее бедер оборачивают тонкую полоску набедренной повязки.

Она никак не могла понять, чем занята старуха. Знахарка чем-то напомнила ей бабушку. Она была не такой толстой, как другие женщины, а лицо ее было узким, с резкими чертами. Ее глаза напоминали два темных омута, в которых отражался солнечный свет. Вокруг них разбегались морщинки — словно смех, переполняя глаза, стекал по щекам. Синтия робко протянула руку и дотронулась до ее руки, чтобы убедиться, что загорелая кожа Знахарки похожа на ее собственную. На ощупь она напоминала кожу ее бабушки — словно грубая хлопчатобумажная ткань вытерлась и стала гладкой от времени. Как и у бабушки Паркер, у Знахарки пальцы были длинные и ловкие, а ладони — мозолистые. Это были сильные и нежные руки целительницы. Она улыбнулась Синтии, легонько коснулась щеки девочки тремя тонкими пальцами и вернулась к своей ленте.

Затем Разбирающая Дом принялась за волосы Синтии. Она попыталась расчесать их щеткой, сделанной из дикообразьего хвоста, натянутого на деревянный брусок. Не вставая с колен и шумно дыша прямо в щеку Синтии, она положила одну руку на голову девочки и другой стала распутывать колтуны в ее золотистой гриве. Имя Звезды потрогала один локон Синтии, а потом подняла его повыше, чтобы лучше рассмотреть на свету.

С другой стороны от Синтии продолжала свое дело Знахарка: она приложила ленту, распухшую от многочисленных узелков, к стопе девочки. Та хихикнула и начала приплясывать от щекотки. Она уже и так переминалась с ноги на ногу, испытывая потребность облегчиться. Давление в мочевом пузыре становилось болезненным. Сколько еще она сможет терпеть? Как объяснить им эту простейшую потребность?

Разбирающая Дом похлопала ее по плечу щеткой, чтобы заставить стоять смирно, и начала заплетать косы. Синтия смотрела прямо перед собой, не осмеливаясь глядеть в лицо женщины, которое было так близко. Хотя ей не могло не нравиться это лицо. У Разбирающей Дом были большие печальные, чуть раскосые глаза лани. Ее узкий рот был будто растянут, и его концы упирались в круглые щеки. Прямой орлиный нос придавал луноподобному лицу вид, преисполненный достоинства и мудрости.

Имя Звезды воткнула в тонкую косичку на макушке Синтии воронье перо, а потом вместе с Разбирающей Дом вплела голубые ленты в две косы по бокам. Синтия подивилась, откуда они взялись. Неужели их сняли с умирающей дочки кого-нибудь из поселенцев? Синтия надеялась, что их просто выменяли у Торговца.

Закончив наконец возиться с лентой, тупым концом палочки, который она обмакнула в густую краску, Знахарка провела красную линию вдоль пробора желтоволосой девочки. Потом женщины, сидя на корточках, долго любовались своей работой. Непривычная к такому вниманию, Синтия робко склонила голову.

Разбирающая Дом с кряхтением поднялась и пошла за зеркалом. Она двигалась так, будто брела по глубокой грязи, покачиваясь из стороны в сторону и еле поднимая ноги. Она принесла толстое квадратное зеркало в рамке, и Синтия услышала звон ярких металлических колокольчиков и шорох медленно вращавшихся перьев, подвешенных на тонких ремешках. Взглянув на себя, она вскинула руку к волосам, напуганная красной полоской. На мгновение ей почудилось, что это кровь, что их доброта была лишь коварной уловкой, чтобы заколдовать ее, а потом подло разрезать. Потом она вспомнила о краске и еле заметно улыбнулась. Глядя на их радостные лица, она почувствовала себя виноватой в том, что могла о них плохо подумать.

— Ца-туа, Разбирающая Дом. — Женщина ткнула себя пальцем в грудь, заколыхавшуюся, словно два паруса. — Ца-туа.

— Чатуа? — Синтия попыталась сложить губы и быстро выговорить незнакомое слово, как это сделала женщина.

— Ца-туа. — Разбирающая Дом хлопнула себя по груди обеими руками.

— Ца-туа. — Синтия схватывала на лету. — Аса Наника, — добавила она, протянув руку и слегка дернув Имя Звезды за блестящие черные волосы.

Даже Черная Птица, все еще стоявшая у входа, рассмеялась, прячась за куском оленей кожи, который она жевала, — это была часть процесса выделки.

Вперед выступила высокая худая женщина.

— Похаве, Знахарка, — сказала она.

Синтия торжественно протянула руку Знахарке для рукопожатия. Та не поняла значения жеста и прижала ее руку к сердцу. Синтия пальцами почувствовала, как оно бьется в груди Знахарки, словно пойманная птица в костяной клетке. Потом Имя Звезды потащила ее, чтобы представить матери.

— Тухани Хуцу, Черная Птица.

Та кротко кивнула и застенчиво улыбнулась, не переставая жевать шкуру.

Теперь Синтия знала их всех по именам, но они не знали ее.

— Синтия, — сказала она, указав на свою бледную грудь. — Меня зовут Синтия.

— Цини-тия? — Они рассмеялись и затараторили.

— Что в этом смешного? — Она топнула ногой и крепко обхватила себя за локти, не в силах понять, что же в ее словах их так развеселило.

Они смеялись над тем, что она сказала, или над тем, кто она такая? Ей снова захотелось разрыдаться от одиночества и горя.

— Цини-тия. — Разбирающая Дом обхватила ее сильными, пухлыми загорелыми руками и обняла, оторвав от земли и лишив возможности двигаться. Прижатая к грубой оленьей коже, она уперлась руками в живот женщины, от которой пахло дымом и лошадьми, пылью и диким луком.

«Боже, только не дай мне обмочить себя и эту женщину. За это она меня убьет».

Синтия закрыла глаза и стиснула зубы, напрягшись так, что свело мышцы. Когда Разбирающая Дом поставила ее на пол, девочка услышала, что ее имя передается из уст в уста. Она даже не знала, что оно означает: Цини-тия — Почти Взрослая. Для ее новой семьи это было прекрасным знаком. Имя Звезды взяла Синтию за руку и весело припустилась к двери, болтая так, будто новая подруга могла понять каждое ее слово. Синтия уперлась ногами с такой силой и так неожиданно, что Имя Звезды чуть не опрокинулась на спину.

— Ну уж нет! Я туда не выйду!

Она знала, что маленькая индианка ее не понимает, но ей было все равно. В конце концов, им же было все равно, что она не понимает их. Ее губы вытянулись в тонкую упрямую линию, как у всех Паркеров. В ту самую линию, без которой ее семья не смогла бы пройти тысячу миль через пугающую глухомань. Снаружи ее ожидало целое племя дикарей, только и ждущих, чтобы начать хватать ее, дразнить и швыряться чем попало, как они это делали прошлым вечером. Она решила оставаться на месте, даже если придется ходить под себя. Ей уже не раз приходилось так делать с тех пор, как эти люди ее похитили.

К тому же на ней не было одежды. В наготе она казалась себе совсем беззащитной. Что бы сказала мама? Или отец? Она моргнула и тряхнула головой, чтобы отогнать образ отца, каким она видела его в последний раз. Что бы сказал дедушка? Ей послышался голос пресвитера Джона, говорившего о пристойности на проповеди во время вечерней службы. Его глубокий, рокочущий бас всегда напоминал ей гром пушек, разрушающих силы Сатаны, Слушая его, она обычно пригибала голову, но скорее не из почтения, а чтобы убраться с линии огня.

«И убоялся, что я наг, и скрылся. Бытие, глава третья, стих десятый».

Набедренная повязка была не просто неудобной — она была постыдной. Ее замотали в какую-то пеленку. Если бы малыш Джон увидел ее сейчас, он бы рассмеялся. Грубая шерсть кололась и туго сдавливала верхнюю часть бедер. К тому же ноги, грудь и зад оставались голыми, и девочка чувствовала, как они начинают зудеть от стыда. Убежать от кого-нибудь в этой штуке тоже было невозможно — она щекотала ноги. А еще Синтия могла свалиться. Что будет, если лопнет шнурок или она зацепится за какой-нибудь шип и сорвет ткань? Или если от солнца на ее плечах и лице появятся веснушки, не подобающие приличной девочке?

Она попятилась от входа, но наткнулась на твердые руки Разбирающей Дом, упершиеся в ее лопатки. Ноги девочки оставляли борозды на земле, пока ее толкали и тащили к двери под одобрительные возгласы Черной Птицы и Знахарки. У самого выхода она покачнулась, словно птенец, которого вот-вот вытолкнут из гнезда. Звуки лагеря — лай, ржание, крики, стук, скрежет и смех — становились все громче.

— Меа-дро, Цини-тия. Пойдем! — Имя Звезды улыбнулась и потянула ее за руку.

Синтия выглянула наружу и сделала несколько шажков навстречу солнечному свету. Она осмотрелась, готовая броситься под защиту прохладного, темного жилища. Девочка дрожала на солнце и все ждала, что небеса разверзнутся, явится Господь и примется бранить ее за бесстыдство.

Шагая все дальше, навстречу дневному свету, Синтия смутно чувствовала, будто ее, беспомощную, уносит быстрый и глубокий поток. Когда она обернулась, типи показалось ей таким же чужим и неприветливым, как и все вокруг. Все типи выглядели совершенно одинаковыми и напоминали пузатые шишаки, разбросанные среди дубов, чахлых мескитовых деревьев и зарослей опунций на высоком плато. Но на типи, из которого она только что вышла, было нарисовано большое желтое солнце, и она постаралась как следует это запомнить.

Она запомнила форму высокого пекана, росшего позади жилища, и установленной рядом стойки для сушки мяса. У той было три шеста, на которых вялились полоски мяса, в то время как у остальных стоек было по два шеста. Она давно начала изучать местность и ориентироваться по любым окружающим предметам, которые встречались на пути. Слишком легко было перепутать типи, и это ее пугало.

Разбирающая Дом, Черная Птица и Знахарка последовали за детьми. Наблюдая за ними, они выстроились перед типи: Знахарка посередине, а сестры — по бокам от нее, словно развернутая книга. Их уверенный вид и улыбки немного успокоили Синтию — она была не совсем одинока.

Лагерь жил обычной жизнью. Никто над ней не издевался. Никто не толпился вокруг. Ни на мгновение не прервался размеренный скрип костяных скребков в руках женщин, склонившихся над растянутыми по земле шкурами. Среди них бегали дети, за которыми по пятам следовали щенки и молодые псы, считавшие, что они все — одна стая. Время от времени кто-то из собак прыгал ребенку на грудь и сбивал его с ног, и тогда они с рычанием и смехом начинали возиться в пыли. У животных постарше времени на игру не было. Они постоянно патрулировали лагерь в поисках отбросов и для защиты своей территории. Мужчин в лагере было мало — в основном встречались старики, завернутые в накидки из бизоньих шкур и сидящие группками на жарком солнце.

«Другие дети тоже не одеты».

Наскоро оглядевшись, она поняла, что на ней, в отличие от большинства детей ее возраста или младше, есть хотя бы набедренная повязка. Но теперь уже было неважно, голая она или нет, — Синтии нужно было срочно выяснить кое-что. Она попыталась это сделать с помощью жестов и гримас, после чего Имя Звезды наконец повела ее в туалет, которым оказались несколько тысяч квадратных миль окрестностей.

Синтия неверно рассчитала движение, и «гризли» вцепился в нее, Mo-пе, Сова, сложением напоминала медвежонка, и Синтия взвизгнула, когда сильные загорелые пальцы впились в бока и принялись пощипывать и щекотать, пока она корчилась и извивалась на земле. Она барахталась в пыли, не в силах встать от смеха. Тем временем другие дети бросились хватать пригоршнями песок — «сахар», который защищала Сова. Те, кого пощекотали, выбыли из игры и сидели в сторонке, наблюдая за остальными. Когда «медведь» съел их всех, дети повалились в кучу друг на дружку, тяжело дыша от смеха и утренней жары. Некоторые принялись вытряхивать из набедренных повязок песок, который забился в них во время игры или был туда спрятан намеренно. Все они были покрыты густым слоем красной пыли, на которой капли пота оставляли влажные дорожки. Волосы тоже запылились и липли к влажным раскрасневшимся лицам и шеям. Синтия просеивала мелкий песок сквозь пальцы и наблюдала за Именем Звезды. Они были знакомы меньше недели, но она знала — ее подруга недолго будет тихо сидеть на одном месте. Она оказалась права. Имя Звезды вскочила на ноги и побежала в сторону реки.

— Меа-дро, пойдем!

Клубок из голых тел рук и ног начал извиваться и лягаться — дети спешили распутаться и догнать ее. Они бежали по деревне, завывая точно стая бешеных волков, сверкая голыми красными задами и мозолистыми пятками. Они перескакивали через утварь и костры, словно через барьеры, разбрасывая вещи и разгоняя сцепившихся между собой псов. Впрочем, собаки и так прекращали грызню и кидались к опрокинутым стойкам с мясом. Женщины, оставив скребки для шкур и шитье, старались отогнать их от еды. Тах-а-нет. Смеющаяся, мать Совы, ухватила кусок бизоньего мяса, который стащила собака, и дернула на себя. Пес на другом конце куска вцепился в мясо покрепче и начал трясти головой, пытаясь вырвать его из руки, но с женщиной ему было не управиться. Ловким движением она отцепила собаку, наградив ее крепким пинком по костлявым ребрам. Пес отступил, поджав облезлый хвост, а женщина повесила мясо на место досушиваться.

Когда облако красной пыли рассеялось, словно дым на ветру, женщины отряхнули рукоделия и вернулись к работе, смеясь и переговариваясь как ни в чем не бывало. Старики снова раскурили трубки и принялись вспоминать, на чем прервался рассказ. Игроки же, плотными кучками столпившиеся вокруг игральных костей, и вовсе не отрывались от своего занятия.

Синтия бежала вместе с остальными туда, где заканчивался лагерь и где мягко струилась меж высоких известняковых берегов прохладная река. Чтобы догнать Имя Звезды, она бежала изо всех сил, перепрыгивая через камни и кусты и уворачиваясь от шипов обманчиво хрупких бледно-зеленых мескитовых деревьев. Она чувствовала, как под кожей растягиваются и перекатываются мускулы. Она была антилопой, скаковой лошадью, испуганным зайцем, вольно скачущим по равнине. Она запрокинула голову и завыла волком от переполнявшей ее радости. Веснушки, стыд, неподобающее поведение — все это не имело значения. Старые правила здесь не действовали, а новые казались немногочисленными и простыми.

Миновав последние типи, они приблизились к обрывистому берегу. Внизу, скрытая вершинами деревьев, текла река. Синтия была так высоко, что не удивилась бы, если бы рядом проплыли облака. Далеко внизу до самого горизонта простирались холмы, поросшие развесистыми дубами. Их волнистые ряды меняли цвет от зеленого до темно-синего и по мере удаления становились все менее отчетливыми, пока последний не сливался с небом. Синтия почувствовала себя птицей, парящей над миром и способной смотреть на сотню миль в любую сторону.

Дети перевалили через край обрыва и побежали вниз по крутой тропинке, петлявшей по можжевеловой роще. Синтия ухватила пригоршню мелких, твердых и словно подернутых патиной можжевеловых ягод и принялась швырять ими в Сову и Имя Звезды. Какие-то крошечные невидимые цветы наполняли воздух ароматом роз. Синтия бежала, ставя ноги большими пальцами внутрь, как ее научила Имя Звезды. Разбирающая Дом сшила ей пару мокасин, которые натирали ноги, пока девочка не научилась слегка косолапить при ходьбе.

Они бежали по узкому красному песчаному пляжу у подножия утеса и перелезали через валуны, пока не оказались у глубокой заводи. Вода здесь проходила через камни, обрамлявшие заводь, и стекала небольшим водопадом по гладкой серой известняковой поверхности, воссоединяясь с основным потоком. Плотная темно-зеленая завеса пеканов, нависавших над заводью, позволяла солнечному свету согревать лишь несколько небольших участков на прохладных камнях.

Первые нагие тела, словно туча стрел, полетели с валунов в самую большую заводь. Синтия остановилась, вновь вспомнив о своем воспитании. Набедренная повязка мало что прикрывала, но спасибо и на этом. Имя Звезды и Сова вынырнули, фыркая и плеская водой друг на друга. Сова выбралась на берег и прыгнула снова, подогнув короткие сильные ноги и стараясь угодить в Имя Звезды. В поднявшейся волне всплыла толстая черная змея — водяной мокасин. Она скользнула к противоположной стороне заводи и скрылась среди камней.

Брызги от прыжка Совы окатили грудь и щеки Синтии — и решение было принято. Она сбросила мокасины, оставила на берегу набедренную повязку и, зажав нос, прыгнула вслед за подружками. Ей не пришло в голову, что она не умеет плавать. Оказавшись под водой, залившей рот и глаза, она отчаянно задрыгала ногами, пытаясь найти опору. Оттолкнувшись от твердого каменистого дна, она выскочила на поверхность, но, едва успев вдохнуть, снова ушла под воду. Сильная рука ухватила ее и потащила вверх. Улыбаясь, Сова держала Синтию, пока та отплевывалась и барахталась. Имя Звезды перевернулась на спину и выпустила изо рта фонтанчик воды. Ее волосы облепили голову.

Дети скользнули, точно выдры, по гладкому каменистому склону в следующую заводь. Подплыв к краю, они выбрались и побежали, чтобы нырнуть и повторить все заново. Имя Звезды нашла толстую лозу, свисавшую с ветки дерева над водой, и целый час они качались на ней. Они забирались повыше и, визжа и дрыгая ногами, прыгали прямо в воду.

Наконец Имя Звезды, Сова и Синтия вылезли на холодный плоский валун на краю заводи. Свесившись с его края наподобие бурых морских моллюсков, друзья Синтии набрали полные руки песка и начали втирать его в свои волосы. Они схватили Синтию и, не обращая внимания на сопротивление, вытащили из ее волос ленты и намокшее перо и стали крепкими маленькими пальцами втирать песок в ее голову. Кожу щипало, но она становилась чистой — точь-в-точь как котелки, которые они с матерью натирали до блеска таким же способом.

Они окунулись, чтобы смыть песок, вылезли на берег и улеглись на островке солнечного света. Дети съели по пригоршне сушеного винограда и несколько кусков пеммикана, которые Имя Звезды и Сова успели прихватить, пробегая по лагерю. Синтия нашла свою набедренную повязку, но не стала ее надевать, Лежать голой на солнце — пожалуй, это была самая безрассудная вольность в ее жизни, и она хотела подольше насладиться этим моментом. Вскоре она задремала, словно котенок на теплой траве, в то время как остальные продолжали играть.

Когда поднялся холодный ветер, они вылезли из реки, дрожа, точно мокрые собаки, их пальцы сморщились от долгого пребывания в воде. Синтия отвернулась от проходивших мимо мальчиков. Их маленькие сморщенные пенисы торчали между ног, словно мышиные носы. Некоторые из них обтерлись пучками травы и неспешно одевались. Другие отправились в лагерь нагишом, держа в руках волочащиеся в пыли набедренные повязки. Синтия дрожала в прохладной тени можжевельников, пока они карабкались вверх по склону.

Синтия и Имя Звезды оставили Сову у ее типи на краю деревни и, взявшись за руки, двинулись по огромному лагерю в сторону дома. Три сотни жилищ Ос, кочевого отряда Паха-юки, растянулись на целую милю вдоль обрыва, — некоторые семьи или группы семей предпочитали ставить свои типи чуть в стороне от других. Если бы не Имя Звезды, Синтия точно заблудилась бы.

— Йо-о-хобт па-пи! Желтоволосая!

Имя Звезды выпустила руку Синтии и повернулась к своему семилетнему брату Пагат-су, Потоку, и его приятелям. Синтия вдруг поняла, что в лагере было очень мало мальчиков старше Потока. Должно быть, они уходили играть куда-то далеко.

Имя Звезды зло посмотрела на него и бросила:

— Та-ма, брат.

Это слово Синтии уже было знакомо. Имя Звезды как-то утром показала на брата. Вернее, на его спину, когда он убегал с друзьями. Но сейчас их дорожки пересеклись впервые. Кричащие дети облепили Потока, словно железные опилки магнит. Он так же, как и сестра, походил на чертенка, только злого. Синтия ждала беды. Имя Звезды приходилась Потоку родней, а эти дети, возможно, были и ее друзьями. С чего ей страдать из-за чужачки, да еще и такой необычной? Синтия огляделась в поисках пути к типи Разбирающей Дом. Она была длинноногой и высокой для своего возраста. Им придется как следует за ней побегать.

Имя Звезды наклонилась и подняла из груды камней у ее ног большой кусок шоколадно-коричневого сланца. Она потерла поверхность камня большими пальцами и с рассеянным видом покачала его в руке, прикидывая вес. Изящным плавным движением она замахнулась — и камень полетел в голову Потока. Тот взвизгнул. Остальные мальчишки тут же утратили к ним интерес и бросились врассыпную.

— Тама куйанаи, братец-индюк! — крикнула она брату и подняла еще один камень. Поток пустился наутек, оглядываясь на сестру, словно это унижение причинило ему боль не меньше, чем камень. Над самым ухом Имени Звезды просвистел очередной снаряд, который зацепил пятку Потока, заставив его прибавить ходу и скрыться вслед за своим отступившим войском. Девочка обернулась и увидела, как Цини-тия со зловещим видом переложила в правую руку новый камень и приготовилась его запустить. Имя Звёзды рассмеялась и захлопала в ладоши.

— Токет, — сказала она. — Все хорошо.

Синтия ухмыльнулась в ответ:

— Киима, идем!

Взявшись за руки, они принялись расхаживать по деревне. Обойдя одно из жилищ и оказавшись на открытом пространстве посреди лагеря, Синтия вдруг остановилась, рванув Имя Звезды назад. Перед большим типи Пахаюки сидели Орел, Странник, Пахаюка, Бизонья Моча и Жесточайший. Имя Звезды направилась прямо к ним. Синтия позволила подтащить себя поближе только потому, что сопротивление привлекло бы еще больше внимания. Глаза Жесточайшего были полуприкрыты и, как всегда, враждебны. Его худое напряженное тело, казалось, было готово лопнуть от переполнявшей его злобы. Как могла Имя Звезды так запросто с ними болтать?! Они все были чудовищами, убийцами! Они убивали женщин и детей! Синтия с удивлением смотрела, как Имя Звезды в лицах разыгрывает стычку с Потоком и его приятелями, идеально подражая желтоволосой, вплоть до акцента в тех немногих словах языка команчей, которые она знала. Орел, Пахаюка, Бизонья Моча и даже Жесточайший смеялись.

Странник даже не улыбнулся. Он словно вообще не слушал Имя Звезды. Он сидел, прислонившись спиной к вьючному седлу и скрестив ноги перед собой, и с серьезным, спокойным видом смотрел на Синтию. Его взгляд скользил вниз-вверх вдоль ее тела, упираясь в глаза и задерживаясь на них. Казалось, он пытался прочитать ее мысли. Она опустила голову, изучая землю под ногами и чувствуя его взгляд на своих голых ногах и груди. Ее загорелая кожа порозовела еще сильнее.

Ей захотелось свернуться в клубок, как броненосец, исчезнуть в пыльном вихре, умереть — что угодно, только не стоять беспомощно, пока он с серьезным выражением лица потешается над ней.

Синтия развернулась и медленно пошла прочь, таща за собой Имя Звезды. Она старалась не хромать, хотя мокасины натерли ноги, потому что в течение дня она иногда забывала косолапить при ходьбе. И всякий раз, оборачиваясь, она видела, что он следит за ней взглядом. На ходу она сжала кулаки. Она ненавидела его. Ненавидела его даже больше, чем того злобного маленького человечка, Жесточайшего. Она хотя бы знала, о чем думал Жесточайший. Пусть он и хотел ее убить, но он не унижал ее. Болтовня Имени Звезды вдруг стала ее раздражать, потому что единственное слово, которое Синтия могла разобрать, было Нокона — Странник. Она могла бы рассказать Имени Звезды о Страннике, если бы только умела говорить на языке подруги.

В бледном вечернем свете боевые щиты, гордо стоящие на тонких треногах, напоминали призраков. При их виде живот Синтии свело от страха.

Она помнила эти щиты с трепещущими перьями в руках раскрашенных налетчиков. Они преследовали ее по равнине, словно стая страшных, жестоких птиц.

Когда показалось типи с ярко-желтым солнцем, Синтия едва не бросилась бежать. Имя Звезды помахала ей рукой и отправилась к своему жилищу, стоявшему неподалеку.

Разбирающая Дом сидела на улице и в наступающих сумерках чинила небольшие мокасины. Она похлопала ладонью по лежащей рядом с ней толстой бизоньей шкуре. Девочка послушно села, обхватив руками колени, чтобы согреться. Ночной ветер становился все свежее, и Синтия начала дрожать. Разбирающая Дом с кряхтением встала и вошла в дом. Когда она вернулась, в руках у нее была красивая коричнево-белая накидка из кроличьих шкурок, обшитая бахромой из белых горностаевых хвостиков. Женщина накинула ее мехом внутрь на плечи Синтии.

Накидка была явно сшита на ребенка, но Разбирающая Дом никак не могла этого сделать за один день. А может, она принадлежит Имени Звезды? Синтия посмотрела на накидку, погладила шелковистый мех и прижалась к нему одной щекой. Прохладный мех впитал тепло ее тела почти сразу и теперь, казалось, излучал его, касаясь ее кожи. Никогда еще у Синтии не было такой красивой и теплой одежды.

— Спасибо, Ца-туа, — сказала она по-английски.

Есть ли в языке команчей слово «спасибо»? Она высунулась из-под накидки и увидела в огромных темных глазах Разбирающей Дом слезы. И вдруг она поняла, кому принадлежала эта вещь и почему Разбирающая Дом хотела взять ее к себе. Глаза Синтии защипало, и круглое доброе лицо Разбирающей Дом расплылось. Девочка схватила широкую натруженную ладонь женщины и крепко ее сжала.

— Все хорошо, Ца-туа. Токет. — Она перебрала весь свой небогатый запас слов языка команчей в поисках нужного, которое узнала, играя в гризли и сахар, когда Имя Звезды изображала мать, защищающую детей от медведя. — Токет, Пиа. Все хорошо, мама.

Она поняла, почему Разбирающая Дом была такая тихая и печальная. Даже в окружении своего народа, друзей и родственников Цатуа была одинока, оплакивая собственное потерянное дитя. Синтия хорошо это понимала — такое часто случалось в этих краях.

Какой была та, другая дочь? Чего Разбирающая Дом ожидала от Синтии, белой девочки, которая не могла даже поговорить с ней? Быть может, выучив язык, она сможет объяснить, что ее собственная мать тоскует и нуждается в ней. Быть может, Разбирающая Дом поймет и отпустит ее. Но пока ее не спасут или пока она не сможет бежать, Синтия постарается дарить этой женщине радость.

Зачем Разбирающая Дом готовит столько еды? Большой помятый медный котел, подвешенный на треноге над огнем, был полон крупных кусков мяса. Варево, покрытое густой бурой пеной, бурлило и испускало пар. Женщина попросила Синтию обтереть грязь с диких луковиц, сложенных в кучку перед ней, потом срезала засохшие верхушки и бросила лук в котел. От аромата, поднимавшегося с клубами дыма к черному отверстию в крыше типи, у Синтии потекли слюнки, а запах кофе, гревшегося с краю костра, заставил вспомнить о доме.

— Кака, лук. Too-па, кофе. — Не отрываясь от работы, Разбирающая Дом называла все предметы в жилище, повторяя каждое слово до тех пор, пока Синтия не научится его произносить.

Время от времени она поднимала предмет и спрашивала:

— Хакаи! Что это?

И Синтия ей отвечала. Это было начало. Но как будет по-индейски «одиночество», «тоска по дому», «страх»? Когда она узнает эти слова, чтобы рассказать Разбирающей Дом, как сильно она хочет вернуться домой?

Прошло уже много часов с тех пор, как она вместе с Совой и Именем Звезды перекусила у реки сушеным виноградом и пеммиканом. В животе у нее урчало, а запах, исходивший от котла, был невыносимо соблазнителен. Она не знала, когда они будут ужинать. Было, наверное, уже около девяти вечера. Синтия выловила плоской мешалкой кусочек мяса, подула на него, чтобы остудить, а потом взяла пальцами и съела. Девочка виновато посмотрела на Разбирающую Дом, но та только улыбнулась.

Синтия скучала по Имени Звезды, но не решалась выйти из хижины, чтобы поискать ее в темноте. Она не знала, как спросить разрешения выйти, да и просто как спросить разрешения. Имя Звезды никогда ни о чем не спрашивала. Она просто брала то, что ей нужно, и так же легко отдавала. Одно из ее простых платьев было сейчас надето на Синтии поверх набедренной повязки. А еще она принесла подруге запасную пару мокасин. Синтия пошевелила пальцами в обуви. Она не могла понять, как женщины могут быть так добры, а мужчины так жестоки. Во всяком случае, большинство мужчин. Рассвет, муж Разбирающей Дом, не был жестоким, как и тот большой толстяк, Пахаюка.

Рассвет сидел на низкой постели напротив входа и мастерил стремена, натягивая мокрую сыромятную кожу на гнутые деревянные рамки. При высыхании кожа сжималась и облегала дерево, словно кора. В тусклом свете костра он сидел, склонившись над работой, и черные волосы скрывали его лицо. Разбирающая Дом что-то говорила мужу, и ее речь журчала, словно горный ручей, бегущий по камням. Время от времени Рассвет прерывал ее речь ворчанием, и Синтия никак не могла понять, слушал ли он вообще свою жену.

Полог, закрывающий вход в типи, заколыхался, словно на него налетел мощный порыв ветра, откинулся, и внутрь стал протискиваться Пахаюка. Плечами он зацепил края входа, которые с шумом вернулись на место, от чего кожаные стены типи содрогнулись и пошли рябью. Тяжело ступая по земляному полу, он размахивал руками и громко ворчал. Похоже, он считал, что вход в типи можно было бы сделать и побольше. Из-за раскачивающейся походки мускулы на его спине и плечах напоминали огромные камни, перекатывающиеся в кожаном мешке. Проходя мимо, он похлопал Разбирающую Дом по пухлой руке и прорычал ей что-то, от чего та хихикнула, прикрыв рот ладонью.

Когда он присел на кровать рядом с Рассветом, кожаные ремни громко заскрипели, а палки в середине ложа слегка прогнулись. Пахаюка сдвинулся к краю, где опора была более надежной, и откинулся на спинку у изножья кровати. Почесав грудь одной рукой, другую он запустил под длинную кожаную рубаху, чтобы поудобнее пристроить свою набедренную повязку. Протяжно и раскатисто рыгнув, он начал показывать, как правильно обшивать стремена.

Он произвел в тихом жилище такой переполох, что Синтия не сразу заметила появившуюся вслед за ним девушку лет пятнадцати на вид. Та вошла тихо и грациозно, словно опавший лист, занесенный ветром в дверь. Лишь негромкий мелодичный перезвон колокольчиков заставил Синтию обратить на нее внимание, и она уставилась на гостью, разинув рот. Ца-ва-ке, Ищущая Добра, была слишком хороша, чтобы не выделяться среди остальных молодых женщин племени. Черты ее лица, от изящного округлого подбородка до круто изогнутых черных бровей, были словно вырезаны из дерева рукой мастера, а потом отполированы до блеска.

На ней был костюм из замши приглушенного желтого цвета. Юбка обтягивала узкие бедра, скользя по ним при ходьбе. Она закрывала длинные ноги по бокам и имела дугообразный вырез до колен спереди и сзади. Густая бахрома вдоль боковых швов покачивалась при каждом движении. На узкой талии сквозь бахрому расшитого бусами пончо проглядывал полумесяц золотистой кожи. Вырез пончо был глубоким, почти доходившим до упругой маленькой груди. На нее волнами ниспадали тяжелые пряди распущенных волос — настоящей черной гривы, переливающейся, точно вороново крыло.

— Хи, таи. Ца-ва-ке, — тихо сказала девушка, назвав себя и повернувшись лицом к Синтии. Ноздри ее слегка раздувались, как у необъезженной дикой лошади.

— Хи, таи. Цини-тия.

«Здравствуй, новый друг. Но можно ли подружиться с такой красавицей?»

Ищущая Добра плавно пересекла жилище, скрестила безупречные ноги и села так легко и непринужденно, будто капля воды стекла по ветке. Синтия попробовала сесть так же. Она обхватила колени руками и закуталась поплотнее в кроличью накидку, чтобы ее простое платье не было так заметно. Она казалась себе замухрышкой рядом с Ищущей Добра. Кто эта девушка? Дочь Пахаюки? Надо бы спросить у Имени Звезды, когда они увидятся. Много о чем надо спросить у Имени Звезды — жаль только, что так мало можно понять.

В этот момент в типи вошли Имя Звезды и Черная Птица, окутанные облаком пара, поднимавшимся от тяжелого котла, который они тащили вдвоем. Чтобы удержать котел со своей стороны, Имя Звезды изо всех сил обеими руками вцепилась в оплетенную кожей металлическую ручку, так что костяшки пальцев побелели. Вместе с ними ввалился и Поток, сновавший вокруг, чтобы ничего не упустить. Он сел рядом с Пахаю-кой, улыбнулся Синтии и помахал ей рукой, как будто никогда ее не дразнил, а она не кидалась в него камнями. С улыбкой на лице он выглядел почти точной копией Имени Звезды. Может быть, она попросит рейнджеров не убивать его, когда они придут ее спасать.

Имя Звезды, поставив котел у огня, лишь коротко кивнула ей, и Синтия забеспокоилась, не обидела ли она ее чем-нибудь.

Трудно было разобраться, как поступать правильно. Есть ли у них какие-то правила вежливости, как у белых людей? Во всяком случае, подруга едва улыбнулась и с торжественным видом села рядом с матерью. Люди в типи чуть заметно сдвинулись, и теперь мужчины сидели возле огня, а женщины и дети расположились позади них, вдоль стены. Синтия оказалась отделена от всех, словно вокруг нее стояла невидимая ширма. Но она никак не могла понять, что же должно случиться дальше — оставалось только терпеливо и молча ждать. Даже вошедшая Знахарка села подальше от нее.

Следующей вошла Сова, ведя за руку своего деда Кавойо, Дающего Имена. Дед был широкоплечий, крепкий и сильный, как и Сова, но кожа на его мышцах уже начала обвисать, словно была на размер больше, чем его тело. Он тоже был одет в лучшую одежду, но она выглядела поношенной и потертой, а на леггинах красовались заплаты. Дед был прямой, как палка, и шел с величественным видом престарелого аристократа. Когда Сова подвела его к почетному месту рядом с Пахаюкой, он посмотрел в сторону Синтии мутными белесыми глазами.

Все вокруг, казалось, чего-то ждали и переговаривались вполголоса. Снаружи донесся ритмичный перезвон колокольчиков, и в типи, пригнувшись, вошли Большой Лук, Орел и Странник. Гроздья металлических подвесок, пришитых к длинной бахроме их леггинов, отмечали каждый шаг. Этот мягкий перезвон показался вдруг очень громким, мужским и воинственным, и в груди Синтии что-то всколыхнулось. Трое мужчин от входа повернули налево и обошли типи по кругу, после чего под звуки колокольчиков сели справа от входа, скрестив перед собой ноги.

Синтия забралась еще глубже в груду свертков, мехов и шкур, стараясь стать как можно более незаметной. Странник выглядел великолепно, даже на взгляд девятилетней девочки, не испытывавшей к нему приязни. Он был выше всех, в том числе и Пахаюки. Его охотничья рубаха бледно-кремового цвета закрывала темно-синие леггины почти до коленей. Спереди рубаха была украшена черной бахромой, сделанной из волос поверженных врагов, и белыми горностаевыми хвостиками. Его косы спускались до середины спины и были обернуты выдровым мехом. Из отверстия кованого серебряного диска, в который была продета длинная свободная прядь волос, свисали два орлиных пера. Высокие мокасины, затейливо расшитые бусами, у икр украшала длинная бахрома-.

Он тоже посмотрел на Синтию, и ей захотелось просочиться сквозь стену типи расплавленным воском и оказаться снаружи, чтобы спрятаться среди собак. Но не его одежда привела ее в трепет. Одет он был красиво, но не более роскошно, чем Пахаюка или Орел. Ее заворожило его лицо. Всего с тремя узкими полосками красной краски на подбородке, он уже не был мрачным воином в маске, каким она видела его во время набега. И совсем не походил на буйного мальчишку, несущегося к далекому горизонту верхом на Мраке. Не походил он и на высокомерного юношу, рассматривавшего ее, когда она в тот вечер возвращалась домой вместе с Именем Звезды.

Она разглядывала его классический профиль, очерченный огнем, бросавшим золотые отблески на медную кожу Странника. Ему было всего шестнадцать, но его лицо выражало спокойствие человека, находящегося в полном ладу с самим собой и привыкшего вести за собой других. Хотя Синтия до конца этого и не осознавала, но именно спокойствие Странника тревожило ее больше всего. Любой, кто так уверен в себе, наверняка склонен оценивать способности других. И признавать их недостойными, как говаривал дедушка Паркер. Странник явно пришел для того, чтобы провести здесь весь вечер, и уже одним своим присутствием заставлял ее ощущать свою ничтожность. Она начала пятиться к стене жилища, отталкиваясь ногами и скользя по шкуре, на которой сидела. Все были так увлечены разговорами, что ей казалось: выскользни она наружу — никто и не заметит ее отсутствия. Она так увлеклась мыслями о побеге, что не заметила, как внезапно все умолкли.

Дающий Имена поднял руку. Дождавшись, когда все посмотрят на него, он вытащил церемониальную трубку из узкого, расшитого бусами мешочка, который протянула ему Сова. С помощью двух зеленых веток она вытащила из огня уголек и осторожно раскурила трубку. Обычно это делали юноши, но сейчас никто не усомнился в праве Совы. Она была глазами Дающего Имена, а он пользовался их общим уважением. Раз уж он желал, чтобы трубку ему раскуривала внучка, так тому и быть.

Дающий Имена глубоко втянул дым и выпустил вверх облачко. Еще одно облачко он отправил к земле, и по одному — в каждую из четырех сторон света. После этого он громким голосом затянул длинную молитву. Когда он замолчал, все обернулись и уставились на Синтию, замершую от ужаса. Судя по всему, происходящее имело к ней какое-то отношение.

Неужели их доброта была обманом, уловкой? Неужели они все же собираются ее пытать? Для этого они все здесь собрались?

Рассвет встал и подошел к ней. Взяв девочку за руку, он поднял ее на ноги и вывел в центр круга, к огню. Стоя перед стариком, она почувствовала себя теленком на скотобойне. Дающий Имена протянул к ней руки, и она напряглась, когда он обхватил ее за талию. Она окаменела, когда он, запев снова, оторвал ее от земли. Она была крупной для своего возраста, но старик без видимых усилий поднял ее еще трижды, каждый раз чуть выше. Так он просил Отца Солнце сделать ее высокой и сильной. Подняв ее в четвертый раз, он запрокинул голову и с закрытыми глазами завел монотонный напев. Слово «наника» дало Синтии первую подсказку: Аса Наника — Имя Звезды. Ей давали новое имя. Едва ли они стали бы давать имя тому, кого собираются убить. Или стали бы?

— Надуа! — Старик четырежды повторил это слово.

Должно быть, это и есть ее новое имя. Интересно, что оно значит? Еще один вопрос для Имени Звезды. Девочка мастерски умела подражать и учила Синтию, Цини-тию, Надуа, языку жестов. Уж Имя Звезды точно знает, что значит это имя! Синтия испытала облегчение и расслабилась — ее не собирались мучить.

Рядом стоял Рассвет. Он был хорошим слушателем. Он впитывал слова людей глазами. Слова попадали в них, словно камешки в бездонные омуты, не оставляя ни малейшей ряби на гладкой, спокойной поверхности его лица. За шесть дней, проведенных в его доме, Синтия почти не слышала, чтобы он говорил. Теперь же ее удивил его чистый, сильный голос.

Она не понимала ни слова, но догадывалась, о чем он говорит, по его лицу, вдруг ставшему живым и выразительным, по его тону и жестам. Он благодарил Странника за то, что тот привел ему новую дочь. Странник слегка кивнул в ответ. Рассвет просил Отца Солнце дать ей силу и мудрость и помочь научить ее обычаям Народа. Он говорил еще полчаса, после чего позволил ей сесть в центре круга мужчин. Каждый из них высказывался по очереди, пока остальные внимательно слушали. Было почти одиннадцать, когда наконец приступили к трапезе, и все накинулись на еду, будто голодали несколько недель.

Снова надвигалась беда. Странник со вздохом посмотрел на Орла, который разглядывал Ищущую Добра, поглядывавшую на Пахаюку, своего мужа. Если бы он знал, что девушка покинет племя своего отца, чтобы выйти замуж за Пахаюку, он бы как следует подумал, прежде чем предложить поездку в земли пенатека. Еще тогда, четыре года назад, когда она была голенастой девчонкой, он уже понимал, какой она станет. Так же, как сейчас он видел, что Надуа, Греющаяся с Нами, однажды станет женщиной, за которую придется отдать немало лошадей. Она уже сейчас напоминала гладкий, округлый бутон, который вот-вот раскроется. И цветок этот будет редким среди Народа, необычным и экзотическим. Однажды она оправдает те усилия, которые пришлось потратить, чтобы ее привезти.

Пока же нужно было заняться Орлом. И Ищущей Добра, которая была из тех женщин, что привлекали Орла, — женственная, красивая… и замужняя. Опасное сочетание для его друга. Однако Странник не мог не улыбаться про себя, вспоминая обманутых мужей и покинутых жен, которых во множестве оставлял за собой Орел. Ему уже восемнадцать, и, казалось бы, надо быть осторожнее, но жизнь ничему его не научила. Если так пойдет и дальше, то он просто не доживет до того дня, когда сможет украсть достаточно лошадей, чтобы заплатить за собственную жену. Конечно, за уведенную женщину не всегда убивали. Это не то же самое, что угнать любимого коня. Но однажды он заденет кого-то слишком сильно, и этот кто-то не согласится принять плату за оскорбление — порезать жене нос и забыть о произошедшем. Странник подозревал, что Орел предпочитал красть женщин. Для него это была забава вроде верховой езды. Он всегда раздаривал своих лошадей или проигрывал их в кости, чтобы потом отправиться за новыми.

Но в этот раз все было иначе. Ищущая Добра принадлежала Пахаюке, отдавшему за нее полсотни лошадей. Неслыханная цена! Ее отец Цокупе Мо-пе, Старый Филин, гордился ею, как и Пахаюка. Это было очевидно. Никто не смел опозорить Пахаюку. Странник был погонщиком в набеге четырехлетней давности, когда Пахаюка въехал в толпу вооруженных осейджи. Двоих из них он задушил голыми руками, потряс, словно собака тряпку, и швырнул на землю. Перед таким колдовством враг не смог устоять и обратился в бегство.

Он умел создать панику среди врагов. Осейджи могли выстоять против стрел и копий, но не против безумца, который, убивая их таким образом, закрывал им дорогу на небо. Так их души во время смерти не могли покинуть тело через рот и обрекались на заточение в гниющих, вонючих трупах, растерзанных волками и стервятниками, а затем оставались привязанными к костям, выбеленным и высушенным раскаленным солнцем. Даже в теплом типи, наполненном смехом и болтовней, Странник содрогнулся от такой мысли. Кто бы еще, кроме Пахаюки, додумался использовать безумную храбрость и медвежью силу, чтобы обратить в бегство целую толпу осейджей? О таких подвигах потом еще долгие годы рассказывают у костра.

Пахаюка был само добродушие. Человек, весящий с треть молодого бизона, может себе это позволить. Но даже северные племена его уважали. Это была одна из причин поездки Странника на юг. Пахаюка приходился ему двоюродным дедом — младшим братом матери отца. Он надеялся использовать влияние семьи, чтобы убедить Пахаюку отправиться с ними на Столбовую равнину или хотя бы прекратить торговлю с белыми. Добром бы она все равно не кончилась. Она ослабляет душу.

Пенатека, Едоки Меда, когда-то были великими воинами. Теперь же молодежь северных ветвей племени — квахади и ямпарика, тенава и коцотека — называла их Едоками Сахара. Пенатека продали свое мужество за сладкий белый песок, ткани, металлы и старые, не стреляющие ружья, которые привозили торговцы. Вскоре они пристрастились пить дурную воду, и ему доводилось видеть, как эта вода делала мужчин беспомощными и глупыми, точно младенцы.

Когда Ищущая Добра помогала Разбирающей Дом подавать кофе, Странник заметил, как Орел коснулся ее руки. Она вздрогнула, и их взгляды встретились всего на мгновение. Поздно. Началось. Странник гневно посмотрел на Орла, но его друг этого не заметил. Ищущая Добра потупила взор и перешла к Рассвету.

Странник почувствовал, как чья-то рука дернула его за ногу. Он увидел улыбающуюся Имя Звезды. Она взобралась к нему на колени. Только она могла решиться на такую вольность — большинство воинов сбросили бы ее на землю. Но Странник обнял девочку, положив руки на ее ноги и опершись подбородком о ее макушку.

Имя Звезды уютно устроилась, собираясь послушать очередную забавную историю, которую начал рассказывать Пахаюка. Потом Дающий Имена тоже что-нибудь расскажет. Странник же, обеспокоенный происходящим между Ищущей Добра и Орлом, был молчаливее, чем обычно. Теперь взгляды мелькали между ними, словно летние молнии, хотя они старались скрывать это от чужих глаз.

Странник был бы рад, если бы женщины вышли из типи, чтобы мужчины могли спокойно покурить. Но до тех пор вечер обещал быть долгим.

Синтия делила узкое ложе с Именем Звезды. Жилище Черной Птицы было меньше типи ее сестры и не казалось таким загроможденным. В нем не было инструментов или оружия, которыми пользовались мужчины. Когда пять лет назад тело ее мужа привезли после неудачного набега, она раздала или сожгла все, что ему принадлежало. Всякий раз, когда племя проезжало мимо его могилы, она подъезжала к расщелине, где лежали его кости, и оставляла рядом фрукты и цветы. Теперь она была второй женой Рассвета, и Имя Звезды приходилась Синтии в приемной семье не только двоюродной, но и сводной сестрой.

Синтия и Разбирающая Дом покинули свое типи, когда Рассвет извлек простую трубку из зеленого мыльного камня. Теперь голоса мужчин доносились из соседнего типи, и их разговоры и смех в прохладной предрассветной темноте то затихали, то становились громче. Синтия лежала и слушала смех Странника. Она отказывалась признаться самой себе, что этот звук ей нравился. Он напоминал ей о единственном приятном моменте на долгом пути от форта, когда Жесточайший и Ужасный Снег уехали вместе в Рэчел, а оставшиеся воины курили и беседовали, сидя вокруг костра.

Снаружи, у самого типи, поскуливал и возил лапами пес, гоняясь во сне за кроликом. Далеко, в волнистой пустоте холмов, утесов и каньонов, завели свою жуткую многоголосую песню койолы.

Синтия очень устала, но сон никак не шел. Слишком много кружилось в голове пугающих образов, странных слов и обычаев. Команчи явно не придерживались того мнения, что человек станет лучше, если будет рано ложиться и рано вставать.

Прошлой ночью в это время все еще праздновали возвращение Бизоньей Мочи с его бандой. Они всю ночь напролет пели, били в барабаны и танцевали с гиканьем и криками вокруг шестов со скальпами, пока Синтия ежилась в типи, боясь, что они придут за ней и снова начнут ее мучить. А еще она боялась увидеть среди других скальпов на том шесте скальп отца. Его забрал Жесточайший. По крайней мере, именно его копье было им украшено. Убил ли кого-нибудь Странник? Дядю Бена или дедушку? Или это он стащил Генри Уайта с крыши? Или проломил голову Роберту Фросту? Все было так запутано, что она не могла вспомнить, а сейчас ей внезапно стало важно это знать.

Она была на ногах с самого восхода солнца, и вот уже должен был наступить новый рассвет, а люди все еще не ложились и продолжали разговаривать. То, что они делали, казалось ей лишенным всякого смысла. Она не могла найти в их жизни никакого распорядка. Да, ей приходилось каждое утро собирать хворост и носить воду, но после этого весь день она была предоставлена самой себе. Приходилось признать, что это было весело, но она была здесь чужой и одинокой. В какие-то моменты, когда она осознавала чудовищность своего положения, это пугало ее до дрожи.

Сегодня было хуже всего — ей пришлось стоять и ждать, не начнут ли они делать с ней что-то ужасное. Даже Имя Звезды бросила ее и просто повисла на Страннике. Ничего, когда-нибудь Синтия сможет рассказать ей, как он с ней обошелся. Тогда подруга перестанет прижиматься к нему, брать его за руку, болтать с ним. Может быть, она понятия не имеет, каким чудовищем он становится за пределами лагеря.

Да какое это имеет значение? Скоро Синтии здесь не будет. Поисковые отряды наверняка уже прочесывают местность. Она вслушивалась в ночные звуки лагеря. Последние барабаны умолкли, и наступила тишина, если не считать рычания и поскуливания спящих вповалку собак. Даже младенцы ночью не плакали. Она напряженно вслушивалась, не раздастся ли лязг оружия пришедшего за ней отряда рейнджеров, быть может, того самого, в котором служил отец. Услышав легкий звон, она широко открыла глаза, ожидая топота копыт. Потом, поняв, что это звякнула на ветру металлическая подвеска на чехле щита, она снова смежила веки.

Она слушала ровное дыхание Имени Звезды и завидовала ее спокойствию. Она вдыхала запах кожаной стенки, почти прижавшись к ней лицом. Это напоминало ей тот угол хижины, в котором отец хранил уздечку, седло и сбрую. При мысли об этом из глаз покатились слезы. Как ей хотелось снова услышать его голос и почувствовать себя в безопасности в его объятиях!.. Она высунула руку из-под легкого покрывала и дотронулась до гладкого, свежеободранного шеста, служившего одной из главных опор типи. Он был новый и еще не успел пропитаться пылью, из-за которой большая часть вещей пахла одинаково. Исходивший от него насыщенный запах можжевельника успокаивал, напоминая запах опилок в сундуке с одеждой в родном доме.

Она должна вернуться домой. Они должны найти ее. Что с ними случилось? Где те, кого не было в форте во время нападения индейцев? Живы ли они? Жива ли ее мать?

Она прочитала про себя псалом. Потом стала повторять себе раз за разом: «Пожалуйста, приходите поскорее. Пожалуйста, придите поскорее», пока наконец не уснула.

Джеймс Паркер прыгнул в реку за скунсом. Он ухватил лихорадочно барахтающегося мокрого зверька, который едва не вывернулся из рук. Он крепко сжал скунса и держал его под водой, даже когда тот перестал трепыхаться, чтобы удостовериться, что животное мертво. Промокший до нитки, он выбрался из реки и взобрался на крутой берег, волоча тушку за хвост. Скунс не успел его обгрызть, но запах мускуса все равно был силен. Голодные глаза жадно следили за раскачивающимся тельцем. Восемнадцать человек — и один крохотный скунс. Это была единственная пища, которую удалось добыть за два дня, которые прошли с тех пор, как они покинули убежище возле форта. Джеймсу Паркеру казалось, что промчалась целая жизнь после того, как он накрыл изувеченное тело отиа и снял тело брага с ворот.

Десятеро детей, которым возраст позволял идти пешком, отдыхали, сидя на граве, и в их глазах не было ничего, кроме голода и боли. Бекки Фрост по-прежнему держала на руках малыша Сэма Уайта, а миссис Уайт несла младенца. Только двое мужчин, миссис Джеймс Паркер и миссис Фрост были обуты. Босые ноги остальных покраснели от крови. Уже одного этого было достаточно, чтобы легко их выследить. Одежда на всех была изодрана колючими кустами, росшими у реки, и висела клочьями. Было бы легче, если б они могли выбраться из густых зарослей, но вокруг было слишком много свидетельств присутствия индейцев. Они не подозревали, что идут в сторону Тринити по следам дозоров банды. Они считали, что за ними охотятся, и так бы оно и оказалось, если бы их обнаружили.

Передвигаясь только по ночам, они пробивали дорогу через плотно переплетенные заросли в человеческий рост, разрывая их голыми руками. Высокие деревья почти полностью закрывали лунный свет, и о том, что они проходят по пояс в ежевичных кустах, путники узнавали только по впивающимся в тело шипам. Огромные кусты бычьей крапивы давали о себе знать, когда пальцы смыкались на ворсистых стеблях, обжигавших и ранивших руки, и любое прикосновение причиняло сильную боль;

Паркер и Уайт по очереди расчищали дорогу своими телами, нередко прикрывая глаза рукой и бросаясь прямо на зеленую стену, чтобы проломить ее всем весом. Другой в это время нес того из детей, который устал больше всех. Миссис Фрост два дня оплакивала мужа и сына, и никакие слова не в силах были ее утешить. Дети шли молча — они были слишком истощены и напуганы, чтобы хныкать, и казалось, понимали, что это не поможет.

Вода немного уняла боль в руках Джеймса. Он заставил всех помыть руки и ноги. Сморщив нос, посмотрел на мертвого скунса. Нужно развести огонь. Он вознес короткую благодарственную молитву за то, что в кармане оказался кремень. Что бы ни было, но детям нужно поесть. На мгновение Джеймс задумался, сумеет ли перерезать горло им и женщинам, если их поймают. Свое ружье, когда закончились патроны, он спрятал возле форта. Впрочем, все равно оно было недостаточно скорострельным, чтобы успеть быстро покончить со всеми.

Фолкенберри и Энглину тоже, должно быть, приходится нелегко. Они пошли другим путем, неся раненых на самодельных носилках из шестов и разорванных одеял. Но, во всяком случае, им не приходится видеть страдания детей — с ними пошла только Люси со своими двумя.

Восемнадцать выживших стояли вокруг ободранного полу-жареного скунса. Лишенный черно-белой шкурки, он казался не таким уж и отвратительным. Больше походил на белку, кролика или опоссума.

— Господь, хвала тебе за дары, вкушаемые нами!

Он разрезал тушку, разделив ее на всех, кроме себя. Всем и так досталось лишь по маленькому кусочку. Потом они устроились на ночлег, в основном разбившись по семьям и прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Джеймс Паркер со слезами на глазах смотрел, как дети тщетно пытаются укрыться от ветра, завернувшись в изорванную одежду. Господь послал им это испытание. Джеймс молился, чтобы Он также дал им силы его выдержать.

Джон Картер и Джеримайя Кортни латали дыру в борту парома, когда хромающий и пошатывающийся Джеймс Паркер вышел на поляну возле переправы Тиммина на берегу Тринити. Он ничего не ел уже шесть дней и все же сумел пройти последние тридцать пять миль за восемь часов. Картер и Кортни принялись седлать коней, пока Джеймс рассказывал им о произошедшем. Вместе с ними он поехал за остальными, которые слишком ослабли и стерли ноги, чтобы идти дальше. Около полуночи двадцать пятого мая, в то самое время, когда Паха-Юка нес Синтию Энн Паркер к типи Рассвета, ее дядя, кузены и друзья ввалились в земляной двор Возле хижины Картера. Мягкая пыль под ногами казалась бархатом, а свет свечи в открытой двери как будто приплясывал и приветливо зазывал их.

Вскоре двор был усеян женщинами и детьми, повалившимися с ног прямо на месте. Они лежали или сидели, не в силах даже дойти до дома. Анна Картер хлопотала вокруг них, раздавая одеяла и ту скудную провизию, которая у нее была. Мужчины внесли самых слабых и израненных в крошечную хижину. Остальные провели ночь на земле, забывшись таким крепким сном, словно спали на перинах.

Джеймс Паркер проснулся с рассветом. Взяв Одну из лошадей Картера, он отправился в форт Хьюстон за добровольцами для поисковой группы. Но добровольцев не нашлось.

Ходили слухи, что Санта-Ана снова собирает силы, чтобы вторгнуться в Техас, и мужчины собирались дать им отпор Женщины же с мрачным видом складывали свои немногочисленные пожитки у дверей, готовясь к новому бегству. Никто не мог даже одолжить лошадей для розыска пленников.

Отчаявшийся Паркер устроил свою семью как можно удобнее в покосившейся заброшенной хижине, которую они заняли вместе с Уайтами. Он сколотил яшик для костей отца, братьев и друзей и вернулся в форт, чтобы похоронить их. Только в июле он смог отправиться в Сан-Огастин, чтобы выпросить у генерала Хьюстона солдат для помоши в поисках похищенных.

Марта Паркер была истощена после нескольких недель борьбы с корью, и под глазами у нее набухли темные мешки. Местный врач уже поставил крест на ней и на ее ребенке, но Джеймс выпросил у него лекарства и сумел уходом и молитвами вернуть их к жизни. Он уехал за солдатами только тогда, когда убедился в том, что они выживут. Теперь стоило ему войти в дверь, как Марта поняла, что он принес плохие вести.

— Что он сказал, Джеймс? — Она полусидела в кровати, опершись локтем на твердое основание.

— Сказал, что пошлет кого-нибудь с ними поговорить. — Джеймс опустился на кровать рядом с ней — другой мебели в комнате не было, кроме стола, сколоченного из разобранной бочки, да колоды, служившей скамейкой.

— Поговорить с ними! Как можно разговаривать с дикарями?!

— Он сказал, силой тут ничего не добиться. Нужно с ними договариваться.

— Разве он не понимает, что сейчас происходит с Рэчел, с Элизабет, с малышкой Синтией Энн?

— Думаю, понимает. Но солдат не пошлет. Я сказал ему, что говорить с ними не о чем, если не задать им хорошую трепку, но он и слышать об этом не желает. Говорит, что сожалеет. Сожалеет!

Паркер вскочил и принялся расхаживать по комнате, засунув руки в карманы. Его глаза гневно блестели над длинной неухоженной бородой.

— Поговорить с ними!.. Видел бы он, как я собирал кости своего отца! Стервятники и койоты растащили их по всей округе. Видел бы он мою мать, когда Дэвид нес ее к реке. Ей семьдесят девять, а они вот что с ней сделали! Чудо, что она вообще выжила. Поговорить с ними!

«Да найдет на них смерть; да сойдут они живыми в ад, ибо злодейство в жилищах их, посреди их».

— Что нам теперь делать?

— Довериться Господу и не оставлять попыток.

Джеймс Паркер и другие, кто потерял любимых в стычках с индейцами, не могли понять стремления Хьюстона договариваться с ними. Но он был по-своему прав. Если бы банду с пленными атаковали войска, команчи перерезали бы их, лишь бы не дать отбить. Этот трагический урок жителям по-граничья пришлось повторять не раз.

Когда Ищущая Добра спросила, не хотят ли Надуа и Имя Звезды поехать с ней за медом, Синтия упросила Разбирающую Дом отпустить ее. Она сможет целых три дня провести почти наедине с Ищущей Добра. Три дня в ее обществе, когда она не будет занята бесконечными разговорами, работой или другими делами! Синтия была так рада, что Разбирающая Дом не смогла ей отказать. Когда девочки уезжали, Синтия обернулась и помахала рукой ей и Черной Птице. Она не заметила тревожного выражения на обычно спокойном лице приемной матери. Разбирающая Дом, не сводя глаз с удаляющейся спины дочери, сказала:

— Наверное, мне надо поехать с ними.

— Ищущая Добра знает, что делает, — возразила Черная Птица. — Она стреляет лучше некоторых мужчин ее возраста. Но если ты об этом кому-то расскажешь, я буду отрицать.

— Да. К тому же старуха вроде меня испортит им все веселье.

— Интересно, почему Ищущая Добра не взяла с собой своих подруг? Странно, что они поехали только втроем.

Черная Птица была еще спокойнее, чем Разбирающая Дом, но лучше замечала назревающие поводы для пересудов. Ничто от нее не ускользало, особенно нарушения в привычном укладе жизни лагеря. И она заметила, что Ищущая Добра стала меньше времени проводить с другими женщинами.

— Девочка не пробыла с нами и четырнадцати дней. Она новенькая. Что, если попытается сбежать?

— На этом муле? Я знаю, сестра, что ты в ней души не чаешь, но должна признать — наездница она никудышная.

— Она научится. Она быстро всему учится.

Прикрыв глаза от солнца, Разбирающая Дом молча и неподвижно стояла у входа в типи, пока группа всадниц, затерявшись в суете лагеря, не скрылась из виду. Невысокая и угловатая, в своем темно-желтом платье Разбирающая Дом походила на твердую и прочную глыбу известняка.

Надуа училась быстро, но достаточно ли быстро? Мир Народа был суров к ученикам — выжить в нем непросто. А если она попытается сбежать, то долго не протянет. Если до нее не доберутся медведи и змеи, то ее может поймать Пьям-ам-пиц — Сова-Людоед. Или ненепи — злобный маленький народец. А на юге обитало племя людоедов — нерматека.

Солнце взошло уже почти час назад и светило Разбирающей Дом прямо в глаза. Она на мгновение прикрыла веки, отгоняя мысль о том, что ее новая дочь может остаться где-нибудь одна, без помощи, и по щеке ее скатилась слеза. Наверное, это от солнца. Она вернулась к шкуре, которую скребла. Это всего на три дня, и с Надуа все будет хорошо.

— Нужно убить оленя, прежде чем отправимся собирать мед.

Синтия была уверена, что именно это Имя Звезды ей и говорила, объясняясь жестами, пока они ехали вдвоем на старом муле. Синтия отодвинулась к краю его широкой спины, чтобы было удобнее оглядываться через плечо на Имя Звезды, а заодно чтобы перенести вес своего тела с острых выступов позвоночника мула. Они ехали на мягком седле, сделанном из кожаного мешка, набитого травой и закрепленного ремнем. Но после целого дня в пути мешок стал таким плоским, что почти не отделял Синтию от костлявого хребта мула. Трясясь на его спине, она цеплялась за короткую гриву, чтобы удержать равновесие.

Нужно убить оленя? Какое отношение убийство оленя имеет к меду? Какой-нибудь безумный религиозный ритуал? Вот уж этого у них было в изобилии. Они будут есть оленину, чтобы набраться сил? Как бы то ни было, у Ищущей Добра, скакавшей рядом на норовистой светло-бурой лошадке, был с собой лук и полный колчан стрел. Едва ли она собиралась стрелять по пчелам, к тому же женщины обычно носили только ножи. Разбирающая Дом дала такой нож Синтии, и теперь он был привязан у нее на поясе, поверх платья. Она положила ладонь на отполированную рукоятку из оленьего рога и почувствовала себя взрослой и смелой.

Хотя она провела с племенем Пахаюки меньше двух недель, ее словарный запас быстро расширялся. Правда, в бесконечных потоках речи она пока разбирала только отдельные слова и фразы, но причиной тому было не отсутствие учителей или способностей — ей просто требовалось время. Все старались ее учить, показывая на предметы и повторяя их названия. Даже дети иногда прерывали игру, чтобы устроить ей проверку. Но Синтии не всегда хватало словарного запаса, чтобы спросить, зачем эти люди делают то или другое. Например, как в этом случае с медом и оленем. Ведь они поехали искать мед, а не охотиться. Она могла бы спросить у Имени Звезды, зачем им убивать оленя, но уже поняла, что объяснить «зачем» намного сложнее. Придется терпеливо ждать. Возможно, в процессе ей станет понятно, для чего это делается.

Почему, например, Це-ак, Копье, что-то бубнит и поет каждое утро, когда просыпается? И почему все входят в типи и поворачивают налево, а потом обходят по кругу, чтобы оказаться справа? Почему женщины рисуют красные линии на волосах? И почему даже самые свирепые воины боятся грома и молнии? Почему Разбирающая Дом настаивает на том, чтобы она клала дрова одним концом в костер, а не просто бросала их поперек пламени?

Может быть, Ищущая Добра сможет ответить на некоторые вопросы. Краем глаза Синтия изучала утонченный профиль девушки, ехавшей рядом, и наблюдала, как та управляет лошадью; Ее длинные босые ноги обхватывали бока скакуна, слегка приподнимая ее тело в ритме шага лошади. Тонкое замшевое платье с бахромой по подолу было подтянуто выше коленей, открывая сильные, гладкие бедра. Ищущая Добра легко покачивалась из стороны в сторону с грацией высокой травы, колышущейся на ветру.

Длинная бахрома на треугольной кокетке ее платья развевалась на скаку. Поводья свободно лежали в правой руке, покоившейся на бедре. Левая рука была согнута в локте, и ладонь лежала на сгибе между бедром и низом живота. Она сидела прямо и изящно, двигаясь в одном ритме с лошадью. Волосы ее были убраны в две толстые косы, обмотанные кожаными лентами, но отдельные пряди выбились и разметались на ветру. Колокольчики и оленьи копытца, свисавшие по бокам седла, ритмично постукивали, словно кастаньеты.

Ищущая Добра была женой Пахаюки, который приходился братом Знахарке и дядей Рассвету. То есть пятнадцатилетняя Ищущая Добра приходилась Синтии двоюродной бабкой. В лагере Синтия наблюдала за ней, выискивая поводы оказаться поближе к жилищам семьи Пахаюки. Однажды она даже зашла в собственное типи Ищущей Добра и стояла у входа, пока Имя Звезды передавала ей сообщение, с которым их прислали. Имя Звезды спокойно вошла в жилище, окликнув Ищущую Добра только для того, чтобы убедиться, что та дома. Синтия робко последовала за ней и, как обычно, стояла молча.

Ищущая Добра дала каждой из девочек по куску лепешки, которую она только что испекла на плоском камне, лежавшем у костра. Лепешка была тонкая и хрупкая, приготовленная из молотого пекана, мескитовых бобов и меда. Она оказалась вкусной и пахла орехами, и Синтия откусывала ее понемногу, чтобы растянуть удовольствие и иметь повод для молчания. Пока Имя Звезды и Ищущая Добра разговаривали, Синтия осматривалась, стараясь ничего не упустить.

Старый Филин, отец Ищущей Добра, был вождем, и у его дочери имелось много красивых вещей. Шесты были увешаны ожерельями из ракушек, дисков из кованого серебра и меди и костяных цилиндров. Вокруг висели десятки бахромчатых кожаных сумок, по большей части расшитых бисером или раскрашенных. Между двумя опорами типи спускалась раскрашенная накидка из бизоньей шкуры, достойная вождя или его жены. Платья и леггины, висевшие на стойке у стены, были окрашены в бледные желтые и зеленые тона и украшены колокольчиками и мехом, ракушками и кистями. К шесту была прислонена четырехфутовая изогнутая клюшка для игры в шин-ни[3], гладко отполированная руками Ищущей Добра. Пол был устлан бизоньими шкурами, а на сложенном красном чепраке покоилось ее седло. Рядом висела уздечка, сплетенная из сыромятной кожи и красной фланели. На кровати, высокой, словно перина, лежала накидка из горностаевого меха.

Из военного снаряжения Надуа заметила только лук и колчан, которые сейчас были на Ищущей Добра. Ремешок колчана был ослаблен, и он свободно лежал на спине лошади. Но внимание Синтии в доме Ищущей Добра в тот день привлекла кукла, сшитая из мягкой оленьей кожи. Она была одета в точную копию индейского женского платья. Ее раскрашенное лицо почти стерлось за долгие годы существования. Она была залатана, но из шва выглядывал клочок белого тополиного пуха. Рядом стояла миниатюрная люлька, украшенная бисером и кистями. Над всем этим парил запах полыни, которую Ищущая Добра часто жгла в костре. Он был настолько сильным, что даже перебивал аромат пекущегося хлеба.

Ищущая Добра заметила, что желтоволосая наблюдает за ней, и ее это позабавило… и тронуло. Она знала, каково это — быть чужаком. Она скучала по семье и друзьям и расспрашивала о племени Старого Филина всякий раз, когда в лагерь приезжали гости. Иногда посреди повседневного хаоса на лице Надуа появлялось потерянное, одинокое, испуганное выражение, и тогда Ищущей Добра хотелось обнять ее и пощекотать, чтобы прогнать дурные мысли. Синеглазая и золотоволосая, она казалась среди индейцев такой же чужеродной, как золотистая мухоловка в гнезде ворона. Поэтому Ищущая Добра и пригласила девочек поехать с ней. Одна она поехать не могла, а никого более старшего ей брать не хотелось. Была еще одна причина для поездки. И она была уверена, что девочки сохранят ее в тайне.

Они весело болтали, пока она ехала рядом, внимательно разглядывая землю в поисках оленьих следов на мягком известняке. Они ехали по одной из глубоких лощин, которые предпочитал Народ. Белые обычно выбирали более легкий путь по ровным, открытым гребням, что часто выходило им боком — они оказывались прекрасной мишенью. Вдоль звериной тропы рос густой подлесок, невысокие сливовые деревья, заросли роз, смородины и крыжовника в изобилии разбавлялись опунциями и полевыми цветами. На подстилке из зелени грелся толстый шестифутовый желтый гремучник. Немногочисленные высокие пеканы были увиты лозами, а нижняя поверхность их листьев поблескивала серебром на ветру.

Крошечные бурые крапивники нервно носились среди деревьев, и отовсюду лилось их звонкое напевное: ти-ти-ти-ти-тю-тю-тю-тю. Всадницы вспугнули и стайку мухоловок, которые маленькими солнечными пятнышками вспорхнули над их головами, тараторя: кир-а-чи-ка, кир-а-чи-ки. Розовые танагры безмолвно наблюдали с верхних ветвей, а энергичные дятлы, не обращая на путников внимания, отбивали дробь на стволах деревьев.

На мгновение Синтия оказалась лицом к лицу с крохотной, похожей на драгоценный камень колибри. Ее головка и шея отливали зеленью на солнце. Птичка в ореоле трепещущих крыльев зависла на уровне глаз, словно изучая девочку, и тут же исчезла. Синтия обернулась к Имени Звезды, чтобы убедиться, что она тоже это видела, и девочки улыбнулись друг другу. Запах теплой земли, густой листвы и цветов опьянял. В ее голове зазвучал «Ковчег», и она начала напевать себе под нос, слыша раскатистый бас деда и нежное сопрано матери:

Песню оборвал гогот шести индеек, шествовавших гуськом вдоль края лощины по другую сторону ручья. Яростно захлопав крыльями, они поднялись в воздух.

Ищущая Добра не обращала внимания на шум и сосредоточенно разглядывала землю. Они ехали вдоль холодного родникового ручья, с шумом бившегося о камни на пути к реке, лежавшей в нескольких милях к востоку. Сверчки затихали под копытами лошадей и снова заводили свою песню, стоило им проехать. Было уже сильно за полдень, и насекомые гудели так, что Синтии стало казаться, будто кровь в ее висках стучит в одном ритме с их жужжанием. Ищущая Добра подняла руку, давая девочкам сигнал остановиться, и приложила палец к губам.

Она перекинула ногу через седло и легко соскочила с лошади. Ее колени согнулись при приземлении, и она одним плавным движением опустилась на корточки.

«Ищущая Добра никогда не суетится», — угрюмо подумала Синтия, с трудом слезая с костлявой спины мула.

Она повисла, лежа животом поперек острого хребта, и размахивала ногами, пытаясь дотянуться до земли. Пока она ехала верхом, ей казалось, что старый мул вот-вот сложится пополам, зажав ее посередине, но как бы ни провисла с возрастом его спина, до земли все равно было далеко. Имя Звезды оттолкнулась от крупа и соскользнула назад, для равновесия ухватившись за облезлый хвост животного.

«Попробуй я так сделать, он бы точно меня лягнул или испортил воздух».

Всю дорогу старый мул издавал один громкий хлопок за другим, и они часами хихикали, колотя пятками по его впалым бокам, чтобы поскорее миновать облако вони.

Втроем они присели возле аккуратных раздвоенных отпечатков на мокром песке у ручья.

— Адена, олень, — негромко сказала Ищущая Добра.

Девочки снова забрались на мула — Имя Звезды сложила руки, чтобы подсадить Синтию, а потом с короткого разбега заскочила сама, и Синтия помогла ей залезть, ухватив за платье, Они вернулись чуть назад и поднялись по крутой тропе к краю лощины. Всадницы держались с подветренной стороны от следов и старались избегать оленьей тропы, еле заметно вившейся среди кустов. Если бы Ищущая Добра не показала, Синтия даже не обратила бы на нее внимания. Скоро по этой тропе сумеречной тенью скользнет к водопою олень.

Ищущая Добра провела их еще милю через заросшие кустами холмы к большой чашеобразной впадине — остаткам обрушившейся известняковой пещеры. На дне чаши журчал чистый родник, образовывавший небольшое озеро, обрамленное бархатным зеленым ковром мха. Озеро было мелкое, и только в центре вода приобретала цвет бледно-голубого шелка. Она была такая прозрачная, что дно хорошо просматривалось, и казалось, что до него всего несколько дюймов. Но это было не так. Источник уходил на глубину в полсотни футов и соединялся с огромным подземным озером, плескавшимся в размытой известняковой породе.

Склоны впадины были покрыты высокими султанами папоротников, росших здесь в изобилии. Воздух был градусов на десять прохладнее, а над самым краем чаши зеленела рощица пеканов и низкорослых можжевельников. Ищущая Добра жестами показала девочкам, чтобы они привязали мулов среди деревьев. Сама она не спешилась, а развернула лошадь и исчезла в направлении оленьей тропы.

До темноты оставалось всего часа два, и Имя Звезды не стала терять времени. Она отвела обоих мулов вниз к источнику и смотрела, как они пьют, разгоняя стайки черных водомерок, скользивших по поверхности воды. Отпечатки, оставленные копытами на зеленом мху, постепенно заполнялись водой и превращались в крошечные зеленые озерца. Потом она привела животных обратно и стала обвивать их передние ноги путами из скрученной сыромятной кожи, постукивая ребром ладони сзади под коленями мулов, чтобы заставить их поднять ноги. Она закрепила путы деревянным клинышком, пропущенным через прорезь в коже, потом вытащила из мешка пару длинных заостренных кольев и тяжелым камнем забила их в твердую землю. Каждое из животных она привязала к кольям пятнадцатифутовой веревкой, сплетенной из бизоньего волоса и обмотанной на концах кожаными ремешками, чтобы не расплеталась. Для проверки девочка как следует подергала узлы и колья. Мулы большой ценности не имели, но без них пришлось бы очень трудно.　

Синтия проводила взглядом Ищущую Добра, и к горлу подступила пустота. Вдруг с ней что-то случится? Найдет ли Имя Звезды дорогу домой? Окружающая красота вдруг стала зловещей и грозной.　

— Надуа, кее-ма, подойди, — позвала Имя Звезды, и Синтия подошла к ней, чтобы снять поклажу с вьючного мула. Тот отблагодарил ее укусом, и она стукнула его кулаком прямо по нежной морде, как это делал Рассвет. Подход ее приемного отца был понятен без объяснений — никогда не давай мулу или лошади одержать верх... и никогда не давай животному почуять, что ты его боишься. Теперь она стояла, уперев руки в бока и пристально смотрела на мула снизу вверх. Хоть мул и был выше, блеф сработал. Он покорно опустил голову и, кося на девочку глазом, с невинным видом принялся щипать густую траву.　

Имя Звезды вырыла яму для костра и начала таскать хворост, а Синтия перенесла к стоянке вьюки. Порывшись в них, она нашла сумку-парфлеш[4] с вяленым мясом, но Имя Звезды покачала головой и жестом велела положить ее на место. Синтия вздохнула, а ее живот протестующие заурчал. Неудивительно, что индейцы так много едят, — ведь они едят так редко. Ну хотя бы нападения команчей можно не опасаться. Эта мысль не покидала ее все время, пока они рубили ветки для укрытия, и она широко улыбнулась.　

— Хакаи? Что? — спросила Имя Звезды, заметив улыбку, но Синтия не стала бы объяснять, даже если б могла. Она пожала плечами, снова улыбнулась и принялась связывать шесты для навеса.　

Когда вернулась Ищущая Добра, Имя Звезды учила Синтию разжигать костер. Девочки сидели плечом к плечу, заслоняя ветер, и по очереди дергали туда-сюда маленький лук, державший палочку для добывания огня. Вокруг палочки был обернут кожаный ремешок, который раскручивал ее при движении лука. Процесс был долгим и утомительным. Пока одна из девочек раскручивала палочку, прижимая ее сверху плоским камнем, который держала в другой руке, вторая держала кусок дерева, в отверстие которого эта палочка была вставлена, понемногу подсыпая в дымящееся отверстие труху и осторожно раздувая пламя. Имя Звезды использовала растрепанный на волокна луб можжевельника, который тлел, источая приятный аромат.

Они обе так увлеклись, завороженные тонкими завитками дыма и крошечными искорками, что не услышали, как сзади к ним подкралась Ищущая Добра. Едва им удалось увидеть первый язычок пламени, как она издала нечеловеческий, леденящий душу переливчатый клич, разлетевшийся над холмами и многократно отраженный утесами, выделявшимися на фоне темнеющего неба. От этого крика у Синтии похолодела спина и волосы встали дыбом. Сердце забилось так сильно, что она услышала его стук, разворачиваясь и выхватывая нож. Ищущая Добра повалилась на ложе из можжевеловых веток, нарезанных девочками, накрытое одеялом из бизоньей шкуры: от смеха она не могла устоять на ногах.

— Никогда и никому не позволяйте вот так к вам подкрасться! Видели бы вы свои лица!

Имя Звезды и Синтия ошарашенно застыли на несколько секунд, а потом, не сговариваясь, бросились в атаку. Они навалились на Ищущую Добра и принялись щекотать ее, пока все трое не разрыдались от смеха, не в силах больше продолжать борьбу. Повалявшись на земле, они наконец сели, стряхивая друг с друга песок и мелкие камешки.

— Тоже мне, разведчики! Я могла бы снять скальпы с вас обеих.

— Тоже мне, жена! Где тлеющий уголь для костра? Почему мы должны мучиться с этой палочкой? Могла бы и кремень нам оставить! — Имя Звезды в сердцах пнула палочку — ее самолюбию был нанесен тяжкий удар.

— Тебе не помешает тренировка, ясноглазая. И когда-нибудь ты можешь оказаться без кремня или уголька, но зато всегда можешь сделать лук и палочку. Намаси-кохтоо, живее, живее! Разводи костер, а я освежую оленя. Или ты предпочтешь заняться им, а костер разведу я?

— Я разведу, — проворчала Имя Звезды, собирая разбросанные инструменты.

Самой становиться жертвой розыгрышей ей доводилось нечасто, и Имени Звезды это не нравилось. Она с остервенением принялась раскручивать луком палочку, и пламя разгорелось быстрее. Синтия подкармливала огонь сухим мхом, затем прутиками, пока он не заполыхал в полную силу.

Ищущая Добра завязала веревку на шее подстреленной ею лани, которая лежала на спине лошади. Перебросив через нижнюю ветку другой конец веревки, она всем весом навалилась на нее, чтобы поднять тушу, и обмотала конец вокруг ствола дерева. Медленно поворачивая тушу, она разрезала кожу вокруг шеи чуть выше плеч. Девочки помогли стянуть шкуру: пока Ищущая Добра ножом отделяла ее от мяса, они тащили ее на себя. В конце концов у них на руках оказалась целая шкура, вывернутая наизнанку.

Ищущая Добра туго завязала дырку от стрелы и четыре ноги ремешками из оленьей кожи, закрутив в них маленькие деревянные колышки, чтобы ремни не ослабли и не соскользнули. Они все по очереди принялись надувать шкуру, пока она не стала напоминать пузырь, после чего Ищущая Добра перевязала шею. Высоко подняв шкуру, она объявила:

— А вот и мешок для меда!

— А… — Вот и ответ на вопрос «зачем?». — Так вот для чего нужна оленья шкура!

— Конечно. Вы же не собирались везти мед домой в руках?

Имя Звезды вытянула руки, залитые кровью после свежевания туши. Синтия порадовалась, что Ищущая Добра подстрелила небольшого оленя. Девочка уже перепачкалась с ног до головы и утомилась, а предстояло еще разделать тушу. Она ополоснулась водой из тыквенной фляги.

При свете костра Имя Звезды собрала небольшую стойку для сушки мяса — треногу из пятифутовых шестов, на которой были горизонтально укреплены еще три шеста для развешивания нарезанного полосками мяса. Синтия нарезала длинных зеленых веток и заострила им кончики, чтобы зажарить свежее мясо на ужин. Ищущая Добра настрогала мясо тонкими полосами и развесила его на треноге коптиться и вялиться возле костра, чтобы взять с собой в дорогу. Все, что они не смогут съесть или завялить, она сложила в мешок из бизоньего желудка и туго завязала, после чего отправилась с ним в ночь, освещая себе путь горящей головней.

— Ха-ич-ка по-меа! Куда она пошла? — Было уже очень темно, и Синтия боялась, что Ищущая Добра снова исчезнет.

Она положит мясо в воду, чтобы не нагрелось. — Имя Звезды уже так наловчилась сопровождать свои объяснения сложными жестами, что теперь делала это автоматически.

Когда дерево прогорело, Имя Звезды положила на угли печень, и от запаха еды Синтия чуть не упала в голодный обморок.

Ищущая Добра появилась вновь, материализовавшись из темноты, словно призрак, и принесла им угощение. Они запустили руки в маленький кожаный мешочек и выгребли оттуда по пригоршне смеси из бизоньего костного мозга и толченых мескитовых бобов. Сладкое лакомство помогло немного утолить голод. Потом Ищущая Добра бросила в золу пучок корней кувшинки.

Поев, они втроем прислонились к широкому стволу ближайшего пекана и стали наблюдать за танцующим огнем. Ищущая Добра развела костер так, что отсветы пламени играли на ветвях высоко над ними. Она привязала один коней; тридцатифутовой кожаной веревки к стреле и пустила ее вверх, так что стрела перелетела через высокую ветку. Потом она связала вместе оставшуюся еду и надутую оленью кожу и подняла их высоко в листву, чтобы уберечь от медведей. Остатки оленьей туши оттащила к обрыву и сбросила вниз.

— Если сегодня в поисках пищи придут медведи, они найдут только нас.

Ищущая Добра устроилась между Именем Звезды и Синтией. Она казалась расслабленной, но беспокойство выдавали глаза, обшаривавшие окружающую темноту не в поисках опасности, а в ожидании чего-то иного.

Отовсюду доносились звуки, издаваемые ночными насекомыми. Ветер шелестел листвой. Огромные звезды на небе светили так ярко, что камешки, устилавшие землю, отбрасывали крошечные тени. Ищущая Добра попыталась научить девочек колыбельной. Голос ее был тихий и убаюкивающий:

Синтия попыталась заучить песенку, повторяя слова и незатейливую мелодию. Но песня оказалась для нее слишком сильным снотворным, да и день выдался долгим. Ее голос затих, и она уснула, положив голову на плечо Ищущей Добра.

Вскоре с другого бока уснула и Имя Звезды. Никто из них не слышал другую песню Ищущей Добра. Она пела еще тише, и каждое слово было словно окутано паутиной печали:

Девочки не помнили, как она помогла им улечься на ложа из ароматных можжевеловых веток. И ни разу за весь долгий день Синтии не пришла в голову мысль о побеге.

На следующее утро они встали рано, и Ищущая Добра начала давать им наставления, разделив небольшую порцию меда, который они взяли для приманки:

— Найдите плоский камень на открытом месте, вон там, на другой стороне впадины. Если открытого места нет, расчистите его сами. Срезайте кусты ножами — поберегите топор.

День будет жаркий, и это хорошо. Оленья шкура и мясо быстрее высохнут. Солнце испарит мед, и запах быстрее привлечет пчел.

Не бросайтесь за первой пчелой. Пусть вернется в улей и приведет остальных. Когда они начнут летать туда-сюда, вы увидите, в каком направлении они полетели, и пойдете в ту сторону. Упустите одну пчелу, полетят другие. Я проделаю то же самое здесь. Где встретимся, там у них и улей. Срубим дерево и подождем, пока они немного успокоятся. Потом вернемся за медом. К тому времени шкура для меда уже будет готова.

Конечно, пчелы будут растревожены, но не отмахивайтесь от них. Не обращайте на них внимания. Вас будут жалить, но не так часто. А если вас ужалили, не пытайтесь выдавить жало. Выскоблите его ножом. Если вы его сдавите, чтобы вытащить, то выпустите из него яд. Есть вопросы?

Синтия поняла недостаточно хорошо, чтобы спрашивать, а Имя Звезды сказала «нет». Она уже не в первый раз отправлялась на охоту за «мухами белых людей» — заморским даром, который Народ принял так же, как принял лошадей и металл.

Небо приобрело цвет выбеленного денима. День становился все жарче. Имя Звезды и Синтия, одетые только в мокасины и набедренные повязки, пустились в обход огромной котловины, образовавшейся на месте рухнувшей пещеры. Они заглянули вниз через иззубренные глыбы известняка, обрамленные папоротниками. Подмышки у них уже взмокли, а озеро внизу манило, словно бледный сапфир в окружении изумрудов. Оно было цвета неба с проплывающими по нему отражениями небольших облаков. Искупаться можно будет потом. Пока же у них есть дело.

Имя Звезды осторожно несла медовую приманку, завернутую в широкие треугольные тополиные листья. Синтия тащила топор, очень похожий на тот, что принадлежал ее отцу. Имя Звезды разлила мед на плоском камне, и они расчистили себе удобное местечко в тени пекана. Имя Звезды повторила указания Ищущей Добра, воспользовавшись языком, состоящим из жестов, отдельных слов и пантомимы, который они выработали между собой. Она собрала небольшой букетик из росших вокруг бледно-розовых цветов и дала подруге его понюхать. Похлопав себя по животу, она улыбнулась — мед будет вкусный, ароматный.

Первая пчела села и осмотрела приманку. Казалось, она пыталась определить ее размеры и качество на ощупь. Имя Звезды и Синтия замерли, наблюдая за насекомым. Когда пчела взлетела, им так и хотелось побежать за ней, но девочки сдержались и остались на месте в тревожном ожидании. Прилетят ли другие? Прошла, казалось, целая вечность, пока появилась вторая, за ней — третья пчела. Синтия плотно сжала кулачки, умоляя их поторопиться и лететь домой. Никогда еще пчелы не казались ей такими медлительными и методичными.

Наконец одна из них поднялась в воздух, сделав два круга, чтобы набрать высоту, и устремилась к дому. Девочки бросились за ней, увлеченные азартом погони. Они кричали, смеялись и улюлюкали, несясь по холмам. Не упустить крошечное насекомое из виду на неровной местности было непросто, но девочки старались бежать вперед по прямой, так же, как летела их жертва. Они проносились мимо молодых дубков и редких можжевельников, сворачивая в сторону, только чтобы миновать заросли сливы, винограда и опунции, если их нельзя было перепрыгнуть. Они вытаптывали полевые цветы, оставляя за собой дорожку, карабкались на холмы и сбегали по склонам с другой стороны, иногда съезжая к подножию под градом мелких камней.

Приближаясь к рощице пеканов возле ручья, они заметили бегущую к ним по траве Ищущую Добра. Вдруг от зарослей отделилась еще одна фигура. Орел нашел ее! Они быстро подошли, почти такие же исцарапанные и грязные, как и девочки. Орел с улыбкой протянул руку за топором, и Синтия с хмурым видом его отдала.

Как он здесь оказался? Он был не нужен, и они не хотели его видеть. Теперь он начнет верховодить и все испортит. Дело было не только в том, что мужчины высокомерны. Рядом с ними женщины становились тихими и беспомощными. Теперь Ищущая Добра обязательно что-нибудь забудет. И она больше не станет проводить с ними все свое время. А что если с ним приехал Странник? Они везде появлялись вместе. Синтия подозрительно оглядывала кусты в поисках Странника, но, к ее облегчению, его там не оказалось. Тут и одного было вполне достаточно. Если бы появился еще и Странник, она бы села на мула и отправилась в лагерь самостоятельно.

Найти дерево с ульем было нетрудно. Тихое зловещее жужжание напоминало надвигающуюся бурю. Дупло, в котором поселились пчелы, находилось в стволе мертвого дерева футах в тридцати над землей. Ствол закачался, когда Ищущая Добра и Орел принялись его рубить. Они только рассмеялись, когда облако потревоженных пчел вылетело из дупла и принялось кружить над их головами. Но, увидев, что пчелы садятся на руки и плечи, Синтия запаниковала и стала хлопать по ним, стараясь не вскрикивать, когда они жалили. Окруженные разъяренными пчелами, Ищущая Добра и Орел продолжали методично рубить, пока огромное дерево не затрещало и не начало медленно заваливаться в сторону. Оно чуть подпрыгнуло при ударе о землю, и вот тогда начался настоящий ад. В результате всем четверым пришлось ретироваться в полнейшем беспорядке.

Они пробежали добрых две мили и, усталые, со смехом повалились на ложа под навесом из веток. Они были покрыты грязью и царапинами, а тела их блестели от пота. Из спутанных волос торчали веточки, щепки и мертвые пчелы. На руке Ищущей Добра после падения образовался здоровенный синяк. Один глаз Синтии быстро опухал и не открывался, а у Имени Звезды раздулась верхняя губа. Орел вытащил из ножен на поясе большой нож и подозвал Синтию.

Та неохотно подошла и встала перед ним на колени. Он потер ножом шишки на ее лице и плечах, счищая грязь и пот и соскребая пчелиные жала. Ищущая Добра проделала то же с Именем Звезды. Потом Орел сел, скрестив ноги, перед Ищущей Добра и взял ее за маленький подбородок левой рукой. Она чуть вздрогнула и уставилась неподвижно в землю, пока он счищал жала с ее лица и шеи.

— Меа-дро, пойдем! — Имя Звезды вскочила и помчалась к краю котловины. Она сбежала по заросшему папоротниками склону и вскарабкалась на огромный валун, часть которого лежала в воде. Сбросив набедренную повязку, она зажала нос и бултыхнулась в воду. Синтия последовала за ней, и у нее перехватило дыхание — вода оказалась ледяной.

— Ты не говорила, что вода будет такой холодной!

— Ты и не спрашивала.

Имя Звезды ударила ладонью по поверхности, плеснув водой в лицо Синтии. Они принялись возиться на мелководье, потом нырнули и поплыли под водой, соревнуясь, кто дольше продержится и дальше проплывет. Имя Звезды победила, но Синтия от нее почти не отстала.

Они направились к дальнему краю, огибая прозрачный родник в центре озера. Проплывая мимо, они чувствовали создаваемые им завихрения. Но им хватало ума не нырять, чтобы рассмотреть его поближе. Они слышали истории о детях, да и взрослых тоже, которых засасывало в подобные источники, и они исчезали бесследно. Иногда источники выбрасывали на поверхность целые деревья, принесенные подземным потоком.

Потом они отправились к небольшому водопаду, стекавшему с самой крутой стороны котловины, с высоты примерно в восемь футов. Вода, словно от садового фонтана, разлеталась брызгами по камням и папоротникам. Они легли под водопадом, запрокинув головы, словно цыплята, чтобы напиться. Потом растянулись, опершись на локти, на мелководье, позволяя холодной воде смыть с них остатки грязи и пота.

— Что случилось? — Синтия понимала — что-то пошло не так. Появление Орла не просто беспокоило Имя Звезды. Оно ее злило. Такого выражения на ее лице Синтия еще не видела, но сразу его поняла.

— Орел не должен быть здесь.

— Почему?

Последовало недолгое молчание, потом Синтия повторила свой вопрос. Имя Звезды села в воде и подняла вверх правый указательный палец:

— Ищущая Добра.

Потом она подняла указательный палец другой руки:

— Орел.

Она развела пальцы в стороны:

— Токет, хорошо.

Она стала сводить пальцы ближе, пока они не соприкоснулись, и тут правым пальцем она резко провела себе по ноздре, словно надрезав ее.

— Ищущая Добра.

На то, чтобы уловить связь, Синтии потребовалось несколько секунд. И тут она вспомнила женщину с изуродованным носом. Ту, с которой другие женщины почти не разговаривали. Прелюбодеяние. Это слово ей знакомо — оно было в Десяти заповедях. А той женщине в деревне ноздри резали четыре или пять раз — даже кончик носа отрезали. Интересно, это сделали за один проступок или по разу за каждый? Синтия удивленно покачала головой. Око за око. Но кто решится сделать такое с Ищущей Добра? Уж точно не добряк Пахаюка. Или он решится? Она была женой вождя. Наверняка она не станет делать ничего дурного.

Синтия едва не издала возглас облегчения, увидев, как Ищущая Добра появилась на краю котловины и побежала вниз через папоротники. На бегу стянув через голову платье, она нырнула с камня, словно гладкая бурая выдра, и сильными гребками поплыла к ним. Девочки освободили для нее место между собой, и она легла, опустив в воду спутанные иссиня-черные волосы, и стала слушать их рассказ о погоне за пчелой.

Орел чувствовал недружелюбность — это было слишком заметно. Она исходила от девочек, точно жар от костра, горевшего между ними. Но нелегко было сохранять враждебность во время такого ужина. Когда оленина зажарилась, каждый из них по очереди ослаблял клинышек, удерживавший веревку, которой была перевязана нога висящей поблизости надутой оленьей шкуры. Полив мясо тонкой струйкой меда, они снова закручивали клинышек. К мясу Ищущая Добра дала им еще немного вкуснейших ореховых лепешек, намазанных толчеными сливами.

Орла не волновало, что девочки злы на него, но он был обаятелен от природы и теперь пытался распространить свое обаяние и на них. В конце концов, они были подругами Ищущей Добра, а значит, понимали они это или нет, они должны стать и его подругами. Синтия на него даже не смотрела и не разговаривала. Она выбирала из меда крошки древесной коры и ворсинки оленьей шерсти, потом выловила пальцами дохлую пчелу, подержала ее, чтобы стекли капли меда, и выкинула за спину. После этого она энергично принялась за еду. Рядом тем же занималась Имя Звезды.

«Похожи на двух пушистых свирепых котят кугуара», — Орел старался ничем не выдать своего удивления. Он должен был завоевать их доверие, потому что напряженность между ними огорчала Ищущую Добра, и Орел знал, что это ему по силам. Они поймут, что он это делает специально, но не смогут сопротивляться. Как тот детеныш кугуара, которого он однажды вырастил. Звереныш не мог удержаться от игры и бил лапкой по извивающемуся шнурку, хотя и видел на другом его конце руку человека. Женщины остаются женщинами в любом возрасте — они бессильны против обезоруживающего мужского обаяния.

Когда они покончили с едой и вытерли руки о груды валявшихся вокруг можжевеловых иголок, он сунул руку в мешочек, висевший на поясе, и достал маленький костяной диск, отполированный до блеска за долгие годы употребления. Он вытянул вперед два кулака, и девочки сразу среагировали на этот жест. Это была известная игра — угадай, в какой руке. Возможно, она была связана с первобытным инстинктом: в какой норе скрылся кролик? В каком озере лучше клюет рыба? Не раздумывая, Синтия протянула руку и указала на левый кулак Орла. Тот улыбнулся ей, повернул руку ладонью вверх и начал медленно разгибать длинные тонкие пальцы. Ладонь была пуста.

— Давай, я! Я угадаю! — Имя Звезды наклонилась и, наморщив лоб, внимательно наблюдала за тем, как он водит руками туда-сюда, чтобы запутать ее.

Он снова протянул руки и дал им обеим угадать, прежде чем открыть ладони. Синтия угадала — пустая ладонь досталась Имени Звезды.

— Дай мне еще раз попробовать! — Имя Звезды была уверена, что все поняла.

— Нет. Только в обмен на что-нибудь. Что ты поставишь? — поддразнил он девочку, и Имя Звезды попалась.

— Я поставлю свою часть меда.

Она позабыла, что он не мог так просто приехать в лагерь с медом — его здесь вообще быть не должно. Но Синтия была потрясена. Неужели Имя Звезды так легко отдаст то, ради чего столько трудилась и страдала? Ее маленький рот так распух, что она еле могла говорить, а все тело было покрыто ссадинами.

— Что поставишь ты? — спросила Имя Звезды деловым тоном.

Орел встал и подошел к своим седельным сумкам. Он извлек большой тонкий диск, вырезанный из устричной раковины. Он выменял его у Большого Лука, а кайова, в свою очередь, когда-то забрал его с убитого людоеда с побережья — нерма-тека. Возле края диска было проделано отверстие, чтобы его можно было носить на шее. Он поднял медленно крутившийся диск за ремешок. Свет костра пробивался сквозь полупрозрачную поверхность приглушенными желтыми и оранжевыми тонами, но на солнце диск переливался бы бледно-розовым, нежно-зеленым, голубым и пурпурным.

Ищущая Добра порылась в своих вьюках и вытащила медные щипчики. Она протянула их Имени Звезды. Они были редкостью и считались настоящим сокровищем.

Синтия мысленно перебрала свои скудные пожитки, гадая что бы поставить. Все, что у нее было, она получила от Имени Звезды, Разбирающей Дом или Знахарки, а ставить чей-то подарок ей не хотелось. Она могла поставить свою часть меда, но это значило, что без меда могут остаться Разбирающая Дом и Рассвет. А она рассчитывала отдать добычу им в благодарность за все, что они для нее сделали.

— Надуа новенькая. У нее почти ничего нет. Пусть играет без ставки, — предложила Имя Звезды.

— Без ставки играть нельзя. Она может месяц поухаживать за лошадьми победителя, — ответил Орел.

— Но у меня нет лошадей. А если она проиграет мне? — спросила Имя Звезды.

— Не проиграет. Мы с Ищущей Добра будем в одной команде, а вы вдвоем можете быть в другой.

Орел подтащил бревно и положил поперек него палку. Потом он взял несколько веток и начал ломать их на короткие палочки. Наломав двадцать одну палочку, он разложил их между командами. Передав Ищущей Добра костной диск, он чистым тенором затянул песню игрока, отбивая ритм на бревне Имя Звезды и Синтия отбивали такт кулаками по земле. Ищущая Добра размахивала руками, переплетая их в ритме песни. Когда песня затихла, она протянула руки к Синтии. Девочка угадала, и одна палочка перекочевала на ее сторону костра. Теперь была ее очередь.

Она запомнила часть песни, но петь не стала. Она слишком сосредоточилась на том, чтобы спрятать кость. Но обмануть Орла ей не удалось, и его команда получила палочку и кость. Час проходил за часом, две кучки счетных палочек то росли, то уменьшались. К полуночи они кричали друг на друга и взвизгивали от хохота. Целые состояния выигрывались и проигрывались снова. Кончилось тем, что Синтия и Имя Звезды должны были заботиться о лошадях Ищущей Добра и Орла. Имени Звезды позволили оставить мед себе. Победители и так отдали бы его девочке в подарок. Они оба знали, что ее семья нуждается в этом. У Рассвета на попечении были Черная Птица, Имя Звезды и Поток, а мужчине трудно в одиночку прокормить шесть ртов. Ищущая Добра и Орел спели победную песню под ритм, который отстукивали на бревне Синтия и Имя Звезды.

Наконец они отправились спать. Ищущая Добра улеглась между Синтией и Именем Звезды под навесом из веток. По другую сторону костра, возле лошадей, устроился Орел. Перед сном он напевал себе под нос волшебную песню. Его голос, то усиливавшийся, то затихавший, звучал целый час и словно завораживал. Синтия уснула довольно быстро, но Ищущая Добра лежала без сна, разглядывая звезды сквозь полупрозрачный навес. Когда она уезжала на охоту, она дала понять, где ее искать, и думала, что Орел последует за ней. Он целыми днями слонялся вокруг с тоскливым лицом. И вот он здесь — выехал в противоположном направлении и кружным путем поспешил догнать ее. Но теперь она не знала, что с ним делать.

Она была обижена на девочек за то, что они здесь, за тревожное молчаливое осуждение. Их присутствие создавало преграду между ней и Орлом. Но они хотя бы ее не выдадут. Они знают последствия — это очевидно; Ее рука машинально потянулась к носу, чтобы убедиться, что он цел и безупречен.

И все же другая ее часть была рада девочкам. Они удержали ее от решения изменить Пахаюке.

Вслушиваясь в их тихое дыхание, она заставляла себя лежать неподвижно, зная, что Орел рядом и тоже не спит. Ее терзали страх, разочарование, желание и чувство вины. Она хотела встать и подойти к нему, склониться над ним и погладить рукой его сильную грудь и изгиб талии, потом бедра. Она хотела видеть перед собой, при свете звезд его лицо. Хотела вытянуться рядом и оказаться в его объятиях. Она так отчаянно хотела коснуться его, что стиснула кулаки, и ногти впились в ладони. Слезы покатились по ее щекам, затекая в уши. Она перевернулась и зарылась лицом в маленькую накидку, сложенную под головой вместо подушки. Ищущая Добра тихо плакала, пока не уснула.

Прохладный ветер с реки холодил блестящие тела Странника и Орла, сидевших в густой траве. Их взмыленные кони паслись неподалеку. Странник, конечно, оказался быстрее, но Орел иного и не ожидал. Он старался просто не слишком отстать от друга.

— Когда-нибудь я уведу такого же быстрого коня, как твой Мрак.

— Таких быстрых больше нет.

— Наверняка есть хотя бы один, и я его найду. Я готов на все, лишь бы обогнать тебя и стереть эту ухмылку с твоей физиономии.

— Я никогда не ухмыляюсь.

— Только после скачки.

— Так вот зачем ты все время угоняешь лошадей? Хочешь обогнать Мрака? Если он тебе так нужен, бери.

Орел вздрогнул от неожиданности и умолк. Таких предложений он никогда прежде не слышал и вряд ли еще когда-то услышит. Мужчина мог охотно одолжить жену или рискнуть жизнью ради брата или друга. Это было естественно. И он всегда мог ожидать ответной любезности. Он мог поделиться священной трубкой или, хоть такое и было редкостью, уступить свой знак доблести другу, сыну или племяннику. Он мог даже подарить какую-нибудь из своих лошадей. Но боевого скакуна — ни за что! Тем более такого, как Мрак.

— Мрак твой, та-ма, брат. Забрать его у тебя — значит обречь себя на проклятие. Но я польщен. Впрочем, он меня постоянно кусает. Хуже того, кусает за самые неожиданные места и, думаю, делает это нарочно. В прошлый раз оставил мне шрам на заднице.

— Я бы сказал ему так не делать, но он кусает всех. Он так показывает людям, что не любит лишних вольностей.

— Тебя же он не кусает.

— Конечно. Ведь я — его брат.

— Вот именно. — Орел кинул в Странника комочек сухой земли, который, угодив в плечо, тут же рассыпался.

Орел растянулся на прохладной траве, сминая ее своим весом, пока его полностью не окутал аромат ее сока. Он сорвал травинку, ногтем прорезал в ней щелку и, зажав между пальцами, подул. Услышав высокий пронзительный свист, Мрак запрокинул голову и фыркнул.

Прошло почти три недели после праздника, которым Рассвет отметил появление желтоволосой и ее новое имя. Люди племени Пахаюки часто праздновали, танцевали и засиживались допоздна за разговорами. Раз в несколько дней они меняли место стоянки, и случай поговорить с глазу на глаз представился впервые. Странник тщательно готовился к разговору с Орлом. Он считал, что должен поговорить с ним. Именно поэтому они и оказались здесь — гонка была всего лишь предлогом. Странник участвовал в скачках лишь для того, чтобы выигрывать новых лошадей, а Мрак пользовался такой славой, что теперь уже немногие соглашались делать ставки против него.

— Брат…

— Да? — Орел перевернулся на живот, уперев подбородок в жилистые руки и притворившись, что внимательно разглядывает вереницу муравьев, разделывавших кузнечика.

Краем глаза он наблюдал за любимым другом, братом, сидевшим неподвижно на фоне синего неба. Ну вот: нравоучение от Странника! Нельзя быть таким мудрым в его возрасте. Это против природы. Для мудрости будет вдоволь времени, когда они станут стариками, пропахшими дымом от трубок и посмеивающимися над впустую растраченной юностью. Хорошо, что Страннику хватает ума не проводить молодость так, чтобы в старости не о чем было рассказать приятелям.

— Ты знаешь, что Пахаюка приходится мне родней? Странник понимал, что лучше поставить вопрос как дело чести, а не отваги. Орел не боялся никого. Он вышел бы даже против Пахаюки с медведем в придачу и дрался бы, пока его не разорвали. Но честь семьи, помощь другу — это совсем другое дело.

Гордое лицо Орла исказила гримаса боли, промелькнувшая так быстро, что даже Странник, знавший его с самого детства, не успел ее заметить. Орел понял, о чем его сейчас попросит друг.

— Да. Я знаю, — ответил он.

Похоже, Пахаюка очень ценит Ищущую Добра. — Почему так трудно было это сказать? В конце концов, она всего лишь женщина.

— Конечно, ценит. Пахаюка не дурак.

— Да, не дурак. И его бесчестие стало бы бесчестием и для меня.

— Это я тоже знаю.

— Покуришь со мной, брат?

Они оба были напряжены, словно натянутые кожаные ремни. Они были привязаны друг к другу, но обоим этот разговор был не по душе. Орел сел ссутулившись и коснулся пальцем золотой монеты с мексиканским орлом, висевшей на его худой груди на цепочке искусной работы. Других проявлений напряжения он себе никогда не позволял.

Странник вспомнил, как тот добыл эту монету. Это случилось в их первый набег за лошадьми три года назад. Они много дней ехали на юг по неровным холмам и горным грядам, ощерившимся кактусами и кустами агавы с листьями, торчащими во все стороны, словно мечи. Несмотря на жару, им пришлось надеть леггины, чтобы защититься от шипастых мескитовых кустов, доходивших коням до брюха и устилавших каменистую землю так густо, что та напоминала бизонью шкуру. Даже небо тогда светилось от жары какой-то переливчатой белизной.

Они забрались в глубь Мексики и ехали среди небольших полей пожухлой кукурузы, гибнущей от иссушающего землю жара.

Оштукатуренные белые глинобитные хижины блестели и переливались в сиянии солнца, словно присыпанные мукой караваи хлеба. Землекопы редко давали бой, но в этот раз решились. Эти люди, казалось, были жертвами с самого своего рождения. И видеть, как они бросаются в бой с лопатами, мотыгами и палками, было так же странно, как видеть кроликов, кидающихся на стаю волков.

Орел заметил монету, блестевшую на мятой белой рубахе первого человека, которого он убил. Опьяненный властью над жизнью и смертью, он позабыл об осторожности и спрыгнул с коня, чтобы забрать трофей. Не замечая бежавших к нему троих мужчин, он нагнулся, чтобы снять свободно болтавшуюся на шее покойника цепочку. В тот момент, когда он потянул за нее, и вступил в бой Странник. Он убил двоих крестьян, пригвоздив их друг к другу одной стрелой. Третьего Орел поверг ударом ножа. Оба скальпа он снял умело, хоть и делал это впервые. Да, Орел был прирожденным воином. Ловко надрезав кожу по линии волос, он уперся ногой в плечо мужчины и резко рванул. С громким хлопком волосы отошли от черепа одним куском так аккуратно, словно жертва была еще жива.

Убивать было приятно. Хорошо это или плохо, Странника интересовало не больше, чем ястреба или койота. Таков закон жизни. И такая смерть лучше, чем зачахнуть от старости и болезней, будто старый бизон, ковыляющий позади стада со шкурой, иссеченной рогами более молодых самцов. Странник желал себе быстрой смерти от стрелы или копья врага. Ему была ненавистна мысль о том, что можно доживать, как Дающий Имена, чтобы тебя всюду водили за руку.

Он не знал, что ему нравится больше — с кличем броситься в гущу боя или незаметно проникнуть в лагерь врага и украсть все, что ему нужно. Однажды они с Орлом пробрались в лагерь осейджей и дотронулись до каждого из спящих воинов, прежде чем украсть их лошадей. При этой мысли он улыбнулся. Тогда они были всего лишь мальчишками, и его отец до сих пор этим хвастал.

Он снова взглянул на друга. Монета с изображением орла была из недавно отчеканенных. Она стала священным талисманом Орла. Но тот был слишком тщеславен, чтобы прятать его среди других священных предметов в маленьком мешочке, скрытом под набедренной повязкой.

Страннику пришлось ждать ответа так долго, что он попытался представить, каково это — жить без такого друга.

— Да, та-ма. Я покурю с тобой. — Слова упали в горячий воздух, словно кусочки железа в медный котел. Они были произнесены тихо, но будто бы прозвенели в дрожащем воздухе.

Странник облегченно выдохнул. Все было решено. Орел забудет о своей глупости и оставит Ищущую Добра в покое. Дым скреплял важные соглашения между людьми, и нарушивший такой договор рисковал навлечь на себя позор и бесчестие — слишком тяжелое бремя для мужчины.

Странник встал и пошел за трубкой и огнивом, сложенными в тонкий раскрашенный мешочек. Теперь он мог расслабиться и наслаждаться здешним летом. Какой бы ни была репутация пенатека как воинов, в гостеприимстве им не было равных-К тому же он хотел посмотреть, как желтоволосая Надуа приспосабливается к новой жизни.

Синтия стояла на коленях над свежей шкурой, снимая самые большие куски жира и мяса тяжелым скребком из оленьего рога и кремня. Имя Звезды и Сова трудились рядом над своими шкурами, и вокруг негромко гудели женские голоса. За три недели она научилась улавливать многие слова, но следить за разговором пока не могла.

Эта-си Кава, Пыльная, четырехлетняя дочь Пахаюки, возилась со смешным — одни уши да лапы — щенком. Они барахтались в пыли, добродушно рыча и вырывая друг у друга кусок потертой сыромятной кожи. В полусотне футов от них, в тени высоких кустов, Дающий Имена, сидя перед типи Совы, обменивался забавными историями со своими друзьями. Сейчас свой рассказ вел Нарабе, Стареющий, сопровождая его прыжками и кудахтаньем, словно спешащая куда-то курица. Его друзья хохотали, задыхаясь от смеха и хлопая друг друга по спине. Синтия пожалела, что не понимает, о чем они говорят.

Имя Звезды весело спорила о чем-то с Совой, а Черная Птица жевала шкуру с отстраненным видом коровы, нашедшей особенно сочную жвачку. Разбирающая Дом выполняла последний этап выделки шкуры. Она приготовилась коптить высушенные шкуры антилоп, чтобы те сохранили гибкость. Такая шкура будет держать форму, даже если намокнет под дождем или при переправе через реку.

В течение двух недель Синтия наблюдала за тем, как Разбирающая Дом выскребает, чистит, зарывает в землю и топчет шкуру, и наконец-то ответ на еще одно «почему?» был получен. Почему кожаная одежда Народа выглядит намного опрятнее, чем та, что носили в ее родном доме? Кожаные штаны поселенцев от долгого пользования чернели, засаливались, становились жесткими и теряли форму. А попасть под дождь в такой одежде означало конфуз и катастрофу. Синтия вспомнила свадьбу того учителя из форта Хьюстона. Она хихикнула, склонившись ближе к шкуре и спрятав лицо, чтобы никто не подумал, будто она смеется над ними. Она начала придумывать, как описать это на языке Народа. Эта история им понравится. Она хотела отрепетировать, чтобы как-нибудь на днях неожиданно рассказать им. Но пока еще ей было слишком трудно все объяснить.

Имени учителя она не помнила, но его самого не забудет никогда. Это был самый нескладный мужчина из всех, кого она видела, — одни колени, локти да кадык. Он был шести футов ростом и очень тихим. Широко расставленные близорукие глаза придавали ему вид перепуганного страуса. Он был хорошим человеком, добрым и миролюбивым. Но на фронтире[5] выглядел не более уместно, чем ледник в аду. Он относился к жизни с невинным восторгом. К свадьбе сшил себе костюм из оленьей кожи, но угодил в нем под дождь — один из тех ливней, которыми славится Техас, — прямо накануне церемонии. Вот тогда с его кожаными штанами и случился конфуз — они превратились в слизкую массу, которая сползла по его лодыжкам, растекшись лужицами вокруг мокасин. Он взял нож и обрезал излишки. А потом сел у жаркого огня, чтобы обсушиться. Высыхая, края штанин поднимались по его длинным тощим щиколоткам все выше, остановившись наконец где-то у середины икр. Поскольку он обсыхал сидя, на коленях остались огромные округлые выступы, которые и проследовали под венец впереди хозяина.

Люди потом еще много месяцев тихо посмеивались. Да, наверное, и до сих пор смеются. От этой мысли ей стало тревожно. А смеются ли? Неужели они шутят, сплетничают и поддразнивают, как и прежде? Неужели мужчины по-прежнему бранят мексиканцев и хвастаются военными подвигами, будто в форте Паркере ничего и не произошло? Они все еще собираются возле домов по вечерам, чтобы поговорить о бегстве от Санта-Аны, о Бедовой дороге? И никто не скучает по ней? И даже по ее матери? Да и жива ли еще ее мать? Не может быть, чтобы дома жизнь текла, как прежде. То ужасное утро, мертвые и умирающие, раненые и оскверненные… Этот ужас навсегда останется в глубине ее памяти, словно нескончаемый крик. Его можно приглушить другими звуками, но нельзя заставить совсем умолкнуть. Стоило ей вспомнить, как тот день возвращался, приукрашенный силой воображения, будто повторяющийся кошмар. В тот день ее мир рухнул, и больше он никогда не станет прежним. Конечно же, они не могли забыть. Но если не забыли, то где же они? Прошел уже почти месяц. Скоро луна снова станет полной. Она вспомнила, каково это было — ехать под этой луной, вцепившись в безмолвную неподвижную фигуру перед собой. Странник был частью этого кошмара. От воспоминаний в глазах выступили слезы, и одна слезинка упала на шкуру.

— Надуа, — проворчала Разбирающая Дом, становясь на колени рядом с дочерью. Никогда прежде в ее голосе не было слышно такого упрека, как сейчас, когда она показывала на куски мяса и складки, оставленные Синтией на шкуре, пока та думала о своем.

Девочка пригнула голову и тайком утерла слезы рукой, притворившись, что вытирает с лица пот. Шкура была прибита к земле колышками, вколоченными в дырки по краям, и колени Синтии болели из-за того, что приходилось все время на них стоять.

В предполуденной жаре у нее перехватило горло от запаха запекшейся крови. Она вся была покрыта пятнами грязи и жира, которые покалывали кожу, высыхая и затвердевая. Пот струился со лба, заливая глаза. Локти, подмышки и колени чесались. Ей хотелось бросить все и пойти искупаться. Река обмелела, прогрелась и была цвета слабо заваренного чая, но они с Совой и Именем Звезды все-таки могли лежать в воде, ощущая вокруг себя ее ленивое течение.

Синтия знала, что на реку они пойдут позднее, и никто не предлагал бросить все прямо сейчас. Она мрачно принялась за работу, дочищая то, что пропустила. Это было куда утомительнее, чем казалось со стороны. Шкуру нужно было отскребать очень тщательно. Разбирающая Дом не раз говорила ей, как важно, чтобы поверхность стала ровной и гладкой. Впрочем, из этой шкуры и так ничего хорошего не сделают. Сейчас не лучший сезон для заготовки шкур. Бизоны сбрасывали зимние шубы, и мех был покрыт грязью, навозом, пылью и дохлыми насекомыми. Он отваливался клочьями грязного войлока. Снимать шерсть оказалось еще тяжелее, чем отскребать мясо. Ее было трудно выдернуть, двигая скребком по поверхности шкуры. Шерсть липла к мокрой коже Синтии, забивалась в нос и заставляла чихать. Зола с водой, которыми Разбирающая Дом натерла шкуру, чуть взрыхлили шерсть, но это не очень помогло. Быть может, Разбирающая Дом сделает из нее подошвы для повседневных мокасин, или коврик, или коробку для пеммикана. Сколько труда ради куска грубо выделанной сыромятной кожи!

Синтия возила скребком туда-сюда до боли в руках. Срезать точно нужное количество мяса было непросто. Иногда она врезалась скребком слишком глубоко, и тогда остальное приходилось соскабливать до уровня оставленного углубления. Тяжелый скребок был сделан для взрослого и с каждой минутой становился еще тяжелее. От усталости было все труднее двигать им равномерно. Грубый кожаный ремешок, удерживавший кремневое лезвие под нужным углом к роговой рукоятке, натирал руки. На ладонях начали постепенно появляться волдыри мозолей. Склонив голову, она на секунду остановилась передохнуть, и перед глазами взорвались тысячи крошечных, с булавочную головку, огоньков, а мир вокруг закружился. Разговоры доносились откуда-то издали, словно из глубокой пещеры. Она закрыла глаза и представила себе лён. Его выделка была такой же ужасной работой. Она никогда не любила мять и трепать вонючие, подгнившие стебли, чтобы разделить волокна. А здесь никто не казался таким же усталым, как она. Но нужно было закончить начатое. Она не могла расстроить Разбирающую Дом.

Разбирающая Дом обтерла руки обрывком кожи, чтобы убрать как можно больше дубильного вещества, которое она втирала в свою антилопью шкуру в пятый и последний раз. Эта дубильная смесь была жуткой штукой. Когда Синтия увидела ее впервые, ее едва не стошнило. Разбирающая Дом открыла кожаный мешок и стала горстями вычерпывать смесь в центр шкуры, над которой они трудились. Синтия наморщила нос, когда Разбирающая Дом принялась размазывать состав по шкуре, энергично втирая его в кожу. Девочка робко дотронулась одним пальцем, опасаясь испачкать руки. Наконец она глубоко вдохнула и зарылась в смесь руками. Состав был сделан из липовой коры, растолченной в мелкий порошок и смешанной с жиром, печенью и мозгами бизона. Это была отвратительная вонючая слизкая серая масса, которая от времени не становилась лучше. У нее ушел час на то, чтобы песком полностью стереть с себя эту массу. Но и после этого запах остался, хоть, возможно, только в ее воображении.

Разбирающая Дом снова встала на колени рядом с Синтией и потянулась к скребку. Однако Синтия упрямо вцепилась в него и покачала головой. Разбирающая Дом с улыбкой посмотрела, как девочка упорно продолжает трудиться. Она встала, сходила в типи Черной Птицы и вернулась с другим скребком. Они завершили работу вместе. Потом Разбирающая Дом закончила свой кусок кожи — обернула и натянула его вокруг молодого деревца, придав нужную форму, затем растерла гладким камнем, протянула несколько раз туда и обратно через кожаную петлю, добиваясь наилучшей гибкости. В конце концов она растянула шкуру на колышках, чтобы в последний раз просушить и выбелить на солнце, после чего та будет готова к копчению, но это уже совсем другой процесс.

— Хватит. — Разбирающая Дом встала и вернула скребок в жилище сестры, пока Синтия обтирала свой и убирала его в специальную коробку.

Потом Разбирающая Дом вразвалочку пошла к реке, и девочки втроем последовали за ней, словно утята. Когда они проходили через деревню, другие женщины и девочки откладывали свои инструменты и присоединялись к ним. Ищущая Добра взяла с собой тыкву, и Синтия поняла, что они будут играть в веселую игру — водяную собачку.

Проходя мимо жилищ Пахаюки в центре лагеря, Синтия и Имя Звезды задержались возле гостевого типи, где в тени кустов сидели Орел и Странник. Орел, не отрываясь от разговора с другом, чинил свой охотничий лук. Имя Звезды завела разговор с Орлом, а Странник, казалось, как обычно не обращал на них внимания. После похода за медом Имя Звезды прониклась нежностью к Орлу. Там он взял с них обещание молчать, показав жестами, будто передает им трубку. Имя Звезды была поражена тем, что он так легко шутит о серьезных вещах, но ей это понравилась. Однако несмотря на смех, девочки понимали, как важно их молчание. Синтии нравилось знать об Орле кое-что, чего не знает Странник. Каким самоуверенным выглядел этот Странник! Каким самодовольным! Он и сейчас казался таким — вел себя так, словно их не существует.

Она наблюдала за ним краем глаза, и ей почудилось, что она уловила тень улыбки, словно трепет листа на дереве в безветренную погоду. Но когда она взглянула снова, чтобы убедиться в этом, улыбки уже не было, а Странник рассматривал шестифутовую ременную петлю, натянутую между пальцами. Он наматывал ее виток за витком, пропуская средний палец под петлей с противоположной стороны и туго натягивая, а затем повторяя процесс в обратном направлении, пока ремень не оказался безнадежно запутан. К тому времени он привлек внимание не только обеих девочек, но и нескольких девушек, остановившихся посмотреть. Не сказать, чтобы этим девушкам был нужен какой-то предлог. Пустоголовые — вот как назвал бы их дядя Бен. И глаза у них, как у коров. Вечно красуются перед Странником. Как же они пошлы — хихикают, воркуют, хлопают ресницами, глядя на него… Отвратительно! Пусть забирают! Ей ничуть не нужен тот, кто способен обращаться с невинным ребенком так, как он обращался с ней.

Странник легко набросил последнюю петлю на пальцы и развел ладони, между которыми ремень оказался переплетен сложной сеткой. Тут он взглянул прямо на Синтию и улыбнулся, почти что робко. Он поманил ее легким кивком головы, и, зачарованная его пронзительным взглядом, она приблизилась к нему. Он осторожно снял натянутый ремень со своих длинных, сильных пальцев и надел на ее маленькие пальчики. Она вздрогнула от прикосновения. Он впервые дотронулся до нее после приезда из форта.

— Мое сердце радуется. — Она с трудом подобрала слова и покраснела.

— Потом возвращайся. Я научу тебя, как это делается. — Он снова улыбнулся.

Шагая вместе с Именем Звезды к реке, она размышляла над тем, как сохранить эту сплетенную сетку. Ей хотелось самой разобраться в хитрости плетения и показать ему, что она вовсе не дурочка. Это лучше, чем он будет ее чему-то учить. Если он думает, что сможет завоевать ее сердце и заставить хихикать и мычать, как те, другие, то он ошибается.

Ночью выпала роса, и над теплой землей поднялся густой туман. Он все еще лежал в долинах между грядами невысоких темных холмов, словно глазурь на многослойном пироге. Ярко-розовые облака, клубившиеся над головой, напоминали укрывшее мир атласное одеяло. Солнце еще только взошло, но скоро его лучи выжгут все это. Пока же Синтия сидела на краю утеса, качая длинными загорелыми ногами и наслаждаясь видом и одиночеством.

На плато позади нее паслись три сотни лошадей и мулов, и Синтия слышала равномерный громкий хруст рвущейся сладкой травы. Она специально встала затемно, чтобы встретить рассвет без посторонних, и теперь была одна впервые за месяц, проведенный среди Народа. Большая часть прошлой ночи прошла в танцах, и она знала, что деревня проспит дольше обычного. Снизу до нее доносились первые дрожащие звуки утренней песни Копья. Имя Звезды как сумела перевела ее слова, но никакого особого смысла в них не было. Для Синтии эта песня стала так же привычна, как пение птиц. И, как и птицы, Копье пел каждое утро просто ради удовольствия, радуясь началу нового дня для себя и для любого, кто уже проснулся. Каждое утро Синтия слушала эту песню, лежа в постели. От этого пения одновременно и мурашки бежали по коже, и приходил душевный покой. И не услышь она эту утреннюю песню, она бы, наверное, почувствовала себя обманутой. Песня напоминала ей о словах Рассвета, сказанных однажды утром, когда она проснулась не в духе:

— Радуйся каждому новому дню. А если не рада, загляни внутрь себя и поищи причину.

Над жилищами начал подниматься дым — это женщины разводили утренние костры. Она представила себе, как они осторожно двигаются в своих типи, стараясь не разбудить домочадцев, вороша золу и раздувая крошечные угольки, сохранявшиеся под теплым покровом всю ночь. Лагерь Пахаюки раскинулся у ее ног на другой стороне неглубокой речки, долина которой составляла всего четверть мили. Отвесный утес, на котором она сидела, вырастал прямо из речного берега.

Синтия наблюдала, как собаки, кажущиеся отсюда крошечными, отделялись от стай, в которые сбивались для сна, и потягивались, задрав вверх зады и вытянув передние лапы. После этого они отправлялись в свой ежедневный обхода вынюхивая отбросы и помечая все вокруг своим запахом, обозначая территорию. Скоро появятся мальчишки, позевывая, затягивая потуже пояса своих набедренных повязок и надевая на ходу мокасины. Они поплещутся в реке, а потом сонно побредут по тропинке к лошадям на пастбище. Накануне перед самым закатом Копье объехал деревню и объявил, что сегодня они двинутся в путь.

За месяц, проведенный среди индейцев, этот переезд для Синтии был уже шестым, и она знала, что такие перемещения проходят неспешно, а значит, торопиться ей было некуда. Но скоро мальчишки погонят лошадей вниз, на равнину возле лагеря. Обычно там лошади и пасутся. Наверху табун оставили только потому, что там имелись родник и более сочная трава. Это было не очень разумно, поскольку так Народ оказывался уязвимым в случае нападения. Хотя здесь, в глубине их собственных земель, столь многочисленный отряд редко беспокоили. В группе Пахаюки насчитывалось семьдесят или восемьдесят типи, и собрать шесть десятков воинов можно было очень быстро.

Синтия решила уйти до того, как придут мальчики. Ухаживать за табуном было их обязанностью, и им не нравилось, когда работу за них делали девочки. Нет, она их не боялась и даже научилась смотреть на них так же свирепо, как Имя Звезды. Но мальчишки были шумными и грубыми, а ей не хотелось портить себе такое прекрасное утро.

Синтия попыталась высмотреть в табуне Мрака, надеясь дать ему специально принесенный чертополох. Она понимала, что вряд ли тот окажется вместе с другими лошадьми, но все же поискала коня глазами. Проходя мимо гостевого типи Пахаюки, она отметила, что Мрака там тоже не было. Значит, Странник с Орлом куда-то уехали. Возможно, на охоту.

Зато Синтия нашла Габукима Наки, Кроличьи Уши, — кроткую маленькую лошадку Разбирающей Дом. Кроличьи Уши была такой же застенчивой, как хозяйка, и словно понимала, что выглядит тощей и некрасивой. Поджав губы, лошадка осторожно приняла чертополох, потянув колючий стебель пожелтевшими зубами, и проглотила лакомство с блаженным выражением на морде. Синтия собрала вместе трех вьючных лошадей, мула Рассвета, одну верховую лошадь и Кроличьи Уши, свободно держа их поводки в правой руке. С мулом было легче справиться, если не тащить слишком сильно, — тот словно бы соглашался сопровождать ее из вежливости. Верховая лошадь Рассвета уже была в деревне, как обычно привязанная возле его жилища. Одной из обязанностей Синтии было каждый раз собирать для лошади охапки травы, но сегодня Рассвет впервые попросил ее привести остальных животных его небольшого табуна. Раньше их всегда приводил вместе с животными своей матери Поток, брат Имени Звезды.

Свою просьбу приемный отец высказал Синтии мимоходом, когда Копье проехал по лагерю с известием о предстоящей кочевке, но она понимала, что это своего рода испытание для нее. Ничто не могло помешать ей взять одну из лошадей и поскакать навстречу восходящему солнцу, а затем отправиться на поиски своей семьи. Ничто… Только она была неважной наездницей и не запаслась провизией. Она могла справиться с покорными вьючными животными или с любимой кобылой Разбирающей Дом, но с верховой лошадью, способной уйти от погони, ей не справиться. Испанец сразу же выследил бы ее.

Да и к чему бы привел ее побег? Даже если б она сумела найти дорогу домой… Она с ужасом представила, как въезжает в форт Хьюстон или в форт Паркер, и все смотрят на нее, словно на призрак, явившийся с того света, чтобы преследовать их, молчаливо укоряя за то, что они ее бросили. А может быть, они и вовсе забыли о ней. Или вся ее семья погибла, и она осталась сиротой. Во всяком случае, здесь были люди, которые о ней заботились.

Хуже того, ее могли отдать под опеку дяди Дэниэла. Вот уж кого она ни разу за девять лет не видела улыбающимся! Наверное, когда-то улыбался и он, но Синтия не могла этого припомнить. Она знала, какое поведение он считал подобающим для юной леди: ей бы без сопровождающего и шагу не дали ступить за пределы хижины и двора. И ни за что не позволили бы кататься верхом или исследовать огромные дикие просторы. Эта мысль душила ее, словно подушка на лице.

В любом случае для них она будет ненормальной — дикой индианкой. Ведя шестерых животных по тропинке, зигзагом спускавшейся по склону утеса, она дотронулась рукой до косичек, все еще жирных после того, как Разбирающая Дом смазала их, чтобы не растрепались во время танца. Не станут ли дети дома дразнить ее и швыряться камнями, как в малыша-мулата Пусса Вебера? Она пыталась вспомнить лица матери, брата и сестры, но их образы расплывались перед глазами.

Ее внимание привлек знакомый сильный запах и островок пушистых серо-зеленых кустов. На них покачивались на ветру, подпрыгивая и маня, плоские гроздья мелких розовых цветов. Тысячелистник! Откуда он здесь? В Иллинойсе он рос в изобилии. Мать и бабушка привезли его с собой в Техас, чтобы он всегда был под рукой. Они высадили растение и тщательно его собирали, но оно все равно мгновенно разрослось по всему форту, повсюду пуская корни и давая новые ростки.

Пряный аромат цветов напомнил ей о пучках, вывешенных на просушку возле очага и наполнявших маленькую хижину удивительным запахом. Ахиллея Миллефониум, названная в честь Ахилла, пользовавшегося ею во времена Троянской войны, — кажется, так говорила бабушка Паркер. Она утверждала, что это растение способно вылечить что угодно — простуду, подагру, болезни печени и почек, раны.

Мысли о доме были отброшены. Вот что она могла дать Знахарке! Сантия никогда не видела, чтобы та пользовалась тысячелистником. Возможно, это растение здесь было редкостью, а она могла бы показать, как вымачивать тысячелистник в крутом кипятке и обрабатывать раны отваром. Она так разволновалась, что хотела тут же броситься собирать листья, но руки были заняты поводками пяти лошадей и упрямого мула. К тому же у нее не было с собой съедобных кусочков, которые можно было бы положить в ямку в качестве подношения, как учила Знахарка. Девочка запомнила место, где рос тысячелистник. Она собиралась вернуться сюда одна, потому что хотела, чтобы это осталось ее тайной, стало ее подарком.

Приплясывая на ходу, она представляла себе улыбку на лице Знахарки. Торопясь привести животных, она загнала их в мелкую речку, и те с плеском перешли ту вброд. По пути к лагерю она сочиняла речь для Знахарки, перебирая в памяти немногочисленные известные ей слова из языка команчей, с помощью которых собиралась сказать, что хотела.

Орел и Странник уже отъехали далеко от лагеря в поисках молодой поросли, из которой можно было заготовить древки для стрел, как вдруг до них донесся гул. Он походил на отдаленные раскаты грома в безоблачном небе, но индейцы сразу поняли, что происходит. Не говоря ни слова, они пустили лошадей бешеным галопом, подгоняя их кнутами и колотя пятками по бокам. Там, где их скакуны с легкостью преодолевали милю за милей, лошади, откормленные на зерне, уже давно свалились бы без сил.

Добравшись до края лагеря они еле смогли осадить коней. Странник поскакал в одну сторону, а Орел — в другую, крича на скаку. Они носились между типи, раскидывая котелки, стойки для сушки мяса, разгоняя собак и детей. Деревня внезапно ожила, словно они разворошили муравейник. Всадники посеяли настоящий хаос. Женщины криками созывали детей, собаки лаяли, лошади ржали и рвались с привязи.

Синтия пробиралась сквозь лабиринт типи, сжимая в руках бесценные цветки тысячелистника. После кочевки лагерь каждый раз устраивался немного по-другому. Типи Пахаюки всегда стояли в центре, и Рассвет селился неподалеку, но соседи обычно менялись, а их жилища по-прежнему казались ей почти неотличимыми друг от друга. Сначала она шла путем, который помнила, но в охватившей лагерь истерии бросилась бежать в сторону дома. Неверный поворот завел ее не туда. Она свернула в другой проход между типи и поняла, что заблудилась. В панике Синтия начала метаться по лагерю.

— Разбирающая Дом! Имя Звезды! Ха-ицка эйн? Где вы?

Люди вокруг быстро и сосредоточенно разбирали жилища и навьючивали их на лошадей. Лагерь сворачивался с четкостью, выверенной долгими годами. Типи вокруг падали один за другим. Покрышки весили по сто двадцать пять фунтов каждая, и складывать их женщинам приходилось вдвоем, а то и втроем. Высокие скелеты хижин медленно заваливались, когда с них стягивали шкуру. Синтия с трудом уворачивалась от падающих тяжелых шестов, и ее чуть не затоптали несущиеся лошади, пригнанные с окраины лагеря десятком кричащих мальчишек. В последний момент ей удалось убраться с дороги скачущего табуна, и лошади с топотом пронеслись мимо.

Всхлипывая, она продолжала метаться, понимая, что случилось нечто ужасное. Может быть, на них напали? А вдруг это ее семья приехала за ней? Если это так, то она должна найти их. Необходимо сказать, чтобы они не убивали Разбирающую Дом или Рассвета, Имя Звезды, Знахарку или даже задиру Потока. А еще Сову и Дающего Имена. Да и Пахаюка хорошо с ней обращался, и Ищущая Добра. Синтия должна была всех их спасти.

Она инстинктивно отскочила в сторону, снова услышав за спиной топот копыт. Сильные руки подхватили ее и закинули на спину угольно-черного коня. Странник усадил ее перед собой и понесся галопом по деревне. Типи с ярко-желтым солнцем уже не было. На его месте остались только четыре главных шеста с кроватями и пожитками, в беспорядке раскиданными вокруг. Странник спрыгнул еще до того, как Мрак остановился, и бросился помогать Черной Птице и Имени Звезды разбирать типи.

Когда Синтия слезла со спины Мрака, тот тяжело дышал и ронял пену, его глаза закатывались, а ноги дрожали от усталости. Она обхватила руками его мокрую шею и обняла, а потом побежала помогать Разбирающей Дом. Не раздумывая, она начала стаскивать и складывать тяжелые шкуры, прыгая на них, чтобы поскорее согнуть. Рассвет уже грузил вещи на вьючных лошадей и мула, которых Синтия привела раньше. Охваченная общим безумием, она и думать забыла о солдатах и спасении. Она уже пять раз переезжала с Разбирающей Дом и Рассветом, но в этот раз все было по-другому. Вещи навьючивались в беспорядке. Поэтому она просто хватала их в охапку и заталкивала в те седельные сумки или мешки, в которых еще оставалось место.

Когда Орел и Странник прискакали в лагерь, подготовка Народа к отъезду уже шла полным ходом, и люди смогли разобрать стоянку на тысячу жителей меньше чем за пятнадцать минут. Но и этого было недостаточно. Сквозь крики и грохот шестов и утвари до Синтии донесся глухой гул. Он нарастал, становясь все более грозным и зловещим. Люди вокруг задвигались быстрее, погоняя лошадей что есть мочи в сторону невысокого обрывистого берега. Широкая волна, взбитая до молочно-белой пены и состоявшая почти из равных частей песка и воды, ползла вдоль долины реки, занимая все пространство между стенами каньона и шипя, будто миллион змей.

Она уже лизала пятки тех, кто замешкался на западном краю лагеря. Футах в шестидесяти за ней двигалась масса воды высотой в четыре фута. Обильные дожди в горах далеко на западе погнали ее по узким протокам и ущельям высокогорных равнин. Она вырывалась в широкие речные долины, словно из гигантского брандспойта. Все больше и больше лошадей и мулов взбирались по склону на безопасную высоту. Плохо привязанная поклажа сваливалась, и домашняя утварь, гремя, рассыпалась по камням. Из шестов, служивших опорой для типи, были сделаны волокуши, тащившиеся за лошадьми и бешено подпрыгивавшие на ходу. За их края цеплялись, чтобы не выпасть, крошечные дети с широко раскрытыми от страха глазами.

Побросав все, что не успели собрать, команчи устремились через долину. Синтия ехала перед Разбирающей Дом на спине Кроличьих Ушей. Она видела, как со скачущего перед ними мула соскальзывает поклажа, но ничего не могла с этим поделать. Наспех завязанные ремни ослабли, и целый ворох одежды, принадлежавшей ее семье, оказался на земле. Теперь она знала, каких усилий стоило все это сделать, и с отчаяньем наблюдала за потерей вещей. Уголок шкуры, над которой трудилась Синтия, волочился по густому сырому песку, который полз у их ног, напоминая жидкую кукурузную кашу. Она сжала кулаки, умоляя ремни не развязываться до тех пор, пока они не окажутся в безопасности.

Рассвет скакал галопом перед ними, гоня остальных вьючных лошадей. Вдруг он нырнул вниз, съехав с коня так, что удерживался на нем только цепляясь одной ногой за хребет животного. Он выхватил что-то из зарослей молодых дубков. Когда он снова выпрямился, это оказался плачущий ребенок — младенец, который, видимо, в общем замешательстве незаметно выпал из волокуши.

Жители лагеря спасались бегством, поднимаясь вверх по склону, спотыкаясь, когда песок под ними осыпался и съезжал пластами. Кругом были разбросаны чайники и котелки, стойки с мясом, игрушечные луки и стрелы, платья и накидки. Орел помогал Ищущей Добра успокоить перепуганного мула, который сбросил всю поклажу, раскидав ее далеко во все стороны. Когда Синтия и Разбирающая Дом проезжали мимо, девочка заметила куклу, плавающую почти под самыми копытами Кроличьих Ушей.

— Останови, пиа!

Лошадь встала, и Синтия соскочила на землю.

Она подхватила куклу, и Разбирающая Дом снова подняла ее наверх. Это была кукла Ищущей Добра. Девочка прижимала ее к груди, пока они двигались вверх по песчаному откосу на лошади, отчаянно бившей копытами в поисках опоры.

Добравшись до верхнего края обрыва, Разбирающая Дом развернула лошадь, чтобы оглянуться. Четырехфутовая стена воды постепенно повышалась, достигая пятнадцати футов в высоту. В ней плыли бревна и обломки. Целые деревья кружились и ныряли в волну, словно тонкие прутики. Шум стоял оглушительный, как у самого большого водопада, который Синтия только могла себе представить. На гребне волны медленно кружился труп мула, его четыре ноги мелькали среди пены. Некоторые типи по-прежнему стояли там, где их бросили владельцы. Одно стояло в стороне, будто маяк посреди бурного моря. Кожаная покрышка осталась на месте, но типи выглядело покинутым.

Синтия увидела, как Странник направился к нему, ведя Мрака по колено в воде. Соскользнув на землю, он скрылся внутри, и Мрак пронзительно заржал, перекрывая шум приближающейся волны. Он сунул голову в типи, словно поторапливая друга. Странник выбежал с несколькими сумками и повесил их на луку седла, потом снова метнулся в типи и появился с большой охапкой накидок и одеял. Аккуратно уложив их перед седлом, он вскочил на коня. Поддерживая одной рукой кипу, он повел Мрака к обрыву.

Вода доходила коню уже до брюха, а огромная волна почти захлестнула лагерь. Усталый конь упорно шел вперед, изнемогая под двойной ношей, и все вокруг, казалось, замедлилось, почти застыло. Вот Мрак оступился, и его снесло футов на тридцать, прежде чем он снова нашел опору. Он рванулся к спасительному склону, потом поплыл, выпучив глаза от напряжения, и волна нависла прямо над ним.

— Давай же, Мрак! — Синтия сжала кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Она сама не замечала, что по ее щекам текут слезы и все расплывается перед глазами. — Ты сможешь. Мрак! Плыви! Пожалуйста, плыви!

Стена воды настигла и захлестнула их. Они снова показались на поверхности и, кружась, поплыли с потоком, становясь все меньше, пока наконец не затерялись среди обломков. За ними степенно проплыло пекановое дерево, спутанные корни которого торчали вверх, точно огромный изодранный парус.

«Знаешь, а он не такой и плохой», — тогда Джон сказал это об Орле, но сейчас Синтия вспомнила симпатичное насмешливое лицо Странника. Но все-таки его очарование не смогло ее обмануть. Она с самого начала была права на его счет. Он был вором. Этот «герой» вернулся, чтобы совершить немыслимое — обокрасть кого-то из своих соплеменников. Им всём грозила гибель, а он занимался грабежом! Он заслужил смерть! Синтия была довольна. Вот только зачем было забирать с собой Мрака?

Конь был ее единственным другом и утешением на всем кошмарном пути от форта. Она вспомнила, как его бархатистая морда щекотала ее ладонь, когда он ел душистую траву, которую она ему протянула. Он склонял голову, чтобы она могла почесать ему уши, и шевелил ими, словно отвечая на ее шепот. Если она прекращала чесать раньше, чем конь уставал, он тыкал мордой между ее лопаток, когда она отворачивалась. Они оба чувствовали себя виноватыми. Синтия боялась, что Странник придет в ярость, если увидит, что она пытается подружиться с его конем. Он так дорожил Мраком! А Мраку казалось, что он предает доверие Странника. Когда они оставались вдвоем, он всегда оглядывался по сторонам с какой-то странной хитринкой в ласковых карих глазах. А теперь он погиб из-за жадности Странника. Синтия прижалась лицом к шее лошади и зарыдала в грубую гриву. Это было отмщение, но как же горек был его вкус!

Разбирающая Дом потрепала ее по плечу, пытаясь утешить. Потом, чтобы догнать остальных, она натянула уздечку, наброшенную петлей на нижнюю челюсть лошади, и ударила пятками по ее округлым бокам.

Отряд широким веером растекся по холмам, следуя за Пахаюкой и гороподобной Хах-ки, Заслоняющей Солнце, — его первой женой. Синтия откинулась назад, вжавшись в теплое округлое тело приемной матери. Она почувствовала, как Разбирающая Дом обняла ее своими короткими руками и направила Кроличьи Уши в облако пыли, поднятое спасающимися жителями деревни.

К тому времени, когда они нашли новое место для стоянки, было уже слишком темно, чтобы ставить типи. Обычно на то, чтобы натянуть шкуру на шесты и начать варить бизонье мясо, много времени не требовалось. Но на этот раз пожитки были набиты в мешки в полнейшем беспорядке или разбросаны По многим милям диких земель, а у некоторых и вовсе не оказалось вещей, необходимых для установки типи. Предстояло меняться, одалживать, делиться и помогать друг другу, пока не удастся все заменить.

Здесь земля была ровнее, и на ней густо росли агавы и опунции, изредка встречались мескитовые кусты. На горизонте виднелись утесы со срезанными вершинами. Они возвышались задумчивыми черными громадами на фоне сереющего неба. На первый взгляд место казалось мрачным и негостеприимным, но вдоль края лагеря тянулся овраг. Он весь зарос диким виноградом и сливовыми кустами, а по дну бежал холодный ручей. Повсюду виднелись следы присутствия бизонов, и некоторые мужчины уже готовились с утра отправиться на охоту. Пахаюка говорил, что на такой огромной территории всегда можно найти подходящее место для лагеря. О том, чтобы остаться у берегов вздувшейся реки, не могло быть и речи. Вода, слишком грязная и мутная для питья, билась о новые берега, словно дикий зверь о прутья клетки.

Под черным небом трепетали огни костров, возле которых собирались семьи, чтобы перекусить тем, что удалось откопать среди собранных в панике пожиток. Синтия дрожала на ночном ветру, перебирая седельные сумки в поисках накидки из кроличьего меха. Она посмотрела на Потока — его лицо было освещено костром. Обычно неугомонный, он неподвижно сидел, выпятив нижнюю губу, и пялился в одну точку. Скупые слезы оставили дорожки на грязном лице. Рассвет просто смотрел в пламя, а Разбирающая Дом и Черная Птица тихо разговаривали между собой. Наверняка они говорили о гибели Странника, но Синтия и слышать об этом не хотела. Она не собиралась его оплакивать, словно в нем было что-то особенное… Но события дня кружились в ее голове, как в калейдоскопе, и в центре его было тонкое высокомерное лицо Странника. Неужели из-за того, что она желала ему смерти, теперь он станет преследовать ее?

Всеобщее уныние нарушило появление Имени Звезды, которая тихо возникла из темноты и села у костра. Она обходила грязный лагерь, справляясь о многочисленных друзьях, и не досчиталась двоих.

— Ха-ицка Нокона? Где Странник? — спросила Имя Звезды.

— Знахарка болела. Он пытался ее спасти. Мы не знаем, живы они или нет. — Разбирающая Дом склонила голову и уставилась в костер. По ее щекам катились слезы. Синтия, шарившая рукой в седельной сумке, застыла. Она поняла большую часть сказанного Разбирающей Дом.

— Знахарка была в своем типи, когда зашел Странник?

— Да. — Разбирающая Дом едва могла говорить, и ее тихий голос дрожал. — У нее была трясучая. Странник сказал Паха-юке, что привезет ее. Теперь их обоих нет.

Синтию вдруг охватил озноб, и дело было не только в ночной прохладе. Странник и Знахарка погибли! И он не был вором…

— Нет… — прошептала она по-английски. — Прости, Странник. Я не знала…

От стыда слезы становились еще горше. Она вспомнила застенчивую улыбку, с которой он отдал ей плетенку, сделанную из ремня. «Знаешь, а он не такой и плохой…» И она вспомнила Знахарку в тот день, когда они вместе отправились собирать травы. Они бродили по холмам и оврагам вокруг лагеря, увлеченные поиском. Знахарка, казалось, совсем не думала о времени. Оно для нее просто остановилось. Во всем мире оставались только они вдвоем, а поиск трав был единственным важным делом. Она вспомнила, как присела на корточках над крошечным, нежным растением, ощупывая его листья, пока Знахарка пыталась объяснить, какими свойствами оно обладает и как его использовать. Потом они долго сидели, рассматривая черного жука, переливавшегося всеми цветами радуги. Он, погруженный в свое занятие, терпеливо катил перед собой шарик навоза.

— Навозный жук может показать, в какой стороне стадо бизонов.

— Но как, каку, бабушка?

Знахарка слегка щелкнула ногтем по рогам жука.

— Его рога показывают направление.

— Почему?

— Некоторые говорят, что он владеет сильным волшебством. Но я думаю, что он, наверное, просто ближе к земле и раньше нас слышит топот бизонов. А ты как думаешь? — Она озорно улыбнулась Синтии, отчего морщинки на ее лице стали еще заметнее.

Теперь, куда бы Синтия ни шла, она внимательно изучала все вокруг.

— Наблюдай за животными. Смотри, что они едят, — учила ее Знахарка. — Они знают, что лечит.

Синтии казалось, что раньше она ничего в мире и не видела, и чем больше узнавала от Знахарки и Разбирающей Дом, тем чудеснее становился мир вокруг. И вот теперь в ее жизни возникла пустота. Синтию знобило. Она вытащила из сумки кроличью накидку и завернулась в нее. Потом нашла куклу Ищущей Добра и прижала ее к себе, одной рукой продолжая удерживать накидку.

— Пойдем, Имя Звезды. Надо найти Ищущую Добра. — Ей нужно было двигаться, что-то делать, лишь бы не сидеть в печали и не думать о том, как несправедлива она была к Страннику.

Вдвоем они отправились бродить среди людей, собравшихся у костров. Девочки то и дело спотыкались о сваленные вокруг вещи и веревки. В лагере Пахаюки редко бывал беспорядок, но сегодня все казались слишком подавленными, чтобы обращать на это внимание. Они оплакивали Знахарку и Странника, но пока тихо, не зная об их гибели наверняка. Они понимали, что если кому и было по силам справиться с волной, так это Мраку. Поэтому люди выжидали, прежде чем полностью предаться скорби.

Ищущая Добра, я нашла твою куклу. — Синтия протянула девушке промокшую игрушку.

— Мое сердце радо ей, малышка. Положи ее туда, к моему седлу.

Ищущая Добра сидела вместе с Заслоняющей Солнце и Тоса-Амой, Серебряной Капелью, — другими женами Пахаюки. Для троих младших детей Пахаюки Ищущая Добра жарила на огне пасту из толченых ягод, смешанных с жиром. Она протянула палочку Пыльной, которая пальцами собрала с нее пасту и попробовала. Она застенчиво улыбнулась — и это была единственная улыбка на всех. Коренастый семилетний сын Пахаюки Хайста Амавау, Яблочко, и дочь Кесуа, Неуживчивая, свои порции уже съели, и их рты блестели от жира. Жареные ягоды были не хуже любых сладостей, и девочки смотрели голодными глазами, как Ищущая Добра снова набирает пасту на палочку.

— Следующая порция будет ваша, сестренки.

— Ищущая Добра, а Знахарка и Странник вернутся?

Синтия была почти уверена, что если задавать этот вопрос достаточно часто, то кто-нибудь ответит «да» и так оно и будет.

— Не знаю, малышка. Странника и Знахарку оберегают очень сильные духи. А Мрак — лучший конь, которого я когда-либо видела. Доверимся их силе.

Ищущей Добра было больно видеть скорбь в глазах девочек, и она похлопала ладонью по покрывалу рядом с собой.

— Садитесь сюда. Я расскажу вам, откуда у Ахтаму, кузнечика, такое прекрасное зеленое одеяние. Он ведь когда-то был серым.

Кроме Синтии, эту историю знали все, но это не имело значения. Сидевшие у костра придвинулись поближе, чтобы послушать, — даже Заслоняющая Солнце и Серебряная Капель.

Лагерь, освещенный кострами, был на удивление тих. Редко случались такие ночи, чтобы не стучали барабаны и не звучали песни или чтобы мужчины не хвастали своими подвигами и не кричали за игрой в кости.

Иногда какой-нибудь юноша игрой на флейте, под аккомпанемент тоскливого собачьего воя, признавался в любви девушке. Но сегодня было слышно только Стареющего, который лежал на спине посреди прерии, распевая попеременно то высоким, то низким голосом свои шаманские заклинания.

На одном из плоских утесов, словно отвечая ему, подхватил песню койот. Его силуэт резко выделялся на фоне полной луны.

Устраиваясь на ночлег, девочки легли рядом, завернувшись в одну накидку. Они втянули головы, словно черепахи, спасаясь от жужжащих комаров. Звон насекомых смешивался в памяти Синтии с грохотом воды и отчаянным ржанием Мрака. Снова завыл койот, и она про себя спросила у него, что случилось с ее друзьями. Уж койот-то должен знать. Рассвет говорил, что койоты умеют предсказывать будущее. Но она так и не поняла, что он ответил…

В конце концов поднявшийся ветер разогнал комаров, и Синтия высвободила голову из-под накидки. Она перевернулась на другой бок и обняла рукой тонкую гладкую талию подруги. Прижавшись щекой к лопатке Имени Звезды, она позволила ровному дыханию девочки убаюкать себя.

Она еще спала, когда с первыми лучами солнца проснулся Орел. Он оседлал своего пегого жеребца, собрал припасы и двух вьючных лошадей и отправился навстречу восходу. Он уехал на поиски своего друга, полный мрачной решимости найти его живым или привезти его кости в мешке из оленьей кожи, который взял с собой.

Синтия закашлялась, задыхаясь от клубов пыли, летевшей в лицо. Пыль оседала повсюду — ее облако неотступно следовало за всадниками. Хорошо еще, что они ехали впереди остальных. А каково тем, кто тащится позади? Колонна, петлявшая среди холмов, растянулась больше чем на милю. Глаза и нос горели, иссушенные горячим ветром. Губы словно были покрыты мелкими опилками, а кожа на руках и ногах растрескалась и, став похожей на шкуру аллигатора, шелушилась и осыпалась сухими хлопьями. Зонтик! Она бы все отдала за зонтик, чтобы укрыться от солнца. Синтия, как обычно, ехала верхом на старом муле, стирая голые бедра о его облезлую спину.

Начиналась поездка весело — ни дать ни взять парад или цыганский табор в цирке. Поток и его приятели с дикими криками носились вдоль колонны. Они вспугивали мелкую живность, засевшую в кустах, — птиц, кроликов и мышей — и стреляли по ним из игрушечных луков. Мальчишки постарше устраивали скачки, имитируя атаку на спящих врагов. Шесты волокуш, нагруженных одеждой, скарбом и сплетенными из ивовых прутьев корзинами для маленьких детей, громыхали по каменистой земле. Собаки постоянно грызлись между собой, и ехавшие рядом с азартом делали ставки на исход этих стычек.

Женщины, передвигавшиеся на лошадях по три-четыре в ряд, обменивались сплетнями. Их младенцы лежали в длинных, отделанных бахромой люльках, подвешенных к лукам седел. Две дощечки, образовывавшие треугольное основание люльки, выступали дальше головы младенца и были заострены на концах. Даже если бы люлька упала, эти концы, воткнувшись в землю, могли защитить голову ребенка.

Синтия завидовала четырех-пятилетним — они беззаботно сидели на невысоких, упитанных и спокойных лошадках, выставив свои короткие, пухлые ножки. Во главе колонны женщин ехала Заслоняющая Солнце — первая жена Пахаюки. Она всегда занимала завидное место впереди, где было не так пыльно. Кроме того, такое положение давало возможность выбрать лучшее место на новой стоянке. Оспаривать у нее это место не решился бы никто, даже не будь она любимой женой Пахаюки, — в ней было три сотни фунтов веса, и в дружеских объятиях она легко могла переломать ребра даже мужчине. Нести ее было не по силам ни одной лошади, и она путешествовала на специально изготовленной волокуше. Вот и сейчас Заслоняющая Солнце ехала спиной вперед, размахивая руками и задавая тон беседе. Сегодня она выглядела мрачной, но обычно ее глаза лучились весельем, если, конечно, удавалось их разглядеть в складках лица.

Пахаюка, бывало, жаловался, что за новыми платьями для первой жены приходится обращаться к Разбирающей Дом, которая лучше всех в племени шила покрышки для типи. Но именно Заслоняющая Солнце прислуживала его гостям и возила при переездах его щит и копье. И она всегда ставила типи для гостей рядом со своим собственным.

Воины ехали раздельно — кто сзади, кто по бокам, кто впереди, — и их луки и копья всегда были наготове для защиты семей. Мужчины никогда не возили ничего, что могло помешать им пользоваться оружием. Повсюду непрерывно раздавался перезвон и стук колокольчиков, котелков и металлических украшений на поводьях. Перья и ленты развевались на ветру, а длинная бахрома на одежде и сбруе колыхалась в такт бегу лошадей. Для Народа не было большего счастья, чем ехать верхом, и вся их одежда и снаряжение были сделаны так, чтобы лучше всего смотреться в движении. Спины некоторых боевых коней были покрыты ярко раскрашенными бизоньими шкурами — варварским подражанием попонам испанских конкистадоров. Это придавало процессии почти придворную пышность. Но Синтия уже так привыкла к этому, что задумывалась больше о неудобствах, чем о романтической красоте происходящего.

— Почему Народ так часто переезжает?

Разбирающая Дом озадаченно посмотрела на девочку:

— Мы должны переезжать.

— Но тоси-тиво, белые, не переезжают раз в несколько дней, как мы.

Синтия выпалила это, не подумав, но для Разбирающей Дом, похоже, между голубоглазой дочерью и белыми людьми не было ничего общею.

— Белые люди не знают, как нужно жить. Рассвет рассказывал, что они колют Мать-Землю острыми железными палками и убивают ее. Они срубают все деревья, не только те, что нужны им для жилья. И они позволяют своим лошадям съесть всю траву, а потом выращивают для них новую и кормят их только семенами. Поэтому лошади не могут быстро бегать. Народ никогда не смог бы так жить.

— Но Народу и не надо было бы разрывать грудь Матери-Земли. Почему мы не можем жить и охотиться на одном месте?

— Нет причины оставаться на одном месте.

— Мне нравилось там, где мы остановились в прошлый раз. Я хотела бы оставаться там подольше. Там было красиво.

— Надуа, но и в следующем месте тоже будет красиво. Пахаюка всегда выбирает красивые места. Их здесь много, и мы можем полюбоваться каждым из них, а позже вернуться и любоваться ими снова. Да и животные не остаются на одном месте, особенно если на них охотятся. Приходится переезжать, когда они уходят. К тому же, если бы ты хоть раз с приходом весны почуяла запах большого зимнего лагеря, ты бы не стала спрашивать, зачем мы переезжаем. Такое множество людей и животных оставляет целые горы нечистот. И врагам будет легче найти нас, если мы будем оставаться на одном месте.

Была и другая, невысказанная причина, почему Синтия хотела задержаться на старом месте. Она все еще лелеяла слабую надежду, что семья сумеет найти ее и освободить или выкупить. Но теперь она хотела этого скорее из чувства долга, чем из желания покинуть приемную семью.

Она подумала о брате Джоне — где он?

— А мы встретим когда-нибудь другие племена Народа? — Неужели она осмелится упомянуть о Джоне? — Я хотела бы повидаться с братом.

— Твой брат в племени Старого Филина. Мы с ними увидимся. Мы будем вместе зимовать.

Зимовать? Но ведь еще только июнь. Интересно, как поладят между собой Джон и Поток? Они во многом похожи. Может быть, эти двое и она с Именем Звезды могли бы убежать вместе. Она попыталась представить себе, какой прием ожидает их в форте Паркер. Потом отбросила эту мысль и начала потихоньку клевать носом, засыпая верхом на муле. Позади каравана, в самом конце вереницы всадников, ехал Бизонья Моча, отмечая камнями их путь.

Синтия сидела в тени тополя и выстругивала изогнутую клюшку для шинни, очень похожую на ту, которой она пыталась отмахиваться от Разбирающей Дом, Имени Звезды и Знахарки в то первое утро в их типи. Теперь она знала, что это такое, и делала клюшку для себя. Она срезала длинные завитки стружки и полировала дерево, время от времени разглядывая, не нужно ли подправить ее еще где-нибудь. Рядом с обиженным видом сидела Имя Звезды — ей не позволяли играть в шинни с девочками и женщинами постарше. Но долго дуться было не в ее характере.

— Ищущая Добра, осторожно! — Она вскочила и принялась размахивать руками.

Но Ищущая Добра уже сделала шаг в сторону, уклоняясь от удара, который мог бы ее искалечить, если бы пришелся по коленям. Большинство обитателей лагеря выстроились по краям поля длиной ярдов в сто. Они подбадривали любимые команды и охотно делали ставки. Стоял оглушительный шум — два десятка игроков кричали друг на друга, размахивая клюшками в лучах солнца.

Каждая из команд пыталась перебросить приплюснутый мяч из оленьей кожи поближе к воротам соперника. Набитый волосом мяч цвета окружающей пыли был размером с небольшое ядро. Синтия не могла усидеть на месте и кричала, стоя вместе с Именем Звезды.

— Посмотри на Разбирающую Дом! Беги, пиа, беги! Бей! — Она прикрыла глаза руками. — Не могу на это смотреть, Имя Звезды. Там точно кого-нибудь убьют.

— Еще никого из нашего племени не убили во время игры в шинни, — буднично отметила Имя Звезды, не отрывая взгляда от происходящего. — Но в прошлом году одна женщина погибла. Наша команда тогда играла против племени Старого Филина. Я сама видела.

— Погляди, как бегает Разбирающая Дом, Имя Звезды! Никогда не думала, что она умеет так быстро бегать.

— Она хороша. Но моя мама лучше.

Вообще-то, обе женщины были почти равны, но стоило Черной Птице выйти на поле, как от ее обычной застенчивости не осталось и следа. Она бегала, кричала и, казалось, была готова убить любого, кто окажется между ней и этим куском оленьей кожи. Позади девочек, отчаянно пытаясь выкусать кишащих блох и тяжело дыша в скудной тени, сидела новая шелудивая подружка Синтии. Собака учуяла добрую душу и теперь не отходила от девочки ни на шаг.

— Как мы ее назовем? — Синтия знала, что имя имеет большое значение, но не была уверена, что это распространяется и на собак.

— Не знаю. Почему бы не назвать ее просто Собакой? — Похоже, Имя Звезды не считала это решение таким уж важным.

— Собакой?

— Конечно. Так каждый будет знать, как ее зовут, даже если ему этого не говорить. А когда придумаем имя получше, тогда и назовем ее по-другому.

Что ж, пусть будет Собака.

Разбирающая Дом оказалась права: Пахаюка нашел для лагеря еще одно прекрасное место. Семь десятков типи его племени рассыпались по гостеприимной тополиной роще вдоль чистого глубокого ручья. Он бежал по долине шириной мили в полторы, среди высоких зубцов холмов, возвышавшихся по обе стороны. Неутоптанная трава доходила до пояса, и довольные лошади паслись, выбирая самые сочные листья. Игровое поле занимало значительную часть ровного дна долины, которое не было занято лагерем и пастбищем.

На мгновение Синтия отвлеклась от происходящего и заметила какое-то движение в дальнем конце долины. Неужели рейнджеры? Сердце отчаянно заколотилось. Наконец-то за ней пришли! Что делать? Закричать? Пробраться к ним, чтобы попросить не нападать на ее друзей? Она попятилась в сторону от Имени Звезды, вглядываясь в дрожащий воздух и пытаясь разглядеть происходящее. Четыре лошади свернули на извилистую тропу и медленно пошли по дну долины. Когда они подошли ближе, девочка узнала гордого вороного коня с трепещущим длинным хвостом.

— Имя Звезды, набоне, гляди! — Голос Синтии перекрыл шум игры.

Игра тут же прекратилась и превратилась в забег — участники побросали клюшки и бросились навстречу всадникам.

Первым с уверенным и важным видом спокойно ехал Орел. За ним шли вьючные лошади с наскоро сделанной волокушей и носилками. На носилках лежала Знахарка. Взгляд ее был пуст, а лицо словно натерто золой от утреннего костра. Замыкал процессию Странник. Пахаюка пустился галопом им навстречу на своем огромном гнедом, некогда бывшем гордостью мексиканского ранчеро. Подскакав к Страннику, не слезая с лошади, он сграбастал его своими медвежьими лапами.

Странник, задыхаясь, рассмеялся:

— Ара, дядюшка, довольно благодарности! Ты же меня убьешь!

— Странник, сынок! Мы так боялись, что вы с моей сестрой погибли!

— Я же сказал, что привезу ее. Не стоило так беспокоиться.

Знахарку затрясло — начался новый приступ лихорадки.

Малярия ослабила ее, и женщина оказалась беспомощной, когда начался потоп. Страннику удалось спасти только самое ценное. У его седла висела сумка со снадобьями, ради которых к ней съезжались люди из всех уголков Земли команчей. Серебряная Капель и Ищущая Добра отвели ее коня к деревне. Они отвезли ее не к шумным, людным типи Пахаюки, а к ее сыну. Так Знахарка стала жить с Рассветом и Разбирающей Дом, а Синтия снова стала ее внучкой.

Кровь в висках Синтии стучала в такт барабану, стук которого не прекращался уже много часов, как и ее головная боль. В типи было не продохнуть от жары, вони и дыма. Но хуже всего был голос… как там его? Как его зовут? Синтия всегда старалась его избегать. В доброе расположение духа этого раздражительного старикашку была способна привести разве что сладкая лесть Имени Звезды. Только ей было под силу вызвать беззубую улыбку, от которой его лицо становилось похожим на маску живого мертвеца с ввалившимися щеками и мелкими складками кожи вокруг глаз.

Сейчас он был по обыкновению гол, если не считать грязной, засаленной набедренной повязки, которая каким-то чудом держалась на его тощем теле. Повязка мешком болталась на его тощей заднице, открывая жилистые бедра и выставляя напоказ мешочек для амулетов, который он хранил в безволосой промежности. Набедренная повязка держалась на честном слове, и Синтия беспокоилась, как бы она не свалилась от таких прыжков. Если бы повязка свалилась, она ни за что не удержалась бы от смеха. И тогда все разозлились бы на нее.

Его голос скрипел, словно шлифовальный камень, и с каждым часом становился все более грубым. Пение его было примечательно разве что монотонностью и напоминало звук какого-то механизма, отчаянно нуждавшегося в смазке. Бедная Знахарка! Разве это ей поможет?

Стареющий — вот как его зовут! Она вспомнила, как Имя Звезды изображала его, втянув щеки и треща, будто сойка. Похоже, Стареющий был в лагере кем-то вроде шамана, и теперь он терзал Знахарку. Почему она не могла сама исцелить себя, если владела такой сильной магией, как считали все вокруг? Может быть, ее магия работала только на других? Или только тогда, когда она сама была полна сил? Напряжение и тревога, царившие в лагере, только усиливали беспокойство Синтии за Знахарку. Она склонила голову и зашептала молитву, прося Господа пощадить добрую женщину.

Разбирающая Дом внесла охапку зеленых можжевеловых веток и бросила их в огонь. Иглы, разбрасывая снопы искр, затрещали, словно множество крошечных хлопушек. Клубы ароматного дыма устремились к верхней части типи. Стареющий дул на Знахарку, обмахивая ее веером из пяти орлиных перьев. Его помощник, угрюмый мальчишка, продолжал колотить в барабан, и казалось, что этому стуку и заунывному пению старика не будет конца. Синтия могла бы выйти из типи, но боялась, что в ее отсутствие произойдет что-нибудь ужасное.

Через шесть часов лихорадка прекратилась, и на спокойном морщинистом лице больной заблестели капли пота. Старик собрал свои вещички, кивнул барабанщику, выскочил из типи, торжествующе размахивая руками перед собравшимися, будто циркач, под аплодисменты покидающий манеж. Рассвет вышел следом за ним, чтобы расплатиться за лечение и получить указания — кое в чем лекари разных народов мало отличались друг от друга.

Разбирающая Дом занялась приготовлением ужина, и в типи воцарилось благословенное спокойствие. Синтия подползла к ложу Знахарки, встала на колени и уставилась в неподвижное лицо. Когда старуха открыла глаза, в них замерцали золотые искры, словно крошки пирита — «золота дураков». Девочка утерла пот с мягкой кожи, натянутой на высоких скулах, словно пергамент, и убрала с высокого лба бабушки намокшие пряди волос. Знахарка улыбнулась и протянула тонкую, все еще дрожащую ладонь. Синтия взяла ее в одну руку и накрыла другой, ощущая, как быстро бьется пульс на тонком запястье.

— Хи, каку, ней матаойол? Как ты, внучка, моя малышка? — Это были первые слова, которые Знахарка произнесла с того утра, как ее, дрожащую, словно верхушки деревьев на ветру, уложили в постель.

— Ней чат, каку. Хорошо, бабушка, — Синтия… нет, Надуа уловила ритм речи Народа.

А с течением дней она уловила и ритм его жизни.

День выдался серым, точно потемневший от времени ружейный ствол, и необыкновенно холодным для начала июля. Надуа сидела рядом с Именем Звезды, укрывшись накидкой из кроличьих шкурок. Девочки завороженно наблюдали за изысканным танцем языков пламени небольшого костра. Редкие капли дождя, случайно попадавшие в отверстие для дыма, с шипением испарялись, падая на землю.

Снаружи стихия взяла жилище в осаду. Стук дождя, налетавшего с порывами ветра на стены, напоминал грохот тысячи кулаков, от которого содрогался воздух внутри типи. Градины размером с яйцо дрозда отбивали на туго натянутой шкуре барабанную дробь, заглушаемую пушечными залпами громовых раскатов, гулко разносившимися над холмами. Неистовый ветер разгонял косые струи дождя и швырял о землю с такой силой, что они тут же расплескивались множеством мелких капель. Густой травяной ковер в долине не давал земле впитать всю воду, и она широкой рекой разливалась вокруг типи, которые, казалось, плыли по безбрежному морю.

Узкая канава, вырытая вокруг типи, уже давным-давно переполнилась. Постели и пожитки оттащили подальше от стен, чтобы спасти от тонких струек воды, настойчиво пробивавшихся из-под кожаного полога, натянутого вдоль стен и привязанного к шестам типи на высоте около шести футов. Он укрывал пол и отводил наружу воду, попадавшую в дымовое отверстие. На полу в центре типи было сухо, и дети сидели на коврах из бизоньих шкур, подшитых толстой ворсистой шерстяной тканью.

Когда усиливающийся ветер пригнал клубящиеся серые тучи, Надуа вышла наружу вместе с Совой, чтобы закрыть дымовое отверстие. Ревущий порыв ветра резко взметнул концы ее набедренной повязки, и первые огромные ледяные капли обожгли непокрытую голову и плечи. Надуа еле сладила с одним из двух восемнадцатифутовых шестов, прикрепленных к напоминавшим крылья клапанам в верхней части типи. Вместе с Совой они закрыли клапаны — так старик поднимает воротник куртки к подбородку, чтобы укрыться от ветра. Шест извивался и качался в руках девочки, пока она не поставила его на место. Она потрясла его, чтобы убедиться, что тот прочно стоит на своем месте. Сова управилась со своим шестом быстрее, но сообразила, что предлагать помощь не стоит. Для ребенка, девять лет своей жизни растратившего впустую среди белых, Надуа нагоняла сверстников очень быстро, и это вызывало у Совы искреннее восхищение.

Они отодвинули тяжелую шкуру, закрывавшую вход, и шагнули через низкий порог в теплое типи. Грузы в нижней части шкуры не давали входу открыться даже на ветру. Внутри было сумрачно и сухо. Мать Совы, Смеющаяся, протянула Надуа ломоть жареной тыквы. Во время последней поездки она выменяла ее (заодно с кукурузой и табаком, которые служили основной целью торговли) у тухканай или уичита, живших милях в трехстах к северо-востоку. Горячая мякоть тыквы была сладкой и нежной. Надуа обглодала корку дочиста, кинула ее в огонь и вытерла руки о набедренную повязку. Теперь она была готова слушать Дающего Имена. Не отрываясь от изготовления боевой стрелы для Странника, Дающий Имена вел рассказ о том, как когда-то давным-давно Нерменух, Народ, отделился от своих братьев — шошонов.

В типи стоял полумрак, но деду Совы было все равно. Катаракта медленно ухудшала его зрение, с каждым годом все больше разрастаясь, пока не затянула зрачки плотной молочно-белой пленкой, закрыв их полностью, как облака закрывают луну. Он говорил, что чувствует себя так, словно уже находится в мире духов, окруженный смутными очертаниями и бесплотными голосами. Лицо его временами бывало таким спокойным и задумчивым, словно он и в самом деле общался с невидимыми духами.

Дети любили играть с ним в «Угадай, кто?», потому что ему не надо было завязывать глаза. Они садились в ряд, вытянув ноги перед собой, а Дающий Имена по очереди ощупывал их. Выбрав одного из детей, он поднимал его, перекидывал через плечо так, что голова свешивалась вниз, и начинал расхаживать по кругу, пока другие задавали его пленнику вопросы: «У тебя есть седло? У тебя есть конь? У тебя есть кукла?»

Когда Дающий Имена узнавал жертву по голосу, остальные бросались на него и угрожали съесть. Они безжалостно щекотали его до тех пор, пока все не валились на землю от смеха. Надуа попыталась научить других играть в жмурки, но эта игра таким успехом не пользовалась. Наверное, из-за того, что никого не надо было щекотать.

Сейчас же Дающий Имена изготавливал длинную и тонкую смерть, поющую в поисках жертвы. С помощью Совы он по-прежнему лучше всех в племени умел делать стрелы, вырезая их на ощупь огромными крепкими руками. Иногда Надуа помогала Сове натянуть шнур, вращавший похожий на лук станок, которым старик правил древки стрел. Но только Сове дозволялось счищать с них неровности старым куском пемзы, хранившимся в семье долгие годы и уже почти совсем истертым. Связки зеленых кизиловых веток на разных стадиях подготовки лежали грудами вокруг типи или были развешаны на концах шестов, служивших ему опорой, и дым, проходивший сквозь ветки, высушивал их и убивал сидевших в них насекомых.

Закончив древко, Дающий Имена смазывал жиром почти незаметные неровности и протаскивал его через два куска камня с бороздками, скрепленные между собой так, чтобы они образовывали цилиндрическую форму. Убедившись, что древко получилось настолько ровным, насколько это возможно, и заострив его должным образом, старик кончиками пальцев вставлял его в круглое отверстие костяного диска и протягивал сквозь него. Острый шип, торчавший из края отверстия, прорезал канавку вдоль стрелы.

На каждом древке Дающий Имена делал четыре такие канавки. Две получались прямыми, а две другие он изгибал, поворачивая запястье, когда протягивал древко через диск. Потом Сова раскрашивала эти канавки: прямые — в черный цвет, а спиральные — в красный. Канавки не давали стреле изгибаться и изображали путь, которым она должна лететь со скоростью молнии. По ним же стекала кровь, ослабляя жертву.

Затем древко натиралось до блеска, но и тогда работа была еще далека от завершения. Не хватало перьев и острия. Наконечники для стрел индейцы с огромным трудом вырезали из железных обручей от бочек и из прочего металла, добытого у белых. Их заостряли с помощью напильников, выменянных у торговцев-команчеро, а потом закаляли, нагревая в огне и бросая в холодную воду. Времени на изготовление таких наконечников уходило больше, чем на старые кремневые, но они были прочнее и острее, а если повезет, то можно было купить у торговцев и связку готовых. За дюжину таких наконечников, обходившихся торговцу в шесть центов, он получал от индейцев бизонью шкуру.

На стрелах, сделанных для Странника, Дающий Имена наносил три красных полоски у основания древка. Это был своего рода герб — знак, отличавший его стрелы от других. У каждого воина имелся свой знак. Наконечники боевых стрел располагались перпендикулярно к углублению на конце древка, которым стрела накладывалась на тетиву. На охотничьих стрелах — параллельно углублению, чтобы проходить меж ребер бизона. Дающий Имена делал боевые стрелы с неплотно насаженными зазубренными наконечниками. Попав в тело, такой наконечник отделялся от древка и застревал в ране так, что его было трудно вытащить, не разорвав плоть.

Воин обычно имел при себе сотню таких стрел и старался стрелять со скачущей лошади с такой скоростью, чтобы хотя бы одна из них была в воздухе. Хорошая охотничья стрела, пущенная опытным лучником, могла пробить бизона насквозь с расстояния десяти — пятнадцати ярдов.

Стрелы Дающего Имена отличались тщательностью изготовления и узкими канавками, окрашенными в красный и черный. Его стрелы всегда вонзались в цель перьями вверх — это означало, что они идеально уравновешены. Дающий Имена мог приносить пользу до тех пор, пока его силы не иссякнут, а руки, изъеденные артритом и напоминающие ветви старого мескитового дерева, не начнут дрожать. Или пока Сова не выйдет замуж и не покинет его — тогда некому будет собирать кизиловые ветки и крутить станок.

Молодежи до таких умений не было дела. Они и думать не могли ни о чем, кроме неуклюжих, уродливых элла-кона — огненных палок белых людей, хоть из них и нельзя было стрелять так же далеко, точно или быстро, как из лука. Один выстрел — и вся дичь на многие мили вокруг разбежалась в испуге. К тому же они постоянно заедали, взрывались и обращались против своих владельцев. У Тощего Урода из-за древнего мушкета не хватало кончиков на двух пальцах. Если же порох намок, то из ружья и вовсе не выстрелишь. Да и сколько бы их ни крали индейские воины, все равно у белых ружей оставалось больше.

К тому же индейцам неоткуда было взять достаточно пороха, чтобы практиковаться в стрельбе, поэтому их ружья били далеко не так точно, как надежные луки и стрелы. Даже просто переправить порох на другой берег реки было непростой задачей. Стрелы воин мог выпустить на другой берег, а потом, переправившись, собрать. Когда-нибудь молодежь поймет, как глупо стремиться завладеть оружием, которое для них бесполезно. Дающий Имена знал, что потребность в его ремесле сохранится, когда все белые будут перебиты и их дурное влияние исчезнет, как пыль с покрышки типи под струями дождя.

Надуа, словно довольный жизнью котенок, сидела перед огнем, вслушиваясь в шум бури и наслаждаясь уютом и теплом жилища. Ее прежнее имя затерялось где-то среди полутора месяцев игр и прогулок с Именем Звезды. Теперь она сама называла себя Надуа — Греющаяся с Нами. Она была подругой и сестрой Имени Звезды, внучкой Знахарки и дочерью Разбирающей Дом. Она вслушивалась в неспешный, полный отступлений рассказ Дающего Имена.

— Радуга — это дыхание Великой Ящерицы, — рассказывал он, взмахом руки вычерчивая в воздухе дугу. — Великая Ящерица успокаивает Громовую Птицу.

И тут же его лицо превращается в страшную маску, нависающую над детьми, — грозную Громовую Птицу, охватывающую распростертыми крыльями весь мир до самого горизонта.

— Тень Громовой Птицы — огромная туча на небе, а из глаз ее сверкают молнии. Гром — это хлопки ее гигантских крыльев, а дождь выплескивается из озера на ее спине. — Рассказывая об этом, Дающий Имена понизил голос до хриплого шепота, время от времени поглядывая наверх.

Надуа задержала дыхание и наклонилась вперед, чтобы лучше слышать и понимать. Ее голубые глаза широко распахнулись от страха. Она вместе с Дающим Имена поглядывала наверх, словно ожидая увидеть в дымовом отверстии смотрящий на нее злобный, налитый кровью глаз Громовой Птицы. По спине забегали мурашки. Неудивительно, что Народ редко выходил из типи в дождливую погоду, если в этом не было необходимости.

— Заслоняющая Солнце прислала меня, чтобы навести порядок. Она говорит, мужчины повсюду разводят грязь. Мы думали, вы оба в гостях.

Ищущая Добра стояла у самого входа, оглядываясь, словно перепуганная лань, готовая обратиться в бегство. Кусок шкуры, которым она накрывала голову, валялся в лужице за ее спиной. Платье из тонкой замши намокло и обтягивало тело еще сильнее, чем обычно. Платье было простое, если не считать густой бахромы по подолу и на плечах, но Ищущей Добра украшения и не требовались. Ее густые черные волосы были заплетены в косы, обернутые ремешками. Дождь был таким сильным, что они намокли даже под кожаной накидкой.

— Странник ушел к Бизоньей Моче и Большому Луку, — ответил Орел. — Наверное, он сегодня не вернется. А я не захотел проводить день за рассказыванием глупых историй, когда на душе такое, о чем я и вовсе не могу говорить.

Орел поворошил огонь палкой, и вверх взметнулись искры и языки пламени.

— Тогда я оставлю тебя наедине со своими мыслями. Похоже, теперь ты предпочитаешь их общество.

Неподалеку снова раздался раскат грома. Ищущая Добра, вздрогнув, обернулась, чтобы подобрать накидку.

— Не выходи туда. Заслоняющая Солнце не должна была посылать тебя в такую бурю.

Он понимал, почему ее послали. Жены обычно хорошо уживались между собой, но такая юная красавица, как Ищущая Добра, не могла не пострадать от зависти и ревности другой. Возможно, Заслоняющая Солнце и сама не понимала, что несправедлива к девушке, но иных причин заставить ее выйти в такой дождь не было.

Что же до ее отношений с Пахаюкой, то Орел не мог думать об этом без ревности и гнева, сдавливающих его сердце. Огромный толстый простак Пахаюка и стройная Ищущая Добра… Она была дочерью вождя и женой вождя. Они и распоряжались ее жизнью. Как часто ей приходилось чувствовать рывки веревки, протянутой от ложа ее мужа к ее собственной постели? Что она чувствовала, оборачивая одеяло вокруг нагого тела и отправляясь к нему босиком и с распущенными волосами? Лицо Орла вспыхнуло от ярости и стыда, и он опустил голову, чтобы это скрыть.

Она наклонилась, подняла кусок шкуры и стряхнула с него капли.

— Я лучше пойду под дождь, чем останусь здесь с тем, кто меня ненавидит.

— Я не ненавижу тебя, — буркнул он, не поднимая взгляда, чтобы не смотреть ей в глаза.

Он знал — стоит это сделать, и он снова утонет в них… И тогда обещание, данное брату, Страннику, обратится в прах, ускользающий сквозь пальцы и рассеивающийся по ветру.

Некоторые вещи в жизни мужчины случаются только раз. Только раз он испытывает трепет, убив своего первого бизона, увидев, как стрела вонзается под нужным углом в крошечную точку за коротким ребром и проникает прямо в сердце, повергая наземь огромную тушу. Только раз он впервые погружает нож в тело другого человека и видит, как в предчувствии смерти стекленеют глаза обмякшего, бессильного врага.

Только раз мужчине дано впервые войти в женщину. Он не мог вспомнить, как ее звали, но хорошо помнил тот вулкан наслаждения, извержение которого оставило его опустошенным, изумленным и восхищенным перспективой заниматься этим еще долгие годы.

Он знал, что в его жизни будет только одна Ищущая Добра и что она никогда не будет принадлежать ему. Сложив руки на коленях, он сжал кулаки, чтобы удержаться и не коснуться ее. Так они и сидели молча, а снаружи стучали холодные капли дождя. Ищущая Добра дрожала от сырости.

— Иди сюда, обсушись, — сказал наконец Орел. — Никто не ждет, что ты вернешься, пока не закончится дождь. Я уже давно хочу с тобой поговорить.

Ему казалось, что он, преодолевая сильный встречный ветер, идет по узкой горной тропинке с крутыми обрывами по обе стороны. Это собственной жизнью он мог рисковать играючи. Совсем другое дело — нарушить обещание, данное брату. Надо было уйти, но ноги отказывались подчиняться.

Глядя в огонь, он скорее почувствовал, чем услышал, как Ищущая Добра молча пересекла типи и села рядом. Ее запах — запах дыма, мокрой кожи и тонкий аромат полыни — пьянил. Но Орел продолжал смотреть на огонь, несмотря на напрягшиеся мышцы и медленно нарастающую боль в паху. На мгновение он разозлился на девушку, которая заставила его это почувствовать. Потом подумал о ее ласковом лице, на котором не было и малейшего намека на высокомерие или коварство, и злость рассеялась.

— Я не ненавижу тебя. И ты это знаешь.

— Да, я знаю. — Она тоже смотрела в огонь.

— Я обещал Страннику, что не предам Пахаюку. Поэтому и избегал тебя. Видеть тебя и не иметь возможности быть с тобой — словно получить рану, которая никогда не заживет.

Он подбросил в костер еще одно полено и сделал это так, что одним концом оно оказалось в огне, — положить полено поперек костра считалось плохой приметой.

— Я должен уехать и вернуться на Столбовую равнину, к квахади.

— Нет! — Она вздрогнула и, чтобы скрыть это, подняла руку, словно собираясь распустить косы.

Она провела пальцами по волосам, распутывая их, и тряхнула головой. Длинные и влажные волосы окружили ее прекрасное лицо густым черным нимбом с золотыми отблесками от огня.

— Пожалуйста, не уезжай!

Когда Орел наконец взглянул на нее, он увидел огромные черные глаза, в которых блестели слезы. Он протянул руку, положил ладонь ей на щеку и большим пальцем вытер слезу, выступившую в уголке глаза.

— Если ты уедешь, я все равно буду любить тебя, — сказала она. — И если я не смогу быть с тобой, я буду любить тебя. А если ты женишься на другой, я все равно всегда буду твоей. Даже когда огонь погашен и засыпан пеплом, в глубине он продолжает жить и тлеет до тех пор, пока кто-нибудь не раздует пламя.

Он медленно провел ладонью по ее лицу и коснулся изгиба между шеей и плечом. Чуть задержавшись, он повел ладонь дальше, касаясь ее груди и ребер. Когда рука дошла до талии, он запустил ладонь под край накидки и повел ее уже вверх, касаясь теплой шелковистой кожи. Накрыв ладонью небольшую грудь, он принялся большим пальцем поглаживать упругий сосок и почувствовал, как колотится ее сердце и содрогается все ее тело. Последняя трезвая мысль, посетившая его, прежде чем он нежно уложил ее на одеяло, была печальна: нет у мужчины более грозного врага, чем женщина, и в поединке с ней нет для него ни защиты, ни победы, ни чести.

Рэчел Пламмер больше не могла это терпеть. Ей уже было все равно, что с ней сделают. Она понимала, что если повезет, то ее убьют, положив конец страданиям. Схватив толстое полено из охапки, которую только что притащила на собственной спине, она размахнулась изо всех сил. Удар, пришедшийся по толстому плечу, застал Авуминот, Чуть Меньшую, врасплох, и она мешком осела на землю. Кнут, которым она била Рэчел, вылетел из ее ладони и, несколько раз перевернувшись в воздухе, шлепнулся на землю. С разинутым от изумления ртом индианка завалилась на спину, прямо в горы мусора, окружавшего потрепанное, много раз залатанное типи.

Рэчел продолжала бить, пока старуха пыталась отползти, отталкиваясь руками и ногами, будто перевернутая черепаха. Полено отскакивало от головы и плеч. Лоб индианки был разбит. Кровь заливала глаза. «Двум смертям не бывать», — с горечью подумала Рэчел. Нанося удар за ударом, она ждала, что вот-вот ей проткнут спину копьем или раскроят череп топором. Интересно, каково это, когда череп раскалывают топором? Почувствует ли она хоть что-то? Во всяком случае, смерть будет быстрой.

Вокруг толпились соседи. Они смеялись и кричали, словно делали ставки в собачьих боях. Среди них стоял со своими друзьями мальчишка с каменным лицом и взъерошенными волосами. «Задай ей, Рэчел!» Кулаки Джона Паркера были плотно сжаты, и он разрывался между желанием помочь своей кузине и отречься от нее. Он почувствовал, как краска заливает лицо, и, обернувшись, к друзьям, буркнул:

— Меа-дро, идем. Что толку смотреть, как дерутся женщины?

Пятеро мальчишек гордо, словно мелкие петушки, прошествовали сквозь толпу. Миниатюрные луки и колчаны со стрелами были лихо заброшены за спину, а на поясах набедренных повязок висели веревки и мешочки с едой. Джон не оборачивался и не смотрел по сторонам. Он смотрел прямо перед собой, стараясь скрьтть боль и чувство вины и отказываясь признать, что когда-то знал белую рабыню Ужасного Снега.

За спиной Рэчел раздался смешок, и Ужасный Снег выкрутил дубинку из ее рук, вывихнув запястье. Она обернулась и, растопырив тонкие согнутые пальцы, словно когти, попыталась вцепиться в его выпученные жабьи глаза. Взгляд у нее был дикий, а изо рта вырывалось шипение. В уголках разбитых губ собирались комочки пены. Ужасный Снег выронил палку и вцепился в запястья женщины железной хваткой. Он подержал ее немного, пока она извивалась от боли, пронзившей руки, а потом оттолкнул. Споткнувшись о сломанное седло, Рэчел растянулась на земле. Когда Чуть Меньшая поняла, что ее не забьют до смерти, она издала протяжный вой, и Рэчел закричала в ответ, приподнявшись в грязи на локтях:

— Грязные дикари! Вшивые, глупые, вонючие дикари! Чтоб вам сгнить в аду!

Чуть Меньшая сложением напоминала бочонок на ножках и теперь лежала на спине, размахивая руками, не в силах подняться. Ужасный Снег поставил мать на ноги и пинком в бок заставил подняться Рэчел. Когда Чуть Меньшая решила продолжить избиение и взяла палку, Он обезоружил ее и втолкнул в типи, откуда еще долго доносились ее ворчание и угрозы, пока она, прижав к окровавленной голове грязную тряпку, в ярости гремела котелком, мешалкой и ножами. Спектакль был окончен, и соседи вернулись к вечерней трапезе.

Ужасный Снег стянул мокрые вонючие мокасины и швырнул их в лицо Рэчел. Впрочем, в сравнении с многочасовым дублением шкур или бегом босиком по колючим кустам в погоне за лошадьми, починка мокасин казалась отдыхом. Подняв обувь, она отправилась разыскивать материалы для шитья в давно не видавшем уборки типи. Внутри она осторожно двигалась вдоль самых стен, чтобы не оказаться случайно на расстоянии вытянутой руки от Чуть Меньшей.

Похоже, она переживет этот день. Ее пока еще не убили и даже не наказали. И Ужасный Снег развеселился, каким бы отвратительным ни был его смех. Невольно потянувшись к свежему ожогу на носу, она ухватилась за запястье. Ожог отдавался пульсирующей болью — это была пытка, придуманная для развлечения Чуть Меньшей и ее беспутной дочерью Тояби, Горой. Это должно прекратиться. Рэчел решила, что с нее хватит. Она согласна быть рабыней. Она согласна питаться объедками, отбросами со скудного стола семейства. Она согласна терпеть вонючее дыхание Ужасного Снега и его огромный живот, когда по ночам его толстый, уродливый, бугристый пенис вонзается в нее, разрывая сухую, нежную плоть. Но больше никаких избиений, порезов или ожогов.

Рэчел всегда была худой. Теперь же она совсем отощала. Вокруг впавших глаз багровели синяки — не только от побоев, но и от усталости и недоедания. Она ходила настоящим пугалом в одежде из лоскутов, выкроенных из семейных обносков и ненужных кусков оленьей кожи. Небрежно сшитые, они все время шлепали ее по тонким ногам. Дети преследовали ее и швырялись комьями грязи и навоза. Ее руки и ноги вечно были покрыты синяками, ссадинами и порезами, а ладони стали грязными и грубыми. Рэчел едва исполнилось шестнадцать, но выглядела она столетней старухой. Живот же ее становился все больше в ожидании второго ребенка.

Густые каштановые волосы, ее гордость, превратились в совиное гнездо. Они засалились и перепутались так, что не справилась бы никакая расческа, даже если бы она и оказалась под рукой. Мыться она отвыкла, но всю глубину своего падения она осознала в тот момент, когда поймала себя на том, что сунула в рот вошь точно так же, как это делала Чуть Меньшая. Она специально запускала себя, стараясь выглядеть как можно уродливее. После двух месяцев насилия она все еще надеялась, что однажды Ужасный Снег сочтет ее слишком отвратительной и не станет насиловать. Но это казалось недостижимым.

По крайней мере, хоть кого-то из его дружков это могло оттолкнуть. Ужасный Снег распоряжался своей рабыней очень щедро — износу ей от такого использования не было, а желающих попробовать всегда хватало. По ночам она лежала, склонив голову набок, напрягшись всем телом и плотно закрыв глаза. Она старалась дышать как можно тише, пока Ужасный Снег не закончит. И думала о Лютере, своем муже, о его костлявом теле и бледном пятнышке на затылке, где волосы уже начали редеть.

Она исполнила свой долг перед ним — родила сына и теперь была беременна вторым ребенком. А он ее бросил. Неделя проходила за неделей, но никто не пытался ее выкупить, и она все больше ожесточалась, деля вину за свои злоключения между теми, кто терзал ее, и теми, кто позволял им это делать. Она должна показать им всем. Она должна дожить до того дня, когда индейцам кто-нибудь встретится — торговец или, может быть, охотник.

Такие люди бывали в прериях. Она видела их в Индепенденсе, когда проезжала через него с семьей. Их там были сотни, и все готовились отправиться в глубь прерий. Никогда еще ей не доводилось видеть столько людей в одном месте. Они уезжали длинными караванами, группами или парами. Время от времени какой-нибудь человек со странным, диким взглядом уезжал в прерии в одиночку, ведя за собой вереницу тяжело нагруженных вьючных мулов. Прерии принимали их всех, пока последний звук не затихал в их бескрайней пустоте. Поначалу удаляющиеся всадники, казалось, увеличивались в размерах, и их очертания искажались в мерцающем мареве, поднимавшемся над землей, а потом исчезали, подобно каплям воды на раскаленной жаровне. Но они были где-то там. Их присутствие было заметно по лентам, по бусинам, по новой хлопковой рубашке Старого Филина. Они были где-то рядом. И она должна дождаться того дня, когда они найдут ее.

Ужасного Снега и его семью преследовали неудачи. Именно его лошади чаще всего погибали от болезней или оказывались угнанными ворами-осейджами. Именно его типи вспыхнуло два года назад и выгорело дотла, после чего семье пришлось с огромным трудом искать замену своему скудному имуществу. Они жили подачками и подарками других. Ужасному Снегу постоянно приходилось одалживать для охоты лошадей, и ему доставались худшие из них. Никогда ему не удавалось принести домой столько же мяса, сколько приносили другие воины. Ему так и не удалось собрать нужное количество лошадей, чтобы купить себе жену, а супружеская неверность сестры была ему постоянным укором. Он вечно бранил судьбу, ругал какого-то злого колдуна, наложившего на него проклятие. Но в глубине души он понимал, что винить в неудачах он должен только самого себя. Хотя с ним обращались так же, как и с другими, он чувствовал, что его окружает ореол позора — еле ощутимый, точно запах мяса, которое вот-вот протухнет.

Ужасный Снег с матерью, сестрой и белой рабыней жил на краю лагеря, вдали от жилищ более успешных воинов, теснившихся вокруг типи вождя племени — Старого Филина и военного вождя Санта-Аны. Ужасный Снег все время важничал, бахвалился и срывал злость на Рэчел. Только такую жизнь она и видела, находясь среди Народа. Такую жизнь и жестокость детей, безошибочно находивших слабейшего в стаде и загонявших жертву, словно волки больного оленя. Даже Джон притворялся, что незнаком с ней. Что уж тут говорить о верности других сородичей?

Тем же вечером, после драки с Чуть Меньшей, Рэчел отправилась через лагерь за лошадями. Она двигалась украдкой, чтобы никто ее не заметил и не принялся мучить. Она понимала, что всегда будет здесь чужой. Будет мерзнуть, пока остальные греются у костров. Будет одинокой, пока остальные болтают и смеются в вечерних сумерках. Будет подвергаться оскорблениям, пока другие заботятся друг о друге. Ей даже в голову не приходило ни у кого здесь просить убежища. Все они были одинаковые. Никто из них ей не поможет. Она прошла через центр лагеря и направилась к пастбищу на другой стороне. Путь ей освещал свет костров, пробивавшийся сквозь стены типи. На пастбище костров не будет, их заменит слабый лунный свет. И там не будет Ужасного Снега. Может быть, к ее возвращению он уже уснет?

Она ударилась босой ногой о камень и несколько шагов прошла вприпрыжку, разминая ступню. Сейчас, к счастью, тепло. А что она станет делать, когда наступит зима? Об этом лучше не думать. Лучше представлять, что к этому времени она уже окажется в безопасности, в доме мужа. Проходя мимо типи, в котором обыкновенно курил Старый Филин, она услышала доносившиеся оттуда мужские голоса. Послав в их адрес проклятия, Рэчел скрылась в темноте.

Образ Ищущей Добра с изуродованным багровым шрамом кончиком носа и надрезанными нежными, строптиво вздувающимися ноздрями никак не оставлял Странника. Он помнил старуху, побиравшуюся на краю лагеря, когда он был ребенком. Она жила подачками от чужих семей и платила за это тем, что сносила их презрение. Цена неверности для женщины могла быть очень высока.

Он не хотел думать о том, что Орел не сдержал слово, но в последнее время тот вел себя странно. Если бы Странник был женщиной, у него не возникло бы ни капли сомнения: женщина чует любовь и ее тайны, точно запах дождя еще до начала бури. Он же лишь понимал, что привычное поведение друга, которое было ему знакомо не хуже собственного, вдруг изменилось.

Орел стал реже смеяться. Но, может быть, он наконец-то начал взрослеть и серьезнее относиться к жизни? А еще он чаще уезжал куда-то в одиночестве. Вероятно, готовился к очередной поездке на поиски видения, которое даст ему новую магическую защиту. Такие вещи оставались строго между воином и духами и не обсуждались даже с другом или братом. Самым же тревожным было то, что вчера Орел так погрузился в свои мысли, что не заметил, как четырехлетняя Пыльная подошла к нему сзади, когда он ел. Пара пойманных орлов всегда ест спина к спине, чтобы никто не мог пройти между ними. Человек под защитой магии орла строго соблюдал этот запрет.

Странник видел однажды, как Орел в приступе слепой ярости едва не ударил человека, нарушившего это табу. Он помнил, как обеспокоен был обычно беззаботный Орел после такого святотатства. Тогда он собрал вещи и уехал на две сотни миль, к Холмам Духов, чтобы помириться с оберегающим его духом орла. А нарушитель табу предпочел уйти в другое племя, чтобы не оставаться рядом с Орлом.

Теперь Орел снова куда-то исчез. Там, где заканчивалась тень от чахлых кустов, под которыми сидел Странник, нещадно палило солнце. Под его лучами земля спекалась в твердую глиняную корку, напоминавшую тонкие хрупкие мексиканские лепешки, слишком долго пролежавшие на плоском камне возле огня. Он не раз видел их — они становились потрескавшимися и почерневшими после того, как воины отгоняли мексиканок от очага, чтобы изнасиловать и убить или взять в плен. «Интересно, жара от сегодняшнего солнца хватит, чтобы испечь такую тортилью? — лениво подумал Странник. — Наверное, да».

Неужели Орел стал его избегать? Сердце друга всегда было домом, открытым для него в любое время дня и ночи. Но теперь вход был не просто закрыт — забит наглухо. В чем бы ни было дело, пришло время ненадолго уехать. Может быть, на охоте удастся выяснить, что же гложет его брата.

— Испанец, поедешь на охоту с Орлом и со мной? Что-то здесь стало слишком шумно и слишком спокойно.

Испанец посмотрел на него с улыбкой:

— Можно.

Он вернулся к тщетным попыткам с помощью пары мелких ракушек выдернуть занозу из ладони. Жесточайший ослабил набедренную повязку и вытащил мешочек с амулетами. Порывшись в нем, он достал металлические щипцы и бросил их Испанцу, буркнувшему в ответ благодарность. Жесточайшего никто никогда не называл испанцем или мексиканцем. Если, конечно, не собирал коллекцию опасных и непримиримых врагов, в которой не хватало лучшего экземпляра.

Жесточайший не был рожден среди Народа, и если Народ об этом позабыл, то Жесточайший не забывал никогда. Мо-чо-рук, Жесточайший из Всех. Орел звал его Квасинабо Наби-ту — Змеиный Глаз. Иногда его глаза и правда не совсем походили на человеческие. В походе он был надежным воином, но на обычную охоту Странник предпочел бы отправиться без него. Впрочем, Жесточайший, наверное, все равно не поехал бы. Он редко оставался на одном месте. Только недавно он вернулся из поездки и скоро снова отправится в другое племя. Даже среди кочевого племени он был кочевником, постоянно искавшим что-то, чего не мог найти в собственной душе.

Пахаюка рассказывал Страннику, как нашел Жесточайшего много лет назад во время набега на мексиканскую деревню.

Мужчин не было — они, как и ожидалось, копались на своих полях. Но женщины дали бой.

Когда отряд подъезжал к тихой деревушке, из кустов выскочила женщина, принявшаяся кричать на бегу, чтобы предупредить остальных. Один из воинов со смехом поскакал за ней. Поравнявшись, он спрыгнул с коня. Под его весом женщина повалилась на землю, разорвав белоснежную кофту. Но все же она сумела запустить руку под юбку и вытащить нож с узким лезвием, который был спрятан в привязанных к бедру ножнах. Она вонзила нож в грудь воина по самую рукоятку, и они пару мгновений удивленно смотрели друг на друга, пока индеец не рухнул прямо на нее. Она столкнула тело с себя, зацепив рукояткой ножа разорванный край кофты, и вскочила на ноги.

Женщина была молода и красива, но друг убитого воина занес над ней топорик и со свистом опустил его. Лезвие, похожее на уменьшенный испанский плотничий топор, раскроило ее череп до плеч, и его половинки распались, расплескивая кровь. Но вскоре друг убитого пожалел о своей горячности и решил впредь быть осторожнее и сохранять голову в целости, чтобы не портить скальп. Другие воины, проезжая мимо, старались коснуться тела женщины, в знак признания ее храбрости.

Остальные тоже не сдались без боя. Когда воины, точно стая акул, опьяненных запахом крови, набросились на них, они отбивались всем, что попадалось под руку. В отчаянии одна из них швырнула во врага собственного младенца, прежде чем пасть под ударом копья. Они визжали, будто дикие кошки, царапались, плевались и колотили кулачками, пока все до последней не полегли, заливая все вокруг кровью, которую жадно впитывала пересохшая земля. Рядом с мертвыми женщинами, словно опавшие по осени плоды, лежали их дети. В деревне не осталось ни единой живой души. Тишину нарушало только редкое ржание лошадей, перезвон уздечек да тяжелое дыхание воинов.

Тут из белого глинобитного дома, напоминавшего жилище ос-землероев, донесся еле слышный плач. Высоко, на грубо оструганной балке из мескитового дерева, среди связок сушащегося красного и зеленого чили, бордовых кукурузных початков и грубых железных терок, был подвешен сверток из одеял и тряпок. Лицо завернутого младенца было морщинистое и красное, словно подбитое ватой одеяло. Он кричал и лягался, а вокруг головы его во все стороны торчали жесткие черные волосы.

Пахаюка бережно взял младенца на руки, и тот крепко схватился за его палец, а его крошечное лицо вдруг расцвело. На его щеках еще блестели слезы, пока он огромными бесстрашными глазами разглядывал раскрашенную гору, возвышавшуюся над ним.

Пахаюка привез его домой, и Заслоняющая Солнце воспитала мальчика, но Жесточайший так и не стал ничьим сыном.

«Будь он покрупнее, — подумал Странник. — Или если бы ему не сказали, что он мексиканец…» Но росту в нем было едва ли пять футов, и он знал, что не такой, как все. Всю свою жизнь он неустанно старался быть лучше и хуже, чем все остальные. Жесточайший никогда не брал пленных. В набегах он убивал всех, до кого мог дотянуться. Он никогда не улыбался, если только не был в гуще боя и по бороздке на древке его копья на его жилистую руку не стекала кровь. Быть может, он был братом ненепи — карликов-демонов ростом всего в фут, убивающих неосторожного человека крошечными луками и стрелами.

Звук рвущейся бумаги не прекращался — Жесточайший методично вырывал страницы из большой черной книги и, скомкав, швырял в лежавшую рядом груду. Вырвав последнюю страницу из книги пресвитера Джона, он ослабил шнуровку между двумя дисками плотной бизоньей кожи и принялся запихивать туда скомканную бумагу. Это было хорошее средство для того, чтобы набивать щиты. Бумага была легче бизоньего волоса и смягчала удары лучше сушеного испанского мха. Налетчики всегда старались раздобыть книги. Судя по тому, как изучали их белые, в них должна была быть и какая-то волшебная сила, что придавало им дополнительную ценность.

Такого основательного арсенала, как у Жесточайшего, не было больше ни у кого в племени, даже у Бизоньей Мочи. Не многие тратили время на изготовление двойных щитов, хоть щит и почитался почти таким же священным предметом, как мешочек для амулетов. Жесточайший никого не допускал даже до свежевания и выделки шкуры. Он терпеливо прогрел кожу с плеча старого бизона и дополнительно обдал ее паром несколько раз, чтобы она как можно сильнее сжалась и стала толще. Потом он вырезал из шкуры два круга, долго натирал и колотил гладким камнем, чтобы сделать их ровными и гибкими. Он натянул их по обе стороны деревянного обруча и скреплял сыромятными ремешками, пропущенными через пробитые в шкуре отверстия. Закончив набивку щита и зашив оставшееся отверстие, он нарисовал на лицевой стороне свое священное животное и украсил щит орлиными перьями. В непокрашенном круге уже были пробиты отверстия для широкого ремня, крепившего щит на руке. Покончив с работой, он сделал круглый чехол для хранения щита.

Вся жизнь Жесточайшего была подчинена войне даже больше, чем у обычного воина Народа. Странник в задумчивости наблюдал за ним. Каким стариком он станет? Наверное, таким же вздорным и жестоким, как Сатанк, вождь кайова. Сатанк предпочел бы умереть в бою, даже если бы для этого пришлось встать со смертного ложа и отправиться на поиски жертвы. Глядя в непроницаемое лицо Жесточайшего, он задавался вопросом, мог ли тот вообще полюбить женщину. И жалел ту, которая однажды выйдет за него.

Потом мысли Странника опять вернулись к Орлу. Раз он не может быть с Ищущей Добра, в поисках утешения он, наверное, опять завел интрижку с замужней женщиной…

Возможность уединиться в лагере Народа была большей редкостью, чем белый бизон, но ценилась далеко не так высоко. В ней не было нужды, если не считать запретных свиданий. Однако Орел и Ищущая Добра нашли крошечную укромную лощину неподалеку от лагеря. По известняковым склонам лощины струились десятки быстрых ручейков. Здесь, среди камней и кустов, благодаря мелким брызгам водопадов и тени деревьев было прохладно. Если бы деревня расположилась на открытой равнине, найти такое место было бы намного сложнее. Но и здесь их встречам придавала особое ощущение опасность попасться на глаза.

Орел уткнулся носом в тонкую шею Ищущей Добра и начал тихонько дуть на ее горло и волосы, а потом резко дунул в ухо. Она захихикала и перевернулась, закинув на него загорелую ногу. Так они лежали несколько мгновений, опьяненные ощущением соприкосновения нагой кожи. Их ноги были почти одной длины, и она, опершись на локти и глядя на него сверху вниз, щекотала его стопы пальцами. Ее волосы упали на его лицо, словно отделив их от внешнего мира плотным занавесом.

— Что ты делаешь?

Он посмотрел на нее невинными глазами и, сдув прядь ее волос с губ, ответил:

— Ты сказала тогда, что твоя любовь — словно огонь, похороненный под слоем пепла и ждущий, пока его раздуют снова. Вот я и решил подуть на угли.

Она со смехом повалилась на него, и он ощутил восхитительное тепло ее тела. Хорошо быть с женщиной! Но с любимой женщиной — ты словно в раю! Он провел руками по плавному изгибу спины и гладкой округлости ягодиц. Обхватив руками гибкий стан, он прижал ее к себе, точно одурманенный счастьем.

Она заговорила, прижавшись лицом к его плечу, и он кожей почувствовал, как двигаются ее губы:

— Голубок мой, любимый, парящий орел… Что с нами будет?

Смех вдруг сменился тихими слезами — он ощутил влагу на коже.

— Ищущая Добра, только смерть сможет нас разлучить. Обещаю, я сделаю так, чтобы мы могли быть вместе. — Он принялся успокаивать ее, поглаживая по волосам. — Не плачь.

С нами все будет хорошо. Клянусь! Ты веришь мне?

— Да, Орел, я тебе верю.

Надуа склонилась, зажав ладони между коленями, и, еле сдерживая волнение, попыталась заглянуть через плечо Знахарки, которая вот уже несколько недель усердно над чем-то трудилась, но всегда откладывала работу, стоило Надуа войти в типи. Теперь же она с загадочной улыбкой рылась в одной из коробок, сшитых из сыромятной кожи и натянутых на каркас из ивовых ветвей.

Из-под платья Разбирающей Дом она вытянула какую-то вещь кремового цвета и, встряхнув ее, подняла под перезвон крошечных колокольчиков. Это было превосходное платье, искусно сшитое из тонко выделанной оленьей кожи. Разбирающая Дом с любовью смотрела, как Знахарка приложила платье к Надуа. Даже Рассвет отложил в сторону работу и улыбнулся.

— Каку, бабушка, оно такое красивое!

— Примерь.

Надуа натянула платье через голову. Густая бахрома свисала по вороту и плечам, щекотала ноги у подола, доходившего почти до икр. На боковых швах и кокетке гроздьями были нашиты десятки маленьких металлических колокольчиков, сопровождавших каждое движение нежным перезвоном. Оленью кожу дубили и пережевывали часами, а потом коптили, пока она не стала нежной, как полотно, мягкой, как бархат, и бледно-желтой, как густые сливки. Благодаря копчению такое платье сохраняло форму, даже намокнув. И Надуа оно было впору.

Но на этом сюрпризы не закончились. Знахарка вынула пару небольших, доходивших до бедра леггинов, выкрашенных в небесно-голубой цвет и так же расшитых бахромой, колокольчиками и бусами. Подвязки, удерживавшие их чуть ниже колена, были красные, расшитые белым и синим бисером. Потом она протянула Надуа пару маленьких мягких высоких мокасин с бахромой у икр, спускающейся вдоль единственного черного шва. Когда она надела их и подвязала верх леггинов к набедренной повязке, они словно крепко обняли ее ноги и ступни. Она провела рукой по платью, разглаживая воображаемые складки.

Надуа понимала, сколько времени ушло на изготовление новой одежды для нее. Но и это было еще не все. Знахарка сняла с шеи кроличью лапку на ремешке и надела ее через голову внучки. У основания лапка была расшита затейливым бисерным узором. Знахарка подтянула ремешок так, чтобы теплая и пушистая лапка висела у ямочки на горле Надуа.

— Бабушка, только не твой амулет! Он нужен тебе самой! — Она с трудом подбирала слова, злясь на себя, что даже спустя два месяца все еще не могла многое объяснить.

— Нет, внученька. Я уже старая. У меня много амулетов. Храни его, и он будет защищать тебя, пока не вырастешь.

Надуа встала на цыпочки, обвила руками шею Знахарки, пригнула ее голову и поцеловала в щеку.

— Что ты делаешь, малышка? Хочешь съесть меня? Думаешь, как нерматека, что можешь впитать мою магию вместе с моим телом?

— Это называется поцелуй, каку. Белые люди так делают, когда любят кого-то.

— У нас это слово значит «ждать».

— В языке Народа — да, но не… — Надуа едва не сказала «в моем».

Несмотря на светлые волосы и голубые глаза, несмотря на то что она провела с ними всего два месяца, она понимала, что они полюбили ее как родную. Она предпочла сменить тему:

— Но как у тебя получилось сшить все точно по мерке, бабушка? Ты же даже не давала мне ничего примерить.

Знахарка сияла с колышка свой мешочек для амулетов. Этот мешочек был больше, чем у других индейцев, и был сделан из цельной шкурки кролика, лапка которого висела у Надуа на шее. Он был расшит лентами из красной фланели, а горловину его плотно стягивал шнур. Надуа никогда не видела, что там внутри, и боялась даже заглядывать — слишком уж большое значение все придавали своим амулетам.

Когда Знахарка развязала шнурок, из мешочка, словно заточенный в нем джинн, вырвался аромат диких трав. Она положила мешочек на Ладонь горловиной к свету костра и заглянула внутрь. Порывшись в нем другой рукой, она извлекла грязную, покрытую узелками веревку, которая раскачивалась и плясала в ее пальцах, точно живая змея. Надуа узнала тот самый ремешок, которым бабушка обмеряла ее в первое утро. Ремешок хранил все ее размеры. Во всяком случае, на ближайшие пару месяцев — она быстро росла.

Тут зашевелился Рассвет, сидевший, как обычно, скрестив ноги, на толстых бизоньих шкурах, служивших ему постелью. Он порылся в груде коробок и мешков и протянул девочке сверток из темно-синей ткани. Это было новенькое одеяло, выменянное у торговцев, которое он берег для особого случая. Потом он протянул ей маленький лук и дюжину стрел.

— Это тебе, дочка. Чуть не забыл.

— Лук и стрелы?

— Да. Я научу тебя стрелять. А для стрел я сделаю колчан. Скоро ты будешь стрелять лучше мальчишек. — Заметив удивленное выражение на ее лице, он продолжил: — Ты должна научиться всему, чему сможешь, и во всем должна добиться успеха. Мы будем гордиться такой дочерью, а ты будешь гордиться собой, что еще важнее. Нет причин не научиться добывать себе пищу и защищаться. И делать это хорошо.

Для Рассвета это была необыкновенно длинная речь. Иногда Надуа казалось, что он и вовсе ее не замечает. В конце концов, она была всего лишь маленькой девочкой. Но теперь она знала, что это не так. Следующей тихо и застенчиво заговорила Разбирающая Дом:

— Дочка, у меня для тебя тоже есть небольшой подарок.

Разбирающая Дом считала себя невзрачной, но это было не так. И уж точно она не казалась невзрачной тем, кто ее знал. У нее была особая манера говорить, прикрыв рот ладонью, словно она хотела остаться незамеченной. Свой подарок она предлагала так, будто ожидала, что от него откажутся. Надуа приняла его и крепко обняла Разбирающую Дом, обхватив пухлое тело матери насколько позволяли ее детские руки.

Подарком Разбирающей Дом оказалась прекрасно расшитая бисером сумочка из оленьей кожи с наплечным ремнем. Длинный, сужающийся к концу клапан плотно закрывался плоской латунной застежкой на шнурке. Шнурок уходил внутрь сумки и проходил через ее дно, где был плотно закреплен узлом.

Девочка развязала узел, открыла застежку и заглянула внутрь. Там она нашла сумочки поменьше с разноцветными порошками, две или три кисточки в футлярах из полого тростника, расческу из хвоста дикобраза, ремешки и ленты для кос и щипчики из ракушек. Теперь у нее было даже собственное зеркальце! Разбирающая Дом дала ей еще кое-что — куклу, сшитую из оленьей кожи, как у Ищущей Добра, но в платье, точь-в-точь походившем на новое платье Надуа, и с волосами, срезанными с головы Разбирающей Дом.

Надуа прижала к себе подарки и покрутилась на месте так, что бахрома на ее платье взметнулась вверх. Знахарка старательно пришивала в несколько слоев бахрому, которая теперь кружилась вокруг девочки, словно игривый щенок. Надуа нравилось, как бахрома щекочет руки и ноги и как звенят колокольчики.

— Пойду, покажусь Имени Звезды, Черной Птице, Ищущей Добра и Сове!

— Когда вернешься, дам тебе коробку для новой одежды.

Так Разбирающая Дом мягко напомнила девочке, что новое платье и леггины предназначены для особых случаев. Она не могла запретить Надуа носить их каждый день. Она только сказала, как следует поступить и чего требует здравый смысл, и предоставила Надуа самой принимать решение.

Надуа постояла мгновение у входа, вслушиваясь в звуки барабанов и смеха, доносившиеся с другого края деревни. По дороге к жилищу Имени Звезды она оглядывалась на типи, сквозь кремовые стены которых пробивался мягкий свет от костров. Смотрела на знакомые рамы для дубления с натянутыми на них шкурами, на сбившихся в кучи спящих собак, подергивавших лапами и поскуливавших во сне. Ее собственная собака шла следом. Девочка видела щиты, несущие караул, чтобы она и ее близкие могли чувствовать себя в безопасности.

Надуа ощутила невероятный прилив любви ко всему этому. Как она могла раньше испытывать здесь страх и одиночество? Лагерь показался ей одним большим домом, в котором каждое типи было комнатой. Стоя на тихой пыльной улице, она чувствовала себя в знакомом коридоре в окружении семьи. Она остановилась, чтобы дать боевому коню Рассвета обнюхать себя. Он пощекотал ее протянутую руку бархатными губами в поисках нежной травы, которую она обычно ему приносила. Она погладила его шею, ласково шепча ему что-то. Надуа аккуратно распутала и разделила густые пряди его гривы, вычищая репьи. Потом она встала перед конем, поднялась на цыпочках и, протянув руки вверх, стала чесать его за ушами, пока он стоял с блаженным выражением на морде.

— Тебе нравится мое платье? Мои леггины и мокасины? — Она чуть отступила, чтобы он мог получше разглядеть ее в тусклом свете звезд.

Конь всхрапнул в ответ.

— Ты прав, старый боевой конь. Они прекрасны!

Она покружилась на месте и вприпрыжку побежала к типи Имени Звезды, пританцовывая в такт перезвону колокольчиков на платье и отрабатывая шаг с пятки на носок, как в тех танцах, что она разучивала. Ей вдруг очень захотелось появиться во всем великолепии перед Странником. Показать ему, что она уже не ребенок, что она ничуть не хуже тех девушек, которые вечно глядели ему вслед большими глупыми коровьими глазами. А когда-нибудь, когда она наберется храбрости, она скажет ему, что считала его вором, и извинится за это. Когда-нибудь. Когда станет намного храбрее.

Решение поехать на охоту оказалось ошибкой. Когда Странник предложил это, Орел подумал, что идея хорошая. Это была возможность уехать из лагеря и рассеять подозрения, которые подобно грозовым тучам собирались над типи Пахаюки. Теперь же Орел жалел, что согласился. Он смотрел на друга, сидевшего у костра в сгущающихся сумерках. Странник надрезал концы стержней индюшиных перьев, обмакивал концы в клей и приматывал их жилами к древкам охотничьих стрел. Молчание пожирало их дружбу, словно Сова-Людоед, но Орел никак не мог его нарушить. Он не решался дать Страннику возможность утвердиться в своих подозрениях. Кого-то из двоих людей, кого он любил больше всех на свете, Орлу придется предать.

Он притворился, будто все его внимание обращено на корни водяной лилии и дикий лук, которые пеклись в золе на краю костра. Орел поворошил их палкой, переворачивая, чтобы они пропекались равномерно. Терпкий аромат лука смешивался с запахом поднимавшегося к небу дыма. Потом Орел сходил к Испанцу, свежевавшему добычу — молодого бизона. Тот обычно успевал наесться еще до того, как заканчивал разделку. Он с удовольствием съедал сердце, печень и прочие внутренности, если только кто-нибудь не напоминал, что надо поделиться. Больше всего ему нравилось срезать вымя только что убитой лани и пить теплую смесь крови и молока. Но Испанец хотя бы сам вызывался делать грязную работу мясника. И делился с другими, если ему об этом напоминали.

Будь Испанец лентяем, он бы уже давно разжирел. Но он оставался крепким, как красное дерево, с точеными руками и ногами. Густые черные волосы, казалось, потрескивали от электрических разрядов, и отдельные пряди постоянно выбивались из толстых кос, сколько бы он ни натирал их бизоньим навозом. Но если не считать волос, Испанец был похож на истинного сына Народа: у него были гладкие тонкие брови, черные глаза, крючковатый длинный нос и полные чувственные губы. Сказывалась кровь ацтекских предков.

Испанец передал Орлу остатки головного мозга бизона, перемешанного на куске шкуры с костным, и ребро, которым эту смесь полагалось есть. Орел принял кожаное блюдо вместе с кусочками мяса, которые мексиканец выложил на засохшие бизоньи лепешки, чтобы они впитали кровь. Он вернулся к костру и предложил Страннику разделить с ним трапезу. Странник молча принял блюдо, а Орел принялся хлопотать вокруг, собирая и заостряя палочки для запекания мяса. К концу вечера каждый из них съест примерно по пять фунтов.

Той ночью Орел еще долго лежал без сна. Укрывшись шкурой, он слушал тяжелое дыхание Странника и обычные ночные стоны и зубовный скрежет Испанца. Неровная луна просвечивала сквозь полупрозрачные облака, словно через слюдяное оконце. Орел лениво разглядывал ее в поисках живущего там старого мастера, делающего щиты. Здесь, на территории племени пенатека, Орел чувствовал себя неуютно. Они ушли далеко на юго-восток Столбовой равнины, огромного плато, на котором квахади кочевали вдали от белых людей и тех разрушений, которые они несли с собой. Здесь слишком часто встречались холмы и густые заросли кустарников. Они словно душили всю местность. Он скучал по бескрайним просторам родного дома, по возможности видеть горизонт.

Мысли гудели в голове, словно рой слепней. Он определенно ошибся, согласившись на эту поездку. Здесь Страннику было слишком легко его раскусить. Он решил, что за это время сможет все обдумать и спланировать. В деревне ему было неловко из-за постоянной необходимости видеться с Пахаюкой и говорить с ним. За себя он не боялся. Пахаюка мог разве что убить его, и у него это не вышло бы без боя, а к дракам Орел был привычен. Но его беспокоила судьба Ищущей Добра. Если их раскроют, пострадает именно она. Это ее изуродуют и будут презирать всю оставшуюся жизнь. Он понимал, что если так случится, ему придется убить Пахаюку и оказаться в изгнании до конца своих дней, если его не убьет кто-то из родичей. Возможно, даже сам Странник.

Сможет ли он прожить без Ищущей Добра? Просто уехать на северо-запад и больше не вернуться? Нет! Всего за три дня без нее боль охватила все его тело. Это напоминало ему февральский голод, когда ветер гонит по земле поземку, запасы пеммикана истощаются и дети начинают плакать, требуя еды. Он мог сбросить напряжение — на это сгодились бы собственные руки или другие женщины. Но это было бы не лучше, чем есть кору, чтобы наполнить пустой желудок. У него было много женщин, но ни одна не могла сравниться с ней.

Они могли бы сбежать вместе — такое иногда случалось. Но этот случай был особый. Пахаюку знали и уважали по всей земле Народа, даже на севере. Его жена с любовником не нашли бы приюта нигде. Они могли бы отправиться к кайова, пожить у Большого Лука. Уж если кто и знал толк в кражах чужих жен, так это он. Большой Лук и сам так делал не раз. Но это означало пожизненное изгнание и стало бы суровым испытанием для их любви. Он пообещал, что с ними все будет хорошо, а она сказала, что верит ему. Хотел бы он и сам в это верить!

Целый день охоты под безжалостно палящим солнцем отнял у всех троих немало сил. Лежа на берегу холодного ручья, струившегося по дну неглубокого оврага, Странник почувствовал, как пробежал холодок по рукам и спине. Он вскочил на ноги и огляделся. Наверху, на краю оврага, стояла дюжина тонкава с натянутыми луками. Еще двое уже съезжали по склону, чтобы захватить трех коней, на которых было все охотничье и боевое оружие.

— Нерматека! Людоеды! — выдохнул Орел. — Что они делают так далеко на севере, вдали от своих болот и вонючей рыбы?

Тонкава плохо ездили верхом, и лошадей у них было мало. Но троих воинов они сумели застать врасплох.

— Сейчас мы пойдем с ними, — пробормотал Странник. — Это глупый народ, и мы легко удерем.

Вождь, высокий костлявый воин с обманчиво мирным именем Пласидо, высокомерно махнул им рукой. Странник первым начал подниматься по склону, за ним последовали Орел и Испанец. Несмотря на летнюю жару, некоторые из тонкава были одеты в раскрашенные кожаные куртки без рукавов с подшитыми снизу дополнительными изогнутыми пластинами, закрывающими пах. Их одежда напоминала кожаные доспехи испанских конкистадоров. У большинства воинов на лбу и подбородке были нанесены краской или вытатуированы вертикальные полосы. На шеях у них болтались ожерелья из ракушек, стук которых, видимо, и встревожил Странника, пусть и запоздало.

Пока их везли со связанными за спиной руками и ногами, стянутыми ремнями под животами лошадей, Странник жестами подавал сигналы товарищам, ехавшим сзади. Он знал, что людоеды — скверные наездники, не чета ему и его друзьям. Если бы людоеды гнали толк в лошадях, то посадили бы пленников на собственных медлительных вьючных лошадок. Три боевых коня команчей — все равно что три невидимых воина.

Странник тихо щелкнул языком над ухом Мрака и надавил правым коленом на бок скакуна. Мрак выскочил из колонны и понесся прочь. Тонкава рефлекторно бросились за ним, и краем глаза Странник заметил, как Орел и Испанец поскакали в противоположных направлениях. Даже со связанными руками они ездили лучше, чем их преследователи. Он знал, что они легко сумеют убежать.

— Людоеды! Вы воняете тиной и рыбьим дерьмом! Жабьи отродья! Вы слабее комариных личинок! — донесся сквозь крики и топот копыт голос Орла.

Странник живо представил себе, как гордо он сидит на своем коне. Конечно же, он и не думал следовать указаниям. Вместо бегства он пытался отвлечь тонкава от кровного брата. Странник пригнулся и плотнее сжал колени. Двигаясь всем телом в такт длинным скачкам Мрака и не обращая внимания на хлещущие по ногам мескитовые колючки, он крепко прижался к шее коня, словно приклеившись к гриве.

Он слышал, как затихают позади звуки погони, и негромко рассмеялся. Вдруг он почувствовал удар в плечо, словно гигантская рука толкнула его вперед. Стрела пронзила его насквозь и воткнулась в шею Мрака. Конь споткнулся, но удержался на ногах и продолжил бег. Странник рванулся назад, но наконечник не отделился от древка, и мужчина оказался пригвожденным к собственному коню. Он разразился проклятиями в адрес людоедов, ранивших его стрелой с охотничьим наконечником, точно оленя. Кровь Странника, смешиваясь с кровью Мрака, брызнула прямо в лицо, едва не ослепив его. Он чувствовал, как немеют плечо и рука, и услышал нарастающий топот копыт за спиной. В ярости он попытался растянуть ремень, стягивавший запястья. Ремень впился в кожу, но не поддался.

Пласидо, вождь тонкава, нагнал Странника первым, и вскоре его окружили. Чтобы стащить с коня Странника — даже раненого и со связанными руками, — понадобилось четыре воина.

Мрак встал на дыбы, шагнул назад и ударил копытами, когда один из воинов попытался его оседлать. Повернув голову, он вонзил зубы ему в плечо возле самого основания шеи. Три других воина принялись колотить коня по голове и губам, чтобы заставить его отпустить их товарища. Морда коня была залита кровью. Задрав губу, он обнажил покрасневшие зубы и громко заржал. И это ржанье было похоже на смех.

Пострадавший воин отступил, бешено оглядываясь в поисках оружия. Из его ран хлестала кровь. Несколько человек набросили петли на голову и задние ноги коня и потянули, чтобы не дать ему удержать равновесие. Укушенный воин ударил Мрака луком прямо по нежной морде. Уши коня были прижаты к голове. Он запрокинул голову и закатил глаза. Грудь его вздымалась от яростного ржания. Странник попытался освободиться, чтобы помочь ему, но что-то твердое и тяжелое ударило его сзади чуть повыше шеи. Последнее, что увидел Странник перед тем, как провалиться в темноту, — вспыхнувшие перед глазами многочисленные искры, разлетевшиеся во все стороны, подобно кометам.

Когда он очнулся, то обнаружил себя привязанным поперек спины мула, точно мешок с крупой. Гул в голове только усиливался от притока крови. Каждое движение животного отдавалось приступом боли в глазах. Онемение в плече постепенно проходило, уступая место ломоте. Кто-то небрежно заткнул рану травой, чтобы замедлить кровотечение, и теперь ее острые края резали израненную плоть. Кровь по-прежнему стекала ручейками по руке, капая с кончиков пальцев, покачивавшихся в такт шагам мула. Ремни перекрыли ток крови, и пальцы на ногах Странника свело судорогой.

Но хуже всего было то, что Орел никак не унимался. Что это на него нашло?! Неужели он пытается заставить их убить его побыстрее, чтобы избежать предстоящих пыток? Он крыл тон-кава отборной бранью, словно размазывал свежий навоз по их лицам. Не понять его было невозможно, и время от времени они били Орла луками и прикладами мушкетов. Казалось, они получали какое-то извращенное удовольствие от того, что обменивались с ним оскорблениями на ломаном испанском и на языке команчей. Орел тоже был привязан к старому, унылому мулу. Он сидел прямой, как стрела, и дразнил врагов всю дорогу к их небольшому охотничьему лагерю. Но хотя бы Испанцу удалось уйти. На то, что он успеет привести отряд, чтобы спасти их, надежды было мало, но зато они будут отомщены, а кости их захоронят как положено.

Ветхие шалаши, сложенные из веток, сливались с росшими повсюду чахлыми кустами можжевельника, но отыскать лагерь было нетрудно по запаху. В небе виднелись пятнышки паривших в вышине воронов и сарычей — обычных спутников охотничьего лагеря. Вонь от разлагающихся туш разносилась на сотню ярдов вокруг. Несколько убитых бизонов гнили на солнце, возвышаясь над травой бурыми валунами. У них были отрезаны только языки, предназначавшиеся для вечернего пиршества. Мухи, роившиеся плотной тучей над бизонами, привлеченные запахом свежей крови, облепили раны Странника и Мрака.

Тонкава оказались еще глупее, чем думал Странник. Они слишком долго оставались на одном месте на территории врага. Возможно, удача им изменит и на них наткнется отряд Народа. Если только из-за Орла их обоих не убьют к закату, что более вероятно.

Их бросили связанными по рукам и ногам возле двух мески-товых кустов неподалеку от костра. Кусты эти были выбраны с умыслом, чтобы пленникам побольше досаждали коварные колючки, впивающиеся в спины и плечи. Тонкава медленно начали победный танец, с силой опуская ноги, чтобы топот был как можно громче. Их пение, тихое поначалу, становилось все более уверенным. Подпрыгивая и кружась, они пронзали воздух ножами. Один из них взмахнул ножом так близко к голове Странника, что срезал самый кончик его уха. Кровь защекотала Страннику шею. Орла повалили ударом приклада, но кто-то снова усадил его. Пока они танцевали и избивали его, он не переставал насмехаться над врагами. Страннику даже показалось, что его друг сошел с ума.

От кружка танцующих отделился коренастый длиннорукий воин с близко посаженными глазами. Другой опустил длинный наконечник своего копья в огонь. Первый из воинов присел на корточки перед Орлом и сказал что-то на своем языке. Орел плюнул в него, и слюна потекла по щеке истязателя. Тонкава отвесил Орлу оплеуху, от которой у того из носа показалась красная струйка. Потом он ударил еще раз, уже кулаком, и сломал прекрасный ястребиный нос, свернув его набок. Но Орел все продолжал смеяться и язвить.

Воин вытащил из-за пояса длинный нож, сверкнувший в свете костра, и ткнул им в сторону глаз Орла. Но и это не остановило потока насмешек. Опустив нож, воин начал отпиливать кусок мяса с бедра Орла. Странник знал — то, что ему с детства рассказывали о людоедах, было правдой.

— Да чтоб у тебя кишки колом встали! — как ни в чем не бывало продолжал Орел. — Чтоб твое дерьмо текло ручьем до самого конца твоих недолгих дней!

Второй воин прижег рану раскаленным наконечником копья, но Орел, казалось, настолько отрешился от боли, что их истязания не достигали цели.

— Это правда, что вы жрете собственных детей? И что вы откармливаете своих женщин как скот, чтобы мясо было понежнее? Если я приеду к вам в гости, угостите похлебкой из младенцев?

— Та-ма, брат, она так сильно тебе нужна? Ты готов скорее умереть, чем жить без нее? — Странник наконец-то все понял.

— Брат, сегодня один из нас должен умереть. Мы оба это знаем. Лучше уж это буду я.

Он попытался пнуть воина, который возвращался к костру, покачивая куском мяса на острие ножа. Опуская ногу, Орел незаметно для тонкава отбросил поближе к другу камень с зазубренными краями, еле заметный на фоне темной земли. Странник чуть сдвинулся и накрыл камень ногой, чувствуя, как он вдавливается в кожу. Он сказал Орлу:

— Завидую тебе, брат. После сегодняшнего тебе не придется ехать на небо самому. Ты воспаришь с братьями-орлами.

— Хорошо бы. — Орел улыбнулся Страннику только губами. Его лицо и глаза уже затянула пелена боли и отчужденности. Но друзья продолжали разговаривать спокойно, словно обсуждали лошадей.

Тонкава перестали танцевать и расселись, кто на земле, кто на корточках, вокруг костра. В свете его пламени их глаза, словно у волков, поблескивали желтым. Настал черед главного вечернего развлечения.

Когда Испанец спрыгнул с коня перед типи Пахаюки, ноги его жеребца тут же подкосились, и тот рухнул. Сначала со стуком ударилась о землю голова, за ней последовали передние ноги, грудь, а затем — круп. Он опрокинулся набок, и еще несколько раз гулко ударило его сердце. Дрожь охватила его тело. Даже в агонии ноги его были поджаты, словно и после тридцати шести часов скачки он не собирался останавливаться. Наконец конь застыл неподвижно, его глаза были широко раскрыты, а от пота над горячими боками поднимались струйки пара. Из уголка рта показался ручеек крови.

Надуа в ужасе глядела на него, не замечая воинов, бросившихся к типи. Не было нужды посылать Копье с новостью, что Испанец вернулся один. Весть разлетелась, будто пыльца на ветру. Люди сбегались со всех сторон, чтобы узнать, что случилось с двумя другими охотниками. Они сбивались в кучки, переговариваясь вполголоса или обмениваясь громкими выкриками. Надуа хотелось, чтобы они все затихли и она могла услышать, о чем говорят внутри типи. Имя Звезды тихо заплакала. Надуа, крепко взяв сестру за руку, почувствовала, что и у нее на глаза наворачиваются слезы.

— Может быть, с ними все в порядке, Имя Звезды.

— Нет. Испанец не стал бы так въезжать в лагерь. Обычно так не делают. Вестник всегда остается на краю лагеря и подает сигналы. Случилось что-то страшное…

Разговоры замолкли, когда у выхода из типи появился Бизонья Моча. Казалось, он был едва ли старше тех мальчишек, которых подозвал жестом, но они тут же откликнулись на его зов. Протиснувшись сквозь толпу, они выслушали отданные шепотом указания. После этого мальчишки бросились к лугу у реки, где паслись кони. Где-то крикнул младенец, которого утихомирили раньше, чем он успел перевести дух для нового крика. Воины выходили из типи один за другим, отправляясь быстрым шагом за своим боевым снаряжением. Каким бы сильным ни было любопытство, никто не пытался останавливать их и задавать вопросы.

Пахаюка, пригнувшись, вышел из типи и зажмурился от яркого солнца. Словно возвещая о его появлении, в отдаленной части деревни забил барабан. К нему присоединились другие, перекликаясь, будто койоты на соседних холмах. Пахаюка ладонью прикрыл глаза от солнца и посмотрел поверх толпы, точно выглядывая на горизонте юношей, которых все так любили. Когда он заговорил, в его громоподобном голосе не было и следа от обычного шутливого тона рассказчика:

— Людоеды захватили наших воинов врасплох и, возможно, пленили Странника и Орла. Их было двенадцать, и Испанец не возвращался, чтобы посмотреть, удалось ли уйти нашим братьям.

По толпе легкой зыбью прокатился ропот, который Пахаюка остановил взмахом руки.

— Если их поймали, он не смог бы им помочь. Если они сбежали, в его помощи не было нужды. Он приведет нас к ним. Испанец может выследить бабочку среди поля цветов. Мы найдем их.

Испанец тоже вышел из типи и стоял, частично заслоненный гигантом Пахаюкой. Когда он молча двинулся сквозь толпу, люди расступились перед ним. Никто не сказал ему ни слова, а он глядел в землю в нескольких дюймах перед собой, будто бы уже высматривая следы друзей.

Орел умирал долго. Об этом позаботились и он сам, и тонкава. Небо уже почернело, как это бывает обыкновенно за несколько часов до рассвета, когда Орел низким, чистым, уверенным голосом завел песнь смерти:

Он идеально рассчитал время своей песни… или своей смерти. Era душа отлетела, едва затихли последние слова. Страннику даже показалось на мгновение, что он видит ее — облачко, сорвавшееся с серых губ Орла и взмывшее вверх птицей, подхваченной потоком воздуха. Тонкава встали, покряхтывая и потягиваясь после многочасового сидения, и разошлись к своим шкурам и одеялам. Самый высокий и худой, Пласидо, остановился с поднятым копьем перед неподвижным изувеченным телом Орла. По его сосредоточенному взгляду было видно, что он тоже вознес молитву о храбром воине. Потом он развернулся и пошел за остальными, оставив Странника один на один с холодной чернотой, которая подступала все ближе к затухавшему костру.

Времени было мало, но Странник заставил себя лежать неподвижно, пока не убедился, что все в лагере уснули. Согнувшись, он потянулся онемевшими руками к зазубренному камню. Тот постоянно выскальзывал из непослушных пальцев, и каждая попытка отдавалась резкой болью в раненом плече и в руке. Но Странник не оставлял усилий, пока не смог крепко схватить камень, и начал пилить им ремень, стягивавший запястья. Прошел час, прежде чем кожа поддалась, когда он рванул ремень. Нагнувшись вперед, он развязал путы на щиколотках, вытянул ноги и принялся растирать их, чтобы кровь снова побежала по жилам.

Странник осторожно прокрался туда, где было привязано тело Орла. Его руки и ноги были ободраны до костей, и связки торчали, будто веревочки сломанной марионетки. Кончиками пальцев Странник осторожно закрыл глаза друга и снял с его шеи золотую цепочку с монетой. Положив ладонь на холодную узкую грудь, он сказал про себя: «Отдохни, когда будешь в раю, брат. Может быть, однажды ты встретишь там девушку, похожую на Ищущую Добра. Не беспокойся о своих костях. Я вернусь за ними. Ты будешь отомщен. Для этой клятвы мне не нужна трубка».

Тихо, словно порхающая в сумерках летучая мышь, он побежал, пригнувшись, туда, где стояли привязанные лошади. Мрак насторожил уши и дернул ими, приветствуя друга, но не издал ни звука. Он ласково терся теплой мордой о щеку Странника, пока тот перерезал привязь все тем же острым камнем. Вместе они неслышно пустились в путь среди можжевельников и мескитовых кустов. Конь высоко поднимал ноги и осторожно опускал их в полной темноте.

Надуа внезапно проснулась и села в своей постели. Пронзительный горестный вой прорезал ночь, вознося душу Ищущей Добра ввысь на крыльях скорби. К ее плачу присоединялись другие, но ни в одном крике больше не было такой боли сердца, лишившегося всякого смысла к существованию. Надуа не понимала, что происходит.

Жуткие рыдания были едва похожи на человеческие и уж тем более не походили на голос Ищущей Добра. Надуа в темноте пыталась нащупать набедренную повязку, сброшенную возле кровати шестью часами ранее, и чувствовала, как от этого плача по ее спине бегут мурашки.

Черные фигуры сбегались в ночи к типи Пахаюки. Там снова раздували костры. Женщины, плача на ходу, спешили помочь скорбящим. Верхняя часть левого указательного пальца Ищущей Добра валялась в пыли в лужице крови, а три женщины держали ее за руки, чтобы не дать ей вскрыть себе горло. Пламя костра, горевшего в типи, пробивалось сквозь полупрозрачные стены, очерчивая неясные силуэты борющихся внутри. Надуа протиснулась через толпу у входа в типи и бросилась к Ищущей Добра.

— Нет, сестра! Не надо! — Ее крик заглушил скорбный вой подруги.

Но Ищущая Добра никого не слышала. Заслоняющая Солнце, плача, крепко обхватила руки молодой женщины и повалила ее на постель. Женщины вчетвером держали ее за руки и за ноги, а она все билась и выкрикивала раз за разом: «Орел!» Другие женщины тоже рыдали и резали себе руки, рвали на себе платья, чтобы искромсать грудь. Пол типи был усыпан уже прядями волос, а рядом с отрезанным пальцем Ищущей Добра валялась еще пара фаланг. Надуа в ужасе попятилась к выходу из типи. Ей все эти дикие крики и пляшущие языки пламени казались каким-то мороком.

Орел погиб. А Странник? Где Странник? Он тоже погиб? Она развернулась, чтобы поискать его глазами, и едва не уткнулась носом в запыленного, покрытого засохшей кровью коня — такого грязного и изможденного, что она его еле узнала. Надуа вскинула руки и обхватила шею Мрака. И тут воздух вокруг вдруг наполнился тревожными вскриками — будто сверчки застрекотали в сумерках. Все прекрасно знали норов Мрака и испугались, что девочка пострадает. Но Мрак лишь едва заметно вздрогнул, когда ее рука коснулась раны на шее. Он качнул головой и слегка толкнул Надуа, чтобы она не задевала рану.

— Бедный Мрак! Что случилось? Не бойся! — шептала она ему на ухо. — Я о тебе позабочусь. Знахарка вылечит тебя.

Она уткнулась лицом в мокрый бок, покрытый налипшим песком, и зашептала так, чтобы никто не услышал:

— Где Странник, Мрак?

— Надуа, ты позаботишься о моем Мраке?

Девочка обернулась и вздрогнула, увидев возникший у нее за спиной призрак с отсутствующим взглядом.

Левая коса Странника была отрезана в знак траура, его волосы топорщились во все стороны. На шее у него висела золотая монета Орла, поблескивающая в лучах света, пробивавшихся через открытый вход типи. Не в силах заговорить с этим духом, этим слабым подобием красавца Странника, она молча кивнула, положив руку на шею его боевого коня.

— Хорошо. — Он кивнул. — Только тебе он и позволяет прикасаться к нему. Если не знаешь, что делать, спроси у Рассвета. Я навещу его завтра. Сегодня я должен говорить с Пахаюкой, Бизоньей Мочой и советом.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но остановился и, взглянув На Надуа, добавил:

— Мой брат погиб.

В шуме, доносившемся из типи, его голос был еле слышен, и ее поразило, что этот безжалостный войн, кумир всех мальчишек и вдеал всех женщин, плакал.

Мужчины не плачут. Во Всяком случае, те из белых, кого она знала. Но вот у входа в свое типи сидел скрючившись Дающий Имена. Его голова и лицо были накрыты потертой накидкой из бизоньей шкуры, под которой все его тело содрогалось от рыданий. Траур распространялся по мере того, как известие о гибели Орла расползалось по ночной деревне. И громче всего звучали крики скорби Ищущей Добра.

Безрассудный, сумасбродный Орел! Все любили его. Надуа вспомнила, как сверкала его хитрая белозубая улыбка, когда он обыгрывал ее и Имя Звезды. Она вспомнила ту ночь на охоте за медом, когда они вчетвером долгими часами играли и пели при свете звезд.

Бедная Ищущая Добра! Бедный Странник! Они с Орлом на самом деле не были братьями. Но они были даже ближе, чем родные братья. Они были темной и светлой сторонами одной личности. Что теперь будет делать Странник, потеряв часть себя? Ошеломленная Надуа ухватилась за гриву Мрака и повела его прочь, не обращая внимания на брошенные на спину коня поводья. Сегодня ей нужно было касаться чего-нибудь, принадлежащего Страннику, чтобы убедиться, что он действительно вернулся. Вместе с Мраком они шли сквозь разлившееся и бушующее вокруг них море скорби. В большинстве типи сквозь стены просвечивали костры, а у попадавшихся навстречу людей были заплаканные лица. Охваченная их общей болью, она тоже плакала, вытирая рукой нос.

Но Странник вернулся! Она соскучилась по нему. Соскучилась по его низкому, сильному голосу, приветливо звучавшему, когда он заходил в типи, чтобы поговорить с Рассветом. Хотя ей по-прежнему было неловко в его присутствии, она привыкла наблюдать за ним, когда он об этом и не подозревал. Нередко она смущенно стояла в сторонке, а Имя Звезды со смехом поддразнивала его, пока улыбка не освещала прекрасное лицо Странника, как луч солнца освещает глубокий омут. Теперь он оставил на ее попечение своего любимого коня и друга. И говорил с ней, как со взрослой. Она чуть выше подняла голову, ведя Мрака домой.

Из-за набитого лекарственным корнем рта пение Знахарки больше напоминало гудение. Это был тот же высокий дрожащий голос, каким она часто убаюкивала Надуа по ночам, но с другими интонациями. При этом она, казалось, еще и слушала. Это немного напоминало разговор между двумя взрослыми, заключающими важную сделку. Не переставая жевать и напевать, она вынимала засохшую траву из раны на плече Странника. Он спокойно выдержал всю процедуру, лежа с закрытыми глазами. Надуа не могла без содрогания смотреть, как Знахарка выдергивает травинки, застрявшие в засохшей лимфе и крови. Она аккуратно соскребла коросту, которая уже начала образовываться, и жестом велела Надуа принести тряпицу, смоченную теплой водой.

Стерев остатки грязи по краям безобразной дыры, окаймленной багровой плотью, она выплюнула в рану сок лекарственного корня и добавила туда немного отвара тысячелистника, принесенного Надуа. Разрезав овальный лист опунции, она приложила его срезом к ране, примотала полосками мягкой кожи и поднялась. Она стояла, покачиваясь на пятках, и любовалась своей работой.

— Надо бы тебе отдохнуть несколько дней, мальчик мой. Но ты ведь не станешь.

— Ты хорошо меня знаешь, бабушка. — Он открыл глаза и повернулся, чтобы посмотреть на нее. Лицо его было бледным, несмотря на насыщенный каштановый цвет кожи.

— Когда вы уезжаете?

— Как только соберется достаточно воинов. Многие разъехались искать меня и моего погибшего брата, но они должны скоро вернуться. Испанец знает следы Мрака и поймет, что я сбежал.

Надуа была в отчаянии. В протестах не было смысла. Он послушался бы ее не больше, чем любого другого ребенка, и все равно уехал бы искать смерти. Возможно, уже из следующего набега товарищи привезут кости Странника.

Стареющий, владевший магией орла, разбудил Странника и его отряд еще до зари и отправил купаться в реке. Теперь они все сидели кружком в священном типи Стареющего. Они были одеты лишь в набедренные повязки, а волосы их были распущены и свободно спадали на плечи. Каждый натер волосы полынью и вставил в них орлиные перья. Пустив трубку по кругу, Стареющий напевал песнь орла, время от времени прерываясь, чтобы подсказать другим, как нужно соблюдать церемонию.

Мысли Странника, слушавшего его монотонное пение, свернули на дорожку, по которой они редко хаживали прежде. Он подумал, что Большой Лук, может быть, и прав. Кайова посмеивались над шаманами. Воин должен обладать собственной силой, а не выпрашивать ее у других. И вообще, все шаманы — корыстные жулики. Странник точно знал, что некоторые из них такими и были. Одного, например, поймали на том, что он специально колотил молотком по копытам прекрасного коня, на которого наложил проклятие. И делал это до тех пор, пока владелец коня не начал думать, что проклятие сработало и стало причиной воспаления ног у его скакуна.

Но нет никакого вреда в том, чтобы использовать любой доступный источник силы. Как узнать, что сработает, а что — нет, если не попробовать? Да и боевой дух от этого только укреплялся. Церемония выделяла воинов среди остального племени, делала их особенными. Она давала им уверенность и силу, позволяющие сделать все необходимое для защиты своих семей.

Странник подумывал, не позвать ли на церемонию пленную девочку. Желтоволосая бы справилась. Он бы велел Глубокой Воде попросить Знахарку объяснить ей все, чтобы она не перепугалась. Глубокая Вода, брат Совы, следовал за Странником неотступно. Вот и сейчас, желая оказать хоть какую-то услугу старшим, он ждал снаружи, перед типи, словно молодой волк у входа в логово. А семнадцатилетний Странник, вождь первого собственного боевого отряда, в глазах Глубокой Воды теперь был одним из старших.

Странник оглядел воинов, сидевших кругом и погруженных в свои мысли. Все они были крепко сложенные и мускулистые. Он выбирал тщательно. Жаль, что с ними не было его брата, но он знал — выбранные им воины в бою не подведут. Если, конечно, вообще удастся покончить когда-нибудь с этой церемонией и отправиться в поход.

Здесь, в душном типи, он чувствовал себя связанным и беспомощным. Ему хотелось нестись по равнине во главе отряда, спеша отомстить за брата. Страннику не терпелось почувствовать, как ветер развевает волосы и толкает щит, ощутить жар солнца на коже и давление колчана и лука на голой груди. Почувствовать под собой стремительного Мрака. Найти врага и броситься в бой с кличем, заглушающим стук лошадиных копыт. Испытать пьянящее возбуждение и сбросить напряжение.

Но больше всего он жаждал мести. Он хотел найти кости брата и взять за них ужасную плату. Ему стоило огромных усилий заставить себя сидеть тихо и слушать Стареющего, не постукивая нетерпеливыми пальцами по коленям.

Надуа в новом платье из кожи кремового цвета, с распущенными длинными золотыми волосами сидела лицом на восток рядом со Странником. Она была высокой для своего возраста, но все равно казалась маленькой по сравнению с ним. Мерно били барабаны, и шесть певцов гипнотизировали всех своей песней. Воины боевого отряда кружились, встряхивая тыквенными погремушками в такт танцу и тяжело топая ногами по пыльной земле. Пыль поднималась облачками и улетала с западным ветром.

У каждого танцора был веер из орлиного крыла, и воины то пригибались, то выпрямлялись, изображая молодых орлов, покидающих гнездо. Крича по-орлиному, они медленно кружились, паря в воображаемых потоках воздуха. После часового танца они повалились на колени, чтобы отдохнуть, и барабаны умолкли. Предполуденное солнце уже начинало припекать, и Надуа почувствовала, как пот струится по спине. Платье давило на ее плечи тяжелым грузом.

Она уже успела перепугаться, хоть Знахарка и предупредила ее, что все будет понарошку. Странник и его воины, окружившие типи Рассвета, были раскрашены по-боевому и со свирепым видом требовали выдать ее. Хоть Надуа и понимала, что это всего лишь часть церемонии, их грозный вид всколыхнул страшные воспоминания, начавшие уже было погружаться в бездонные глубины ее памяти.

Рассвет притворился, будто защищает ее копьем, но они прорвались мимо него и понесли ее к центру деревни. Надуа попыталась сопротивляться. Она была напугана и ошарашена и боялась, что может как-нибудь осрамить Странника у всех на глазах. Теперь же, несмотря на жару и пыль, она наслаждалась всеобщим вниманием. Во всяком случае, пока не поднялся Желтый Волк, чтобы рассказать историю, пока танцоры отдыхают.

Желтый Волк ей совсем не нравился. Ей не нравилось, как он смотрел на всех, выставив свой толстый нос, начинавшийся прямо от выпуклых бровей. Его глаза походили на глаза животного, выглядывающего из темной пещеры. Да и историю для рассказа он выбрал такую, что пот, струящийся по спине девочки, стал ледяным. Он изображал встречу Орла с малышом Джоном в тот день, когда их с Надуа захватили в плен. Видимо, Желтый Волк был тогда среди воинов, что их окружили. Когда он закончил повествование, раздались смешки, выкрики, дикий перестук барабанов, грохот и топот ног.

Надуа не поднимала взгляда, пока он не встал на колени с прочими танцорами и шум не утих. Вдруг позади толпы послышалась возня. Сквозь нее прорвались Рассвет, Разбирающая Дом и Знахарка. Они кричали и размахивали ножами, угрожая отобрать девочку и спасти ее. Взамен они разложили перед ней дары — мешочек звонких металлических колокольчиков, ярд синей ткани, пару простых мокасин и мяч для шинни. Тут вперед вышел Пахаюка, держа в левой руке повод. На поводу он вел упирающуюся молодую гнедую кобылу. Встревоженная шумом и суматохой, она гарцевала на длинных ногах в высоких черных «чулках». Пахаюка передал повод Надуа, показывая, что дарит ей лошадь, а затем вывел ее из круга.

О подарках Знахарка ее не предупреждала, и Надуа сидела, словно громом пораженная. Танец возобновился и продолжался весь день, пока воины не попадали один за другим, тяжело дыша и обливаясь потом. Все это время Странник сидел прямо и безмолвно, будто статуя. Вокруг его глаз были нанесены черные круги, придававшие ему сходство с его братом — волком. Теперь он медленно поднялся и вышел в центр круга.

Он поднял свой веер, словно скипетр. Тот был сделан из целого орла, и рукояткой ему служили изогнутая голова и клюв. Тело птицы было обернуто крашеной сыромятной кожей, а перья на хвосте развернуты веером. Вытянувшись во весь рост, в полном одиночестве, Странник поднял лицо к небу и начал молиться о помощи, выводя громким чистым голосом:

Он стоял неподвижно, воздев руки к небу, шевелились только его губы. Но Странник словно вырос, вытянулся вверх в поисках силы, которая принесет удачу в набеге. Надуа решила, что это из-за головокружения от нестерпимой жары ей показалось, что его фигура словно затрепетала, излучая энергию, а голос загремел громовыми раскатами, заставляя слова разноситься эхом, затухавшим в холмах за деревней.

Когда он умолк, воцарилась долгая тишина. Он повернулся, отдал свой веер Надуа и ушел не оглядываясь. Каждый танцор по очереди отдавал свой веер и погремушку из сыромятной кожи выбранной женщине, а затем уходил в сторону реки.

Разбирающая Дом принесла большой мешок, в который сложила священные предметы воинов. Народ стал расходиться, чтобы подготовиться к вечернему пиршеству. Разбирающая Дом, Знахарка и Имя Звезды помогли Надуа встать. От долгого сидения в одной позе у нее затекли ноги, но она гордилась тем, что выбор пал именно на нее. И все же только две мысли сейчас занимали ее больше всего: о том, что Странник может не вернуться из похода, и о том, что теперь у нее есть своя лошадь.

— Как ее назовем? — Надуа вместе с Именем Звезды ловила рогатую ящерицу, но говорила она о своей новой лошадке, которая паслась неподалеку.

Надуа подкралась к пузатой ящерке, которая попыталась скрыться, лихорадочно закапываясь в песок. Та напоминала крошечного чешуйчатого динозавра, который попал под скалку. Девочка схватила ящерицу и увидела, как в уголках ее глаз показались две крошечные капельки крови.

— Гляди! — Она показала их Имени Звезды.

— Да, я слышала, что они так умеют, но сама никогда этого не видела. Спросим у Знахарки, что это означает.

— Думаешь, это значит, что со Странником что-то случилось?

— Не знаю, сестра.

Надуа держала ящерицу в руках, пока та не перестала вырываться и не успокоилась в теплых ладонях. Девочка уколола палец, едва дотронувшись до шипастого гребня на голове ящерицы. Она повторила вопрос:

— Как назовем лошадь?

— Имя придет к тебе. Потерпи.

— Но надо же ее как-то назвать! Не могу же я объезжать ее без имени!

— Тогда дай ей пока какое-нибудь новое имя, а потом, когда придет настоящее, изменишь его.

— Это слишком сложно.

— Мы всегда так поступаем. Ты была Цинития, а теперь — Надуа, Греющаяся с Нами. Мужчины часто меняют имена.

— Зачем они это делают?

— Потому что ищут более сильное колдовство, или слышат о новом духе, или совершают что-то особенное, или просто для разнообразия. Иногда другие дают им имя, которое им самим не нравится, но избавиться от него не получается никак. Как у Пахаюки. Думаешь, ему нравится быть Вступившим в Связь с Теткой?

— А почему его так зовут?

— Не знаю. И у него спрашивать не буду.

— А откуда у Бизоньей Мочи такое имя?

Имя Звезды рассмеялась задорным переливающимся смехом, который Надуа так полюбила.

— Во время первой охоты на бизонов его лошадь упала, и его обмочил пробегавший бизон. А у бизона это настоящий водопад. Бизонья Моча так разозлился, что снова вскочил на лошадь и одной стрелой убил того бизона и еще одного. Сразу обоих пробил. Все поняли, какой силой обладает бизонья моча, вот поэтому с тех пор его так и зовут.

— А дочь Пахаюки Кесуа! Это ведь значит Неуживчивая.

— Кесуа такая добрая, что мы назвали ее так, чтобы поддразнить.

— А почему это племя называется Осы?

— А ты не догадываешься?

Надуа покачала головой, и Имя Звезды объяснила:

— Наши воины жалят больно и исчезают раньше, чем враг понимает, что произошло.

— А почему женщины не меняют имена так же часто, как мужчины?

Имя Звезды уже привыкла к постоянным расспросам Надуа о привычных для нее вещах и отвечала на них терпеливо. Но она воспринимала Надуа как одну из Народа, и иногда пробелы в образовании подруги заставали ее врасплох.

Конечно, женщины меняли имена не так часто, как мужчины. Но почему? Она задумалась, сидя со скрещенными ногами на густой траве и сжимая загорелыми руками другую ящерицу, которую успела поймать.

— Потому что мужчинам нужна магия, чтобы делать то, что они делают. Чтобы быть сильными в бою, чтобы находить животных, чтобы догонять их и убивать. Имена — часть их магии. Для выделки шкур и установки типи такая сила не нужна.

Имя Звезды поднялась и встала в горделивую позу. Протянув ящерицу к солнцу, словно подношение, она принялась напевать в нос, как это делал Стареющий:

— О Великий Швейный Дух! Пусть нить моя будет прочна, пусть пальцы мои будут ловкими, а стежки — ровными, чтобы я могла сшить мужу хорошую рубашку…

Девочки захихикали.

Но Рассвет учит меня пользоваться луком и стрелами. Он говорит, я должна уметь все, — сказала Надуа.

— Он прав. Меня он тоже обещал научить. Но от тебя ждут не этого. Женщины содержат лагерь, а мужчины обеспечивают его жизнь. Они должны быть всегда готовы защитить нас. Поэтому, когда мы кочуем, мужчины никогда сами не везут вещи.

Имя Звезды начертила на земле мокасином круг, девочки встали на колени у его края и наклонились, чтобы выпустить своих ящериц.

— Если победит моя ящерица, сестра, ты принесешь за меня охапку дров. А если победит твоя, я принесу ее за тебя, — предложила Надуа.

— Токет, хорошо.

Не поднимаясь и накрыв свою ящерицу ладонями, Имя Звезды хитро поглядела на Надуа.

— А если моя выиграет в следующий раз, я первой пойду встречать Странника, когда он вернется.

Надуа посмотрела подруге в глаза — так же не похожие на ее собственные, как обсидиан на сапфир. Нет, так просто той из нее признания о Страннике не выудить. Она делилась с Именем Звезды всем, но только не своими чувствами к нему.

— Думаешь, они вернутся? — сменила тему Надуа. — С ними отправился Глубокая Вода, брат Совы, и всей семье придется туго, если с ним что-то случится. Их нет уже очень долго.

— Не так и долго. Меньше двух лун. Иногда боевые отряды уходят на годы.

«Яа годы? Не может быть!»

— Возможно, им пришлось выслеживать людоедов до самой Большой Воды. Странник приведет своих воинов домой. Тревожиться не о чем.

— Ты думаешь?

— Конечно! Когда-нибудь он станет великим вождем!

— Откуда ты знаешь?

Она была рада слышать похвалу в его адрес. Наверное, из-за того, что он взял ее в плен, у нее возникло это собственническое чувство.

— Все просто. Он лучше всех, кто с ним одного возраста, и лучше многих, кто старше его. Он рассказывал тебе, как однажды осуществил дерзкий замысел против всего военного совета шайенов?

— Нет, — ответила Надуа. — А когда он тебе об этом рассказал?

— Мне он не рассказывал. Я слышала это от Пахаюки. Он говорил об этом на празднике в тот вечер, когда ты получила имя. Но ты, наверное, тогда еще не могла его понять.

— Он совершил это против военного совета? То есть они даже не были в бою?

— Нет, они были в своем лагере. Готовились к бою. Это было два года назад. Эту мысль подсказал Страннику его брат.

— И брат пошел вместе с ним? — Надуа знала, что называть Орла по имени не следует — это было знаком неуважения к его памяти.

— Нет. Там и одному-то едва под силу было справиться. А вдвоем — так и вовсе самоубийство.

— Все равно похоже на самоубийство. В одиночку! Сумасшедший! — Надуа похолодела от одной мысли.

— Не сумасшедший — храбрый! Послушай! Он обошел всех воинов в своем отряде и взял у них одежду шайенов. Воины часто забирают одежду врагов, особенно храбрых воинов. Они носят ее, чтобы призвать вражеских духов помогать и им самим, а чужие мокасины используют, чтобы запутать следы.

Надуа понимающе кивнула, хотя и впервые об этом слышала.

— Было темно, и он проехал прямо через их лагерь. Он накрыл голову накидкой и спрятал лицо. Это был временный лагерь, и костер совета развели не в типи. Он стоял вместе с воинами, собравшимися вокруг вождей шайенов, и сумел дотронуться кнутом до каждого из их вождей, а потом ушел. Он снова сел на Мрака и ускакал. Сувате, вот и все. Ты никогда раньше не слышала?

Надуа покачала головой.

— Это была одна из любимых историй брата Странника.

— Я скучаю по брату Странника. Он всегда рассказывал столько веселого… Но об этом я никогда не слышала.

— Думаю, мы все вместе не скучаем по нему так, как Странник и Ищущая Добра.

Они на минутку замолчали, вспомнив поход за медом.

Тут ящерицы забеспокоились и, исследуя свои темницы, защекотали ладони девочек.

— Сем-а, ва-ха-ду, би-хи-ду\ Раз, два, три!

Девочки выпустили ящериц и принялись подпрыгивать и кричать, подгоняя их к финишной черте. Гонка быстро закончилась, и подруги затоптали круг, пытаясь снова поймать ящериц.

Имя Звезды, с трудом переводя дыхание, вернулась к теме разговора;

— Можешь попросить дедушку Совы назвать для тебя лошадь.

— Того, который делает стрелы?

— Ага. Его имя как раз и означает — Дающий Имена.

— То есть он и в самом деле дает имена?

— Конечно! Он и тебе дал имя, помнишь? — Даже у Имени Звезды может когда-то закончиться терпение. — Ты должна поднести ему подарок, но он будет рад чему угодно. Это не обязательно должно быть что-то большое. Ты ему нравишься. Поговорим с ним, когда вернемся.

Имя Звезды с легкой грустью посмотрела на гнедую лошадку:

— Вот бы и мне такую лошадь…

Она почти никогда не бывала грустной, и Надуа было больно видеть ее такой.

— Ты сможешь кататься на моей в любое время. Рассвет сказал, она скоро достаточно подрастет. Просто наберись терпения. Он говорит, когда тебе что-то нужно, оно придет само.

Возле деревьев, росших вдоль реки, выросло облако пыли и устремилось к ним.

— Поса бихиа! Вредные мальчишки! — Бранных слов в языке Народа не было, но Имя Звезды произнесла это так, будто выругалась.

Позади Потока, несшегося галопом, веером рассыпалась шайка его приятелей.

— А вот и лошадь, которая должна была стать моей!

Имя Звезды никак не могла смириться с тем, что Потоку, хоть он и был младше ее, уже дали лошадь. Конечно, если бы у него не было своей, он бы у кого-нибудь ее «позаимствовал», и ему уже пора было начинать обучение. Но негодованию Имени Звезды все равно не было предела.

— Гляди, сестра! Гляди! Это я убил! — закричал Поток, хотя и был еще слишком далеко, чтобы его слова можно было легко разобрать. Приближаясь к ним, он повторял это снова и снова.

— Нет, это я убил! — возразил Сараи Напе, Собачья Лапа.

— Я первый дотронулся!

— Но убил-то я!

Когда они осадили лошадей, обдав девочек облаком пыли и дождем мелких камушков, стало ясно, что отличились сразу несколько мальчиков. Поперек крупа маленького пегого конька Потока висела антилопа. Молодой конь только недавно был обучен возить убитую добычу и все еще нервничал. Поток, не обращая внимания на его прыжки и биение копытами, показал себе за спину. Утыканная сотней маленьких стрел, покачивающихся в такт движениям коня, антилопа напоминала огромного дикобраза.

— Вижу, брат. Не знала, что у тебя так много стрел!

— Другие тоже стреляли, но убил ее я!

— Нет, я! — не уступал Собачья Лапа.

Остальные разделились: одни утверждали, что на самом деле честь принадлежит им, другие поддерживали одного из претендентов. Так, не прекращая споров, они двинулись дальше.

Имя Звезды обернулась к Надуа:

— Теперь все мясо пропахнет железом. Да и гонялись они за ней так долго, что она, наверное, будет горчить.

Оставив в покое разбежавшихся ящериц, они взяли поводья лошади, отвязали ее и пошли вслед за мальчишками.

Увидев лежащее в траве несчастное маленькое существо, Надуа позабыла о жесткой потертой шкуре, на которую должна была складывать куски засохшего бизоньего навоза, чтобы оттащить его Разбирающей Дом. Присев на корточках, чтобы лучше рассмотреть находку, Надуа вспомнила набухшее вымя антилопы, которую Поток с друзьями убил накануне. Как мальчишки могли этого не заметить?! Охотнички… Наверное, слишком разволновались из-за первой своей крупной добычи.

Детеныш антилопы, слишком ослабевший, чтобы бежать, смотрел на нее снизу вверх. Стрела попала ему в ногу, видимо, случайно, когда он прятался в высокой траве, но бороздка на древке сделало свое дело, и кровь свободно вытекала из раны. Теперь детеныш был слишком обескровлен, чтобы ходить, не то что бегать.

— А ты припозднился, да? Тебе не больше месяца, — ласково заговорила Надуа, присев на корточки и раздвигая траву руками. — А где твой братик? Ты один?

У вилорогих антилоп редко рождалось по одному детенышу, если только это не были первые роды. Надуа осторожна обошла все вокруг в поисках второго детеныша. Она тыкала в траву палкой, которую всегда брала с собой, отправляясь за дровами. Она научилась никогда не совать руку в траву или кусты, если не могла видеть, что там, и переворачивать бревна и валежник только палкой. Слишком уж часто такие места служили прибежищем для разных жалящих и кусачих тварей.

Между тем она задумалась — что же делать? Домашних питомцев в лагере не было, кроме молодых орлов, выкраденных из гнезда еще птенцами. Но владелец держал их на привязи только ради перьев. Время от времени ребенок мог подружиться со щенком, но эта дружба обычно продолжалась только до тех пор, пока щенок не подрастал. Любимица Надуа Собака сидела рядом с ней, склонив голову и озадаченно поглядывая то на девочку, то на маленькую антилопу.

— Нет, мы не будем за ней гоняться, Собака.

От собак в лагере тоже была польза. Они таскали маленькие волокуши и предупреждали о появлении врагов. Они очищали лагерь от отбросов, а их свары были важным развлечением. К тому же они приходились братьями койотам и волкам, а те, в свою очередь, были братьями Народа. И собак никогда не употребляли в пищу. В отличие от антилоп.

Она вернулась туда, где, тяжело дыша, лежал детеныш. Надуа стала нежно гладить его шелковистую шубку цвета корицы. Стараясь его успокоить, она не переставала тихо разговаривать с Ним, хоть детеныш и был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Он смотрел на Надуа огромными печальными карими глазами в обрамлении длинных черных ресниц и потряхивал большими ушами с узором из тонких жилок. Маленькая антилопа пленила сердце девочки.

Надуа со вздохом наклонилась и подняла животное, стараясь не задевать маленькую стрелу. Вытаскивать ее было нельзя, чтобы снова не пошла кровь. Антилопа весила фунтов десять, а до лагеря было далеко. Она оставила шкуру, наполовину загруженную сухим навозом, и пустилась в путь. Сначала она хотела тащить детеныша на шкуре, но побоялась, что от тряски по неровной земле антилопа пострадает еще сильнее, чем от переноски. Поэтому девочка с трудом понесла на руках детеныша, свесившего тонкие ножки в черных «чулочках» и доверчиво положившего голову на плечо Надуа.

Когда она, пошатываясь, подошла к группе женщин, шивших в тени возле типи Разбирающей Дом, смех и разговоры сразу умолкли. Светлые волосы девочки, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Мышцы на руках были натянуты, как струны. Она стояла, чуть отклонившись назад, чтобы компенсировать вес маленькой антилопы, и едва могла что-нибудь разглядеть из-за ее головы.

Разбирающая Дом ласково посмотрела на нее и сказала:

— Пета, детка, положи ее вон на ту шкуру. Откуда ты ее принесла? И где шкура, с которой ты отправилась за навозом?

— Я нашла ее у излучины реки, возле оврага, где живут земляные совы. Я оставила шкуру там, но сейчас вернусь за ней и принесу вдвое больше навоза.

— Из нее получится отличная похлебка. — Смеющаяся была матерью Совы и дочерью Дающего Имена. Она была вдовой, и у ее мужа не было братьев, которые могли бы жениться на ней, а больше никто не хотел брать на себя заботу о ее родне. Пятнадцатилетний Глубокая Вода, ее сын, остался единственным охотником в семье, хотя и Сова время от времени приносила какую-нибудь мелкую добычу. Они чаще других оставались без мяса, а если и получали его, то из милости — например, часть бизона, убийцу которого так и не удалось определить в суматохе охоты.

Надуа обняла покрепче шею маленькой антилопы, положившей голову ей на колени. Губы девочки вытянулись в упрямую паркеровскую линию, а голубые глаза блеснули.

— Никто ее не съест. Она будет мне другом. — Слова «любимец» она не знала и подозревала, что его и вовсе нет в языке Народа.

— Скоро больше зверей будет бегать за Надуа, чем вокруг лагеря.

Надуа подумала, что Смеющейся пора бы уже сменить имя — не так часто она и смеялась в последнее время. Но девочка знала, что Смеющаяся одинока, и понимала, почему та время от времени отпускает колкости. Она предпочла не обращать внимания на эти слова.

— Где бабушка? Я думала, она поможет мне вылечить детеныша.

— Найия, Горка, рожает. Твоя бабушка ей помогает. Она скоро вернется. — Разбирающая Дом улыбнулась своей обычной застенчивой улыбкой. Как хорошо, что у нее снова есть ребенок! Дети всегда преподносят сюрпризы. Особенно эта девочка.

— Кстати о родах… — подхватила оборвавшуюся было нить разговора Экареро, Краснеющая. От частого смеха глаза и рот сестры Дающего Имена были опутаны тончайшей паутинкой морщин, хотя порой она выглядела очень усталой. Да уж, в семье со слепым братом, двумя детьми и всего двумя женщинами работать приходилось до седьмого пота.

Надуа не обращала внимания на их беседу. Еще недавно ей было интересно, о чем говорят женщины, целыми днями занятые работой. Но когда она это узнала, интерес пропал: такие разговоры ее не привлекали. Ей не было нужды беспокоиться о мужчинах, подкрадывающихся по ночам к ее ложу, или о родовых муках. Вот когда они говорили о чем-нибудь полезном, например как лучше вырезать покрышку для типи, или где искать самые сочные ягоды, или как объезжать лошадь, она слушала. А сейчас, в ожидании Знахарки, девочка просто вполголоса напевала маленькой антилопе и гладила ее по голове.

— Ищущая Добра…

Надуа слегка вздрогнула при упоминании имени подруги.

— И тот, что недавно погиб… — Женщины заговорили тише и придвинулись друг к другу, склонив головы, точно курицы, нацелившиеся на одного и того же беззащитного жука.

Надуа пришлось напрячь слух.

— Серебряная Капель уверена, что они были любовниками. Она сама мне сказала. А теперь Ищущая Добра носит дитя. Как думаете, чье?

Лдекег, Олениха, внешне больше смахивала не на олениху, а на бизониху. В деревне она считалась первейшей сплетницей. Надуа ее избегала, но не потому что женщина ей не нравилась, а потому что та не осознавала собственной силы: она могла играючи шлепнуть ребенка по спине, и тот кубарем летел прямо в пыль.

— Думаю, ребенок не от Пахаюки. Она все еще по ночам ходит оплакивать погибшего, остригла волосы и почти ни с кем не разговаривает. — Краснеющая поддержала сплетню, умудрившись при этом сохранить такой вид, будто она выше подобных вещей.

— Как думаете, что будет делать Пахаюка? — тихо спросила Разбирающая Дом.

— Он так ее любит, что почти ничего не замечает. Он и так-то на ходу в собственных ногах путается.

Олениха принялась ощупывать свои необъятные бедра в поисках затерявшейся иголки. Вечная проблема с этими тонкими стальными иглами, которые привозят торговцы! Больно уж легко их потерять!

— Да Пахаюка из-за своего пуза уже давным-давно ног не видит! — пробормотала Смеющаяся, не выпуская кончик жилы, который размягчала во рту.

Подушечками пальцев она покрутила один конец жилы, чтобы заострить его, после чего дала ему высохнуть. Потом, удерживая жилу ртом, она стала продевать ее в отверстия, чтобы пришить верх к подошве мокасина. Остальная часть желтоватой нити лежала рядом с ней, свободно сложенная в несколько слоев, наподобие ниток для вышивания, которые использовала Люси Паркер.

— Мне ее жаль. — Черная Птица жалела любого, кто попадал в беду.

— А мне нет. — А вот Олениха не жалела никого. — Она замужем за вождем и может получить все что пожелает. Благодарить его должна, а не бегать за другими мужчинами, словно бесстыжая уичита.

Давно уже не находилось мужчин, которым хотелось бы, чтобы за ними побегала Олениха.

— А правда, что у уичита женщины ничего не носят выше пояса?

— Так говорят.

— Неудивительно, что мужчины постоянно ездят торговать с ними табаком. Священные ритуалы… Вот, значит, как! — Смеющаяся едва не подавилась жилой, и остальные женщины рассмеялись вместе с ней.

Они весело хохотали, покачиваясь вперед-назад, а потом, уже вернувшись к шитью, долго еще не могли удержаться от смешков. Так и тянулся их разговор.

Надуа сидела молча. Лицо ее горело, а внутри все клокотало от гнева. Злые женщины! Да что они знали об Ищущей Добра, об Орле и о любви?! Она вспомнила тот вечер в походе за медом, когда они вчетвером сидели под звездами вокруг костра, разговаривали и смеялись над нелепыми выдумками Орла. Орел изображал многих знакомых, и они едва не надорвали животы, покатываясь со смеху. Олениху он изобразил идеально. Даже повторил ее тягучий говор.

В тот вечер Ищущая Добра была прекрасна. Ее лицо светилось от счастья. Теперь свет в ее глазах погас, и Надуа отчаялась когда-нибудь увидеть его снова. Надуа было больно оттого, что ее подруга словно одеревенела и теперь лишь молча работает, никогда не улыбаясь. Может быть, Разбирающая Дом подскажет, что можно подарить Ищущей Добра? И она попросит подругу научить ее играть в шинни. Это поможет ей взбодриться. А еще у нее будет ребенок, и Надуа станет вместе с ней ухаживать за ним.

Когда Знахарка поможет ей с антилопой, она отправится проведать свою новую лошадь. А еще надо найти Имя Звезды и показать ей антилопу. И поговорить с Дающим Имена об имени для лошади. И приготовить для него подарок. Об этом нужно будет спросить у Рассвета. Потом еще надо притащить двойной груз навоза и собрать и растолочь виноград. Скоро предстоит кочевка со всей суматохой, обычно ее сопровождающей. Детенышу антилопы нужно достаточно окрепнуть, чтобы перенести путешествие, а ей нужно придумать, как этого детеныша увезти.

Еще нужно доделать сумку для Рассвета и дошить куклу — сюрприз для Имени Звезды. В ее обязанности входило собирать травы со Знахаркой, а Разбирающая Дом обещала разрешить ей помочь с новой покрышкой для типи, которую той заказали. Рассвет хотел научить ее стрелять из лука и объезжать лошадь. Еще была игра в мяч с Совой и другими подружками. И лошади требовали ухода… Ее день был полон всяческих обязанностей и запутанных отношений. Она начала думать на языке Народа, и на воспоминания о прошлом уже почти не оставалось времени.

Сквозь шум лагеря, разговоры и голоса играющих детей, лай, ржание и монотонную песнь Стареющего, словно крик целой стаи индеек донесся голос Копья. Глашатай медленно ехал по лагерю, высоко держа брошенную Надуа бизонью шкуру. Копье всегда казался полусонным. У него было унылое вытянутое лицо, придававшее ему очень простодушный вид. Но память у него была отменная — поэтому совет племени и решил, что он должен стать глашатаем лагеря, самым молодым на памяти старожилов.

Надуа робко подошла к нему за шкурой и протянула кусок ягодной конфеты, которую ей дала Разбирающая Дом. Он посмотрел на нее сверху вниз с обычным важным видом:

— Мальчики нашли ее возле оврага. Поток сказал, что она похожа на ту, что была у Разбирающей Дом.

— Да, Копье. Мне пришлось ее там оставить, но я собиралась вернуться за ней.

Он кивнул и поехал прочь, как обычно погруженный в собственные мысли, рассеянно покусывая конфету.

Как вовремя она успела спасти антилопу! Если бы мальчишки нашли ее первыми, она пошла бы кому-нибудь на ужин. Она придерживала головку детеныша, пока Знахарка вынимала охотничью стрелу. Задние грани наконечника были закруглены, чтобы ее было легче выдергивать.

Глядя в большие доверчивые глаза антилопы, Надуа ощутила связь, которая возникает между человеком и беспомощным животным. Сколько бы антилопьего мяса ей ни пришлось съесть, эта антилопа всегда будет особенной — личностью и другом.

Холмы вокруг лагеря переливались и плясали в волнах жара, поднимавшегося над ними. Солнце выжгло траву, и она почернела и сморщилась, обнажая сухой коричневатый гравий. Лошади вяло паслись или укрывались в тени редких тополей. Все вокруг было покрыто пылью, и до самого горизонта, казалось, не было никаких других цветов, кроме оттенков коричневого. Безоблачное небо стало ослепительно белым. Наружу невозможно было выглянуть, не зажмурившись и не проливая слез. Надуа бросало в пот от одной только мысли о необходимости двигаться.

Стены типи были подвернуты снизу на два-три фута, чтобы уловить хоть малейший ветерок, каким-то чудом проникший в лагерь. Тяжелые свертки кожи опирались на крепкие раздвоенные колья, вбитые в землю по периметру типи. Через эти проемы Надуа видела соседей, лежавших на шкурах или неспешно занимавшихся домашними делами. Большинство же, как она, Рассвет и Разбирающая Дом, сидело снаружи под навесами.

В деревне было тихо, и Надуа поняла, чего не хватает: детского смеха. Всё дети убежали на реку и сидели по грудь в прохладной воде. Она бы тоже пошла с ними, но пообещала Рассвету, что поможет ему делать для нее седло, детали которого были разложены вокруг.

Собака и антилопа Па-мо, Дымка, лежали, свернувшись калачиком, рядом с ней. Они пытались и ее включить в свою стаю, привалившись к ней, но она отодвинула их в сторону. Собака оказалась надежным и преданным другом, но она была горячая, дурно пахла и кишела блохами. Теперь животные мирно спали, устав после утренних игр. Это была странная дружба. Дымка подпрыгивала и била копытцем воздух, а Собака слегка прихватывала ее за ногу и трясла, ворча так, будто собиралась эту ногу оторвать. Потом они как угорелые носились наперегонки по лагерю.

Поначалу другие псы пытались вмешиваться. Двое из них, самые крупные, самонадеянно приблизились, решив полакомиться антилопой. Но коротконогая Собака вышла им навстречу, вздыбив шерсть вдоль хребта.

— Давай, Собака! — прошептала Надуа.

Другой команды Собаке и не требовалось. Она бросилась на псов с такой прытью, что те, поджав хвосты, пустились наутек. Собака долго за ними носилась, пока не загнала в огромную кучу всякой утвари, которая с грохотом разлетелась. После этого ее с Дымкой оставили в покое, как будто антилопа была просто крупной собакой.

Имя для Дымки пришло к Надуа именно так, как сказала Имя Звезды. Наблюдая за маленькой антилопой, которая повсюду следовала за девочкой, тихо и легко шагая между типи, Надуа вспомнила, как клубы дыма, поднимающиеся над почерневшими отверстиями типи, изящно скользят на ветру. Разбирающая Дом помогла ей сделать маленький ошейник из красной ткани, подбитой оленьей кожей. К ошейнику она пришила металлические колокольчики, подаренные на церемонии орла, и теперь они мелодично позванивали на Дымке. Благодаря им ее будет легче найти, если она заблудится. К тому же у малышки была вредная привычка подходить к Надуа сзади и игриво толкать ее головой, когда она занималась костром. Или тыкаться холодным влажным носом в затылок подруги и громко фыркать. Теперь она хотя бы не будет заставать Надуа врасплох.

Рядом сидела Разбирающая Дом и терпеливо вила веревку из прядей грубого черного конского волоса, которые быстро скручивала на бедре одной рукой, добавляя понемногу другой рукой новые пряди. Часть длинной веревки, которую она делала, предназначалась для плотной колючей широкой подпруги нового седла Надуа. Разбирающая Дом ждала, пока Рассвет закончит раму седла, чтобы обтянуть его намоченной кожей и зашить ее.

— Пиа, мама, а почему многие женщины красят пробор красной краской?

Надуа стояла на коленях, прижимая двадцатидюймовый изогнутый брусок дерева. Скрепленный с другим таким же бруском парой резных деревянных дуг, он должен был стать частью рамы седла. Она с трудом удерживала легкую деревяшку на месте, пока Рассвет проделывал отверстия раскаленным металлическим шилом. Жара уже стояла такая, что она почти не чувствовала тепла от разведенного рядом небольшого костра, на котором Рассвет калил шило и размягчал клей.

— Рассвет, расскажи нашей дочери, почему мы красим голову красной краской.

Разбирающая Дом и сама знала ответ. В ее голове была уйма всяких ответов — нужно было только правильно задать вопрос. Но она никогда не говорила о важных вещах, если рядом был Рассвет. Это была его обязанность.

Он на мгновение задумался и ответил:

— Красная линия на проборе женщины связывает ее с Матерью-Землей, из которой все происходит. Она означает долгий жизненный путь женщины, это просьба к духам сделать ее такой же плодородной, как ее мать, Земля.

— Отец, а ты научишь меня ездить верхом?

— Да. Но почему бы тебе не попросить Странника помочь тебе, когда он вернется?

— Я боюсь. Он не станет тратить время на ребенка. Тем более на девчонку. — Надуа внимательно следила, чтобы совмещенные отверстия на прижатых ею брусках не съехали, пока не засохнет клей, и она не заметила взглядов, которыми обменялись поверх ее головы Разбирающая Дом и Рассвет.

— Держи крепче, дочка, чтобы не соскользнуло.

Рассвет прочно связал части рамы зелеными оленьими жилами, которые должны были стянуться и затвердеть при высыхании.

Повторив процедуру еще трижды, он отставил раму в сторону, чтобы дать клею высохнуть. Длинные изогнутые бруски должны были лечь параллельно бокам лошади, а дуги — на спину. Чтобы не тратить время попусту, он принялся резать и полировать напоминающий чашку рожок для седла.

Отличавшийся молчаливостью Рассвет редко сидел без дела. Его руки всегда были чем-то заняты — резьбой, шитьем, ремонтом… Да и дома он бывал редко. Чтобы прокормить две семьи, охотиться приходилось много, но при этом он старался пореже выезжать далеко в поле, даже когда искал лошадей. Братьев у него не было, и Рассвет очень беспокоился, что станет с его женщинами и детьми, если он погибнет. Наверное, временами мужчина чувствовал огромную тяжесть, когда более молодые воины уезжали в набеги за сотни миль на юг, в глубь мексиканской территории. Но Надуа никогда не слышала, чтобы Рассвет жаловался.

Надуа и Имя Звезды занимались с лошадью вдали от суеты лагеря, Имя Звезды держала новую уздечку, которую сделала Разбирающая Дом. Это была простая узда, накинутая на нижнюю губу Ветра и переброшенная через его шею. Надуа взобралась на камень и, всем весом опершись на спину лошади, что-то зашептала и принялась медленно взбираться на нее. Понадобилось время, чтобы научиться садиться на лошадь справа, а не слева, как это делали ее настоящий отец и дяди. Команчи садились справа, потому что держали в правой руке оружие, и это избавляло их от необходимости перекидывать его через спину коня.

— Когда закончим, надо будет поупражняться в стрельбе, — сказала Имя Звезды. — Я принесла мишень Потока.

Мишень представляла собой колесо из ивовых веток в четыре дюйма диаметром с ременными спицами, удерживавшими в центре дюймовое кольцо. Игра мальчишек состояла в том, чтобы пустить стрелу через центральное кольцо, пока колесо катится.

— Он разозлится, когда узнает, что ты его взяла.

— Не разозлится. У него таких четыре или пять. А это — слишком маленькое для него, и он все равно не попадет. Думаю, он будет рад потерять его. Колесо сделал Рассвет, и Потоку стыдно признаться, что он пока слишком плохо стреляет.

Она не упускала случая уколоть брата, а тот не оставался в долгу.

— К тому же они все уехали на охоту. Будут ловить кузнечиков, колибри и прочую крупную дичь. Еды взяли с собой столько, что могут доехать хоть до самой Мексики. И это хорошо. Они же оголодают, если придется жить тем, что добудут сами.

— На днях, когда мы упражнялись с Рассветом, я попала в цель три раза.

— Молодец! Скоро мы сможем охотиться вместе.

— Но мы не можем охотиться! Мы же девочки!

— Можем. Женщины тоже охотятся. Ты еще не видела Санта-Ану. Он из племени Старого Филина. Его жена тоже охотится и участвует в набегах. Просто нам приходится быть усерднее и доказывать, что мы можем быть не хуже. Рассвету помощь не помешает. Он станет брать нас с собой. Он не похож на многих других мужчин.

Тут лошадь беспокойно ударила копытом по земле.

— Спокойно, Ветер!

Как и обещала подруга, Дающий Имена выбрал ей хорошее имя. И он остался доволен травами, которые Надуа принесла ему и подарок. С торжественным видом он выслушал ее рассказ о том, как их готовить и от чего они помогают, и повесил сделанную для него сумку на колышек, вбитый в один из шестов типи. Ей было приятно видеть эту сумку, когда она заходила в гости.

Старик объяснил, что ветер — посланец духов. Он доносит голос духов до Народа и возносит на небо отошедшие души. Ветер бывает повсюду и видит все. Нуэпи, Ветер, доставит Надуа туда, куда она пожелает, со скоростью ветра в прериях.

Разговор девочек прервала Дымка, первая заметившая всадников. Почуяв опасность, она принялась выписывать широкие круги по равнине, сверкая на солнце белым пятном у хвоста. Густо усеянный колокольчиками ошейник бешено звенел.

— Дымка! Ко мне!

Надуа вложила указательные пальцы в рот и издала пронзительный свист, на который были приучены откликаться Дымка и Ветер. Кобыла дернула головой, вырвав уздечку из рук Имени Звезды, и оглянулась через плечо на Надуа, которая соскользнула на землю. Когда Дымка чуть успокоилась и ее удалось поймать, девочка накинула ей на шею веревку. Как обычно, сначала они заметили облако пыли. Только потом показались всадники. Один из них отделился от группы, а остальные остановились в ожидании.

— Это Глубокая Вода! Брат Совы! Они вернулись! — закричала Имя Звезды.

Ее косы захлопали на ветру, когда она, перепрыгивая через камни и ямы почти так же грациозно, как Дымка, бросилась бежать со всех ног, чтобы первой принести радостную весть. Глубокая Вода ехал, чтобы подготовить племя к возвращению отряда. Странник вернулся. Или погиб…

Не раздумывая, Надуа запрыгнула с камня на спину Ветра. Для лошади это оказалось такой неожиданностью, что она даже забыла воспротивиться, хотя прежде на нее никто еще не садился верхом. Она чуть привстала на задних ногах, ударив передними так, словно хотела затоптать змею, а потом подчинилась давлению коленей и твердой руке, державшей поводья.

Внезапно мир для Надуа перевернулся. Она и раньше ездила верхом, но это были старые, ослабевшие лошади, и при кочевке ее всегда окружали женщины. Теперь же она была на равнине одна. Сухой ветер трепал черную гриву ее полудикой лошади и развевал ее собственные волосы. Она чувствовала, как между бедрами и коленями переливаются мускулы Ветра, и покачивалась в такт аллюру. Она казалась себе красивой, мудрой, сильной и быстрой.

Ей захотелось ударить пятками по бокам Ветра и пронестись по равнине как можно быстрее и дальше, почувствовать свист ветра и увидеть, как под ней пролетает земля, почувствовать себя одним целым с этим прекрасным сильным животным. Вместо этого, охваченная тревожным ожиданием, которым была наполнена жизнь Народа, она медленно поехала навстречу, чтобы встретить друга или оплакать его.

Странник наблюдал за тем, как она приближалась, свободно и расслабленно сидя на лошади, положив на бедро левую руку, в которой держала веревку, привязанную к шее Дымки. Дымка упиралась и вырывалась, испугавшись множества людей и лошадей, хлопающих лент и шелестящих перьев. В правой руке Надуа держала повод, словно прирожденная наездница.

Под мрачной маской черной боевой раскраски он с трудом сдержал улыбку, вспомнив грязную жалкую замухрышку, которую он привез четыре месяца назад. Нет, жалкой она не была даже тогда. В ней всегда была какая-то искра. Он вспомнил ее лицо, когда она лежала, привязанная к кольям, и думала, что он сейчас перережет ей горло. Он надеялся встретить свою смерть так же смело.

Ее тело было покрыто медового цвета загаром, оттенявшим волосы, мягко обрамлявшие лицо. Долгие часы под палящим солнцем высветлили их до льняного, почти белого цвета. Когда она приблизилась, он разглядел ее яркие голубые глаза под длинными белесыми ресницами. Брови выделялись на загорелой коже пушистыми белыми перышками. Она стала заметно выше и держалась с подобающим новому росту достоинством.

Надо будет как можно скорее поговорить с Рассветом. Несмотря на приличия и печальный груз, с которым он приехал, на его лице промелькнула улыбка при мысли о том, какой женщиной она станет. Улыбка выглядела гротескно, потому что его лицо было полностью покрыто черной краской в знак того, что месть свершилась и долг уплачен. Снова придав лицу хмурое выражение, он приветственно поднял копье, увешанное перьями и лентами, и дождался, когда она подъедет.

— Хи, хайци! — произнесла она громким твердым голосом, не обращая внимания на его свирепый вид. — Здравствуй, друг! Мое сердце танцует от радости, словно жеребенок по весне, потому что мой брат вернулся невредимым.

Вид у нее был торжественный, словно у настоящей маленькой индианки. Да еще и антилопа! Откуда у нее взялась антилопа? Неужели она узнала, что он из племени квахади, команчей-антилоп? Это был очень добрый знак. С некоторым усилием ей удалось заставить Ветер понять, что надо развернуться и ехать рядом со Странником. Так они вместе и двигались к дагерю, а следом за ними — отряд воинов, многие из которых несли на своих щитах скальпы с длинными черными волосами.

Глубокая Вода, выступивший гонцом, вернулся и теперь ехал вместе с воинами, и на его копье тоже развевался скальп. Двое воинов были перевязаны, но Странник привез всех живыми и привел лошадей и вьючных животных, нагруженных трофеями. Надуа ехала рядом с ним, впереди диких и свирепых бойцов, и ей казалось, что сердце вот-вот лопнет от гордости.

Из большой мягкой кожаной сумки, привязанной к луке седла Мрака, доносился приглушенный перестук. Странник привез кости домой. Он сохранит их до тех пор, пока не сможет передать отцу своего погибшего брата на далекой Столбовой равнине.

Когда они подъехали к деревне, встречать их вышла целая толпа. Поющих женщин и девушек возглавляла Знахарка. Она несла в руках ствол тонкого деревца, на котором на время пляски предстояло развесить добытые скальпы, а пока большая часть скальпов украшала копья и щиты воинов. Скальп, добытый Странником, висел под нижней губой Мрака, в знак презрения к врагу. Вся деревня собралась в огромную процессию. Колонна двигалась под пение и стук барабанов, лай собак и приветственные крики мальчишек. Не зная, что делать дальше, Надуа в смущении следовала за остальными, высматривая в толпе семью и друзей.

Когда они доехали до другого конца лагеря, воины развернулись и отправились обратно, сворачивая к своим типи и передавая лошадь и оружие на попечение жены, сестры или матери. Странник спешился возле гостевого типи Пахаюки. Он отдал поводья Мрака Надуа, потом вручил ей копье, лук, колчан и щит. Она стояла, ошеломленная, еле в силах удержать все это маленькими руками. Она попыталась протестовать, но он с легкой улыбкой кивнул в сторону ее типи и вошел в свое жилище.

Так она и сидела на месте, пытаясь не уронить четырнадцатифутовое копье, когда подбежала Имя Звезды.

— Надуа! Он доверил тебе свое оружие! — крикнула Имя Звезды и тут же пригнулась, когда Надуа обернулась и острие копья описало смертоносную дугу. — Ой! Надуа, будь осторожнее с копьем!

— Что мне теперь со всем этим делать? Помоги! Подержи хотя бы щит…

Имя Звезды в ужасе отпрянула:

— Не могу. Он попросил тебя взять их.

— Почему именно меня?

— Глупая! У него же здесь ни матери, ни сестры, ни жены.

— Ага. Только десятка три женщин, которые мечтают стать его женой. А то и больше, если посчитать еще и тех, кто не может, но все равно очень хотел бы…

Пытаясь не выбить никому глаз копьем, Надуа позабыла о колчане, и стрелы едва не высыпались, но Имя Звезды успела подставить руку и не дала им выпасть.

— Что мне теперь со всем этим делать? — в отчаянии спросила Надуа.

— Я поведу лошадь, а ты понесешь все остальное. Знахарка, Разбирающая Дом или Рассвет скажут тебе, что делать.

И они медленно пошли к дому. Копье, поднятое острием вверх, чтобы не зацепить кого-нибудь или что-нибудь, слегка покачивалось из стороны в сторону.

Имя Звезды помогла донести вещи до типи Рассвета, а потом, помахав рукой, убежала переодеваться в праздничный наряд. Когда Ветер и Мрак были привязаны, Надуа напоила их и почистила охапками травы. После этого она отправилась на поиски семьи.

Первым ей на глаза попался Рассвет, но она не решилась его беспокоить. Рассвет помогал Дающему Имена учить Глубокую Воду премудростям обработки первого скальпа. Когда она проходила мимо, они сидели втроем у входа в типи, курили и возносили молитву.

Потом они тщательно очистили кожу от плоти и натянули ее на обруч из ивовых веток. Пришивали они его в определенной последовательности: с востока на юг, далее на запад, на север и снова на восток — в том же порядке, в каком было принято входить в типи. После этого волосы намазали маслом, расчесали и закрепили на шесте, оставив на весь день сохнуть, прежде чем повесить с остальными скальпами на специальном шесте, установленном в центре площадки для танца.

Позднее скальп будет подшит красной тканью и использован для украшения охотничьей рубашки или копья. Никто не спрашивал, снят ли скальп с мужчины или с женщины. Это не имело значения.

Повсюду в лагере царила радостная лихорадка. Старики вспоминали молодость. Молодые репетировали рассказы о своих подвигах, сопровождая их оглушительными звуковыми эффектами. Надуа наконец разыскала бабушку возле площадки для танца, устроенной перед типи Странника. Знахарка руководила женщинами, привязывавшими оленьи копыта к высокому шесту для скальпов, чтобы они стучали, когда шест будут трясти.

Странник сидел перед своим типи, но подойти к нему было совершенно невозможно. Его окружали люди, желавшие поздравить с успешным возвращением, и каждый в ответ получал подарок. Надуа оставила надежду найти Разбирающую Дом и отправилась к своему типи.

Там она и нашла свою мать, занятую пришиванием оленьих зубов к платьям для себя и дочери. Щит Странника был установлен на треноге возле типи и обращен к полуденному солнцу. Копье стояло тут же, прислоненное к треноге. На ней же, впитывая силу солнечных лучей, висел колчан.

Разбирающая Дом подняла новое платье Надуа и потрясла его так, чтобы застучали пришитые к нему десятки зубов.

— Ты будешь стучать, как сотня трещоток, дочка.

Надуа слабо улыбнулась — и весить это платье будет не меньше. Теперь, когда спало возбуждение от поездки со Странником и получения его оружия, она почувствовала себя брошенной и позабытой. Но хотя бы платье было красивое. Ряды сверкающих белизной оленьих зубов ярко выделялись на фоне медовокоричневой замши.

— Мне тоже нужно будет танцевать?

— Только если захочешь.

Разбирающая Дом нашла лучшие свои медные браслеты и поделила их, отдав половину дочери. Чтобы они не свалились, Надуа приходилось поднимать руки или зажимать браслеты в ладонях. Она терпеливо сидела, пока Разбирающая Дом раскрашивала ее личико и подбородок киноварью, напоследок нанеся красную черту вдоль пробора. Девочка захихикала, когда мать стала красить и внутреннюю поверхность ушей, — это было щекотно. Наконец Разбирающая Дом расплела волосы Надуа и тщательно смазала их маслом.

— Запоминай, как наносится краска. В следующий раз сможешь сделать это сама.

— Да, мама.

Снаружи уже стемнело; стук барабанов, пение и крики становились все громче. Надуа нетерпеливо заерзала, боясь что-нибудь пропустить. Когда Разбирающая Дом наконец закончила свое дело, девочка бегом выскочила из типи.

— Потише! Платье порвешь, если упадешь! — крикнула ей вслед Разбирающая Дом, и Надуа перешла на быстрый шаг, который сопровождался перестуком и перезвоном. Вместе с остальными она направилась к площадке для танца.

Пахаюка, Бизонья Моча, Рассвет и другие члены совета сидели полукругом возле костра, накинув на плечи шкуры, несмотря на жару. На шесте перед ними зловеще раскачивались скальпы. Две линии танцоров — мужская и женская — двигались вперед и назад, лицом друг к другу. Они образовали круг вокруг шеста со скальпами. Равномерно стучали барабаны, и высокие языки пламени очерчивали силуэты танцующих.

Вдруг раздался громкий клич, и танцующие остановились. Глубокая Вода подъехал верхом на коне и вонзил копье в бизонью шкуру, расстеленную перед полукругом совета. В наступившей тишине Глубокая Вода рассказал о своем подвиге и о первом снятом скальпе. После этого он спешился и присоединился к товарищам, сидевшим за пределами круга. За ним подъехал другой воин и сделал то же самое.

— Что они делают? — прошептала Надуа, склонившись к украшенному красной полоской уху Разбирающей Дом.

— Они разбирают ку, доблесть. Совет выслушает каждого и решит, кто на самом деле заслужил отличие. За одного врага можно засчитать только два ку.

— А разве они не могут это определить по тому, кто снял скальп?

— Нет. Коснуться живого врага палочкой для ку намного почетнее, чем снять скальп с убитого. И даже если воин убил врага, другой может засчитать ку за того же убитого. В сражении все бывает так запутано, что это единственный способ решить, кто чего заслуживает на самом деле.

Надуа с нетерпением ждала очереди Странника — он конечно же будет последним. И в этом она не ошиблась. Она подскочила, когда раздался пронзительный звук, словно кто-то провел ногтями по грифельной доске. Мрак ворвался в освещенное костром пространство, словно взбесившийся сгусток тьмы. Конь устремился к кругу, будто собираясь растоптать людей. Надуа отпрянула, наполовину скрывшись за спасительным крупным телом Разбирающий Дом. Женщина даже глазом не моргнула и сидела спокойно, а Мрак остановился в нужный момент, и Странник вогнал копье в иссеченную шкуру. Потом, не покидая седла, освещенный мерцающим пламенем огня, Странник начал свой рассказ.

Слушая его, Надуа одновременно ощутила приступ тошноты и какой-то странный восторг — такой же, как при виде мальчишек, издевающихся над колибри. После шума трещоток, барабанов и аплодисментов, сопровождавших рассказы других воинов, сильный голос Странника звучал в полной тишине:

— Мы нашли нерматека, людоедов. Тех самых, кто убил нашего брата и осквернил его тело. Мы налетели на них, сонных, будто ястреб на беспомощную мышь. Мы захватили их, отрезали руки и ноги, вырезали языки. Мы скальпировали их, но не стали убивать. Мы разожгли посильнее их собственные костры, бросили их туда заживо и со смехом танцевали вокруг, пока они, безъязыкие, кричали и корчились, а жир из их тел трещал и таял на огне, кожа их обугливалась, а кровь, текшая из ран, вскипала. Так мы отомстили за нашего брата. Мы выловили их женщин и детей, будто тетеревов в кустах, подняли их на копья, изувечили и бросили на поживу муравьям. Никого не осталось, чтобы оплакать их кости. Мы сожгли их деревню и забрали все, что у них было. Они нас больше не побеспокоят. Услышьте меня, брат Волк, и брат Орел, и мой погибший брат! Месть свершилась! Сувате, все кончено.

Но кончено было не все. Пласидо, вождь тонкава, вернулся во главе небольшого отряда охотников, когда остатки деревни еще тлели. Он молча ехал среди руин, остановившись лишь для того, чтобы поднять боевую стрелу команчей с тремя красными полосами на древке. Он узнал ее. Точно такие же стрелы он забрал у Странника. Тихо плача, Пласидо аккуратно положил стрелу в седельную сумку и поехал на другой конец лагеря, чтобы найти останки жены и детей и похоронить их.

Надуа переминалась с ноги на ногу, отмахиваясь от роившихся вокруг москитов и слепней и расчесывая искусанные руки и ноги. Воздух был настолько густ, что походил на суп из насекомых и пыли, приправленный тяжелым запахом лошадиного навоза и разогретый почти до кипения. Ни единый листик не трепыхался на деревьях. Впрочем, и трепыхаться было почти нечему. Вокруг росли только кактусы, редкие чахлые мески-ты и можжевельники да несколько тощих дубков. Ей хотелось присесть, но вокруг не оказалось достаточно больших камней, а если бы они и были, то до них все равно нельзя было бы дотронуться из-за жары. Кругом виднелись только мелкие камешки и разнообразные колючки. Она вспомнила, как говаривал ее отец: в Техасе все колется, жалит или воняет. Хуже всего было то, что вместо набедренной повязки она из тщеславия надела это тяжелое платье.

Надуа уже пожалела, что привела Странника посмотреть на новую кобылку. Но он сам попросил показать ее, и отказать она не смогла. Она так обрадовалась, когда он об этом заговорил, что тут же бросилась домой, чтобы рассказать Рассвету и Разбирающей Дом. Рассвет оторвался от шила, жил и клея и улыбнулся:

— Это большая честь, дочка. Слушай его внимательно. Он объездил лучшего боевого коня, какого я только видел. Он многому может тебя научить, — сказав это, Рассвет тут же вернулся к работе.

Но Странник не говорил ничего такого, что стоило бы слушать. Лошадь он тоже ничему не учил. Он осматривал кобылу со всех сторон и водил руками по всему ее телу, обращая на Надуа даже меньше внимания, чем на москитов. Мало того что он не обращал на нее внимания, так она еще ужасно страдала от жары. Она с тоской посматривала на крошечную тень, отбрасываемую низким можжевеловым кустом, и мечтала забраться под него. Но это было бы поступком недостойным и, вероятно, неуважительным. Она со вздохом принялась посасывать очищенный лист опунции, чтобы увлажнить пересохший рот.

Но вот Странник, начав с глаз лошади, наконец-то добрался до ее зада. Пожалуй, скоро он закончит осмотр.

Неудивительно, что он до сих пор не женат! Наверное, он точно так же не обращает внимания и на первых красавиц племени. «Да и поделом им!» — подумала она с немалой толикой злорадства. Любая из них отдала бы свой лучший наряд, чтобы оказаться наедине со Странником. Но без толку. У них только и разговоров было, что о Страннике. Все эти женщины, да и девочки тоже, из кожи вон лезли, лишь бы он выбрал их для танца. Она представила его танцующим — на голову выше других, руки на талии партнерши, завороженные движения в ритме барабанов.

Он танцевал изящно, отрешенно, будто бы совершенно не подозревая о том, что другие женщины стоят вокруг и судачат, кого он выберет себе в жены. Ей казалось, что для него флирт с женщинами был делом обычным. Она видела, как он это делал. Но он тут же забывал о женщинах, стоило ему увидеть что-то достойное внимания. Например, лошадь.

— Женщины живут, чтобы радовать мужчин, — сказала как-то со смехом Разбирающая Дом. — А мужчины живут, чтобы радовать себя.

Долгий осмотр лошади начал раздражать Надуа. Неужели он будет смеяться над недостатками Ветра? Ей эта лошадь нравилась. Она не знала, что сделает, если он начнет плохо говорить о Ветре. Такого осмотра не смогла бы выдержать ни одна лошадь. Даже Мрак не смог бы! А что, если ему не понравится, как Надуа ухаживает за лошадью? Что, если он решит, будто эта кобыла не стоит затраченного им времени? Надуа постепенно впадала в воинственное настроение, ожидая замечаний. Ей не было дела до его мнения. Она любила эту лошадь и была готова объезжать ее сама. И хотела сделать ее лучшей.

— Отличная лошадь!

Надуа едва не поперхнулась, сдержав гневную отповедь, которую репетировала про себя. Вместо этого она выпалила первое, что пришло на ум:

— Откуда ты знаешь?

Вопрос она задала правильно.

— Посмотри. — Он подозвал ее, и она подошла, обмахиваясь одной рукой.

Лошадь начала нетерпеливо приплясывать, потряхивая головой и фыркая на Странника.

— Потерпи еще чуть-чуть, Ветер. — Он дотронулся до ее морды. — Видишь вот этот бугор на лбу?

Надуа кивнула.

— Это означает, что у нее мозг больше, чем у обычной лошади. Она очень умная.

«Это я и сама могла бы тебе сказать», — подумала Надуа, но сдержалась.

— Глаза у нее — широко расставленные и ясные. Берегись лошади с припухшими или воспаленными веками или с глазами с голубоватым оттенком или пленкой. Я потом покажу тебе, как проверять у лошади глаза и искать другие недостатки. Пока же я расскажу тебе коротко только о главном. Встань перед лошадью и посмотри на ее грудь. Ноги у нее прямые и не слишком широко расставлены, холка узкая.

Они встали сбоку от лошади.

— Если угол между головой и шеей слишком велик, у лошади будут проблемы с дыханием. Теперь проведи рукой по хребту. Чувствуешь мышцы по обе стороны от него? Берегись лошади, у которой хребет слишком сильно выступает над этими мышцами. — Надуа с грустью вспомнила старого вьючного мула Рассвета.

Странник продолжал оглаживать лошадь с такой нежностью и любовью, словно это была его женщина.

— Спина у нее короткая. Это хорошо. У нее на один позвонок меньше, чем у лошадей белых людей. Это значит, что она происходит от старой испанской породы. А еще это значит, что у нее сильная спина. И шея у нее изогнута по всей длине от головы до холки. Если встретишь лошадь с обратным изгибом шеи, у нее наверняка окажется слабое дыхание.

Но самое важное — это ноги. Их нужно проверять особенно тщательно. Передние ноги должны образовывать прямую линию, а не отклоняться от нее вперед или назад. Посмотри на лошадь спереди и сзади, чтобы убедиться, что колени у нее не вывернуты внутрь или наружу. Ноги не должны быть ни слишком тонкими, ни слишком толстыми, а копыта должны образовывать прямую линию от вот этого сустава до кончика. — Он наклонился, чтобы показать пальцем, и она, уперев руки в бока, заглянула ему через плечо. Она и представить не могла, что при осмотре лошади нужно иметь в виду такое множество мелочей.

— Это только некоторые вещи, на которые нужно обращать внимание. Их намного больше, но мы понемногу изучим их позже. Залезай!

Он отступил, чтобы дать ей взобраться на лошадь, и не предложил помощи. Напрасно оглядывалась она по сторонам в поисках камня или бревна — чего-нибудь, на что можно было бы встать. Ничего не было. Он снова издевается над ней? Она подняла голову, но его красивое лицо оставалось торжественным и по-прежнему выражало интерес только к лошади. Она отступила на несколько шагов назад, разбежалась и отчаянно прыгнула, работая каждым мускулом. Ей это почти удалось, и пришлось только чуть-чуть подвинуться, чтобы устроиться на спине лошади.

— Тебе нужно научиться садиться на лошадь с обеих сторон, сзади и, если потребуется, под углом. В спешке выбирать не приходится. Проведи ее по кругу.

Надуа сделала, как он велел, легонько ударив пятками по бокам Ветра, чтобы она тронулась с места.

— Когда мы закончим обучение, — сказал Странник, — она будет слушаться сигналов, которые другие даже не заметят.

Пока они двигались по кругу, он все время поворачивался к ним лицом.

— Опусти руки и не натягивай поводья. При шаге Ветер ставит ноги твердо и с равномерным ритмом. Теперь попробуй перейти на рысь. Дай ей набрать скорость и плотно прижми бедра к ее бокам. Чуть наклонись вперед и качни стопами. Не держи равновесие руками. Используй ноги. Всегда старайся использовать ноги. Руки тебе могут понадобиться для других целей.

Хорошо. Шаг у лошади все еще ровный, и она выбрасывает ноги перед собой. Почувствуй ее аллюр икрами, коленями и бедрами. А еще седалищем, руками и сердцем. Чувствуй каждое сокращение и движение ее мускулов. Ты должна с закрытыми глазами ощущать, что она собирается сделать и в каком состоянии находится. Поглядывай на ее уши. Они о многом могут рассказать. Когда она пройдет обучение, то сможет предупреждать тебя ими об опасности и даже о том, исходит ли эта опасность от человека или от зверя. Она станет твоим лучшим другом. Ты узнаешь ее так же хорошо, как саму себя, и станешь заботиться о ней, как о самой себе. Или даже лучше.

Странник говорил спокойным, твердым, почти гипнотизирующим голосом и ни разу не повысил его, хотя Надуа и чувствовала, что трясется на лошади, словно кукурузное зерно в костре.

— Поезжай вокруг деревни и возвращайся сюда. Сможешь удержаться?

— Конечно! — Голос Надуа прозвучал обиженно, хотя она и не была уверена, что справится.

Она ударила пятками и цбкнула, чтобы пустить лошадь вскачь, и они понеслись. Не упасть было для Надуа делом жизни и чести. Она вернулась минут через пять или шесть совершенно взмокшая и сползла с лошади. Ноги ее дрожали от напряжения. Они вдвоем прислушались к дыханию Ветра. Оно было ровным и тихим, без хрипов и кашля.

— Посмотри на ее бока чуть ниже подвздошной кости. Если бока двигаются один раз при вдохе и два раза при выдохе, это плохой знак. У такой лошади будут проблемы с дыханием. Но с ней все в порядке. Поводи ее немного на поводу, чтобы она остыла. На сегодня хватит.

— Я принесла немного еды, — робко сказала девочка. — Разбирающая Дом собрала больше обычного. Поешь со мной? Можем присесть у реки, под тополями.

Надуа понимала, что не имеет права отнимать его время, — Странник и так потратил на несколько часов больше, чем она ожидала, хоть у него и были важные дела. С другой стороны, она еще только начинала осознавать, с какой дотошностью он подходил ко всему, за что брался. Почему он вообще решил этим заняться? Мысль не давала ей покоя. Она была всего лишь девчонкой. Воином ей не быть никогда.

Его тихий ответ удивил ее:

— Конечно. Я знаю хорошее место.

Он негромко ухнул по-совиному, подзывая Мрака, пасшегося неподалеку. Такой сигнал не привлекал постороннего внимания, и она помнила об этом, свистом подзывая Дымку и Собаку. По пути к реке Надуа, лучась радостью, рассказывала Страннику о новом седле. Ошейник Дымки мелодично звенел в такт ее скачкам — антилопа звала Надуа побегать наперегонки. Собака же то и дела бросалась в кусты на каждый шорох, слышный только ей самой.

— Разбирающая Дом разрешит мне самой нашить на него бахрому. Ты таких красивых седел в жизни не видывал! — Она давно поняла, что скромность не пользовалась почетом среди Народа.

Странник наблюдал за девочкой, ехавшей рядом на неоседланной лошади. Ее длинные сильные ноги охватывали бока Ветра, и она ехала расслабленно и изящно. Она выглядела естественно — не то что большинство белых. Конечно, он заметил, что в ее посадке было что-то от Ищущей Добра. Она выбрала хороший пример для подражания. Но было в ней и что-то непохожее на других.

Из нее выйдет отличная наездница и без его помощи. Или дело просто в том, что он все-таки хочет убедиться, что она научилась не только основам, но и хитростям верховой езды? Но для Странника основами было все, что касалось оружия и лошадей. Прерии не прощали беспечности, неумения или невежества. Чтобы убедиться в том, что она всему научилась, потребуется немало времени. Очень многого она еще не знает. Но почему он за это взялся? Он снова посмотрел на нее, на ее гладкое крепкое тело и длинные светлые косы, смазанные жиром, чтобы не путались на ветру. Она взглянула на него в ответ яркими голубыми глазами, похожими на кусочки неба с облачками белых бровей. Она робко улыбнулась, и ровные белые зубы блеснули на загорелом лице. Вдруг она покраснела, опустила глаза и притворилась, что занята только лошадью.

Он видел ее в будущем рядом с собой — вот почему он этим занимался! Он должен научить ее всему, чему сможет, пока он еще здесь. Когда придет время вернуться на Столбовую равнину к квахади, племени Антилопы, он оставит Рассвету указания о том, чему он уже ее научил и чему еще она должна научиться. Разбирающая Дом и Знахарка уже передали ей многие знания, и он хотел попросить Ищущую Добра помочь им. Ей самой это тоже будет на пользу — будет чем занять свою голову.

Проведя все утро со Странником, Надуа возвращалась через лагерь пешком. Рассвет учил ее использовать все органы чувств, не полагаясь только на зрение, и она искала путь домой по запаху. Ей уже почти удавалось с закрытыми глазами определять, что делают люди. Тут пекут хлеб из пекана и мескита и жарят кукурузу и мясо. Нет, жарят кукурузу, а мясо — варят! Там валяется еще не остывший лошадиный навоз и стоит смесь для дубления, а одна из собак поймала скунса. Она ощутила неприятный слабый запах горечавки — ею, пробираясь через кусты, натирались женщины, чтобы отпугивать насекомых. Значит, кто-то собирается за мескитовыми бобами и виноградом. А Серая Рука опять передержала мясо, прежде чем развесить его на просушку, и оно начало портиться.

Повсюду стоял запах скошенной для привязанных боевых коней травы, а еще дубовых и можжевеловых веток, сорванных для навесов. Пахло потом людей и животных, лошадиными попонами, свежей кожей от сложенных неподалеку шкур и дымом.

Запахов дыма было великое множество. Она принюхалась, закрыв глаза, чтобы было легче в них разобраться. Табак с сумахом. Значит, курят за обычной беседой, а не держат совет. Дым от бизоньего навоза и нескольких разных видов деревьев. Олениха, похоже, решила прокоптить новую антилопью шкуру подгнившей шелковичной корой. От этого шкура будет более темного, желтовато-бурого цвета.

Серебряная Капель варит в котелке сушеные сливы. Острый сладковатый запах разносится по всему лагерю. А кто-то делает желтую краску. Она чуяла запах черничных корней, кипящих вместе с гнилой дубовой корой. Проходя мимо работающих женщин и играющих детей и собак, она старалась не глядеть по сторонам и полагаться только на свой нос. Эта игра ей нравилась — и поиск сокровищ, и испытание. Она всегда старалась запоминать новые запахи и совершенствоваться в умении их различать.

Кто-то из мужчин, похоже, чинит лук, и воздух вокруг его типи наполнен резким запахом горячего клея, сделанного из вываренных копыт и обрезков шкуры. Судя по количеству клея, это один из тех составных луков, сделанных из нескольких слоев дерева или кости. А еще, судя по запаху обугленного дерева, скоро у них будет новый мяч. Его пообещал сделать для девочек Дающий Имена. Обычно для этого он выдерживал дубовую колоду над огнем, пока бугорчатая поверхность не обуглится и не станет мягкой. После этого он обдирал древесину, пока мяч не станет гладким и круглым. Пальцы Надуа все еще болели, и она надеялась, что Дающий Имена не станет торопиться и покроет мяч смолой мескитового дерева, чтобы он стал чуть мягче.

Она уловила слабый запах жарящейся конфеты и повернула в том направлении, зная, что ее обязательно угостят, если она проявит уважение и заглянет в гости.

В одной руке Надуа держала уздечку Ветра, а в другой сжимала кусок толстой пушистой медвежьей шкуры, которую Странник дал ей для потника под седло. Не успела она сказать, как рада этому подарку, как появились Бизонья Моча и Пахаюка, и ей пришлось оставить Странника за разговором в густом облаке дыма.

Но он успел рассказал ей историю появления этой шкуры, пока они сидели, болтая ногами в прохладной воде, и ели вяленое мясо и мед, которые она принесла. Ей даже стало странно, что когда-то она могла считать его высокомерным. Ее бросило в дрожь, когда она вспомнила его рассказ. Она пыталась представить себе, каково это — оказаться один на один с гризли. Странник побывал в объятиях медведя, зажатый мощными лохматыми передними лапами, но сумел вытащить нож и перерезать зверю глотку. Его окатил целый водопад теплой крови. Один из острых мощных когтей оставил длинный извилистый шрам под левой лопаткой воина.

Странник рассказывал об этом так спокойно, словно речь шла об охоте на кроликов. И он не только показал ей нож, но и дал его подержать. Это был простой широкий мясницкий нож с плоской деревянной рукояткой, купленный у торговца. Он был очень похож на один из ножей, которыми пользовалась ее настоящая мать. Этому ножу было всего несколько лет, но точили его так часто, что он стал намного тоньше, чем ножи ее матери. На плоской части лезвия она еле разобрала надпись — «Грин-Ривер». Со своим ножом странник сделал то же самое, что большинство воинов Народа делало со своими ножами для снятия шкур: он сточил первоначальное лезвие и заточил его только с одной стороны до бритвенной остроты и постоянно смазывал его. У Разбирающей Дом такой нож был сточен до узкой полоски, и ей пришлось сделать для него особые узкие ножны.

Страннику было всего пятнадцать, когда на него напал медведь. А если бы у него не хватило присутствия духа схватить нож и высвободить руку, когда гризли схватил его? Если бы он погиб в одиночестве в диком ущелье на Столбовой равнине и волки, койоты, вороны и стервятники обглодали бы его кости и растащили их во все стороны?

Там, у теплой мутной реки, в пятнистой тени тополей, укрывавшей от жаркого солнца, поднявшегося высоко над холмами, под пение сверчков она держала в руке нож, нагревшийся в ножнах на его поясе. Она пыталась представить себе красавца Странника мертвым, покрытым муравьями. Что было бы, если бы он не выжил и не закинул ее на круп Мрака, чтобы увезти? Осталась бы она в форте Паркер с семьей? Нет. Наверное, ее украл бы кто-нибудь другой. Команчам нужны были дети, и они детей любили. Возможно, это был бы Жесточайший. Хотя… Он-то пленных не брал никогда. Но это мог оказаться и кто-нибудь ничуть не лучше его.

По пути с пастбища, сидя на одной лошади, они разговорились со Странником о набеге на форт Паркер. Ей было больно об этом вспоминать, но он, казалось, очень хотел, чтобы она поняла, что произошло в тот день. В ее голове все еще звучал его голос — тихий и будничный. Во время разговора он обернулся к ней, вглядываясь большими черными глазами в ее лицо, словно волк, столкнувшийся с чем-то незнакомым.

— Бизонья Моча собрал отряд, чтобы поехать к поселениям белых людей. Они очень беспечны, и у них так легко украсть лошадей, что часто вообще не остается таких, которых стоило бы брать. По пути мы встретили отряд кэддо. Раньше мы с ними дрались, но несколько лет назад заключили договор и принесли дары. Когда мы их встретили, то сначала хотели выменять у них кукурузу, но они предложили присоединиться к их набегу. Они не такие сильные воины, как мы, и наша помощь им бы не Помешала. Они Отправились в набег, чтобы отомстить за нападение отряда белых стражников на их деревню.

— Ты говоришь о рейнджерах? — Надуа перевела это как «отряд бродячих воинов» — ничего лучше она придумать не смогла.

— Да. Они напали на деревню на рассвете, пока все спали. Они убили многих и увели табун.

— Но почему?

Надуа слышала об этом от своего отца, который был одним из первых рейнджеров. Но ей говорили, что нападавшие хотели отбить лошадей, угнанных кэддо у поселенцев, и наказать воров.

— Другие кэддо украли лошадей, чтобы заменить тех, которых забрали белые, проходившие через их земли.

Значит, получилось так, что сначала украли одни, потом — другие, а пострадали люди, которые вообще не имели к этому отношения.

— Форт был подходящим местом для мести.

— Но люди из форта ничего не крали у кэддо и не нападали на них…

Они оба старались не упоминать о родстве Надуа с жертвами нападения или о том, что она была белой.

— Это не важно. Те кэддо тоже не крали лошадей у белых. Форт был далеко от других жилищ белых людей. Солдаты, которые там были, ушли, а люди, жившие там, были беспечны. Кэддо наблюдали за ними и знали их обычаи. Большой Лук, его кайова и отряд Бизоньей Мочи отправился за трофеями и лошадьми. Мы не собирались никого убивать, а вот кэддо хотели отомстить. А когда проливается кровь, воин забывает, зачем он здесь. Кровь… Она действует, как глупая вода белых.

— Ты говоришь о виски?

— Да. Ви-ски. Из-за нее воин становится храбрым и глупым и делает то, о чем потом не может вспомнить. Вот так все произошло. Сувате, вот и все.

Да, вот так все и произошло. И вот она здесь. И прошло уже почти четыре месяца, а за ней никто так и не приехал. Теперь она уже даже не была уверена, что кому-то было до нее дело. В глубокой задумчивости она шла, глядя на облачка желтоватой пыли, поднимающиеся из-под ног при каждом шаге. Она едва не наступила на росток колючей лозы, протянувший усики сквозь пыль и гравий. Через год здесь все будет покрыто этими колючками. Она пнула росток ногой, чтобы выдернуть его из земли. Такая лоза сильно разрасталась, и ее колючки цепляли все, что оказывалось у них на пути. Но ее красные цветки, похожие на пушистые шарики, наполняли воздух ароматом роз. Даже одного небольшого растения хватило, чтобы почувствовать сильный запах.

— Надуа!

— Хм, таи! Здравствуйте, подруги! Как у вас дела? — Она все-таки выследила конфету и оказалась у навеса перед входом в типи Совы. Смеющаяся только что закончила жарить конфеты и выложила их в небольшой черепаший панцирь, улыбнувшись своей удивительной улыбкой, которая осветила ее лицо. Смеющаяся была простовата на вид, с грубыми чертами лица, но улыбка ее была прекрасна. Она словно возмещала недостатки ее внешности, как аромат цветка возмещал уродство лозы.

— Сова там? — Надуа посмотрела в сторону темного входа в типи.

У входа сидел Дающий Имена и делал мяч.

— Нет. Она пошла собирать молодые ветки для деда.

— Говорят, Странник помогал тебе с лошадью?

— Да.

Эка Напе, Красная Нога, была миленькой, но Надуа ее опасалась. Она была тщеславна и, похоже, только и думала, что о будущем муже. Прежде всего о Страннике. Возможно, Надуа недолюбливала ее из-за того, что она чаще остальных таскалась за ним и постоянно мешалась, когда Надуа удавалось перекинуться с ним хоть словечком. Теперь слухи о том, что она провела с ним три или четыре часа, уже расползлись по всему лагерю. Ее удивляла не столько скорость, сколько то, что кто-то сплетничает о девятилетней девочке. Впрочем, для этой компании все, что ни делал Странник, становилось поводом для пересудов.

— И о чем вы вдвоем разговаривали? — спросила Смеющаяся. «Неужели и ее интересует Странник? Но она же старая! Ей почти тридцать зим!»

— Мы говорили о лошадях.

— Вас не было все утро, и вы говорили только о лошадях? — К удовольствию Надуа, в голосе Красной Ноги прозвучала зависть.

— Да. Мы говорили о лошадях. И о том, как он добыл эту медвежью шкуру. — Она показала подарок. — Расскажу об этом, когда будет время.

«И когда я как следует подготовлюсь», — подумала она, протянув руку, чтобы пощекотать новорожденного младенца Горки вороньим пером, подвешенным к колыбели. Младенец был прочно зафиксирован ремнями в мягко покачивавшейся раме-развилке, подвешенной к шесту навеса. Она дернула его маленький пенис, торчавший из пеленок, и он выплеснул крошечный ручеек.

— Конфета была вкусная. Смеющаяся, скажи Сове, что я к ней еще зайду.

Надуа поспешила уйти, пока никто не успел спросить еще что-нибудь. Дымка и Собака скакали вокруг нее, путаясь у девочки под ногами и едва не сбивая с ног.

Она решила, что спросит у Странника, можно ли Сове и Имени Звезды приходить на занятия вместе с ней. И возьмет с девочек обещание никому не рассказывать о том, что там происходит. Пусть Красная Нога понервничает! При мысли об этом она ухмыльнулась. И сделала маленький шажок с пятки на носок, а потом скользящее движение вбок, как в любовном танце

Красноватая почва с пятнами короткой жухлой травы покрывала холмы, словно смятая облезлая бизонья шкура. Волнистая равнина тянулась до самого горизонта. Над ней повисло пепельно-серое низкое небо. Издалека доносился равномерный гул тысяч бизонов — глухое урчание, мрачное, как холодный ветер и хмурое небо.

Странник свободно сидел на Мраке, заткнув поводья за пояс и оставив руки свободными. Поводья были двадцать футов длиной и должны были выскочить из-за пояса, если всадник упадет во время погони за бизоном. Если повезет, то он успеет за них схватиться и Мрак утащит его подальше от стада.

Несмотря на холодное позднее октябрьское утро, на Страннике были только набедренная повязка и мокасины, а также нож, колчан со стрелами и футляр с луком. Он выехал без седла, не желая обременять Мрака даже подпругой. С легким волнением в последний раз осмотрел снаряжение и натянул на лук тетиву, сделанную из жил. От утренней сырости он укрывал ее под мышкой — намокшая тетива растягивалась, а пересохшая стягивалась и могла лопнуть. На случай, если тетива все же лопнет, в кармашке на колчане лежали две запасные.

Он прижал лук бедром и передвинул колчан на левый бок — отсюда доставать стрелы было удобнее, чем из-за плеча. Ветер охладил спину там, где прежде ее согревал густой мех колчана. Странник встряхнул колчан так, чтобы все стрелы оказались в нижней, более широкой части каплевидной горловины. Без лука концы футляра обвисли и не мешали вынимать стрелы из притачанного к нему колчана. Оба цилиндра были сделаны из цельной густой зимней шкуры огромного белого волка, хвост которого и служил футляром для лука. Четыре украшенные бисером и кисточками лапы свисали по обоим концам колчана. Белые особи — большая редкость среди рыжих волков прерии, и их магия считалась очень сильной.

Странник вытащил семь стрел, все украшенные тремя полосами красной краски у основания оперения. Две стрелы он зажал в зубах, а остальные пять — в руке, которой держал лук. Колчан с двумя десятками стрел весил меньше двух фунтов.

Полсотни человек широким полукругом медленно приближались к бизоньему стаду, пасшемуся по другую сторону длинного невысокого гребня. У охотников не было ни железа, ни подков, ни седел — ничего, что могло бы скрипеть или звенеть, и ветер дул в их сторону. В сером свете пасмурного утра они тихо плыли сквозь стелющуюся дымку, вихрившуюся вокруг копыт их коней, и напоминали призрачных воинов, головы и плечи были окутаны облачками пара, выдыхаемого ими самими и их конями.

Краем глаза Странник наблюдал за монументальной фигурой Пахаюки, восседавшего на своем огромном гнедом коне. У Народа, в отличие от других племен, не было нужды в особых сообществах для охоты. Каждый, будучи сам себе хозяином, в то же время был готов действовать заодно с другими. Никому и в голову не приходило, что может быть иначе. Охотники дрожали от нетерпения, ожидая сигнала Пахаюки. Они были словно сжатые пружины из плоти и крови, готовые распрямиться в любой момент. Странник пытался заставить себя расслабиться, но его все равно била легкая дрожь. Мрак слегка прядал ушами.

В ожиданий начала Странник вспоминал охоту трехлетней давности и раздавленное, искалеченное тело своего родича, которое увидел после того, как раненый бизон наконец испустил дух и был оттащен с помощью веревок, привязанных к нескольким лошадям. Охота на бизонов могла быть делом даже более опасным, чем нападение на людей, — бизоны не так предсказуемы.

Странник вспомнил свою первую охоту и того огромного бизона, которого ему удалось только ранить. Мальчишке было тринадцать, и тогда он впервые в жизни испугался. С тех пор он не раз ощущал растущий где-то в утробе пузырь страха, но первый раз было хуже всего. Странник словно наяву видел огромную тушу зверя, наступающего на него из облака пыли, слышал, как у того изо рта и ноздрей с шипением вырывается нар, видел сосуды в налитых кровью глазах, готовых выскочить из глазниц, Его мощная спина, усеянная колючками и припорошенная пылью, казалось, была шириной в несколько ярдов, а косматая, спутанная грива грозно волочилась по земле. Мускулы на плечах мычавшего и бившего копытом зверя вздувались и натягивались. Готовясь броситься в атаку, бизон — ростом в семь футов и весом больше двух тысяч фунтов — наступал, пригнув голову и выставив вперед грозные кривые рога. Конечно же, на роль своей первой добычи Странник выбрал самого большого бизона. И тогда сложно было предугадать, кому из них суждено умереть. Странник знал, что, даже получив смертельную рану, бизон пронесется еще несколько ярдов, — в этом ему помогут инерция, жажда жизни и нервная система.

Когда зверь бросился в атаку, Странник словно примерз к спине коня. Он зачарованно смотрел, как смерть с грохотом несется прямо на него. К счастью, конь оказался сообразительнее и проворнее всадника. Отец Странника Побиц Куасу, Железная Рубашка, одолжил сыну своего лучшего охотничьего коня, и тот проявил себя во всей красе. Он увернулся от бросившегося на него бизона и успел оббежать его, пока тот разворачивался. Громко топнув задними ногами и оттолкнувшись ими, зверь почти на месте развернул две тысячи фунтов своего веса и устремился в новом направлении.

Потом наступили две самые долгие минуты в жизни Странника, в течение которых конь уворачивался, стараясь занять удобное положение по левую сторону от бизона. Для лучшего выстрела нужно было отскочить на расстояние длины лука. Вторая стрела вошла позади ребра, пробила насквозь сердце и воткнулась в землю с другой стороны. Бизон рухнул на колени, замер, будто воздавая почести своему убийце, и повалился на бок.

Странник был слишком возбужден, чтобы подобрать первую стрелу, не убившую зверя. Потом он чуть не сгорел со стыда, когда сестра с подругами с насмешками поднесла ему стрелу на глазах всего племени, праздновавшего удачную охоту. В тот день он извлек два урока: никогда больше не оставлять стрелу в теле жертвы, на какой бы риск ни пришлось пойти, чтобы ее вернуть; а еще — под ним всегда должен быть лучший конь.

Из воспоминаний его вывело движение, замеченное краем глаза, и он напрягся. Движение стало сигналом для Мрака. Рука Пахаюки поднялась и резко опустилась. Охотники пригнулись, и их кони устремились вперед. Цепочка полуголых всадников перевалила через гребень и, словно по волшебству, сомкнулась по другую сторону стада. Кольцо всадников потихоньку сжималось, сгоняя бизонов в плотную кучу, в центре которой громко мычали коровы с телятами. Быки закрывали их своими телами, бегая вокруг с высунутыми языками и низко наклоненными головами, с шумом вдыхая и выдыхая воздух.

Страннику даже не пришлось направлять Мрака коленями, показывая ему путь среди носящихся туда-сюда бизонов. Скача во весь опор в густом облаке пыли, Мрак избегал старых нор луговых собачек, — попав в такую нору, он мог сломать ногу, словно ветку, и сбросить своего всадника и друга прямо под топочущие копыта. Он был приучен разворачиваться сразу, как только стрела вонзалась в животное, чтобы не быть затоптанным, если зверь решит атаковать. А скорости ему хватало, чтобы загнать добычу очень быстро, — мясо долго бежавшего бизона быстро портится.

Странник и Мрак были единым целым, подобно кентаврам, за которых столетия назад индейцы приняли испанских всадников. Но Странник ездил верхом лучше любого испанца. Он несся на Мраке сквозь самую гущу бизоньего стада, уворачиваясь от рогов и копыт, а заодно и от стрел других охотников. Времени на страх или обдумывание планов не было. Все действовали инстинктивно, то появляясь из облака пыли, вони и шума, то ныряя туда вновь.

Стадо рассеялось — отдельные животные, обнаружив брешь, бросались наутек по холмам. Поначалу они казались большими и неуклюжими, но стоило им набрать скорость, и они уносились с поразительной быстротой, поворачивая то чуть вправо, то чуть влево. Они бежали зигзагом, вертя головой по сторонам, чтобы одним глазом всегда смотреть вперед, а другим — назад. Пахаюка говаривал, что бизонье стадо может завтракать в Техасе, обедать в землях ютов, а ужинать у уичита.

Вся земля была усеяна убитыми бизонами. Стрелы торчали из их боков ровно, как будто их отмеряли по линейке. Наконец остались только желтые да рыжие телята, брошенные или осиротевшие. С мычанием они кидались в разные стороны. Мальчишки с гиканьем и криками налетели на них, чтобы прикончить. Пахаюка подал знак женщинам и девочкам, ожидавшим на склоне, и те бросились подсчитывать ку на убитых животных.

Имя Звезды села на теленка, лежавшего на спине, и ловким движением вскрыла ему брюхо. Сделав еще одни разрез и покопавшись в первом желудке теленка, она зачерпнула пригоршню свернувшегося молока, напоминавшего по виду творог, взяла несколько кусочков и положила их в рот, а остальное предложила Надуа. Надуа помотала головой и едва не исторгла из себя скудный завтрак.

Она впервые участвовала в такой большой охоте и пока не привыкла ко всем ее обычаям. Ее беспокоило не избиение животных. Этого она уже повидала немало, хоть и не без содрогания. Ее беспокоило то, что Народ поедал все подряд и получал от этого удовольствие. Столом на этом пиру служили прерии, а тарелками — теплые шкуры.

Некоторые животные еще шевелились — нервная система продолжала подавать сигналы в мозг даже тогда, когда сердце остановилось. Одна из коров тяжело дышала и стонала, когда с нее начали снимать шкуру. Еще текла кровь и даже не осела пыль над местом падения последнего бизона. Сырая печень, сдобренная желчью из разорванных пузырей, была деликатесом, предназначенным исключительно для охотников. Рассвет дал Надуа попробовать небольшой кусочек, и, к ее удивлению, это оказалось вкусно! Она начала лакомиться требухой. В конце концов, все равно больше никакой еды не будет. Она понятия не имела о микроэлементах и минералах, содержащихся во внутренностях бизонов. Она лишь чувствовала, что ей хочется еще.

Разбирающая Дом откусила кусочек мягкого желтоватого бизоньего сала, которое таяло во рту, и, прикрыв глаза, принялась жевать с таким же блаженным видом, с каким Кроличьи Уши пережевывала какой-нибудь особенно сочный чертополох.

Собаки носились туда-сюда целыми стаями, яростно щелкая зубами, лая и завывая. Время от времени они дружно подпрыгивали, пытаясь поймать кусок внутренностей, брошенный кем-нибудь через плечо. Победитель, поджав хвост, улепетывал от менее удачливых собратьев.

Сердца вырезали и отложили в сторону, чтобы воздать почести бизонам и просить об умножении их числа. Едва мягкие внутренности и другие органы были съедены, мужчины, женщины и дети приступили к работе, чтобы закончить разделку туш. Если мясо не нарезать на полоски и не повесить вялиться на стойках до следующего утра, оно испортится даже в прохладную погоду. А мяса было много. Чтобы разделать животных, убитых каждым охотником, требовалось четыре или пять женщин, которые работали наравне с мужчинами.

Разбирающая Дом и Черная Птица разделывали коров, которых Рассвет убил для своей семьи. Положив животное на бок, Разбирающая Дом взрезала ему живот и снимала верхнюю половину шкуры, срезая мясо с костей. Затем она вместе с Черной Птицей привязывала веревки к ногам коровы и с помощью лошадей переворачивала тушу, чтобы повторить процедуру на другом боку.

Надуа, Имя Звезды и Сова весь день грузили добычу на вьючных лошадей и сновали туда и обратно между местом охоты и сушильными стойками в охотничьем лагере. К полудню руки и ноги Надуа болели от постоянного напряжения — мяса было много, а развешивать полоски приходилось стоя на цыпочках. Все тело, покрытое подсохшим жиром и кровью, чесалось.

Пока женщины занимались своим делом, Рассвет и Странник переворачивали более тяжелых быков на животы. Разрезав шкуру на груди и шее, они стягивали ее назад так, чтобы можно было отрезать передние ноги. Надрез в середине спины делали аккуратно, чтобы не повредить жилы, тянувшиеся вдоль позвоночника. Задние ноги отрезали по частям, не отделяя огузок от спины. Брюхо разрезали снизу доверху, и мясо с брюшины снимали одним куском вместе с грудинкой. Получившуюся тонкую полосу мяса скатывали в рулон, заворачивали в шкуру и грузили на вьючную лошадь.

Рассвет вспарывал брюхо, чтобы вынуть внутренности и отделить ребра от грудины. Сделав разрезы между средними ребрами, он брался обеими руками за свободные концы и резко тянул вверх и наружу, отрывая ребра от позвоночника вместе с кусками мяса. Когда Рассвет заканчивал разделку туши, от нее оставался лишь голый хребет, увенчанный головой. Череп бизона он раскалывал и собирал мозг в мешок, сделанный из желудка. Мозг шел на дубление шкур.

Пока Черная Птица осторожно отделяла сухожилия от позвоночника, Разбирающая Дом занималась их подготовкой, чтобы они не успели высохнуть и затвердеть из-за содержащихся в них клейких веществ. Она очищала влажные жилы, выскабливая куском кости, а затем размягчала их, пока не получалось отделить волокна. Это было труднее, чем казалось со стороны. Самым длинным было трехфутовое сухожилие, тянувшееся вдоль хребта. То, что проходило под лопаткой бизона, было всего в фут длиной, но очень толстое. Если много таких сухожилий скрутить вместе, из них получится прочная тетива для лука.

По мере того как тела убитых животных растворялись в руках индейцев, Надуа начала понимать, насколько их жизнь зависела от бизонов. Каждая часть животного имела свое назначение. Желчные пузыри использовали как мешочки для амулетов и снадобий. Из костей получались лопаты, лубки, каркасы для седел, скребки, украшения, шила и даже игральные кости. Из мошонок делали погремушки для танцев. Желудки заменяли прохудившиеся бурдюки, а копыта и голени шли на клей и те же погремушки. Из рогов делали чашки, ложки, ковши, а еще огнестойкие и водонепроницаемые пороховницы и футляры, в которые при кочевке складывали тлеющие угли.

Волосом набивали подушки, седла и щиты. Из него вили веревки и недоуздки. Его вплетали в прически. Из хвостов получались удобные мухобойки, кнуты и украшения. Даже содержимое желудков извлекали и сортировали для дальнейшего использования. Маленькие комочки полупереваренной травы отдавали Знахарке, лечившей с их помощью обморожения и кожные заболевания. Имя Звезды нашла большой ком шерсти — очень важное снадобье, которому Знахарка с радостью найдет применение.

Шкуры тоже оставили, но они пока были не лучшего качества. Потом, ближе к концу ноября или началу декабря, будет еще одна охота, чтобы добыть самые толстые шкуры. Из добытых в это время шкур четырехлетних коров получались лучшие покрышки на типи. Охотники, искавшие шкуры на одеяла, высматривали небольших бизонов с подтянутым компактным телом. У таких шерсть была шелковистая, словно мех, и из нее получались лучшие постели.

Уходящее за горизонт солнце тоже, казалось, искупалось в крови, покрывавшей Надуа и ее семью. Ветер свежел, и Надуа дрожала от холода в насквозь пропотевшем платье. Длинная вереница усталых охотников и их домочадцев шла по широкой, утоптанной бизоньим стадом тропе в сторону реки и охотничьего лагеря. Разведчики, высланные вперед за несколько дней, прекрасно справились со своей задачей. Приземистые односкатные шалаши рассыпались на берегу чистого ручья, среди редких ив и тополей. Утес на другом берегу защищал лагерь от северного ветра. Крошечные укрытия были едва видны среди сотен стоек, увешанных мясом, и, чтобы найти свой шалаш, нужно было преодолеть настоящий лабиринт.

— Надуа! — крикнула Имя Звезды, сложив ладони рупором. — Мы идем на реку купаться! Пошли с нами!

— Вы сошли с ума! Холодно же!

— Не холодно! — заверила ее Сова.

Сове, может быть, и не холодно. Ей, наверное, даже талый снег нипочем. У нее кожа — как бизонья шкура. Но Надуа не могла оставить без ответа невысказанный вызов:

— Иду!

Вместе с Именем Звезды они стояли на краю ручья и плескали на себя водой, дрожа и стуча зубами от холода. Кожа их приобрела синеватый оттенок и стала напоминать гусиную. Одна лишь Сова не обращала никакого внимания на погоду. Она вошла в воду и уселась, оставив над поверхностью только голову.

— Трусихи! — поддразнивала она. — Тут совсем не плохо, если привыкнуть!

— Нам и этого хватит, Сова.

— Только не жалуйтесь потом, что с вами никто не хочет танцевать, потому что от вас разит бизоном! — крикнула Сова.

Она встала и подошла к подругам. Схватив в охапку одеяла, они, весело болтая, направились к лагерю.

— Пахаюка обещал провести обряд бизоньего языка, когда вернемся в деревню, — сказала Имя Звезды.

— И теперь все женщины встревожены, — добавила Сова. — Жду не дождусь, когда увижу, кого выберут подавать блюдо.

— Думаю, каждая хочет, чтобы выбрали именно ее, — предположила Надуа.

Сова довольно рассмеялась:

— Не совсем. Прежде чем женщина поднесет язык, каждый мужчина, даже который спал с ней, должен крикнуть «нет!». Понимаешь, она должна быть девственницей.

— А это очень редкий зверь, — озорно добавила Имя Звезды.

— И конечно же над женщиной насмехаются в любом случае. Помнишь, как в прошлом году выбрали Красную Ногу, а Бизонья Моча сказал, что она переспала со всеми собаками в деревне?

— Да. А Рассвет сказал, что она переспала со всеми, у кого есть писька.

— Это Рассвет такое сказал? — не поверила Надуа.

— Да, — подтвердила Имя Звезды. — Я сама слышала.

— В этом-то и беда. Все это слышат. А если никто не заговорит, женщины начинают аплодировать и делать вот так… — Сова несколько раз быстро коснулась нёба кончиком языка, издав звонкое «ли-ли-ли-ли!».

— Я так не смогу.

— Сможешь, Надуа. Вот как это делается. — Она обогнала Надуа, встала перед ней, чуть запрокинув голову, чтобы подруга могла хорошо разглядеть язык и нёбо. — Потренируйся.

И они все втроем громко тренировались всю дорогу по пути к шалашам.

Прикусив губу, Надуа наблюдала за лошадьми, медленно двигавшимися на север, к линии скал, протянувшейся вдоль горизонта. Обернувшись, она сунула в руку Имени Звезды поводья пегого конька, которого только что подарил Странник.

— Бери. Теперь у нас у обеих есть лошади. — Она еле сумела произнести последние слова, развернулась и побежала по деревне.

Надуа стремглав пронеслась мимо мальчишек, игравших с колесом-мишенью. Оно катилось по земле, и маленькие стрелы летели во все стороны, но Надуа даже не замедлила бег. Не обращая внимания на опасность, она бежала к своему типи. Заскочив в теплый сумрак жилища, она с рыданием бросилась на низкое ложе.

Знахарка бесшумной тенью подошла и дождалась, пока буря утихнет. Потом она присела рядом с Надуа и обняла ее тонкими, хрупкими руками:

— Он вернется, малышка. Не плачь!

— Через два или три года. Или даже больше. Он сам так сказал! Это же целая вечность!

Надуа сглотнула, икнула и высморкалась в лист, который ей протянула Знахарка.

— Зачем он уехал? Я думала, он мой друг. Он помогал мне учить лошадь.

— Ты знаешь, что значит имя Нокона, внучка?

— Странник.

— Имена — это очень личное. Каждое должно быть не похоже на другие, как не похожи друг на друга снежинки, потому что все люди разные. Твое имя говорит другим о тебе. Оно говорит, как ты поступаешь и что ты совершил в своей жизни. Нокона — странник. Он особенный. Он не принадлежит никому и принадлежит всем. Приходится им делиться.

— Я не хочу им делиться. Мне и так приходится делиться им здесь, в племени Ос. В жизни бывают вещи, над которыми мы не властны. Так и со Странником. Он особенный, и на нем уже лежит много обязанностей необычно много для такого молодого воина. Он должен на время вернуться к своему племени на Столбовую равнину.

— Что в нем особенного?

— Некоторые такими рождаются. Все наши мужчины стремятся стать великими воинами. Все они отважны. Но койоту никогда не бывать волком, а ястребу — орлом. Странник — волк среди койотов и орел среди ястребов. Он не забудет о тебе, малышка. А ты должна быть достойна его дружбы.

— Я постараюсь. — Надуа громко шмыгнула носом.

— Улыбнись мне. — Знахарка приподняла за подбородок голову внучки и с улыбкой посмотрела на нее. — Вот так, хорошо. Скоро мы разобьем лагерь рядом с племенем Старого Филина. Мы будем зимовать вместе. Повидаешь брата.

Лицо Надуа расплылось в улыбке:

— Когда?

— Скоро.

Джон Паркер, Медвежонок, сидел, накрывшись бизоньей шкурой, перед типи своего деда и наблюдал, как Старый Филин мастерит для него новый лук. За полгода, проведенные среди Народа, Медвежонок так вымахал, что лук стал ему слишком короток. Осенний день клонился к вечеру, начинало смеркаться. Они сидели вдвоем у входа в типи, ловя скудные солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густые серые клубы облаков. Когда-то зрение Старого Филина не уступало ястребиному, но в последнее время стало подводить.

Старый Филин отмерил длину лука еще утром, пока Медвежонок не отправился в свои ежедневные странствия. Он заставил мальчика постоять на месте, приставил к его ноге молодое деревце и сделал отметку на уровне пояса. Весь день он трудился над деревом, терпеливо придавая ему нужную форму. Теперь Медвежонок вернулся, и Старый Филин беседовал с ним, не отрываясь от работы. Это был монолог, лившийся непрерывно всякий раз, когда они с Медвежонком оставались вдвоем. А частенько и в присутствии других. Медвежонок внимательно слушал.

— Всегда старайся найти зимнюю древесину, Медвежонок. Она не расслаивается, когда высохнет. Лучше всего подходит лошадиное яблоко вроде этого. Но оно растет далеко на севере, и достать его нелегко. Отличные луки получаются из молодого ясеня, убитого в прерии пожаром. Но сойдут и вяз, можжевельник, ива, кизил, шелковица. Срезав деревца, сними с них кору и натри жиром. Свяжи их в пучки и подвесь в типи наверху, над костром. Дым их высушивает. Заодно и насекомых в них убивает.

— А сколько палок в пучке?

— А… Десять или двенадцать. Потом придаешь палке вот такую форму, вырезаешь от середины наружу — это рукоять. Потом шлифуешь ее, а как закончишь — полируешь песчаником.

Он снова натер палку жиром и подержал за один из чуть заостренных концов над огнем, пока тот как следует не нагрелся. Крякнув, он сунул конец палки под подошву мокасина и согнул его. Говорить он при этом не переставал:

— Как палка остынет, изгиб останется навсегда. Труднее всего сделать так, чтобы изгибы с обеих сторон были одинаковыми. Иногда приходится нагревать снова и начинать все сначала. Тут важно терпение. И нельзя бросать работу, пока не сделаешь все в точности так, как тебе нужно. Всегда соглашайся лишь на лучшее, если только ты не в отчаянии и не торопишься. От оружия зависит твоя жизнь. А еще важнее то, что от него зависит жизнь твоей семьи… Рукоять должна быть достаточно толстой. Иначе лук при выстреле прогнется, и тетива ударит по запястью.

Медвежонок поднял руку и показал деду широкую кожаную ленту, намотанную как раз для такого случая. Старый Филин повертел запястье Медвежонка, разглядывая ленту со всех сторон.

— Молодец. Но кромки лучше прижечь раскаленным камнем. Так они не будут натирать. Так, о чем я?..

— Ты говорил, что рукоять должна быть достаточно толстой.

— Да. И концы луков… Они должны быть толщиной с твой мизинец. Покажи-ка свой — я измерю.

Медвежонок подчинился, потом сунул руку под шкуру и вытащил один из мешочков, висевших у пояса. На ладонь высыпалось несколько темных шариков.

— Смотри, что я сегодня нашел, дедушка.

— Что это?

— Олений помет; конечно. Ты сказал приносить тебе подобные штуки.

— Да, верно. Говорил, — Он прищурился, чтобы получше разглядеть. — Где ты их подобрал?

— На лугу в миле от реки.

— Когда это было?

— В середине дня.

— Значит, нам известно, что им не меньше двух или трех часов. Как думаешь, сколько они там пролежали, когда ты их нашел?

Медвежонок взял один из шариков и надавил на него ногтем. Шарик легко раскрошился.

— Росы с утра не было, поэтому они высохли быстрее. Но я бы сказал, что это со вчерашнего дня.

— А какого размера было животное, которое оставило помет?

Медвежонок принялся внимательно разглядывать шарики, словно расшифровывая код.

— Среднего.

— Животное было здорово?

— Да.

— Хорошо. Ты прав. А какую траву оно ело?

Медвежонок порылся в крупицах раскрошившегося шарика.

— Похоже на короткую толстую траву, которая растет вдоль реки.

— Еще олений помет там был?

— Да, поменьше. Наверное, это мать с олененком, да?

— Похоже, да. Шарики лежали кучкой или были рассыпаны?

— Кучкой.

— А о чем это говорит?

— Что олени паслись спокойно и им никто не угрожал.

— Другие следы поблизости были?

Расспросы продолжались еще долго. Уже почти совсем стемнело, когда Старый Филин сделал тетиву, скрутив ее почти на ощупь узловатыми пальцами при свете костра, горевшего между ним и Медвежонком. Он взял кусок бизоньей жилы длиной дюймов в восемнадцать и зубами отделил две нити. Намочив их во рту, он принялся быстро сучить их на бедре, откинув с него бизонью шкуру. Между первыми двумя нитями он добавил третью, потом еще и еще. Когда он закончил работу, у него получилась гладкая струна в три раза длиннее лука. Сложив ее втрое и скрутив в трехслойный шнур, он связал концы, чтобы не запутались, и прикрепил шнур к двум колышкам, чтобы тот натянулся при высыхании.

Потом он поднялся, поскрипывая суставами, и принялся ногами забрасывать пыль поверх костра. Медвежонок помогал ему, растаскивая в стороны горящие поленья. Сквозь стенки типи пробивался мягкий свет, доносились тихие голоса и пахло вареным мясом.

— Дедушка, можно мне взять твою волчью шкуру? Ту, которую ты носил разведчиком-волком?

— Она уже старая, Медвежонок. Я даже не помню, где она. — Отказать внуку было для Старого Филина трудным делом.

— В сумке под твоей постелью. Я видел, как Луговая Собачка ее туда сложила.

«Наверное, детей все же стоит брать с собой в набеги», — с усмешкой подумал Старый Филин. Если им что-то нужно, они всегда сумеют это разыскать.

— Ты еще слишком мал.

— Нет. Я буду с ней аккуратен. Я хочу потренироваться быть разведчиком-волком!

— А ты умеешь сидеть часами, не пошевелив ни единым мускулом?

— Я учусь.

— Сколько дней ты провел в наблюдении за волками?

Медвежонку следовало бы ожидать этого вопроса, но он был захвачен врасплох.

— Нисколько. Но я их много видел.

— А ты можешь отличить волка от волчицы по шкуре, по особенностям строения? А сможешь это сделать, если увидишь волка, бегущего вдалеке? Сможешь отличить уставшего волка от отдохнувшего, голодного от сытого, только взглянув на его уши? Сможешь понять, идет ли он по следу или просто пробегает мимо? Собирается ли он задрать лося или только поиграть с ним? А знаешь, что ворон и волк могут, например, играть друг с другом, дразнить друг друга? Я видел, как они играют в догонялки, будто дети. Часто воронов можно встретить рядом с волчьей стаей. Не то они выглядывают для волков добычу, не то ждут, пока волки прикончат добычу, чтобы доесть то, что после них останется. Ты знаешь, как волки охотятся? Как загоняют разных животных? Знаешь, Медвежонок? — Старый Филин строго посмотрел на мальчика.

— Нет, дедушка.

— Тогда как ты собираешься подражать волку? Когда сможешь ответить на вопросы, которые я задал, тогда и получишь шкуру. Она уберегла меня от многих бед. В ней я становлюсь невидимым. Она обладает огромной силой. Я не могу просто так ее одолжить.

— Я понял, дедушка, — уныло ответил Медвежонок.

— Завтра пойдем на охоту. Только ты и я. Испытаем твой новый лук. Подстрелим медведя и притащим домой, чтобы твоей матери было, чем наполнить котелок.

Старый Филин терпеть не мог отказывать Медвежонку. Он положил ладонь на плечо ребенка, и они вдвоем пошли ко входу в типи, сиявшему ярким солнцем. Они многое делали вместе и составляли странную пару — маленький коренастый светловолосый мальчик и сухонький старик, потемневший и морщинистый, словно поношенный кожаный ремень.

— Осы Пахаюки будут зимовать с нами. Повидаешься с сестрой, Надуа.

— Я буду рад ее увидеть. — Впервые кто-то упомянул о ней, а сам мальчик предпочитал не спрашивать.

Когда они входили в типи, вдали завыл волк, не то издеваясь над Медвежонком, не то приглашая его изучать волчьи повадки.

— Не называй меня Джоном. Они назвали меня Вила, Медвежонок, потому что я побил их целую сотню, когда меня привезли.

— Что, всех сразу? — Надуа присела на корточках в пыли, чтобы посмотреть брату в глаза.

Любопытная Дымка заглядывала ей через плечо, а Собака ловила блох на земле.

— Нет, конечно. Но некоторые из них были больше меня, а однажды я схватился сразу с двумя. Они никак не хотели оставить меня в покое.

Дети уже свободно разговаривали на языке Народа. Медвежонок лежал, растянувшись на коленях женщин: своей приемной матери Тасуры, Недовольной, двоюродной бабки, которая была женой Старого Филина, — Тадеко, Луговой Собачки, и жены Санта-Аны — Полыни. Они втроем, не прерывая болтовни, щипцами вытаскивали из голого зада и спины Медвежонка колючки опунций.

Крепкое коренастое тело Медвежонка, сплошь покрытое царапинами, почернело как орех гикори, если не считать стол и щиколоток, которые были защищены мокасинами. Волосы его были такие же светлые, как у Надуа, но кудрявились сильнее, а вздернутый нос и щеки были, будто капельками краски, усыпаны веснушками, совсем как у матери. Лоб его был перетянут кожаной лентой, чтобы кудряшки, многие из которых были слишком коротки для кос, не лезли в глаза. Впрочем, без особого успеха.

— Ой! — Медвежонок извернулся и пристально посмотрел на Полынь.

Та шлепнула его по бедру пальцами.

— Тогда перестань ворочаться как головастик, или мы никогда с этим не закончим. А мне скоро надо будет готовить ужин — у нас сегодня гости.

Хотя ноябрь уже наступил, женщины все еще были одеты в легкие замшевые платья. Белые называли такую погоду индейским летом, потому что команчи пользовались теплом и полной луной, чтобы совершать набеги между сбором урожая и наступлением холодов. Вот и сейчас Надуа слышала, как Бизонья Моча разъезжал по огромному зимнему лагерю с бубном, в который он бил, созывая молодых воинов присоединиться к последнему до наступления зимы налету на техасские поселения.

— А что случилось с твоим задом, брат?

Медвежонок выглядел немного смущенно, что было большой редкостью.

— Я пошел справить нужду и не заметил кактус.

— Вот что бывает, когда бегаешь голый, как уичита. А если бы это был гремучник? Куда тогда жгут накладывать?

Женщины захихикали, и Полынь снова шлепнула его.

— Ты и сама похожа на тухканай, сестра… А у меня конь есть! Я тебе его покажу…

— У меня тоже есть лошадь. И она твоего коня обскачет в два счета!

— Устроим гонку! Только и не мечтай победить. Старый Филин сам выбрал мне коня и помог объездить.

— Ветер — подарок Пахаюки. А объезжать ее мне помогал Странник.

Имя Странника вернуло их в прошлое, к их совместной поездке.

— Мне жаль, что с другом Странника так вышло. Он был ко мне добр. Думаю, ему пришлось продать меня. У него ведь не было жены, чтобы меня растить.

— Джон, Медвежонок, а ты не думал вернуться? — Надуа перешла на английский, чтобы их никто не понял.

— Какое-то время думал.

Полынь ткнула его под ребра:

— Говори на языке Народа, Медвежонок. У тебя не может быть секретов.

— Пока он не начнет искать себе женщину, чтобы пристроить свое копье. — Недовольная редко смеялась, но умела рассмешить других.

Полынь и Луговая Собачка с хохотом поставили Медвежонка на ноги. Оглядев мальчика с видом знатока, Полынь сказала:

— Ну, из этой иголки копье выйдет еще не скоро.

Медвежонок почесал зад и улыбнулся женщинам, потом прогнул спину, выставив напоказ предмет обсуждения.

— Когда для моего копья найдется подходящая цель, оно будет наготове.

Смеясь и болтая, женщины направились к типи Луговой Собачки, чтобы начать готовить для друзей и родни из племени Пахаюки — «стаи саранчи», как назвала их Недовольная.

Медвежонок нырнул в типи Недовольной и вскоре появился, неся в руках леггины, набедренную повязку и маленькую, расшитую бахромой рубашку из мягкой замши. Он начал одеваться, не прекращая разговора и опираясь на плечо Надуа. Натянув через голову рубашку и надев мокасины, он повел сестру к пастбищу, где держали лошадей. Впервые за долгие месяцы они говорили по-английски.

— Сначала было худо. Особенно когда парни пытались меня задирать. И я сильно скучал по маме и папе. Теперь у меня нет времени думать о них. Меня никто не донимает. Они все считают меня чудом. Понимаешь, я для них — диковинка. Могу делать, что хочу. Охотиться веселее, чем копаться в земле. Это уж точно. У меня здесь много друзей, и мы постоянно играем. Мне тут нравится.

— Знаю. У меня тоже есть друзья, и семья меня любит. Думаешь, наша настоящая семья за нами придет?

— Наверное, если бы они собирались, то уже пришли бы.

— И что бы ты сделал?

Медвежонок уставился в землю, пиная на ходу пучки травы.

— Не знаю. Спрятался бы, наверное. Да, думаю, спрятался бы. Форт — такая скука по сравнению с этим! — Широким жестом Медвежонок обвел лагерь, прерию, горизонт, небо, табун пасущихся лошадей — все, что в его представлении входило в понятие «воля». — Не уверен, что хочу снова стать белым человеком.

— Часто видишь кузину Рэчел?

— Нет. Ее семья уехала месяц назад и живет теперь с другим племенем, дальше к северу. Я рад, что их тут нет. Мне кажется, она спятила, Синти, и они дурно с ней обращались. Мне было стыдно быть ее родичем, хоть здесь об этом никто и не знает.

Повисшая тишина была полна боли от воспоминаний о поездке из разоренного форта на Навасоте. Наконец Надуа крикнула:

— Давай наперегонки к пастбищу! Кто первый добежит вон до тех трех тополей, тот и победил!

Рэчел съежилась под ветхой накидкой из бизоньей шкуры, пытаясь укрыть себя и младенца от завывающего ветра, порывы которого взметали клубы снега. Голые ветки, чернеющие над ней, словно зубы впились в сизое декабрьское небо. Под низкими облаками пронеслась стая ворон. Младенец все время кричал и никак не успокаивался. Его Жалостный слабый плач был еле слышен сквозь стон ветра.

Внутри типи было тепло, хоть и воняло. Там она могла бы подползти поближе к костру. Может быть, тепло уняло бы боль в животе ребенка. Но Ужасный Снег был слишком беден, чтобы ставить два типи. Когда его приятели приходили в гости, чтобы покурить, хвастаясь и смеясь, будто стадо визгливых мулов, он вышвыривал Рэчел на улицу, как одну из тех дворняг, что бродили по лагерю.

Чуть Меньшая, жена Ужасного Снега, могла отправиться в гости к другим женщинам. Даже у ее дочери — Горы, — несмотря на жуткий изувеченный нос, была подружка, у которой та могла укрыться. А Рэчел понимала, что ей придется теперь до глубокой ночи сидеть у входа в типи, пытаясь согреть дитя. Она уже как-то пыталась уйти, чтобы поискать укрытия от ветра. Ужасный Снег нашел ее и так избил, что до сих пор тело было покрыто синяками и болело.

Холод начал просачиваться сквозь накидку, словно та была пропитана ледяной водой. Рэчел почувствовала, как он коснулся ее плеч и потек по спине. Снег уже начал скапливаться вокруг ее тонких мокасин, набитых колючей сухой травой. Онемевшие пальцы ног терзала тупая боль. Ей хотелось зарыться в кучу спящих собак возле типи, напоминавшую груду сваленных негодных шкур.

Она вспомнила старуху, помогавшую ей при родах. У нее были нежные руки, и она дала одеяльце из кроличьей шерсти, чтобы запеленать ребенка. За это одеяло Рэчел пришлось биться с Чуть Меньшей, скаля зубы, словно барсучихе, обороняющей потомство.

Но одеяла и старой бизоньей шкуры было недостаточно. Рэчел старалась не думать о том, какая температура сейчас на улице и насколько она опустится за ночь. Она должна найти укрытие, и неважно, что с ней сделает Ужасный Снег. Она встала и едва не рухнула — ноги свело судорогой. Тощей рукой подтянула потрепанную накидку, которую ветер пытался с нее сорвать. Держа младенца в другой руке, она побрела в сторону тили Тасиву Ванауху, Бизоньей Шкуры, старой повитухи. Под ногами хрустел лед, впивавшийся в подошвы мокасин, словно осколки стекла.

Рэчел в нерешительности остановилась у входа в типи. Оттуда Мягко светил костер и доносились тихие голоса. Она понимала, что выбора у нее нет. Порыв ветра подтолкнул ее в спину, и она, отодвинув плечом кожаный занавес, шагнула внутрь. Повалившись в ноги Бизоньей Шкуре, она ухватилась за подол ее платья и с мольбой посмотрела на нее.

Семья подвинулась, освобождая ей место у огня, и старушка захлопотала, словно потревоженная квочка, осторожно укрывая ее теплым одеялом. Ее дочь протянула Рэчел роговую чашку горячей похлебки, приготовленной со щепоткой кукурузной муки и пеммикана для вкуса. Дети сгрудились вокруг матери, поглядывая из-за ее юбок блестящими мышиными глазками-пуговками на рабыню Ужасного Снега.

Взяв плачущего младенца с еле шевелящимися ручками и сморщенным, будто цветочный бутон, лицом, Бизонья Шкура принялась укачивать его, что-то тихо напевая. Она сделала из сушеной травы алетриса и корня лиатриса горькое питье от колик. Твердой рукой, выходившей не один десяток младенцев, влила снадобье в рот не успевшего ничего понять младенца. Глубоко вдохнув, он закричал снова, но когда боли в животе утихли, быстро заснул.

Наконец Рэчел перестала стучать зубами и трястись. Завернувшись в одеяло, она легла у костра, убаюканная возобновившимся разговором, главной темой которого она и была.

На следующее утро ее разбудили громкие злые голоса. Ужасный Снег нашел ее, и теперь Бизонья Шкура высказывала ему все, что о нем думала. Но среди Народа было принято не вмешиваться в дела других семей. Старушка беспомощно наблюдала за тем, как Рэчел встала и снова взяла на руки плачущего ребенка. Она вышла на улицу следом за Ужасным Снегом. Покрытые ледяной коркой типи в бледных лучах зимнего солнца переливались, словно толстые сосульки.

Она посмотрела на дитя. У нее перехватило дыхание от боли, когда она вгляделась в худое сморщенное личико, тонкие ручки и ножки и крошечный, вздувшийся от недоедания животик. Его плач становился все тише, и время от времени, тяжело дыша, ребенок затихал совсем. Прижав его к себе, Рэчел решила, что прокрадется к типи Бизоньей Шкуры и оставит ребенка там. Возможно, старушка сможет защитить младенца от Ужасного Снега. Пока же Рэчел положит его на грязную, кишащую вшами шкуру в изножье кровати своего хозяина, где она спала. А потом стойко вынесет положенные побои и согреется за работой.

Но Ужасный Снег строил совсем иные планы. Если бы она потрудилась чуть получше изучить язык Народа за восемь месяцев, проведенных среди индейцев, она смогла бы разобрать, что он бормочет себе под нос, угрюмо шагая впереди.

Приблизившись к типи, Рэчел увидело то, от чего екнуло сердце и пересохло горло. У входа, будто свернувшаяся для броска гремучая змея, сидел на корточках, завернувшись в шкуру, Жесточайший. При виде их он встал, по-кошачьи потянулся и накинул шкуру на худые плечи. Рэчел попыталась бочком проскользнуть мимо него, но тот ухватил ее за руку, впившись костлявыми пальцами, как когтями.

Она попробовала вырваться и в испуге не заметила, как слева подошел Ужасный Снег. Он вырвал младенца из рук женщины, пока Жесточайший держал ее, и пошел вразвалочку, небрежно держа орущего младенца за ногу, словно седельную сумку. Его типи, как обычно, стояло на краю лагеря, и он пошел прямо в прерии. Лишь несколько человек остановились, чтобы посмотреть, что он будет делать дальше. Чуть Меньшая и Гора подбадривали его.

Жесточайший оттолкнул Рэчел с такой силой, что она проехалась по скользкой земле, обдирая кожу на коленях и локтях о ледяную корку. Не поднимаясь на ноги, примерзнув окровавленными коленями и ладонями к земле, она запрокинула голову и завыла, когда Ужасный Снег поднял ее ребенка над головой и с размаху швырнул о землю. Крошечное тело подскочило и заскользило по льду. Жесточайший подхватил его, подбросил перед собой и пнул, словно мяч.

Рэчел накрыла голову шкурой и согнулась пополам. Так она стояла, раскачиваясь вперед-назад, собственным криком пытаясь заглушить смех и глухой стук детского тела, снова и снова ударяющегося о землю. Ребенок отчаянно цеплялся за жизнь, несмотря ни на что. Когда Ужасный Снег решил наконец вернуть искалеченное тело матери, он почувствовал слабый трепет в груди младенца и протянул его для осмотра своему приятелю.

Жесточайший вынул из-за пояса моток веревки и обвязал ею грудь ребенка. Словно забрасывая приманку, он швырнул младенца в самый центр густых зарослей опунции — плотного островка зелени высотой футов в семь и вдвое больше в обхвате. Они подтащили тело к себе и забросили снова. Когда эта забава им надоела, Жесточайший привязал конец веревки к седлу и с довольным улюлюканьем проехал по лагерю, волоча за собой окровавленное тельце. Когда они покончили с издевательствами, в том, что осталось от тела, Рэчел едва смогла узнать своего малыша.

Мужчины бросили останки перед ней и, утомленные забавой, отправились похвастать ею перед друзьями. Она положила младенца на колени и рассмеялась. Лицо ее засветилось от радости, и она принялась с улыбкой оглядывать окружающих, пытаясь поделиться с ними своим счастьем.

— Видите? Он умер! — пробормотала она сквозь струившиеся по лицу слезы, высоко подняв неподвижное тельце. — Теперь он умер! Он больше не плачет, не мерзнет! Теперь он рядом с Иисусом! Как я счастлива! — С этими словами она без чувств повалилась лицом прямо на лед.

Очнулась Рэчел оттого, что Бизонья Шкура осторожно потрясла ее за плечо. Искалеченное тельце исчезло, и больше мать никогда не спрашивала о нем. Она проковыляла за Бизоньей Шкурой до ее типи и погрузилась в бред и беспокойный сон, полный кошмаров. Теперь речь шла уже не о том, чтобы остаться в живых к тому моменту, когда ее найдут торговцы или солдаты, а чтобы не сойти с ума.

Объединенный зимний лагерь Старого Филина, Пахаюки, Тоса Ванауху, Белой Шкуры, и старого Мукварру, Говорящего с Духами, был огромен. Четыре сотни типи вытянулись вдоль реки на восемь миль. И каждое племя сейчас было больше, чем в летние месяцы, потому что некоторые семьи, летом охотившиеся отдельно от остальных, вернулись к своим вождям.

Стремнины и невысокие водопады на реке замерзли, обратившись в ледяные скульптуры — канделябры, кружевные салфетки, хрупкие хрустальные цветы и геометрические фигуры. Типи, казалось, стояли в сияющих лужицах бледно-золотистого света — отражении пламени костров на окружавшем их снегу. Голые черные стволы и ветки пеканов, словно паучьи лапы, покачивались в неровном свете и взмывали в черную пустоту неба.

В типи Дающего Имена было настоящее столпотворение. Люди сидели на помостах, на постелях, на брошенных на пол шкурах; самые маленькие дети теснились в центре круга, поближе к костру. Собравшиеся наполняли большое бледно-желтое типи теплом. Тени плясали высоко на темных стенах, будто игривые котята, увлеченные ловлей мотыльков. Отблески костра мерцали на красновато-золотых лицах, рисуя на них узоры из света и тени. Молодые и старые, матери и отцы, деды и внуки зачарованно слушали рассказ Дающего Имена.

На улице высокая луна, словно яркий фонарь, освещала сказочные пейзажи. Старый мастер щитов, живший на небе, должно быть, улыбался, поглядывая сверху. Лунный свет причудливо играл на морозной филиграни, покрывавшей пучки жесткой травы, пробивавшиеся сквозь пушистое снежное одеяло, наброшенное на холмы. Вдалеке койоты пели песнь голода — от этого безумного пения по плечам и рукам Надуа бегали мурашки.

С неба сыпал сухой снег. Его тонкие, похожие на иголки кристаллы сбивались в небольшие хлопья, напоминавшие лепестки цветов. Надуа надеялась, что снегопад закончится еще нескоро. Тогда на следующий день она, Имя Звезды, Медвежонок и их друзья смогут взять старые вытертые шкуры и пойти кататься на них с холмов.

Стоял февраль — Месяц, Когда Дети Плачут от Голода. Но в огромном лагере никто не плакал. Осень была хорошая, и в каждом типи вдоль стен все еще стояли кожаные коробки, набитые острым пеммиканом. Оставался еще и мед, смешанный с топленым жиром. А еще можно было отварить сушеные сливы и полакомиться тыквой.

Надуа облизала сладкие пальцы и уютно устроилась между Именем Звезды и Совой. Девочки пришли в гости к Сове пораньше и успели занять лучший коврик. Он был сделан из красно-бурой зимней волчьей шкуры с двойным слоем меха — волос на ней был пятидюймовый. Колени девочки грела Дымка, свернувшаяся калачиком и внимательно наблюдавшая за происходящим вокруг. Собака тоже держалась рядом, небрежно привалившись к ближайшему теплому телу, готовому ее терпеть.

По другую сторону от костра сидел Медвежонок со своим новым другом — Потоком, младшим братом Имени Звезды. С тех пор как эти двое сошлись, число проказ удвоилось, но с ними хотя бы не было скучно. Старый Филин лишь качал головой и ворчал, что Сова-Людоед непременно съест их, если они будут слишком неосторожны. Рассвет же учил их сохранять неподвижность — это была самая трудная часть их обучения.

— Это так скучно! — пожаловался Медвежонок Надуа. — Но мы должны научиться.

— А что вы делаете? — спросила она.

— Ничего. Совсем ничего. Только дышим. И думаю, Рассвет предпочел бы, чтобы мы и не дышали, если бы могли. Мы вытягиваемся на животе за бревном или чем-нибудь подобным и зарываемся в землю. Так мы должны лежать, пока полевые мыши не начнут плясать вокруг, а кролики — перескакивать через нас. Ты знала, что мыши умеют плясать?

— Конечно. Я целыми часами так сидела, когда удавалось выбраться из форта. Пожалуй, в этом я даже лучше тебя.

— Мне все равно. Мне это не нравится. Лучше учиться стрелять с Наконечником.

— Хоть он и твой отец, но с тобой бывает редко, Медвежонок. Медвежонок тут же ушел в оборону:

— Он — племянник Старого Филина, его приемный сын и очень важный человек. У него мало времени.

— Все равно, по мне, так он мало похож на отца, — фыркнула Надуа и отвернулась, прежде чем Медвежонок сумел ответить.

Для мальчика и девочки они проводили вместе очень много времени. Медвежонок казался старше своих семи лет и стал ей ближе, чем был до плена, словно перенесенные вместе страдания образовали между ними особую связь. Несмотря на друзей и приемные семьи, только они двое знали, каково это — быть одновременно белым и краснокожим.

Надуа с нежностью посмотрела на брата, сидевшего на другой стороне типи. Они с Потоком только что вернулись с одного из уроков неподвижности, которые давал им Рассвет, и теперь, отогреваясь, ежились под бизоньими шкурами. Их зубы все еще стучали, а на щеках и носах не сошли розовые пятна. Она будет скучать по Медвежонку, когда весной он уйдет с племенем Старого Филина.

Среди Народа ходила поговорка, что зимой в лагере правит любовь. В это время все были расслаблены — не нужно охотиться, ходить в набеги или работать на улице. Они чувствовали себя в безопасности, зная, что и враги сейчас не нападут. Никто не мог помешать прокрасться в жилище любимой и лежать, сплетясь с ней под шелковистыми шкурами и вслушиваясь в жалобы ветра на установившуюся стужу. Зима — самый подходящий период, чтобы разучивать новые танцы и давать пиры, играть до самого рассвета, петь о старых битвах и о новой любви. Это время ходить в гости, раз уж сразу несколько племен разбили лагерь вместе под густо переплетенной сетью ветвей высоких пеканов. Это время встреч друзей и родственников, которые не виделись весь год и которым было о чем поговорить.

В эту пору главными людьми становились рассказчики. Каждый вечер, рассеявшись по четырем или пяти сотням типи, светившимся в темноте, словно свечи, пожилые мужчины и женщины зачаровывали публику своими рассказами. Надуа переслушала многих и не нашла никого лучше, чем Дающий Имена. Он знал, как повторять знакомые фразы, изношенные от частого пользования будто старые мокасины, но сидящие на ноге удобнее, чем новые. Он знал, когда понизить голос, чтобы собравшиеся наклонились вперед и, прислушиваясь, погружались еще глубже в его повествование. Он умел добавить новый поворот, который не давал слушателям заскучать, умел придать своему голосу таинственность, добавляющую рассказу особый оттенок, подобно тому, как меняется вкус пеммикана, если сливы или хурму в нем заменить изюмом. Он умел рассказать даже всем знакомую сказку так свежо и интересно, словно рассказывал ее впервые, и Надуа с нетерпением ловила каждое его слово.

Сегодня хитрый Старик Койот из рассказа Дающего Имена как будто был среди них. Надуа отчетливо представляла его себе: долговязый и нескладный, с тонкими грубыми черными косами, ниспадающими на костлявые плечи точно потертые веревки из конского волоса. Он умел разговаривать с ветром на его собственном языке — то громко, то тихо. Он знал языки всех зверей и деревьев, всего живого. Все его любили, но в его присутствии были настороже, потому что он был тот еще хитрец.

— Знайте, дети мои, — вещал Дающий Имена, — что истории о Хитреце нельзя слушать или рассказывать при свете дня и он больше любит, когда о нем вспоминают зимой. Потому что он знает, что именно в это время его народ больше всего нуждается в ободрении. Именно в это время Пъям-эм-пиц, старая Сова-Людоед, расправляет свои ужасные крылья и заслоняет луну своей тенью, бесшумно скользя в поисках душ, готовая поглотить их, словно беззащитных мышат.

Дающий Имена встал, раскинув руки, и склонился над малышами в передних рядах. Его лицо скривилось в ужасную маску, и он издал пронзительный крик совы, бросающейся на свою добычу. С визгом и криками малыши рассеялись, ища укрытия где только можно. Остальные громко рассмеялись. Но при виде лица Дающего Имена, искаженного в свете костра, Надуа похолодела.

— Ночью мы можем собраться здесь, в свете и тепле, оставив темноту духам мертвых. Прислушайтесь! Слышите их? — Собравшиеся в типи притихли, вслушиваясь в завывания ветра. — Это духи, мечущиеся на холодном ветру в поисках рая. И Хитрец способен понимать, что они говорят. Он способен понять всех. Даже тебя. — Он ткнул пальцем в сторону одного из ребятишек посмелее, подползшего обратно к огню. Никто не понял, как он заметил ребенка. Наверное, по шороху. Или просто по движению воздуха. — Даже тебя, когда ты шепчешься с друзьями. Хитрец умеет подслушивать. Когда-то давным-давно Старый Койот долго путешествовал. Он мерил прерии длинными ногами и перешагивал через горы. Он наблюдал за всеми живыми существами, иногда останавливался поболтать с ними, а иногда разыгрывал их. Наконец он очень проголодался и увидел как раз то, что ему было нужно: целую колонию прекрасных луговых собачек, жирных и сочных. От одного их вида у Старого Койота потекли слюнки, и он решил провести луговых собачек, чтобы полакомиться ими. Сидя у своих нор, они приветствовали Хитреца криками: «Тек-о! Тек-о! Тек-о!»

Дающий Имена, старик с фарфорово-белыми глазами, поджав руки к груди и принюхиваясь наморщенным носом, сам вдруг превратился в луговую собачку.

— Тек-о! Тек-о! Тек-о! — подал голос кто-то из детей, в точности подражая Дающему Имена.

Все вокруг засмеялись и захлопали в ладоши — вот и новый рассказчик подрастает!

Дающий Имена начал петь чарующую песню Старого Койота, под которую луговые собачки принялись плясать с закрытыми глазами, а он бил их дубинкой и бросал в котелок.

— В те времена луговые собачки были очень красивы! — продолжал Дающий Имена. — Они были разных цветов — красного, зеленого, желтого, голубого… Но Хитрецу не было до этого дела — он убил и съел их всех. Всех, кроме тех двух, которые выглянули позже других и увидели, что он делает. Эти две оказались бурыми, поэтому теперь все луговые собачки — бурые. И они по-прежнему сидят у своих нор и кричат: «Тек-о! Тек-о! Тек-о!» и машут короткими хвостиками из стороны в сторону. Но больше они не слушают чужаков. Сувате, вот и все.

В тот самый момент, когда Дающий Имена закончил рассказ и все сидели молча, наслаждаясь услышанным, кожаный клапан у входа сдвинулся, и показалось вытянутое мрачное лицо Копья.

— Знахарка, время Ищущей Добра пришло. Пахаюка просит тебя помочь ей.

Знахарка стояла, вглядываясь в мокрое от пота лицо молодой женщины. Густые черные волосы той, отросшие лишь чуть ниже ушей, тоже были мокрыми. Заслоняющая Солнце и Серебряная Капель подготовили ее как следует, но роды будут трудными. Она молода, и бедра у нее узкие, как у мальчика. Спазмы боли пронзили Ищущую Добра. Она прикусила губу и вздрогнула, но сдержала крик. Надуа сидела рядом с ней на корточках и держала за руку, пока Знахарка оглядывала типи. Она часто брала Надуа с собой, заметив в девочке прирожденный талант успокаивать и исцелять.

Если роды пройдут без осложнений, в этом типи есть все, что нужно. Углубление в центре пола было застелено несколькими слоями густого мягкого меха. У одного края в землю была забита жердь. В другом углублении, в сосуде из кожи, грелась вода, в которую кидали горячие камни. Пар смешивался с ароматом горящей полыни. Все было готово, чтобы роды прошли хорошо. Если не будет трудностей. Но трудности, скорее всего, будут. Знахарка подошла к выходу из типи и что-то шепнула Копью, который сидел снаружи и ждал, когда понадобится доставить сообщение. Он вскочил и побежал — только светлые подошвы мокасин засверкали в окружающей темноте. Теперь оставалось только дождаться Стареющего.

Тот не заставил себя долго ждать, и Надуа пришлось, стиснув зубы, прослушать его шаманскую песню от начала и до конца. Несмотря на бесчисленные репетиции, во время которых он лежал на спине, тряс погремушкой перед безразличным небом и пел гнусавым голосом, песня так и не стала лучше. Все тот же неловкий юнец стучал в барабан, пока шаман обмахивал Ищущую Добра все тем же побитым молью орлиным пером. Впрочем, в этот раз он протянул через промежутки между своими зубами кусок выдровой шкуры и помахал им над извивающимся от боли телом женщины.

Притворившись, что его тошнит, он призвал свою волшебную силу и вдохнул ее в рот Ищущей Добра. Потом плюнул в руки Знахарке, чтобы поделиться силой и с ней. Обходя вокруг костра, он слегка подпрыгивал, будто танцующий скелет. Затем, встав в горделивую позу так, что набедренная повязка сзади провисла и приоткрыла морщинистую борозду между ягодицами, прогудел последний куплет своей песни. Если, конечно, один длинный слог можно было назвать куплетом. Закончив петь, Стареющий выпрыгнул из типи, словно престарелый кузнечик, призывая младенца войти в этот мир с такой же легкостью, и исчез в ночи.

Знахарка размазала слюну по рукам, а затем начала поглаживать ладонями живот Ищущей Добра. При этом она тихо напевала свою волшебную песню. Другие женщины помогли Ищущей Добра подняться на ноги, и она встала, расставив босые ноги по обе стороны от углубления. Ухватившись обеими руками за жердь, она начала тужиться, закусив губу и с усилием пытаясь вытолкнуть младенца наружу.

Надуа осмелилась заговорить:

— Сестра, расслабься немного. Пусть ребенок сам выйдет. Когда подступит боль, плыви вместе с ней, действуй вместе с ней. Не сопротивляйся, — вспомнила она советы, которые всегда давала ее настоящая бабушка, а уж бабушка Паркер повидала на своем веку немало родов.

— Мне больно, малышка.

— Я знаю. Но попробуй успокоиться и поговорить с младенцем. Скажи, что его здесь ждут. Скажи, каким красивым он станет и как ты будешь его любить.

— Верно, малышка. Я буду очень сильно любить его.

— Скажи, что мы все его ждем. Скажи, Ищущая Добра…

Исхудавшее прекрасное лицо Ищущей Добра вдруг смягчилось. Она закрыла глаза, и на ее лице появилось умиротворенное выражение — впервые за шесть месяцев после гибели Орла. Знахарка, Заслоняющая Солнце и Серебряная Капель молча наблюдали, как Ищущая Добра общается с еще не рожденным ребенком. Схватка свела ее тело, за ней — еще одна. Теперь они следовали одна за другой, но женщина, казалось, не замечала боли.

Наконец из узкого отверстия, разрывая нежные края прохода, показалась крошечная пушистая головка. Она была покрыта мокрым черным волосом, как у только что вылупившегося птенца. Когда ребенок уже вышел достаточно, Знахарка протянула руки и легонько потянула, помогая ему выскользнуть в сумрачный, тихий мир типи. Опустив дитя на мягкую меховую подстилку, она перекусила пуповину, перевязала ее концы и принялась массировать младенца, пока тот не вскрикнул. Она подняла ребенка так, чтобы его смогла увидеть Ищущая Добра. Это была девочка.

Пока мать лежала, тяжело дыша, Знахарка завернула новорожденную в одеяло из кроличьего меха и отнесла к ближайшему ручью. Сломав тонкую корку льда у самого берега, она зачерпнула воды и обмыла громко протестующее и дрыгающее ногами дитя. Спустя полчаса она выбросила послед в текучую воду в середине ручья и, посылая вслед молитвы, смотрела, как поток уносит его. Потом, развернувшись, вскарабкалась по крутому берегу и направилась к типи.

Серебряная Капель обернула пуповину мягкой замшей и повесила ее на дерево у входа в жилище. Типи для родов поставили на этом месте специально. Если пуповина провисит без помех на ветке дерева, ребенку суждено прожить долгую жизнь. Надуа решила охранять ее, чтобы ничего не случилось. Хотя то, что судьба младенца должна зависеть от причуд вороньего аппетита, казалось ей не более странным, чем то, что она слышала от женщин форта Паркер: нож под подушкой унимает боль, топор под кроватью останавливает кровь, материнское молоко, вылитое на горячий камень, иссушает грудь.

Поскольку справляться о поле ребенка было обязанностью деда, Старый Филин ожидал неподалеку от входа. Если бы он носил шляпу, то сейчас держал бы ее перед собой, теребя и крутя нервно дрожащими пальцами.

— Э самопма, это девочка. — Заслоняющая Солнце массивными плечами так раздвинула маленькое отверстие входа, что показалось, будто рожает и само типи.

Лицо Старого Филина чуть помрачнело. Он философски пожал плечами, Подтянул леггины, постоянно съезжавшие с его худых кривых ног, и пошел к приятелям, чтобы за трубкой поговорить о новорожденной. До него долетали слухи, носившиеся по лагерю со скоростью мяча во время игры в шинни. Он знал, что всему племени было любопытно, на кого же будет похож младенец.

Слухи были главным досугом в любое время года, но зимой они становились едва ли не важнее, чем еда и сон. В таком многочисленном лагере, где люди могли свободно заходить друг к другу в типи, сохранить тайну было не легче, чем свежее мясо в жаркий летний день. Женщины уже начали стекаться к типи роженицы, чтобы засвидетельствовать почтение, предложить имя для младенца, проявить заботу и просто поглазеть. В основном — поглазеть.

Несмотря на внешнее спокойствие, Старый Филин был встревожен.

На деревьях поблескивали набухшие почки. Холмы покрылись молодой зеленью после недавних дождей, словно умывших весь мир. Лошади на пастбищах весело ржали и гарцевали, будто жеребята, утратив зимнюю неуклюжесть, когда им приходилось питаться корой и ветками. В воздухе веяло прохладой, но не холодом, и ликованию птиц не было предела — высоко в ветвях тополей раздавалось их неуемное многоголосое пение.

Огромный зимний лагерь пришел в движение. Племя Белой Шкуры ушло неделей раньше на север, а люди Говорящего с Духами снялись с места накануне и растворились в поднятом ими облаке пыли. Племена Старого Филина и Пахаюки немного задержались, неохотно прощаясь на весь сезон. Они могли, конечно, повстречаться во время кочевки, но это было маловероятно: земли Народа были обширны, в них всем хватало места для охоты.

Весна, казалось, затронула всех. Особенно Медвежонка и Потока. Они сколотили банду из мальчишек, которые носились вскачь на лошадях по узким проходам между типи. Они улюлюкали, свистели и хлопали бизоньими шкурами, разгоняя во все стороны собак, женщин и детей, разметая костры и поднимая развевающимися шкурами огромные клубы удушливого дыма. Боевые кони на привязи вставали на дыбы и тревожно ржали.

Целью мальчишки выбрали огромную стойку для сушки мяса возле типи Старого Филина. Проносясь мимо, каждый из них нагибался и хватал мясо руками, пока стойка не была обобрана дочиста, словно выбеленный временем бизоний скелет. Медвежонок повис, зацепившись одной ногой за петлю, вплетенную в гриву коня. Его желтые волосы каскадом ниспадали вокруг головы. Мальчишка схватил серый сигнальный рог, который его дед всегда держал у входа на случай, если кто-то из друзей зайдет покурить, снова уселся в седло и, проезжая мимо сестры, насмешливо хлопнул ее по плечу.

— А-хей! Я беру ее! — И ватага со смехом исчезла, чтобы насладиться украденной едой где-нибудь на залитом солнцем берегу или на высоком гребне, с которого видны все окрестности, оставив Надуа, Имя Звезды и женщин наводить порядок после учиненного ими разгрома.

— Не думала, что такое возможно, — покачала головой Имя Звезды, — но твой брат еще хуже моего.

— Ты права. Старый Филин слишком много ему позволяет. Он не должен был так рано дарить ему коня.

— Нет никакой разницы. — Имя Звезды нагнулась, чтобы подобрать разбросанные ремешки и шила. — Тогда он бы просто украл коня. Многие из этих мальчишек взяли коней взаймы.

— Ни отец, ни дед никогда и ни за что его не наказывают. Он может делать все, что пожелает. — Надуа огорчилась, но ведь и ее тоже никогда не наказывали.

Собственно, она вообще не могла припомнить, чтобы кого-нибудь наказывали. Взрослые просто говорили провинившимся детям, что среди Народа себя так не ведут, и этого было достаточно.

Разбирающая Дом, укладывавшая на место огромную мозаику из шкур, которые предстояло сшить в одну покрышку для типи, вмешалась в разговор:

— Они учатся быть воинами. То, что они делают сегодня, станет хорошей подготовкой к тому; что им придется делать во время набегов.

— Тогда мне жаль осейджей, — сказала Сова.

— И шайенов, — добавила Ищущая Добра.

— Да и вообще всех, кто подвернется им под руку, — проворчала Олениха.

— Из них выйдут отличные воины, если только они не станут полагаться на хитрость, — сказала Смеющаяся.

— Он просто вредный, вот и все. — Надуа было завидно: ее брату достаточно было миловидности, нахальства и храбрости на грани безумия, чтобы очаровывать всех. Иногда Надуа ненавидела себя за то, что родилась девочкой.

Разбирающая Дом тихо вернулась к работе, давая указания женщинам, шившим покрышку для типи Глубокой Воды, брата Совы. Она понимала, почему Медвежонок ведет себя так дерзко, но ничего не сказала. Пленные дети почти всегда из кожи вон лезли, чтобы проявить себя. Она предпочла бы попасть в плен к кому-нибудь из другого племени, нежели к белому, вставшему на путь краснокожих. Такие люди более жестоки, более склонны пытать своих пленников. Медвежонок еще будет наводить ужас, пусть и не такой сильный, как Жесточайший.

Но пока, несмотря на развязность и бахвальство, Медвежонок все еще оставался в глубине души добрым ребенком.

Остругивая и заостряя прутья из лежавшей перед ней кучки, Надуа наблюдала за тем, как женщины трудятся над огромным лоскутным пологом из шкур. Разбирающая Дом обрезала его по линии, которую нанесла в виде полукруга на кожу заостренной ивовой веткой. Новое типи потребовало от семьи Совы огромных вложений. Понадобилось немало времени, чтобы накопить десяток шкур, необходимых даже для такого маленького типи. На это ушли шкуры, полученные Глубокой Водой от Странника в качестве доли от набега на деревню тонкава, добытые на осенней охоте, и те, которые его дед взял в уплату за изготовление стрел.

— А зачем Глубокой Воде собственное типи? Ему всего пятнадцать, хоть он и добыл уже первый скальп. — Надуа считала такую несправедливость оскорбительной.

Смеющаяся оторвала взгляд от шкур, которые сшивала. Ее ноги были вытянуты и скрыты под шкурами. Для такого грубого лица ее голос звучал на удивление мелодично:

— Жаль, что мы не смогли сделать этого раньше. Глубокой Воде нужно свое типи, чтобы не спать рядом с Совой.

— А почему он не должен спать рядом с Совой? — В Надуа опять проснулась почемучка.

— Даже сидеть рядом со мной для него — табу. Или для меня — касаться его. Если я это сделаю, он может меня убить.

— Почему?

— Глубокая Вода — воин, — снова подала голос Разбирающая Дом. — Ему нужно место, чтобы творить магию, защищающую его семью. Он не должен быть рядом с сестрой, иначе может перенять какие-нибудь из ее женских обычаев и потерпеть неудачу в бою или на охоте.

— К тому же, — добавила Знахарка, — жир от приготовления пищи оскверняет воина, так же как и менструальная кровь. Он должен спать там, где нет ни того ни другого.

— У тебя уже была кровь, Сова? — Этого момента ожидали все девочки, ведь он означал для них путь во взрослый мир.

— Нет. Но может вот-вот появиться.

Надуа закончила работу над последним прутом. Заостренные ветки будут продеты в отверстия, пробитые в передней части типи, чтобы скрепить покрышку. Краснеющая измеряла прутья и пробивала для них отверстия.

Знахарка, Смеющаяся, Черная Птица, Олениха и Ищущая Добра сидели на корточках, чуть откинувшись назад, ожидая, пока Разбирающая Дом проверит их работу и внесет последние исправления. В поднятом виде покрышка типи должна быть подогнана идеально. Разбирающая Дом не хотела, чтобы пришлось ее снова опускать для доделки.

Огромный полукруг был радиусом около двенадцати футов, а по основанию — около двадцати четырех. К середине основания были пришиты два клапана, закрывающих дымовое отверстие. По краям того же основания было сделано два небольших полукруглых выреза. Когда типи устанавливают, полукруги совмещаются и образуют вход.

Это была покрышка для небольшого типи, но все равно предстояло проверить на прочность немало швов. Типи должно выдерживать натиск завывающих бурь, трудные переезды, солнце, дождь, снег и град такой силы, что он начисто обдирал деревья и сбивал наземь целые стаи птиц. А еще для Разбирающей Дом было делом чести сделать типи так, чтобы не пришлось перешивать покрышку. Именно поэтому, когда требовалось новое типи, все обращались к ней;

— Токет, хорошо, — проговорила она. — Вставайте.

Женщины поднялись, потирая колени и жалуясь на боль и на то, как Разбирающая Дом заставляет их работать. Та, не обращая на ворчание ни малейшего внимания, принялась хлопотать, завершая приготовления к установке типи. Им и в голову не приходило просить о помощи мужчин. Вмешательство тех было совсем ни к чему.

Четыре пятнадцатифутовых можжевеловых шеста — главные опоры — лежали неподалеку. Они были недавно очищены от коры и распространяли прекрасный аромат. Толстые концы шестов, которые втыкались в землю, были заострены. Смеющаяся связала шесты у верхушек, и женщины вчетвером установили их вертикально. Затем они принялись растаскивать в стороны нижние концы, пока те не оказались расставлены равномерно и надежно. Разбирающая Дом обошла будущее типи изнутри, начав с восточной стороны и переходя от одного шеста к другому, измеряя ногами расстояние между ними. Она заставила Олениху немного подтянуть ее шест, а потом велела женщинам установить вокруг четырех главных опор еще восемнадцать шестов.

Ищущая Добра, самая высокая и стройная среди женщин, стояла на мягких мясистых плечах Оленихи, связывая шесты наверху. Олениха придерживала руками щиколотки Ищущей Добра и бранилась без умолку:

— Ищущая Добра! Думаешь, раз ты — жена вождя, так уже и ноги мыть не надо? Фу! Когда сдохли эти мокасины? Или ты забыла выдубить кожу, из которой их сшила? Или ты засунула туда дохлого скунса вместо оберега? Если это так, то это очень сильный оберег!

От смеха Ищущая Добра чуть не упала, еле успев ухватиться за шесты.

— Осторожнее, Олениха! — Надуа ходила вокруг Оленихи, задрав голову, в полной готовности подхватить подругу, если та упадет.

— Деточка, мы этим занимались, когда тебя еще и на свете не было. — Олениха весело посмотрела на девочку сверху вниз; ее глаза были еле видны в складках улыбающегося лица, словно смородиновые ягоды в сдобной булке.

— А ты отъедаешься, Ищущая Добра! — крикнула она, сжав покрепче икры молодой женщины. — Скоро дорастешь до нормальной женщины. И сможешь носить платья Заслоняющей Солнце.

— А она уже может их носить. Если эти платья натянуть сразу еще на трех-четырех таких же, — вставила свое слово Смеющаяся. — Ходят слухи, что Пахаюка не выбрасывает старые покрышки от типи. Говорит, если Разбирающая Дом немного выпустит швы, то как раз получатся отличные платья для Заслоняющей Солнце.

И дальше в том же духе. И всех такой разговор устраивал. На самом деле Надуа была даже благодарна Оленихе. Там, где появлялась Ищущая Добра, часто возникало напряжение. Нос молодой женщины был по-прежнему идеален. Пахаюка не стал его резать, хотя никто и не мог знать доподлинно, сделал он это из любви к ней, из дружеских чувств к ее отцу или просто от добродушия. Но пересудов это вызвало немало.

Ищущая Добра, как и прежде, ходила с высоко поднятой головой, но уже не так свободно вступала в разговоры со многими. И не так часто другие женщины звали ее с собой. Разбирающая Дом и Черная Птица обращались к ней за помощью, да и Олениха не отвергала ее, поэтому тем, кто входил в этот тесный круг подруг, было трудно поступать иначе. Поначалу она откликалась, только потому что ей нравились Надуа и Имя Звезды, но теперь ей было уютно со всеми этими женщинами. Разбирающая Дом понимала ее боль и все равно постаралась бы с ней подружиться, даже если бы Странник не попросил ее сделать это ради него и ради памяти его погибшего брата.

Женщины взялись за края покрышки и принялись разворачивать ее вокруг рамы. Разбирающая Дом и Смеющаяся вошли внутрь с двумя длинными шестами, с помощью которых подцепили середину покрышки между двумя клапанами, закрывавшими дымовое отверстие, протолкнули ее внутренней стороной кожи наружу через раму типи и удерживали на вытянутых руках груз в восемьдесят пять фунтов, пока остальные, взобравшись друг дружке на плечи, закрепляли покрышку наверху. Потом они скрепили покрышку по переднему шву до самого входа и прибили нижний край колышками к земле. Закончив работу, они чуть отошли, чтобы полюбоваться результатом, а Разбирающая Дом медленно обошла типи по кругу. Ни один шов не морщился, не выпирал и не расходился от напряжения. Вокруг начала собираться целая толпа женщин, кудахчущих, воркующих и норовящих погладить рукой швы, чтобы убедиться в их качестве.

Установка типи была делом обычным, но для идеальной установки требовалась некоторая сноровка, особенно для этого типи, ведь оно было меньше тех, которые обычно делала Разбирающая Дом. У нее не было старой покрышки, которая сошла бы за лекала, и выкройку пришлось рисовать прямо на земле. Потом надо было правильно разложить весь набор шкур. К решению этой задачи она подошла так же, как и к большинству других проблем. Она тихо обдумывала ее, занимаясь повседневными делами. В тот день, когда предстояло сшить покрышку, она встала пораньше и разложила шкуры до прихода других женщин. Работала быстро, сноровисто, действуя по сложившемуся в голове плану, и работа, как обычно, была выполнена на славу.

— Не хватает только полога от росы вдоль стен, — сказала Знахарка.

— И женщины, чтобы ночью проползала под краем стены, — рассмеялась Олениха, сопровождая слова неприличными жестами.

— Полог мы сейчас сделаем, — сказала Смеющаяся. — А об остальном уж пусть он сам позаботится.

Сова поморщилась. Всю зиму она трудилась, скребя шкуры, для того чтобы ее братец мог поставить собственное типи, уйти от женщин и привести в него свою.

— Он слишком страшный для любой женщины, — проворчала Сова.

— Совсем нет! — встала на его защиту Имя Звезды.

— Уж не ты ли собираешься проникнуть в его жилище, ясноглазая? — Было приятно видеть, что Ищущая Добра еще не разучилась смеяться и дразнить, хоть это и случалось теперь так редко.

— Вы слышали, что племя Старого Филина скоро пустится в путь?

— Всем нам скоро в дорогу. Как мне жаль живущих на краю лагеря! Там же дерьма по колено. Ходить нужно очень осторожно.

— Эта зима была сытая. Должно же это все было выйти.

— Только не у моего типи!

— Кстати о еде… Что сегодня на обед, Смеющаяся? — Олениха умела задать вопрос по существу — Смеющаяся должна была накормить работников и сделать подарок Разбирающей Дом.

— Антилопа.

— Это хорошо. Обожаю антилоп. — Олениха хихикнула и бочком двинулась к типи Смеющейся.

— Да ты вообще любишь поесть, Олениха!

— Верно. Но антилоп я просто обожаю. Особенно молоденьких, — она посмотрела в сторону Дымки, будто мысленно свежуя ее, но Надуа не обратила внимания на ее поддразнивание, а Ищущая Добра предпочла сменить предмет разговора.

— Пахаюка послал в подарок Глубокой Воде шкуру для кровати. Я оставила ее возле люльки Ласки. Ты не принесешь, Надуа?

Надуа бросилась бежать, увязавшаяся за ней Дымка обогнала девочку и скакала перед ней. Они быстро оказались там, где стояла люлька с привязанной к ней дочкой Ищущей Добра — Киансетой, Лаской. Люлька была прислонена к кусту. Рядом лежало сложенное большим квадратом одеяло. На одеяле прекрасным ярким браслетом поблескивал коралловый аспид, медленно скользивший к колыбели. Малышка Ласка зачарованно смотрела на змею.

Надуа замерла и огляделась в поисках оружия. Она стояла совершенно неподвижно, боясь, что криком может напугать змею. А что если она залезет в колыбель и укусит Ласку за губу или за нос? Укус кораллового аспида обычно был смертелен, и уж тем более для двухмесячного ребенка. Но, пока Надуа раздумывала, Дымка принялась за дело с такой скоростью, что за ней было почти невозможно уследить. Встав на дыбы, она опустила острые копытца прямо на голову змеи. Сбросив змею с одеяла в грязь, где она могла с ней разделаться, молодая антилопа снова и снова вставала на дыбы и наносила удары. Только увидев, что раздавленная змея лежит неподвижно, Надуа закричала. Она подскочила к Ласке, по пути ногой отбросив подальше мертвую змею. Собака решила, что с ней хотят поиграть, и бросилась следом. Как раз в тот момент, когда подбежали женщины, она вернулась со змеей в зубах.

Ищущая Добра взяла Ласку на руки и принялась успокаивать дочку, шепча ей что-то на ухо. Но Ласка нуждалась в успокоении меньше остальных. Надуа встала на колени перед Дымкой и обняла ее, потом потерлась носом о ее нос. Дымка лизнула ее в щеку.

— Расскажу об этом Медвежонку. Он говорит, что нельзя дружить с едой. Говорит, друзей потом трудно есть. А я и не собираюсь тебя есть, Дымка!

Надуа и Медвежонок бегали наперегонки с Дымкой и Собакой. Поскольку Дымка могла бежать со скоростью шестьдесят миль в час, победитель был известен заранее, но она все равно любила бегать с людьми, весело прыгая вокруг них. Теперь дети висели вниз головой, уцепившись ногами за нижнюю ветку дуба, и Надуа отмахивалась от Дымки и Собаки, норовивших лизнуть ее в лицо. Смотреть на мир вверх ногами было так весело!

— В племени деда все собирают вещи. Почему бы тебе не поехать с нами, сестра?

Надуа задумалась на секунду, потом перевернулась и села верхом на ветку.

— Я не могу оставить семью, а они не оставят Пахаюку. Да и все мои друзья — среди Ос. А с тобой я все равно буду видеться редко — ты вечно носишься где-то с этой своей стаей луговых собачек, кричишь да делаешь всякие пакости. Часто ты ведешь себя так, будто мы вовсе не знакомы.

— Приходится. Иначе другие мальчишки меня задразнят, ты же знаешь.

— Знаю. Но мне лучше остаться со своими.

— А если в этом году за нами кто-нибудь придет? Солдаты, например?

Джон забрался в развилку дерева и тыкал прутиком в листья, пытаясь их проткнуть.

— Я спрячусь. — Надуа уже обдумывала это.

— А если тебя найдут?

— Сбегу и вернусь. Я сумею. Я училась читать следы, ездить верхом и охотиться. А ты что будешь делать?

— Я буду драться. Я их убью. — Медвежонок вскочил и, стоя в развилке, вонзил нож в твердую кору. — Сниму с них скальпы и съем их печень. Никто не отнимет меня у деда.

— А если Старый Филин отдаст им тебя за выкуп?

— Он этого не сделает.

— Однажды ты можешь его слишком сильно разозлить.

— Это еще придется постараться. Он никогда по-настоящему на меня не злится. Если придут рейнджеры, мы дадим им бой. Сувате, вот и все!

— А как мы узнаем?

— О чем?

— О том, что одного из нас забрали?

Медвежонок сел в развилке дерева и принялся задумчиво покачивать загорелыми ногами.

— Мы можем оставлять друг другу знаки о том, что мы все еще с Народом.

— Какие знаки?

— Придумаем какой-нибудь сигнал. И станем оставлять его каждый раз, когда будем переезжать на новое место. Ты же знаешь — мы время от времени натыкаемся на стоянки друг друга.

— А какой знак мы будем оставлять? Какой знак может сохраняться по несколько месяцев?

Медвежонок с отчаянием посмотрел на нее;

— Не знаю. Можем вырезать что-нибудь на дереве.

— Если только поблизости окажутся деревья. Или они не будут расти вокруг сотнями.

— Тогда договоримся так: если со мной что-то случится, я попрошу Старого Филина или отца сообщить тебе об этом.

Знаю, они это сделают. А если что-то случится с тобой, ты можешь попросить Пахаюку или Рассвета послать мне весточку.

Как думаешь, они это сделают?

— Конечно! Народ, кажется, и так знает все, что творится в других племенах.

Со стороны лагеря неожиданно донеслось кулдыканье индюка.

— Это дед. Зовет меня. — Медвежонок спрыгнул с дерева и откликнулся — получилось очень похоже. — Мне пора идти. Наверное, они готовы к отъезду.

Дети отвязали лошадей и поскакали к зимнему лагерю Старого Филина.

— Я буду по тебе скучать, Медвежонок.

— Я по тебе тоже.

— Хоть ты и несносный, но с тобой интересно.

— Встретимся следующей зимой. Я стану еще несноснее!

— Обещаешь?

— Обещаю, — покосившись на сестру, ответил он.

Потом, обхватив шею коня и подобрав ноги, он встал, чтобы получше разглядеть, что происходит впереди.

— Да они решили без меня уехать! — Он плюхнулся на спину коня и пустил его вскачь.

Впереди на месте лагеря царила обычная суматоха. Все понукали вьючных животных, кричали и стремились занять место в голове колонны. Медвежонок заткнул поводья за пояс и снова встал на спину коня, размахивая руками и крича своим друзьям:

— Эй! Подождите меня! Вы, отбросы из навозной кучи апачей!

От группы всадников отделился Поток:

— Где ты был? Я хотел с тобой попрощаться.

Они вместе поскакали к группе мальчишек. Наблюдая за ними, Надуа почувствовала себя брошенной. Поток был мальчиком, и ему было позволено ехать вместе с другими ребятами, пока он не устанет и не повернет назад. Она остановилась на вершине большого гребня и помахала рукой Медвежонку, когда тот обернулся. Потом он снова с гиканьем пустился вскачь. Перед ней среди бледно-зеленых холмов тянулась длинная вереница людей и лошадей. Она просидела так не меньше часа, пока все не скрылись за дальним холмом. Потом она развернула лошадь и отправилась домой, чтобы помочь семье собрать вещи.

Надуа обернулась через плечо, глядя на место зимовья и вспоминая время, проведенное в нем. Но Разбирающая Дом была, как всегда, права — пора уезжать. Лагерь выглядел опустошенным и заброшенным. Трава утоптана и ощипана тремя тысячами лошадей и мулов четырех племен, зимовавших в этих местах. Нижние ветки тополей вдоль реки ободраны, чтобы лошади могли полакомиться корой. Повсюду свалены грудами поломанные вещи, кости и разлагающиеся скелеты, оставшиеся от прошлой охоты. Надуа заметила на краю лагеря слабое движение — койот решил взглянуть, не осталось ли чего-нибудь и для него. Над головой, словно в воронке набирающего силу вихря, закружились стервятники. Девочка живо представила, как муравьи сбегутся, чтобы объесть то, что осталось после ворон и мышей. А потом все порастет травой, и на следующее лето или через год она станет зеленее прежнего.

Они ехали уже два дня и забрались на север дальше, чем обычно предпочитали Пахаюка и совет. Но, по слухам, в этих местах видели большие стада бизонов. И, словно подтверждая эти слухи, ворон с карканьем четырежды облетел старый лагерь и устремился в этом направлении. Поэтому они и последовали тем же путем, который выбрало племя Белой Шкуры, покинувшее зимнюю стоянку почти месяцем ранее. У Народа этот путь с юга на север считался основным, и с него было трудно сбиться. Волнистая равнина была прорезана широкой полосой, вившейся среди холмов до самого горизонта, — это была дорога, протоптанная тысячами лошадей и утрамбованная тысячами волокуш, из года в год следовавших по этому пути.

Едва наступив, весна в Техасе не теряла ни минуты. Было еще только начало апреля, а воздух уже прогрелся и по холмам разливалось буйное море цветов. Сотни миль волнистых зеленых просторов оказались слишком сильным искушением для Надуа и Имени Звезды. Они незаметно отъехали в сторону от колонны, спустились в овраг и устремились вперед. Они ускакали так далеко, что до них уже невозможно было докричаться. Потом они устроили гонку и унеслись еще дальше.

Теперь они оказались там, где никак не должны были оказаться: впереди разведчиков, которые всегда шли перед колонной. Они практиковались в верховой езде. Имя Звезды вплела в гриву Краски петлю и теперь висела, зацепившись за нее ногой. На скаку она касалась пальцами травы и подхватывала камешки. Надуа встала на четвереньки, напрягая ноги и собирая в кулак всю свою храбрость. «Чувствуй лошадь коленями, ногами, всем телом», — вспомнила она голос Странника, который учил ее долгими часами под палящим солнцем. Она выбросила из головы всё и сосредоточилась на мышцах лошади, перекатывавшихся под ногами. Она чуть покачивалась, ловя всем телом ритм шагов лошади, пока не начала двигаться с ними в такт. После этого она, не раздумывая, поднялась на ноги.

— Имя Звезды! На-бо-нэ! Смотри! — И тут она упала.

Имя Звезды со смехом подъехала к Надуа, которая поднялась и принялась проверять, целы ли суставы, и тереть ушибленный зад.

— Ты видела? Я стояла!

— Да. Еще немного тренировок, и у тебя получится!

И только тут девочки заметили вдалеке лагерь. И стервятников над ним. Они закрыли все небо, словно клубящаяся грозовая туча посреди ясного полуденного неба. Что-то было не так. Надуа почувствовала неприятный холод в животе. Стервятники над лагерями Народа были делом обычным, но так много птиц она еще никогда не видела. Чей это лагерь? Только не Старого Филина! Нет, только не Старого Филина… И не Странника…

Лошадь Надуа фыркнула, когда до ее чувствительных ноздрей донесся первый слабый запах смерти, смешанный с ароматом весенних цветов. Дымка уже носилась широкими кругами, мелькая белым хвостиком и предупреждая об опасности. Собака нагнала их и, повизгивая, уселась у ног Ветра. Надуа и Имя Звезды смотрели вперед, боясь даже подумать о том, что может означать эта туча. Они молча дождались Бизонью Мочу и других разведчиков.

Подъехавший со своими воинами Бизонья Моча гневно посмотрел на девочек. Несмотря на выщипанные брови, взлохмаченные волосы и большие черные глаза, он казался очень грозным. Девочки молча поехали позади воинов. Первыми к деревне, накрытой кружащейся черной тучей, подъехали Бизонья Моча и Рассвет.

— Похоже, это племя Белой Шкуры, — тихо сказал Бизонья Моча Рассвету.

Рассвет приставил ладонь ко лбу, чтобы разглядеть получше.

— Да.

Рассвет знал прерии не хуже любого другого команча. Он мог заметить потревоженный камень и сказать, случайно или намеренно это было сделано. Он знал, как летают птицы, как кричат звери в разное время суток и в разные времена года. Он мог разглядеть следы даже там, где белый бы их не заметил. И он ни секунды не сомневался, что в лагере Белой Шкуры случилась большая беда.

Вскоре их нагнали Пахаюка, Знахарка и другие. Лица у них были непроницаемы, но мышцы заметно напряжены. Они дружно двинулись к лагерю. Запах донесся до них, когда до лагеря было еще добрых полмили. Воины съехались, чтобы быстро обсудить, как быть дальше.

— Оставайся здесь, малышка, — сказала Знахарка, копаясь в седельных сумках в поисках мешочка со снадобьями. Повесив его на плечо, она привязала лоскут ткани, закрывший рот и нос.

— Я хочу с тобой. Я могу помочь.

— Нет. Там может быть ловушка. Должно быть, на них напали, и, возможно, там есть раненые.

Прикрыв лицо ладонью, чтобы не чувствовать зловония, Надуа поехала назад к ожидающим женщинам и детям. Многие из молодых вставали на спины лошадей, чтобы что-нибудь разглядеть, а женщины, накрыв головы накидками, запричитали не то от страха, не то от горя. В ответ завыли собаки. Шерсть у основания хвоста Собаки, переминавшейся с ноги на ногу возле Ветра, встала дыбом.

Равномерный гул бубна Стареющего и плач женщин слились в погребальную песнь, сопровождавшую Пахаюку, Бизонью Мочу и других воинов, которые медленно ехали к лагерю, приготовив оружие к бою. Едва они вступили на территорию поселения, как в небо с гулом взмыли сотни грифов, словно невидимая рука сдернула живую пелену. Птицы, не желавшие расставаться с добычей, шипели, ворчали и хлопали огромными крыльями, стремясь урвать последний кусочек и отскочить подальше от всадников. Их красные головы походили на окровавленные черепа, а кривые желтые клювы грозно щелкали. Вороны со злобным карканьем кружили в небе, время от времени ныряя вниз. Воины кашляли и задыхались от густой вони, обжигавшей носы и рты и буквально обволакивавшей горло.

Повсюду среди безмолвных типи были разбросаны разлагающиеся трупы. У привязей возле типи хозяев лежали мертвые боевые кони. Здесь же были и люди. Сотни людей. Кроме пучка стрел, высыпавшихся из упавшего колчана, других следов боя не было. Ни грабежей, ни пожаров, ни драки, ни скальпов. Только смерть. Знахарка, ехавшая в хвосте колонны, петлявшей среди типи, почувствовала, как у нее покалывает в затылке, словно по нему бегают полчища муравьев.

Крошечный младенец, покрытый извивающимися белыми червями, лежал на груди своей мертвой матери. Слезы текли ручьем по щекам Знахарки, запевшей для них тихую песню. Она сама не замечала звуков, вырывавшихся из ее горла. Воины, старики, дети, юная пара, переплетенная, словно в любовном экстазе, — все мертвы. Их лица были обезображены, стерты временем, стервятниками и стихиями.

Из-за самого большого типи, принадлежавшего Белой Шкуре, с воем и рычанием выскочила стая обезумевших от страха собак. Их вожак — огромный желтый пес с обтянутыми кожей ребрами и пеной у рта — бросился на Пахаюку. Другие тоже атаковали, пытаясь вцепиться в ноги людям или их коням. Воины отбивались копьями, луками, хлыстами, стреляли из ружей прямо в открытые пасти.

Собаки отскакивали, пытаясь лапами вырвать из своих тел древки стрел. Некоторые, кто был пробит насквозь, оказались пришпиленными к земле. Когда вожак с воем повалился на землю, остальные поджали хвосты и рассеялись по равнине. Они бежали в сторону заходящего солнца, словно хотели исчезнуть вместе с умирающим днем.

Возглавлявший колонну Пахаюка запел глубоким звучным голосом. Его песню подхватили остальные, заглушая карканье и хлопанье крыльев. Это был реквием по умершим. Знахарка в отчаянии искала хоть какое-то объяснение. Духи никогда не были настолько безжалостны. Они могли отомстить одному человеку, одной семье, но не целому племени. Вселенная так не поступала. Может быть, они умерли от плохого мяса? Едва ли. Ужас от всего происходящего уже начал затуманивать ее мозг, когда вдруг она что-то услышала: первый человеческий звук на этом поле непогребенных мертвецов.

Знахарка вскрикнула, повернулась и направилась к источнику звука, прокладывая себе путь между мертвых тел, перевернутых стоек для мяса и брошенных вещей. Воины последовали за ней. Среди трупов, толкая и переворачивая их, выла старуха. Знахарка медленно подъехала к ней.

— Матушка, что здесь случилось?

Старуха вскрикнула и обернулась к Знахарке. Ее невидящие глаза кишели личинками. Она что-то неразборчиво бормотала, не в силах разорвать путы охватившего ее безумия. Лицо ее было покрыто язвами, из которых сочились кровь и гной. Она разразилась безумным смехом, царапая и разрывая раны.

Знахарка закричала. Она кричала не останавливаясь. Жизнь не подготовила ее к такому. Ни ночные кошмары, ни рассказы о призраках, ни поля сражений, полные скальпированных и изувеченных трупов, не выглядели столь ужасно. Животный страх Знахарки охватил и воинов. Они галопом вылетели из безмолвного поселения и рассеялись по равнине, будто псы, которых они прогнали. Остальное племя последовало за ними, теряя пожитки и бросая лошадей в стремительном бегстве. На ходу они постоянно оглядывались, словно ожидая, что призрак смерти будет их преследовать. Так они Проскакали много миль, пока усталость не вынудила их остановиться.

У Народа появился новый враг, против которого у них не было ни оружия, ни магии и против которого они были совершенно бессильны. В прерии пришла оспа. В сумерках следующего дня племя наконец разбило лагерь, и он был по-особенному тихим. Даже собаки уснули Там, где попадали, и их ноги все еще дрожали от усталости — угнаться за лошадьми было нелегко. С края деревни еще много часов доносились шаманские песни Стареющего, лежавшего на спине и певшего прямо в темнеющее небо. Люди собирались небольшими группами вокруг костров и шепотом говорили о деревне мертвых. Даже скорбь была тихая, словно люди боялись привлечь к себе внимание, чтобы их не поразил тот же мор, который уничтожил племя Белой Шкуры.

Многие забылись беспокойным сном, хотя час был еще ранний. Некоторые плакали и вскрикивали во сне, напуганные тем, что видели или слышали. После бегства из вымершей деревни они мчались что есть сил всю ночь и весь день. Надуа клевала носом, пока Ветер несла ее в темноте, выбирая дорогу на неровной земле с помощью инстинкта и света полной луны. Рядом ехала Ищущая Добра. Ее дочь малышка Ласка мирно спала в люльке, подвешенной к рожку седла.

С рассветом мальчишки постарше и некоторые воины отправились ловить разбежавшихся лошадей, но многих найти так и не удалось. Надуа сидела, обняв Имя Звезды. Та тихо плакала, постоянно задавая один и тот же вопрос: «Почему? Почему?»

Надуа знала причину. Ей приходилось видеть могилы вдоль дороги в Техас. Приходилось ходить за гробами и смотреть, как их опускают в землю. Она знала — это болезнь белых. И чувствовала свою ответственность за нее. Надуа знала, как она называется и что она делает. Но она не знала, как эта болезнь передается и как ее лечить.

О распространении болезни Народ знал больше нее: команчи верили, что недуг вызывает дыхание неизвестного врага. Оспа действительно вызывалась вирусом, который передавался с выдыхаемым зараженным человеком воздухом и через инфицированью предметы. Сбежав из зараженной деревни и разбив лагерь в укромном месте, они уменьшили вероятность заражения. И болезнь обошла бы их стороной, если бы Глубокая Вода не подобрал расшитый бисером мешочек своего родича.

Глубокая Вода, возможно, и проехал бы мимо его тела, если бы не узнал родича по раскрашенным леггинам и серебряным дискам, которые тот всегда носил в волосах. Диски раньше Принадлежали его отцу, и Выдра редко с ними расставался. Глубокая Вода наклонился и подобрал мешочек с кисточкой из черного конского волоса, лежавший там, где упал — в нескольких дюймах от пальцев Выдры. Он знал, что Выдра всегда носил в нем шило, клей и запас жил и обрезков шкур для ремонта оружия и одежды. Глубокая Вода вскинул копье в знак приветствия и помолился за Выдру, чтобы помочь ему на долгом извилистом пути к вечности — пути, которым следовали те воины, кто не пал в битве. Перекинув длинный ремень мешочка через плечо, он развернул коня и поехал за остальными воинами. Теперь у него хотя бы оставалось что-то на память о родственнике.

Спустя несколько дней оспа пришла в жилище Глубокой Воды, Дающего Имена, Совы, Смеющейся и Краснеющей. Знахарка вышла из их типи с озадаченным видом.

— У них у всех огонь внутри. Кожа горячая на ощупь. Сейчас с ними Стареющий.

— Может быть, у них трясучая, матушка? Как у тебя тогда, — предположил Рассвет.

— Возможно. Их бьет озноб, а головы и спины ломит, как у меня. Но я не думаю, что это та же болезнь. Я ее боюсь. Думаю, такой мы раньше не видели.

— Что собирается делать Стареющий? — спросила, оторвавшись от шитья, Разбирающая Дом.

— Он постарается погасить огонь. Он говорит, они должны принять баню с сухим паром, а потом сразу окунуться в холодную воду. Им нужно отправиться в горы — там самые холодные источники.

— Тогда надо собираться и ехать с ними, — сказал Рассвет.

— Нет! — Все с удивлением обернулись и посмотрели на Надуа.

Из стремительно уменьшающегося запаса английских слов в ее памяти она наконец нашла нужное — «карантин».

— Нет. — Она могла только повторить, ведь объяснить это было совершенно невозможно.

— Почему нет, внучка?

— Мы не должны. Мы не можем с ними поехать. Им придется ехать одним. Мы должны их оставить. Немедленно.

Она встала, сжав кулаки. Ее широко раскрытые голубые глаза смотрели с отчаянной мольбой, и все почувствовали в ней силу, хоть и не знали, что эту силу дает опыт.

Наконец заговорила Знахарка:

— Я скажу брату, малышка. Мы не поедем с ними.

Всю ночь она прижимала к себе Надуа, заходившуюся в судорожных рыданиях.

На следующий день Надуа ходила, словно в тумане. Ее голова раскалывалась от многочасового плача. Им придется оставить Сову, ее подругу. И Дающего Имена. А с ними — и других. Собираясь в дорогу с остальным племенем, она вспоминала, как сильные пальцы Совы тыкали ее под ребра в то утра, когда они впервые играли в медведицу и сахар. И это Сова в тот день вытащила ее из реки, когда она камнем пошла ко дну.

Тихая, флегматичная, добродушная Сова, столько времени проводившая с дедом, помогавшая ему ходить по деревне и делать стрелы… Бедная Сова! Сколько раз она хотела пойти с Надуа и Имя Звезды, но не могла, потому что у нее не было лошади. И потому что надо было помогать дома. «Дура! Дура! Дура!» — ногти Надуа впились в ладони. Что ей стоило почаще разрешать Сове покататься на своей лошади или помогать ей с домашней работой, чтобы потом пойти поиграть вместе? «Дура!» Но теперь уже слишком поздно. И Надуа снова заплакала.

Она отправилась к жилищу Дающего Имена, казавшемуся брошенным, потому что все типи вокруг уже были сложены. Она стояла у входа, боясь войти. Только Глубокая Вода еще был в силах сидеть, и теперь он, скрючившись, подкладывал ветки в крошечный костер. Его худое тело тряслось под бизоньей шкурой, в которую он был укутан.

— Глубокая Вода, Сова здесь?

— Да. Но она, думаю, спит. — Он кивнул в сторону неподвижных тел, лежавших на кроватях под целыми грудами бизоньих шкур. — Они все спят.

Он посмотрел на нее пустым горячечным взглядом.

— А Дающий Имена?

— Ему хуже всех. — В наступившей тишине Надуа расслышала, как громко дышит Глубокая Вода, словно даже разговор дается ему с большим трудом.

— Мы должны уйти, Глубокая Вода. Мы должны оставить вас. Это единственный способ спасти остальных. Пожалуйста, поверь мне!

Как мог кто-то из команчей понять, почему другие бросают его, если в обычае Народа было помогать друг другу в любых испытаниях?! Она была виновна в пайтай — оставлении в беде. Они бросали Глубокую Воду, Сову, Дающего Имена, Смеющуюся и старушку Краснеющую только потому, что так сказала Надуа.

— Пахаюка и Знахарка объяснили нам. Мы понимаем.

— Рассвет и Разбирающая Дом прислали вам пеммикан, сушеное мясо, фрукты и воду.

— Передай им, что они очень добры. Оставь все вон там. — И Глубокая Вода снова уставился в костер.

Возможно, он думал о том, что и ему придется последовать за Выдрой по печальному и темному пути, уготованному воину, не павшему в бою.

У входа лежала большая куча еды, припасов и шкур, принесенных другими. Она положила рядом с ней еду и бурдюк воды.

— Увидимся, когда вам станет лучше! — Она молилась об этом, но по опыту знала, что шансы невелики.

— Да… — Он даже не поднял голову, и Надуа, отступив на несколько шагов от входа, бросилась бежать.

Лето пролетело, наступила осень, а весточек от Дающего Имена и его семьи все не было. Дни становились холоднее, и все начали готовиться к зиме. Надуа, словно мелкая букашка, приникла к серой чешуйчатой коре хурмы. Дерево было не очень высокое, но до земли все равно казалось далековато. Обхватив ветку ногами и крепко вцепившись в нее, она пыталась проползти по ней чуть дальше, чтобы дотянуться длинной палкой, зажатой в правой руке, до листвы. Ищущая Добра занималась тем же в другой части дерева. Имя Звезды встала на одну ветку и ухватилась руками за другую, которая была над ее головой. Затем она начала подпрыгивать, отчего все дерево задрожало, осыпав Разбирающую Дом и Черную Птицу целым дождем мелких черных плодов насика — техасской хурмы.

— Имя Звезды! Прекрати! Хочешь убить нас с Ищущей Добра?

— Простите, я забыла!

— Хотя бы предупреди нас в следующий раз, ясноглазая, чтобы мы вцепились покрепче, — отозвалась Ищущая Добра из гущи желтеющих листьев.

Среди белых Ищущая Добра с ее короткими густыми волосами сошла бы за ангельского вида юношу. Она все время обрезала волосы чуть ниже ушей и, похоже, в память об Орле больше не собиралась их отращивать. И каждый вечер в сумерках она тихо исчезала, чтобы поплакать о нем.

— Тут хватит и насушить, и на пеммикан!

— Где бы еще найти пеммикан… — тихо, чтобы не услышали девочки, пробормотала Черная Птица, выражая общую тревогу.

Бизонов в этом году было мало, что бы ни делали Пахаюка, Бизонья Моча и Стареющий. Даже Надуа заметила разницу и спросила у Рассвета, куда подевались бизоны.

— В иные годы они просто уходят, — ответил тот. — Мы не знаем куда. Но они всегда возвращаются. В некоторые годы их бывает совсем немного. Этот год будет не слишком изобильным.

Заметив испуг в глазах девочки, Рассвет погладил ее по голове.

— Не бойся, малышка. Мы выживем. Мы всегда выживали.

— Думаешь, хорошая погода еще продержится, пока они высохнут? — Надуа наконец-то дотянулась палкой до плодов и принялась сбивать их на землю.

— Да. Ближайшие два-три дня еще будет ясно.

— Откуда ты знаешь, мама? — С тех пор как первые заморозки придали сладость кислой хурме, небо было переменчиво, и прочитать что-то по облакам было невозможно.

— Мне сказали пауки.

— Пауки?

— Они плетут длинную и тонкую паутину высоко над землей. Погода будет ясная и сухая.

— А на что похожи их паутины, если собирается дождь?

— Ну это же все знают, Надуа! — сказала Имя Звезды. — Тогда они плетут короткую толстую паутину у самой земли.

Надуа разложила по полочкам и эту информацию. Первый год жизни среди Народа пролетел, и он был наполнен новыми знаниями. Эта информация пойдет в копилку сведений о погоде. Дым, стелющийся по земле, вместо того чтобы подниматься к небу, означал приближение дождя. Так же как и муравьи, идущие колонной, а не рассеявшись. И насекомые становились чуть более кусачими незадолго до грозы, хотя это и трудно было заметить — насекомые и так постоянно кусались. Ну и, конечно же, можно было читать по облакам. Список знаний, которые ей предстояло усвоить, можно было продолжать до бесконечности. Иногда ей даже казалось, что она так никогда и не узнает всего.

Спустившись с дерева вместе с Именем Звезды и Ищущей Добра, она принялась собирать упавшие плоды, складывать их на бизоньи шкуры и оттаскивать к лежавшему неподалеку большому плоскому камню. После этого они, не переставая болтать, начали давить собранные плоды в кашицу, наслаждаясь теплом позднего октябрьского солнца. Покончив с этим, отделили семена, слепили из кашицы пирожки и оставили их сушиться, велев Надуа и Имени Звезды быть на страже и длинными ветками отгонять птиц.

Виноград и сливы уже были высушены и насыпаны в мешочки. Потом их будут варить. Но хурма — это совсем другое дело. Она шла на изготовление пеммикана. Большинство команчей в племени Ос предпочитали пеммикан с хурмой. Никто не задавался вопросом, почему, просто так получилось. В других племенах использовали грецкие орехи, сливы, вишни или пеканы. Но Осы при первой же возможности использовали хурму.

Три женщины вернулись к домашнему хозяйству, оставив обеих девочек лежать на спине, разглядывая облака и пытаясь узнать в них очертания известных им предметов. Медленно помахивая из стороны в сторону длинными ветками с султанчиками перьев, они вели разговор.

— Через несколько лет мы сможем участвовать в найвисе. — Имя Звезды была на год старше и на столько же ближе к подростковому возрасту.

— Это когда мальчишки наряжаются и ходят, красуясь, по всей деревне?

— Когда так делают мальчишки, это называется таойовисе. Найвисе — это когда так делаем мы. Помнишь, девочки постарше так делали в прошлом году после осенней охоты?

Теперь Надуа вспомнила. Раз уж Имя Звезды об этом заговорила, то вспомнила она и о том, что в этом году ничего подобного не было. Видимо, результаты охоты оказались для всех слишком обескураживающими, чтобы красоваться и праздновать. Но в прошлом году это было весело.

Неженатые юноши и незамужние девушки постарше готовились к событию целыми днями. Они до блеска чистили своих коней, умасливали кожу и волосы, пока те не начинали сиять. Украсив седла и уздечки и надев лучшую одежду, они гарцевали верхом по деревне. За ними толпами ходили взрослые и дети помладше, громко восхищаясь их красотой и говоря о том, как гордится ими Народ. Надуа трепетала при виде этих молодых и полных сил людей — будущего их племени. Она вспомнила посетившую ее мысль о том, что ее лошадь, Ветер, красивее и лучше обучена, чем любой из этих скакунов. И мечтала о том дне, когда пронесется верхом на Ветре по улицам и сможет показать всем, чему научил ее Странник. И он сам, конечно же, будет там — высокий, изящный и гордый.

Едва она успела предаться своим любимым мечтам, как почувствовала, что под ней слегка дрогнула земля. Она вскочила одновременно с Именем Звезды. «Хорошо, — подумала она. — В этот раз я почуяла одновременно с ней». Они вместе принялись выглядывать источник беспокойства. Из кустов позади них выехал одинокий всадник, и им понадобилось несколько секунд, чтобы узнать его.

— Глубокая Вода! — прокричали они разом и бросились к нему.

— Ты один? Где остальные? — Надуа еле набралась храбрости спросить.

— Умерли. — Он едва взглянул на них, но дальше к деревне двинулся шагом.

Его конь устал и был покрыт пылью, как и всадник. С ними не было ни другой лошади, ни даже вьючного животного.

На крупе коня был привязан небольшой тюк, поверх него — скатанная бизонья шкура и оружие. Других вещей при Глубокой Воде не было. Когда он проезжал мимо них, девочки поняли, почему не сразу узнали его. Все его лицо было испещрено шрамами и напоминало землю, вытоптанную целым табуном лошадей.

Девочки побросали ветки и последовали за ним, громко оплакивая Сову, Дающего Имена, Смеющуюся и Краснеющую. Добравшись до края лагеря, Глубокая Вода снял бизонью шкуру, обмотанную вокруг талии, и покрыл ею голову и плечи в знак печали, но то, как шкура обрамляла его лицо, указывало и на гнев. Скорбь расходилась вокруг него, словно волны от камня, брошенного в пруд. Полгода о Дающем Имена и его семействе не было никаких вестей. Теперь все узнают, что случилось. Заслоняющая Солнце отвела Глубокую Воду в запасное типи, где он смог отдохнуть и поесть, пока остальные члены совета собирались в типи Пахаюки. Потом Глубокая Вода присоединился к ним и просидел до поздней ночи среди скорбного плача.

Рассвет всегда рассказывал Разбирающей Дом, что происходит на совете, если только с него не брали клятву молчать. Надуа понадобилось немало времени, чтобы понять это, поскольку она редко слышала, как говорит Рассвет. А вот Разбирающая Дом редко сдерживала язык в своем типи. Но Рассвет все-таки рассказывал. Иногда так тихо, что ей приходилось изо всех сил прислушиваться. Так было и в этот раз. Он дождался, когда к вечерней трапезе соберутся все, включая Черную Птицу, Имя Звезды и Потока, усталых и разбитых после целой ночи скорби. У Надуа на руках было четыре пореза, по два параллельно на каждом предплечье. Она всхлипывала и выла, чувствуя, как к скорби примешиваются угрызения совести и чувство вины. Она порезала руки и теперь держала края порезов раскрытыми, чтобы остались шрамы, которые всегда будут напоминать ей о Сове и Дающем Имена. И о том, что никогда нельзя принимать дружбу как само собой разумеющееся, как это было с Совой.

После ужина, когда семья обычно обменивалась новостями за день, Рассвет пересказал историю Глубокой Воды:

— Глубокая Вода поклялся рассказать о том, что случилось с его семьей, только один раз, в присутствии совета, и больше никогда не повторять. Не задавайте ему вопросов. Три дня после ухода Ос делавший стрелы и его семья очень сильно болели. Их кожа горела огнем, а головы и спины терзала ужасная боль. Потом им стало чуть лучше, и Глубокая Вода решил, что они выздоровеют. Но на лицах, руках и ногах у них и у Глубокой Воды появилась сыпь. Когда сыпь превратилась в язвы, а язвы наполнились гноем, он понял, что это та самая болезнь, которая истребила всех в деревне мертвых. И он сделал то, что сказал ему Стареющий. Хотя каждое движение отдавалось болью, будто ему в глаза втыкают раскаленные острия копий, он таскал в типи камни, чтобы добыть пар. Когда они все полежали в жарком типи, он по одному помог им добраться до реки и окунуться в холодную весеннюю воду.

Тихий голос Рассвета дрогнул, и повисла тишина, прерываемая лишь всхлипами окружающих и доносившимся плачем тех, кто продолжал скорбеть в других частях деревни.

— Вода была не такая холодная, как в горах, но все же холодная. Первым был слепой, его дед. Глубокая Вода говорит, тот умер еще до того, как они вышли из реки. Положив тело деда на берегу, он передохнул. Потом он отнес к реке и обратно в типи мать и тетку. Последней была сестра. Она и умерла последней. Глубокая Вода лежал, не имея сил ни самому пойти к реке, ни похоронить семью. Он говорит, что слышал, как псы и койоты грызлись над телом его деда возле реки, но никак не мог их остановить. Он подполз к выходу из типи и попытался стрелять в них из лука, но до реки было слишком далеко. Да и силы натянуть лук у него не было.

Глубокая Вода сказал, что самым страшным было слышать, как звери дерутся за труп его деда, и лежать рядом с остальной семьей, когда от нее стало пахнуть смертью. Он выпил последнюю воду в типи и принялся петь смертную песнь. Проснулся он уже в типи Большого Лука. Отряд охотников-кайова наткнулся на него и отвез в свой лагерь, зная, что Большой Лук дружит с Осами. Язвы на его лице подсохли, но оставили шрамы, которые вы сегодня видели. Эта болезнь не похожа ни на какую другую. Она съедает лицо еще живого человека.

Он оставался у Большого Лука, пока не набрался сил для путешествия. Тогда он вернулся, чтобы похоронить кости своей семьи. Кости деда ему пришлось разыскивать по всему берегу реки. Он сжег жилища своей семьи — даже свое новое типи — вместе со всеми пожитками. Лошадь ему дал Большой Лук. Долгие месяцы Глубокая Вода провел в странствиях, разыскивая источник, причину болезни.

— Он нашел? — задала Знахарка вопрос, ответ на который желали знать все, кроме Надуа.

— Он уехал далеко на север, севернее земель кайова, на территорию шайенов. Он узнал, что болезнь приходит от белого человека, из тех мест, где тот ведет торговлю. Южные шайены рассказали ему то, что слышали от своих братьев, северных шайенов. К северу от шайенов жило племя манданов. Они ставили свои лагеря рядом с торговыми поселениями белых. Их больше нет. Племени больше нет. Всего племени. — Он умолк на мгновение, давая остальным понять смысл сказанного. — Глубокая Вода говорит, болезнь сводила манданов с ума. Их воины пробивали себе глотки стрелами или рыли себе могилы, а потом стреляли в себя, чтобы упасть в яму. Глубокая Вода не знает, как болезнь пришла в лагерь нашего брата и почему поразила его семью. Думаю, он винит себя и задается вопросом, почему именно он выжил. Трудно жить с таким грузом. Думаю, Глубокая Вода страдает от шрамов, которые нам не видны, от шрамов внутри себя.

— Что решил совет, муж мой?

Рассвет положил руку на пояс и вытащил из ножен свой скальпировочный нож. Он поднял его, и металлическое лезвие блеснуло голубым в отсветах костра.

— Многие поддерживают торговлю с белыми. Никто не хочет возвращаться к кремневым и костяным ножам и каменным топорам. Они говорят, что Глубокая Вода так и не узнал, откуда пришла болезнь на самом деле, что он только слышал об этом от людей, которые слышали это от других.

— А ты что думаешь? — тихо спросила Разбирающая Дом, как обычно приглашая Рассвета высказать собственное мнение — он редко делал это без просьбы, поэтому и не стал бы никогда вождем, хотя вожди с ним советовались.

— Считаю, что Глубокая Вода прав. Нам следует по возможности избегать контактов с белыми. Но он в то же время и ошибается. Мы уже долгие годы торгуем с белыми и испанцами, но впервые столкнулись с этой болезнью. Мы можем торговать с ними, но очень осторожно. Мы должны избегать тех мест, где они многочисленны, и допускать к нам только тех торговцев, с которыми мы знакомы и уже торговали раньше.

— Ты сказал об этом Пахаюке? — Разбирающая Дом знала, что Пахаюка ценил мнение ее мужа и непременно захотел бы его узнать.

— Да. Он согласен, а с ним и большинство других членов совета. Бизонья Моча предпочел бы пользоваться только теми вещами белых, которые мы сами отберем у них, но он всегда так считал.

— Значит ли это, что мы будем что-то делать не так, как раньше?

— Нет. Самое важное сейчас — пережить зиму. Нужно запасти как можно больше пеммикана. Мы с Пахаюкой и другими завтра отправимся на охоту за свежим мясом. Все бизонье мясо пусти на пеммикан, ничего не оставляй на потом.

День за днем женщины возвращались из осенних походов за едой. Их лошади были нагружены пеканами и мескитовыми бобами, грецкими орехами, желудями, фруктами, ягодами и кореньями. Перед типи каждой семьи женщины, сгорбившись над грудами орехов и сушеного мяса, перетирали их в порошок для приготовления пеммикана. Между Разбирающей Дом и Надуа было сложено в кучу сухое мясо, напоминавшее полоски кожи длиной от одного до трех футов и толщиной в четверть дюйма. Нарезанные поперек волокон с чередованием слоев мяса и жира, эти полоски высыхали меньше чем за два дня. За ними даже приглядывать не приходилось — они были слишком тонкими, и мухи не могли отложить в них яйца.

Команчи называли его инапа. По-испански — чарке, джер-ки — вяленое мясо. Слово пересекло весь континент от самого Перу, словно камень, передаваемый из рук в руки во время игры. Инапа — хорошая еда, которую легко и быстро можно приготовить в походе. Но пеммикан, тара-хиапа, был лучше. Пользуясь деревянной колодой словно разделочной доской, Разбирающая Дом резала полоски мяса на мелкие кусочки так, что только руки мелькали. Нарезанные кусочки она передавала Надуа, которая перетирала их тяжелой деревянной палкой, превращая его в ту — порошок, который можно было хранить и сыпать в воду для приготовления супа. Но в этом году мяса было слишком мало.

Растертое вяленое мясо смешивали с подсушенной хурмой и топленым жиром. Потом ими набивали большие очищенные кишки, сохранившиеся после охоты. Разбирающая Дом заливала поверх пеммикана топленый жир, чтобы загерметизировать кишки перед тем, как перевязать их. Пеммикан можно было хранить годами. Что не поместилось в кишки, хранилось в коробках из сыромятной кожи длиной два или три фута и шириной около двадцати дюймов — в самый раз, чтобы подвешивать по обе стороны вьючного седла.

— Самараюне, тщательно перетирай мясо, — сказала Разбирающая Дом, продолжая орудовать ножом.

— Я стараюсь, — со вздохом ответила Надуа. — А мы скоро разобьем лагерь с племенем Старого Филина?

— Пока нет. Его племени тоже не везло с охотой. Они попробуют поохотиться еще раз, а потом мы устроим общий лагерь. Когда столько людей собирается в одном месте, становится трудно охотиться. Мы встретимся с ними позже, и ты повидаешь брата, если только он не отправится в набег с одним из отрядов.

Надуа открыла было рот, чтобы возразить, что ему всего-то семь лет, но вдруг поняла, что мать просто, как обычно, мягко поддразнивает ее.

— Мама, а кто будет рассказывать нам сказки этой зимой? — Эта мысль не давала ей покоя. Страшно было даже подумать о зиме без запасов пеммикана или сказок Дающего Имена.

— Рассказчиков хватает. Старый Филин умеет рассказывать. Да и Знахарка тоже.

— Но никто из них не рассказывает так же хорошо, как слепой. А кто будет играть с нами? Помнишь, как старый мастер накидывал свою белую шкуру на голову и изображал призрака? А мы кричали, визжали и прятались по всему типи. У меня сердце стучало, как барабан Стареющего.

— Не отвлекайся от работы, дочка.

От разговоров о мертвых Разбирающей Дом было не по себе, и она невольно оглядывалась через плечо. А вдруг не все кости слепого похоронены? Вдруг какая-нибудь косточка, голая и обглоданная, лежит возле волчьего логова? Вдруг душа старика все еще блуждает в поисках рая, вздыхая и вскрикивая на холодном ветру, будто в какой-нибудь из его сказок? Неизвестно, что еще могла натворить эта ужасная новая болезнь. Не в силах унять дрожь, Разбирающая Дом взяла деревянную палку и принялась помогать дочери растирать вяленое мясо.

В холодный предрассветный час, когда декабрьское небо приобрело цвет пепла, в стену типи на краю лагеря Пахаюки врезался бизон. Сила удара и мычание животного разбудили всю семью и соседей. Пока бык бродил, покачиваясь, между типи, люди повыскакивали на улицы, кутаясь в накидки из шкур. Запылали костры и факелы. Надуа стояла, положив руку на дрожащую спину Дымки, которая жалась к ней, широко распахнув от страха и без того огромные глаза.

Шерсть бизона была опалена, а кожа сморщилась, точно бугорчатая древесная кора. Колени его были сбиты в кровь — наверное, бизон не раз падал на них, слепо блуждая по прерии. Его опухшие глаза были прикрыты, а морда — испещрена волдырями и ожогами. Бока бизона содрогались от тяжелого дыхания, извергавшего пар из ноздрей.

Должно быть, его нос был обожжен изнутри, и это сказалось на обонянии зверя, иначе он обошел бы людей стороной. Но теперь шум лагеря, крики и гам заставили его свернуть к реке, протекавшей у подножия отвесного пятидесятифутового утеса. Мужчины не успели перехватить зверя прежде, чем он достиг края скалы, и его мычание было слышно до тех пор, пока бизон не рухнул на лежавшие внизу камни. Несколько человек бросились было по узкой тропинке, по которой носили воду, чтобы забрать тушу, но их остановил раскатистый голос Пахаюки:

— Назад!

Он ткнул пальцем на восток, где вскоре должно было взойти солнце. Казалось, что оно решило появиться раньше положенного. Над горизонтом виднелись красноватые отблески. Надуа зачарованно смотрела, как они разрастаются прямо на глазах. Она слышала рассказы о том, как горит трава в прериях, но ни разу не видела этого своими глазами. Рядом, положив руку на плечо внучки, стояла Знахарка.

— Не надо было нам оставаться здесь, — промолвила она, как бы обращаясь к самой себе, — Мы в ловушке.

Надуа испуганно посмотрела на нее и потянула бабушку за тонкую руку.

— Если мы поспешим, то сможем спастись! Огонь еще далеко!

— Нет, малышка. Обойти его мы не можем, и теперь прижаты к этому крутому обрыву над рекой. Брода здесь нет, даже если мы сумеем навьючить пять сотен животных и спустить их вниз по этой узкой тропе. Когда с рассветом поднимется ветер, огонь станет двигаться намного быстрее. — Знахарка ничего не скрывала от внучки и никогда не приуменьшала опасность положения.

— А почему нам просто не бросить все? Мы же не собираемся стоять здесь и гореть заживо?!

— Тише, дитя мое! Пахаюка сейчас обсуждает это с воинами.

Собравшиеся в кучку мужчины разошлись, и Пахаюка с Бизоньей Мочой принялись выкрикивать приказы. Но Знахарка и Разбирающая Дом по-прежнему стояли молча. Рассвет отправился на охоту вместе с другими мужчинами, чтобы добыть мясо для своих семей.

— Ну, хотя бы охотники в безопасности. Они переправились через реку ниже по течению, — произнесла Знахарка.

— Как думаешь, сколько у нас еще времени? — Разбирающая Дом посмотрела на свекровь.

К ним подошли Черная Птица и Имя Звезды — и в глазах у них был тот же вопрос.

— Часа два или три, не больше. А может, и меньше.

Надуа с трудом сдерживала страх. Почему они просто стоят?

Почему ничего не делают? Это ведь всего лишь временный лагерь, разбитый для ночевки. Свернуть его недолго. Лошади пасутся на привязи неподалеку, возле тополей, где бизонья трава погуще. Трава была сухая и пожухлая, но оставалась на корню и все еще была питательной. А еще она служила отличным топливом для пожара, полыхавшего в прерии.

Надуа готова была закричать на мать и бабушку, чтобы заставить их что-то сделать. Ей вдруг нестерпимо захотелось кинуться, как тот бизон, к обрыву и броситься со скалы в холодную безопасную воду. «И прямиком на камни», — напомнила она себе. По крайней мере, она могла сбежать вниз по тропе, забраться в воду и спастись. И бросить все семейные пожитки, детей, больных и свою лошадь…

Напрягшись всем телом, она заставила себя дождаться, пока бабушка оценит положение со всех сторон. Когда Знахарка покончила с размышлениями, принятое решение, как всегда, оказалось верным. Она нырнула в типи и тут же появилась снова с большим бизоньим ребром, которым пользовались вместо лопаты, и двумя заостренными палками для выкапывания кореньев. Она вручила палки Разбирающей Дом и Надуа, а Черная Птица и Имя Звезды побежали за своими инструментами. Надуа чуть замешкалась, привязывая Дымку и Собаку в типи, а потом устремилась за женщинами.

Знахарка поспешила к краю лагеря. По пути к ней присоединялись женщины и девочки. На бегу она выкрикивала указания. Она расставила женщин широкой дугой вокруг лагеря и распорядилась переворачивать землю, чтобы образовать полосу, очищенную от травы. Мальчишки уже отправились на пастбище, чтобы привести лучших лошадей. Когда они загоняли их в центр лагеря, оставшиеся животные, почуяв пожар, принялись жалобно ржать и биться на привязи.

— Поток! — Надуа окликнула мальчика, который вел лошадей ее семьи. — Привяжи Ветер и Кроличьи Уши в типи!

— Они туда не смогут войти!

— Разрежь вход! Пожалуйста, Поток!

— Хорошо! — Ему приходилось перекрикивать топот лошадей, собачий лай, голоса командующих мужчин и женщин, зовущих младших детей.

Цепочка мужчин и мальчиков постарше выстроилась у края утеса. Они спускали ведра, котелки и бурдюки из бизоньих шкур людям, ожидавшим внизу у реки. Те заполняли емкости водой и привязывали к ним веревки, с помощью которых их поднимали наверх. После этого воду передавали из рук в руки и окатывали ею крайние типи, чтобы как можно сильнее их намочить.

Все, кому хватало сил ходить, присоединились к команде Знахарки, образовавшей перед лагерем огромный полукруг, упиравшийся концами в отвесный берег реки. Они отчаянно вырывали траву и отбрасывали ее в сторону прерии. Люди выкапывали крепкие корни всем, что можно было использовать вместо лопаты. Некоторые становились на колени и резали их ножами. Старики разжигали огонь, чтобы выжечь расчищаемую полосу, расширить ее и окончательно удалить траву.

Некоторые из обитателей типи, стоявших на краю лагеря, начали разбирать свои жилища и оттаскивать их на открытое место возле типи Пахаюки. Но типи было слишком много, и они нужны были команчам, чтобы укрыться от жара. Когда взошло солнце, Надуа увидела в холодном воздухе пар от собственного дыхания, но глаза ее заливал пот.

Пальцы девочки были покрыты порезами и мозолями, ногти обломаны. Грязь забивалась под них с такой силой, что пальцы стали кровоточить, и боль растеклась по рукам. Но она продолжала упрямо хвататься за пучки травы, тянуть их, с усилием выдирая упрямые корни, переплетенные в сплошную массу, и отбрасывать в сторону. Время от времени она оглядывалась через плечо, чтобы проверить, как далеко продвинулся огонь. Языки пламени уже были отчетливо видны. Придвигаясь все ближе, они облизывали небо и, казалось, оставляли на нем красноватые пятна.

К лагерю ручейком потянулись животные, все прошедшие месяцы успешно избегавшие встречи с людьми. Вскоре ручеек превратился в поток. Зверье порезвее — олени и антилопы ад появилось первыми. Многие из них проносились через лагерь и в ужасе бросались вниз с утеса. Надуа была рада, что уговорила Потока привязать Ветер в типи, иначе кобыла могла сорваться с привязи и присоединиться к общей панике. Типи, внутри которого бесновались сразу четверо животных, и так ходило ходуном.

Следом за оленями, словно тугие стальные пружины, проскакали кролики. Их длинные лапы взбивали пыль над землей при каждом прыжке. Огромный рыжий волк, с языка которого во все стороны брызгала слюна, едва не сбил Надуа с ног. Мимо пронеслись другие волки, койоты, барсуки. Покачивая густым шелковистым мехом, вразвалочку проковыляли скунсы. Зверье потоком проносилось через лагерь, а потом устремлялось вдоль обрыва.

Надуа так сосредоточенно рвала траву, что подскочила и вскрикнула от неожиданности, когда по ее ноге скользнул семифутовый техасский гремучник. Вокруг маленькими ручейками струились прочие змеи — злобные короткотелые щитомордники, рогатые гремучники и их красивые собратья — техасские гремучники, изящные переливчатые полозы. Они забивались в щели между пожитками и в складки постелей.

Хлопья сажи и клубы дыма уже начали кружиться возле головы Надуа, когда показались ящерицы — бурые, желтые, оранжевые, синие, зеленые, чешуйчатые и рогатые, с диагональным узором, в крапинку, в полоску, пестрые. Матовые и глянцевые, они скользили по траве и камням так, что казалось, будто сама земля ожила и пришла в движение. Длинные пухлые ярко-зеленые ошейниковые игуаны бежали на задних лапах. Хватая ртом воздух, они с шипением проносились мимо, поджав к груди короткие передние лапы, словно крошечные динозавры.

Последними прибыли насекомые и пауки. Осы, пчелы и жуки летели целыми тучами, больно врезаясь в Надуа своими твердыми тельцами. Тут же ползли волосатые черные тарантулы и огромные щетинистые пауки-волки — у каждого было по восемь глаз, и все они мерцали красным, словно адские угольки. Многие пауки были размером с небольшую птицу. В кружеве травы, покачиваясь на тонких лапках, напоминавших ходули, семенили сенокосцы. Но хуже всех были скорпионы, готовые в любой момент пустить в ход заостренные хвосты, хищно изогнутые над спиной. Неутомимой армией они шествовали по содрогающимся телам павших животных, выбившихся из сил и не способных бежать дальше.

Теперь черный дым клубился прямо над ними, обжигая нос и глаза и вызывая у всех безудержный кашель. Надуа казалось, будто горло набито тополиным пухом. Жар все усиливался. Она хватала ртом воздух, с усилием делая каждый вдох и не зная, будет ли следующий. Но она продолжала трудиться, несмотря на оглушительный рев, треск и языки пламени, подобные высокой волне, готовой вот-вот их накрыть.

Ярдах в пятидесяти заверещал выбившийся из сил кролик, которого охватило безжалостное пламя. Огонь был повсюду, насколько хватало глаз. Казалось, пожар был готов поглотить весь мир, откусывая его с краев и постепенно приближаясь к беззащитной деревне. Надуа понимала, что им не выжить. Тонкая полоска расчищенной земли казалась жалкой ниткой, натянутой между ними и адским пеклом. Цепочка людей отступила, с хрустом давя тяжелыми зимними мокасинами твердые тела ползавших повсюду пауков, насекомых и ящериц. Последние птицы уже давно пролетели над головами, и Надуа проводила их взглядом, жалея о том, что не может взмыть в воздух и перелететь через дым и пламя. И все же она вместе с другими продолжала отчаянно рубить и резать траву, свободной рукой прикрывая лицо от клубов сажи, дыма и пепла.

Типи на краю лагеря опустели. Здоровые поддерживали или несли больных, матери качали младенцев в люльках. Наконец цепочке людей, перекапывавших землю, пришлось оставить работу. Побросав палки, они бросились подальше от обжигающего жара. На бегу они хватали все, что могли унести из крайних типи, забирая свои и соседские пожитки. Знахарка сдалась последней и бросилась бежать, но упала, угодив ногой в заброшенную нору луговой собачки. Когда она освободилась из ловушки, нога ниже щиколотки была неестественно изогнута.

— Бабушка! — закричала Надуа и бросилась обратно, к нависающему над головами огню.

Языки пламени теснились вдоль полоски расчищенной земли, словно выискивая удобное место, чтобы перепрыгнуть ее. Из дыма возник Бизонья Моча. Его молодое лицо почернело от сажи. Вместе с Надуа он оттащил подальше от огня Знахарку, которая уже начала пылать живым факелом. Надуа повалилась сверху, накрывая бабушку бизоньей шкурой и сбивая пламя собственным телом. Вокруг столпились другие женщины, но они опоздали — Знахарка ослепла. Ее глаза были опалены огнем, а лицо покраснело и покрылось волдырями. На какое-то время Надуа, которая так и лежала, содрогаясь от плача, на ее теле, показалось, что она мертва, но вдруг она почувствовала, что сердце старушки еще бьется. Это напомнило ей первый день в лагере, когда Знахарка приложила ладонь девочки к своей груди, и она почувствовала легкое биение.

Бизонья Моча осторожно оттащил девочку в сторону. Подбежал Пахаюка. Он поднял сестру на руки, словно она была совсем невесомой. Надуа и Разбирающая Дом пошли за ним, чтобы удостовериться, что Знахарку уложили в безопасности в его типи у края утеса. Пахаюка понимал, что Рассвета нет в лагере, а Разбирающей Дом и Черной Птице едва хватит сил, чтобы спастись самим, не то что приглядывать за Знахаркой.

Вокруг начали заниматься небольшие пожары от искр, попадавших на стены типи. Сначала они прожигали аккуратные круглые дырки, края которых вспыхивали, напоминая раскрывающиеся нежные лепестки. Вокруг стоял гул, как от исполинского водопада. Все кто мог похватали одеяла и шкуры, вытряхивая из складок змей, ящериц и пауков. Надуа сбивала пламя, пока не почувствовала, что руки совсем одеревенели. А вокруг распускались все новые и новые огненные цветы, сжигая целые типи и пожирая бесценные запасы продовольствия. Девочка с трудом ловила ртом воздух в удушливой жаре. Некоторые дети лежали неподвижно, а их матери со слезами на глазах пытались сбить пламя.

Лошади громко ржали, гарцуя и вставая на дыбы в слепой панике. Многие сорвались с привязи и бросились бежать сквозь дым прямо в огонь или через край обрыва, топча на бегу детей. За расчищенной полосой, из тополиной рощи, доносилось громкое ржанье брошенных лошадей. Казалось, что огонь пожирает не только жилища, еду и лошадей, но и сам воздух. Жара обжигала нос и горло Надуа, губы девочки потрескались. Даже плакать она больше не могла — пересохли слезные протоки, и теперь веки, казалось, царапали глаза.

Весь мир вокруг превратился в ослепительный оранжевый сгусток зноя. Надуа покачнулась и упала, и чернота накрыла ее, словно плотное одеяло. Девочка слабо взмахнула рукой, словно пытаясь оттолкнуть его, но сдалась. Прежде чем потерять сознание, она сумела натянуть на себя накидку из бизоньей шкуры. На другой способ подготовиться к смерти у нее не было сил.

Надуа очнулась от того, что рядом шипели змеи, множество змей. Но, сбросив с себя накидку, она обнаружила всего две змеи — ища спасение от огня, они заползли к Надуа и теперь лежали, прижимаясь к ней прохладными телами. Надуа вскочила на ноги, и потревоженные змеи, беспокойно шевеля языками, стали расползаться в поисках нового убежища.

Шел снег. Пойманный языками пламени, он превращался в облачка пара. Девочка высунула язык и стала ловить снежинки в тщетной попытке утолить жажду. Пожар вокруг опустошенного лагеря еще продолжался, но уже без прежнего буйства. Он достиг обрывистого берега по обе стороны от расчищенного участка и теперь, злобно шипя, постепенно умирал от недостатка топлива. Снег усилился, прибивая пламя к земле.

Вокруг раздавались стоны и плач выживших, многие рылись на пепелище в поисках того, что еще можно было спасти. Лица у всех почернели от копоти. Пахаюка с советом восседал посреди лагеря. Ежась под бизоньими шкурами, они решали, куда идти дальше.

До самого горизонта, насколько могла разглядеть Надуа, тянулась дымящаяся почерневшая пустошь. Лишь кое-где торчали иззубренные шипы древесных стволов и обугленные туши животных — большинство из них сильно обгорело и не годилось в пищу. Снег уже укрыл землю тонким слоем, скапливаясь вокруг трупов и укрывая их.

Подошла Разбирающая Дом. В одной руке она держала за уши мертвого кролика, а в другой — котелок с водой. Присев на корточки возле Надуа, она убрала волосы с ее глаз. Так она всегда поступала, выражая с присущей ей скромностью свою любовь.

— Ты ранена, дочка?

— Кажется, нет.

— Попей!

Разбирающая Дом бросила кролика и зачерпнула воду из котелка. Надуа попила из ее рук, потом сама набрала воды и плеснула себе на лицо.

— Знахарка спрашивала о тебе, Надуа. Она просила тебя принести ей мешочек со снадобьями, когда пойдешь к ней. А я соберу как можно больше животных, чтобы нам потом было что есть.

— Я пойду, мама.

Разбирающая Дом подошла к своему типи, положила кролика у входа и начала носить воду для тех, кто пострадал. Женщины убивали всех зверей, которых находили прячущимися в лагере, но дров для костров было слишком мало. Земля под покровом снега начала остывать, и некоторые отважились выйти за пределы селения в поисках более крупных животных, на которых могло остаться съедобное мясо. Больше всего его оставалось на их собственных лошадях и мулах. От снега земля стала сырой, и повсюду стоял запах мокрого угля.

Поднявшись на ноги, Надуа поняла, что дрожит. Меньше часа тому назад она страдала от нестерпимого жара, а теперь ее била дрожь. В накидке из шкуры и в платье зияли черные дыры, и ветер пробирал до костей. Она услышала пронзительное ржание Ветра и направилась к своему типи, Внутри было тесно — две лошади, антилопа и Собака, да к тому же все перепуганные.

У мешков возле дальней стены припал к земле крупный песчаного цвета койот, впившийся взглядом в Дымку так, будто пытался ее загипнотизировать. Теперь, когда опасность миновала, он снова мог подумать и о собственном желудке. Дымка Отошла от него на длину привязи и в отчаянии тянула веревку. Собака съежилась на постели и тихо поскуливала. Увидев Надуа, койот встал, медленно и царственно потянулся и вышел из типи, коснувшись ног девочки. Она его отпустила — как и любой на ее месте. Койоты были священны.

Пожалуй, не столь священны, как волки, но все же считались братьями Народа. Никто не позволил бы себе святотатства, съев одного из них.

Надуа погладила дрожащую антилопу, ощущая ладонями густую и хрупкую зимнюю шерстку. Дымка весила всего сотню фунтов, но, наверное, ее можно было бы впрячь в волокуши, рассчитанные на собаку. Ветер тоже не избежит унизительной роли вьючного животного. Погибло слишком много лошадей, чтобы можно было оставить в бездействии оставшихся. Она сняла с колышка сумку с бабушкиными снадобьями, собрала тряпицы и взяла с собой мешочек с медвежьим жиром. Потом она отвязала Дымку и Собаку, и они побежали следом за ней к жилищу Пахаюки.

Знахарка лежала на груде шкур. С ней была только Ищущая Добра. Она что-то тихо напевала себе под нос и неслышно передвигалась по типи, раскладывая по мешкам вещи и приводя жилище в порядок. Снаружи Заслоняющая Солнце и Серебряная Капель мастерили из волокуши носилки. Они привязали к двум длинным, напоминавшим ножницы шестам несколько поперечин и уложили сверху целую груду самых мягких одеял. От снега они укрыли их старой шкурой. Потом женщины привязали по центру изогнутую ивовую ветвь, которая должна была удерживать тело Знахарки на носилках даже на самой неровной местности.

Надуа смешала измельченный сухой древесный гриб с разогретым медвежьим жиром. Гриб снимал боль и использовался при лечении ожогов и зубной боли. Волосы Знахарки были опалены почти до самой кожи и издавали едкий запах. Она лежала голая под меховым одеялом. Надуа встала на колени рядом с ней и аккуратно нанесла жирную смесь на ее лицо, шею и уши, покрывая волдыри и снимая кусочки почерневшей местами кожи.

— Очень болит, бабушка?

Веки Знахарки дрогнули и открылись, но глаза смотрели остекленевшим, невидящим взглядом.

— Да, малышка. Мой мешочек у тебя?

— Да, каку.

— Хорошо. Ты знаешь, чем нужно пользоваться. Гриб, кажется, помогает.

— У меня была хорошая учительница. — Слезы Надуа закапали на одеяло.

Она очень хотела сказать Знахарке, что все будет хорошо, но не могла — Знахарка никогда не лгала ей, даже если правда была жестокой. Бабушка Надуа протянула тонкую, покрытую голубыми жилками руку и принялась ощупывать пространство перед собой, пока не коснулась щеки внучки.

— Не плачь обо мне, малышка. Я повидала мир. Зрение — это только один из способов видеть. Есть и другие. Я по-прежнему могу видеть с помощью памяти. А ты можешь описывать мне разные вещи.

Надуа не нашлась, что ей ответить, и принялась рыться среди крошечных мешочков и пучков листьев, которыми был наполнен мешок со снадобьями. Она сидела на корточках, изучая содержимое и решая, какие травы использовать. Надуа могла спросить у бабушки, но ей казалось, что это ее обязанность и не стоит беспокоить Знахарку ненужными вопросами. Толченые листья мимозы хорошо снимают боль и воспаление глаз. А вот и найденный ею тысячелистник. Она поставила на костер воду, чтобы прокипятить тысячелистник, и принялась толочь листья мимозы с помощью каменной ступки и пестика, найденных в мешке.

— Малышка…

— Да, Ищущая Добра? — Увлеченная делом, Надуа почти забыла о присутствии подруги.

— Поспеши. Пахаюка и совет решили, куца мы отправимся дальше. Копье ездит по лагерю с его наказом. Скоро тронемся — снег усиливается.

Надуа подняла голову и прислушалась. Сквозь стоны, крики скорби и стук падающих шестов типи до нее донесся голос Копья.

Осы двинулись в самую пасть вьюги, связав веревками лошадей и идущих рядом людей, чтобы никого не потерять. Пахаюка ориентировался по ветру, держа путь так, чтобы тот всегда дул в правую щеку, и направляясь к юго-востоку, подальше от обрыва над рекой, скрывшегося из виду за кружащими белыми облаками. Племя приняло решение совета без вопросов. Они понимали, что остаться на том же месте среди снегов, вдали от травы и дичи, значило обречь всех на гибель. Единственный шанс выжить для них был в том, чтобы не останавливаться.

В хорошие времена у средней семьи было не меньше пяти вьючных животных, пяти верховых лошадей и пары охотничьих или боевых коней. Теперь же лошадей на всех не хватало, и многие шли пешком. Когда люди совсем выбивались из сил, с ними менялись местами на лошади друзья или родственники. Дети, больные и пострадавшие ехали на волокушах, вроде тех, что были изготовлены для Знахарки. Они все были покрыты темно-серой грязью из смеси снега и сажи. Брошенные остатки лагеря постепенно скрывались за снежной пеленой. Выбеленные опоры типи и потрепанные покрышки напоминали обглоданные кости животного, брошенные на поживу стервятникам. На самом высоком из оставшихся шестов висел мешочек с куском раскрашенной коры — сообщением для не успевших вернуться охотников.

Пальцы Надуа покраснели и болели там, где их не закрывала повязка. Лицо ее онемело и покрылось тонкой коркой льда. Она почти не чувствовала собственных ног, если не считать постоянной пульсирующей боли. Впереди, то появляясь, то вновь исчезая, смутно виднелась Разбирающая Дом на своей кобыле. В белой пелене показался темный силуэт человека, идущего навстречу, в обратном направлении.

— Такобе Ано, Разбитая Чашка. — Женщина остановилась и поглядела на Надуа. — Ты не видела мою дочь? Ее зовут Разбитая Чашка. Должно быть, она заплутала. — Ветер подхватывал слова молодой женщины, рвал их в клочья и расшвыривал в стороны. Она кричала, но Надуа еле ее слышала.

Отвернувшись, женщина пошла дальше.

— Постой, Серая Туча! Разбитая Чашка погибла. Я знаю. Я видела, как ты ее хоронила. Вернись! — крикнула Надуа.

Она понимала, что женщина ее все равно бы не услышала, а если бы и услышала, то не повернула бы назад. А еще Надуа понимала, что сама не имеет права оторваться от колонны и отправиться за ней. Крошечная фигурка скрылась в снежном вихре, словно ее поглотила морская пена. Надуа мрачно проверила замерзший кожаный ремень, протянутый от луки ее седла к луке седла ее матери, — в такую вьюгу можно было в два счета потерять из виду всю деревню.

Пограничье Территории Оклахома было местом негостеприимным, особенно в ноябре. Вдоль берегов Ред-Ривер тянулись сухие песчаные дюны высотой футов в тридцать, покрытые редкой и ломкой сорной травой. Месяцем ранее Ужасный Снег со своими женщинами и немногочисленными лошадьми пересек дюны и переправился через мелководную грязную реку. Вот уже почти год они скитались от одного племени к другому, забираясь все дальше и дальше на север.

С каждым переездом Ужасный Снег надеялся, что ему удастся склонить удачу на свою сторону, найдя какой-нибудь новый талисман или купив его у очередного шамана. Он странствовал в твердой уверенности, что на новом месте жизнь начнет налаживаться. Но налаживаться она не спешила. Осенняя добыча охотников повсюду оказывалась хуже обычной, а ему везло еще меньше, чем остальным.

К северу от Ред-Ривер им повстречался Таббе Наника, Имя Солнца, со своим племенем ямпарика, Поедателей Кореньев. Чуть Меньшая с Горой и Рэчел, как обычно, обосновались на грязной окраине поселения, и их типи оказалось самым маленьким и ветхим. Здесь воняло гниющими тушами, оставленными за окраиной деревни, и лошадиным навозом с пастбища. Но лошади паслись ближе, и Рэчел не приходилось далеко ходить, чтобы ухаживать за ними. Да и дети оставили ее в покое. Теперь они стали избегать Рэчел, так как ее коснулись духи. Никто не оспаривал права Ужасного Снега оставаться здесь. Каждый команч был волен жить среди любого племени Народа и мог покинуть его, когда хотел.

Равнина была покрыта плавно поднимавшимися возвышенностями, на которых типи казались маленькими кораблями, покачивающимися на волнах. Но земля была холодная, сухая и бурая, будто покрытая коркой. Ледяные северные ветры всю зиму ревели над пустошью, не встречая никаких препятствий на сотни миль к востоку от Скалистых гор. Многие типи для защиты от ветра были обложены валежником, но к приезду Ужасного Снега валежника уже не осталось.

Теперь Рэчел сидела с Ужасным Снегом и Чуть Меньшей в типи Имени Солнца. Наконец-то! В лагере были новые мексиканские торговцы-команчеро, и они торговались за белую рабыню. Взгляд Рэчел метался между парой метисов и их едой — в ней боролись голод тела и надежда духа.

— Cuanto cuesta la mujer, jefe?[6]

Хосе Пьедад Тафойя проглотил последний кусок бизоньего мяса, насаженного на острие длинного ножа, и вытер руки о куртку, добавив еще одно жирное пятно поверх многолетней грязи, окрасившей его одежду в цвет засохшей кофейной гущи. Сидевшему напротив Чино салфеткой послужили собственные прямые черные волосы. В отблесках костра его лицо напоминало лицо покойника. Дикие, чуть косящие глаза и ястребиный нос придавали ему сходство с хищной птицей. Чино был встревожен — не то с непривычки, не то просто не годился для этой работы. Ему было непривычно даже просить о чем-нибудь, не говоря уж о том, чтобы платить за это.

Хосе с прищуром наблюдал за Именем Солнца. Сколько вождь запросит за женщину? Большой ценности она не имеет, это уж точно. Он даже не был уверен, что ее удастся довезти живой до Санта-Фе, а за трупы англичане платили мало. А вот за живой товар, даже в таком скверном состоянии, они расплачивались щедро. При выкупе пленных сентиментальные чувства имели особое значение.

Словно читая его мысли, Рэчел попыталась расчесать волосы пальцами, но запуталась в колтунах за ушами. В удушливой жаре, стоявшей в типи вождя, под тонким платьем ее била дрожь. Она постоянно касалась своего лица и разглаживала изорванную одежду, стряхивая с нее воображаемые ворсинки. Ее взгляд ненадолго останавливался, а потом вновь пустел, будто она на мгновение выскакивала в реальный мир и, оглядевшись, вновь убегала в уютное убежище безумия.

За последние полтора года она усвоила достаточно слов из языка команчей, необходимых для выживания. В основном — приказов. Но сейчас мужчины разговаривали на языке жестов и ломаном испанском. Где-то в глубине искалеченного разума она понимала, что происходит что-то важное. В моменты просветления она внимательно вглядывалась в лица мужчин, словно пытаясь по их выражениям понять то, чего не могла понять из их слов. Ее губы шевелились в безмолвной мольбе о помощи.

Имя Солнца терпеть не мог, когда его торопили. Но Хосе был молод, поэтому вождь простил ему эту неучтивость. Говорить о делах, пока обстановка не подготовлена легкой беседой, все равно что купаться в одежде — эффект не тот. Имя Солнца в свое время и сам бы перешел к делу. Он вытащил трубку, а Чуть Меньшая грубо выволокла Рэчел из типи на колючий ночной холод.

Мешая ломаный испанский, язык команчей и быстрые жесты, они принялись торговаться. Разговор медленно тянулся всю ночь, петляя и возвращаясь назад, будто скользкий след улитки. Говорил в основном Имя Солнца — Ужасному Снегу едва ли можно было доверить переговоры. В местоимениях язык команчей не делал различия между мужчинами и женщинами, поэтому на ломаном испанском речь вождя выглядела примерно так:

— Ужасный Снег любить белоглазый женщина очень сильно. Не хочет его продавать. Вы заплатить много одеяла, кофе, ружья, наконечники для стрел и лошади. Может быть, десять лошади. Может, двенадцать. Ужасный Снег очень скучать, если белоглазый женщина уехать.

— Вождь, Ужасный Снег любит только собственное брюхо и игру в кости. — Хосе понимал, что зима будет суровой и Ужасному Снегу, похоже, не удастся прокормить рабыню. — Все равно она скоро умрет. Мы избавим вас от забот.

Он подумал о скромных товарах, долларов на двадцать, навьюченных на измученных ослов. Ружья и лошади… Ну-ну…

— Мы заплатим мешок кофе, мешок сахара, три одеяла и бочонок виски.

Виски был главным козырем Хосе, хотя с команчами этот трюк проходил не всегда. Если удастся провернуть эту сделку, прибыль от нее позволит расширить ассортимент товаров.

— Хорошо сказать! — Имя Солнца рассмеялся и хлопнул Хосе по плечу. — Мы часто торговать. И будем торговать еще много лет. Я любить тебя как брата, потому что ты всегда шутить. Но у нас разговор серьезный. Белоглазые рабы хорошо работать. Без него добрый старый матушка Ужасного Снега расстроится. Может быть, даже умирать от тяжелой работы. Все любить белоглазый женщина. Мужчинам он нравится. Мы не можем отдать его меньше, чем за восемь лошадь. Только хороших, а не тех чахлых, что вы продавать кайова. И одеяла, и сахар, и кофе, и ружья. А те красные бусы у вас есть? Большие? А ваш глупый вода нам не надо.

— Хорошо. Одна лошадь, кофе, сахар и одеяла. — Придется Чино возвращаться в Санта-Фе на своих двоих.

— Кстати, о шутках… Я рассказывать, как Собачья Нога напиться глупый вода?

Трубка почти полностью скрылась в огромной загорелой ладони Имени Солнца, когда тот передавал ее Хосе. Ладонь с короткими толстыми пальцами и длинными грязными ногтями напомнила Хосе медвежью лапу. Глаза вождя весело блестели в предвкушении торга. Хосе глубоко затянулся и уселся поудобнее, приготовившись к долгому рассказу и еще более долгому вечеру. Снаружи свистел холодный ветер, и идти никуда не хотелось. Да ему и некуда было идти.

Отсюда они направятся обратно в Техас и в Долину Слез. Дальше — на юг и запад через каньон Пало-Дуро к верховьям реки Пало-Дуро. В Трухильо они запасутся водой и пройдут через Пуэрто-де-лос-Ривахеньос — проход в скалах, называемый Воротами прерий. Оттуда останется только дойти вверх по долине Таос до Санта-Фе. Если учесть состояние ослов и дурную погоду, на переход может уйти добрых две недели.

В Санта-Фе первым делом нужно будет заглянуть к Донахо. Он распустил слух, что готов платить за любых белых пленников, выкупленных у индейцев. Может быть, денег хватит не только на новые товары, но и на фургон. Тогда Хосе снова отправится в извилистый путь по диким пустошам Льяно-Эстакадо, Столбовой равнины, и прериям в поисках команчей. Сегодня надо договориться с Именем Солнца о регулярном месте встречи. Это позволит сэкономить время и силы. К двадцати двум годам Хосе придумал кое-что новенькое в практике торговцев-команчеро.

Как и у большинства команчеро, в жилах Хосе Пьедада Та-фойи текла кровь индейцев-пуэбло. Это мать-индианка дала ему имя Пьедад, Жалость, Сочувствие. Хосе никогда не задумывался об иронии этого имени. Оно просто было его частью — как жесткие черные волосы и пронзительные черные глаза на худом лице. Кожа его уже огрубела и начала трескаться от сотен часов, проведенных в палящем зное с грубой, тяжелой мотыгой, которой он ковырял землю, чтобы влага, прежде чем испариться, равномерно расходилась от оросительных канав по каменистой земле.

С юных лет он решил, что жизнь земледельца в Новой Мексике не для него. Даже если и получится что-нибудь вырастить, бюрократы, сидящие далеко на юге, в кабинетах и поместьях Мехико, задушат его. У этих людей в голове было только одно — новые правила, пошлины и монополии. Зачем быть честным бедняком в мире бесчестных богатеев?

И вот он болтает с Именем Солнца — гражданским вождем команчей-ямпарика. Имя Солнца был немногим старше Хосе, но пользовался авторитетом и почетом у тысяч, пусть и индейцев. Но все равно — это чего-то да стоило. Хосе и надеяться не мог добиться такого положения. Оставалось довольствоваться деньгами. А денег он собирался скопить немало. Только это его и интересовало. Выкуп за эту женщину мог бы стать неплохим началом.

Если бы удалось подпоить Ужасного Снега, можно было бы сторговать ему ту пегую клячу, что попалась им на Столбовой равнине. На вид Ужасный Снег был из тех, кто может пристраститься к виски, если только получится познакомить его с этим напитком вдали от бдительных глаз Имени Солнца. Видно, ему очень нужны лошади, раз он просит их в уплату. Обычно у команчей лошади были вместо денег, но Ужасный Снег не походил на состоятельного человека. Даже по меркам команчей.

Следующая проблема — как доставить женщину в Санта-Фе живой и неизнасилованной. У Донахо были какие-то странные религиозные причины выкупать пленников — ему это не приносило никакой выгоды. Смешные люди эти гринго[7]! Готовы платить хорошие деньги за женщину, которую поимело целое племя команчей, но обижаются, если ею попользуется какой-нибудь несчастный торговец, давно не видевший женщин. Разве можно понять этих гринго? Иметь дело с индейцами было куда проще.

Издалека Санта-Фе казался естественной частью пейзажа — геологическим образованием, возвышающимся над окрестной глиной. Хосе шел вместе с напарником, товарами и ослами по равнинной местности, расчерченной на клетки кукурузных и пшеничных полей оросительными каналами, окружавшими город. Вблизи же город напоминал скопление вытащенных на берег плоскодонных речных барж.

Торговцы называли его Город луговых собачек. Он состоял из низеньких глинобитных домов, расположившихся вдоль улиц, представлявших собой всего лишь утоптанные тропы между разбросанными поселениями фермеров. Это была столица мексиканской провинции, служившая домом трем тысячам жителей. Западнее города возвышалась заснеженная горная вершина, вдоль склонов которой каскадами сбегали водопады. Стремительный поток впадал в прозрачный ручей, протекавший через Санта-Фе. Впрочем, на выходе из города ручей был уже не так прозрачен.

Сумерки начали заметно сгущаться, когда Рэчел, усталая, больная и покрытая пылью, выехала на главную площадь следом за Хосе и Чино. Ее мокасины вконец изорвались о камни на горных тропах, и теперь на ногах были надеты мексиканские соломенные сандалии. Радуясь, что не пришлось идти пешком, она сидела на спине маленького ослика. Тот, в свою очередь, наверное, благодарил судьбу, что ему пришлось нести эту легкую женщину, а не тяжелые и громоздкие вьюки, которые никак не давали зажить язвам на спине.

Всадники медленным шагом ехали мимо губернаторского дворца. Дворцом здесь называлась длинная, в четыре сотни футов, одноэтажная глинобитная хижина. Покосившуюся галерею поддерживали колонны из грубо отесанных бревен, а двери были такие низкие, что рослым торговцам из Миссури приходилось пригибаться, чтобы войти. Впрочем, сейчас торговцев в городе было мало. Большинство вернулось в Индепенденс. Огромных караванов их крытых фургонов теперь можно было не ждать раньше июля или августа, как и дождей. Вокруг площади стояли закрытые и пустые магазины, которые они арендовали на лето и осень. В отсутствие торговцев Санта-Фе будто бы впал в спячку. Индейцы и фермеры, торговцы и домохозяйки, кутаясь в семифутовые шали, словно блуждали во сне. Казалось, время здесь остановилось. Это был тихий город скругленных углов, плоских, поросших травой крыш и осыпающихся глиняных стен.

Рэчел глазела по сторонам, крепко вцепившись в единственное свое сокровище: Хосе отдал ей расческу — грязный роговой гребень с обломанными зубьями, который нашелся на дне одного из вьюков. Пришлось воспользоваться не только гребнем, но и ножом, однако волосы более или менее удалось распутать. Хосе очень внимательно наблюдал за ней, пока она орудовала ножом. Она повредилась умом, и торговцу очень не хотелось потерять ее после стольких хлопот. К счастью, он распродал все зеркальца до единого, и Рэчел не могла увидеть своего изуродованного розовыми рубцами носа. Она была избавлена от вида грязи, покрывавшей лицо и скапливавшейся в морщинках, отчего они становились заметнее, и торчащих во все стороны обрезанных волос. Впрочем, в таком состоянии духа она могла и не узнать себя.

Над гарнизонной церковью, стоявшей напротив дворца, раздался торжественный вечерний звон огромного бронзового колокола. Всякое движение прекратилось, и слышны были лишь перестук четок да смутный шепот вечерних молитв. Хосе и Чино не были религиозными людьми, но и они ссутулились и склонили головы. Можно не чтить закон, но обычай соблюдать необходимо. Перезвон колоколов поменьше перебил размеренное гудение главного колокола, и прохожие вновь неторопливо двинулись своей дорогой.

Хосе провел свой караван мимо горевших на большой площади костров, возле которых собирались мужчины в мешковатых белых хлопковых штанах, ведя беседы до глубокой ночи. Перед входом во дворец седовласый привратник с вислыми усами зажег факелы, установленные на шестах, торчавших из стен. Над факелами, поднимаясь в темнеющее небо, вился густой черный дым. Со стороны бара, затерявшегося в извилистом переулке, то затихая, то вновь усиливаясь, доносились звуки гитары.

Раскланиваясь и беседуя с каждым встречным, Хосе медленно двигался по извилистым улицам. Все это время Рэчел терпеливо сидела на ослике. Время от времени на губах ее мелькала улыбка, словно блуждавшие в голове мысли начинали ее щекотать, подобно насекомым, забравшимся под одежду. Уже совсем стемнело, когда они оказались перед длинной приземистой крепостью со стенами трехфутовой толщины. Балки, торчавшие под самой крышей, в тусклом свете напоминали пушки. В толще глинобитной стены имелось два узких зарешеченных окошка. Большая дверь, сделанная из тяжелых досок в несколько футов шириной и в восемь дюймов толщиной, также была утоплена в стену. Хосе постучал по ней костяной рукоятью кнута. Деревянные петли заскрипели, и дверь медленно отворилась.

— Кто там, Ла-Пас? — Голос женщины, говорившей по-английски, эхом разнесся по залу за спиной стоявшего в дверях слуги.

Глаза Рэчел наполнились слезами, а когда дверь открылась достаточно широко, чтобы можно было видеть круглое лицо миссис Донахо, Рэчел почти лишилась дара речи. На несколько мгновений к ней полностью вернулся рассудок. Слова, едва не застрявшие у нее в горле, вырвались наружу. Это был хриплый сдавленный шепот, показавшийся чужим даже самой Рэчел:

— Пожалуйста, ради милосердия Господня… Помогите!

Донахо послали сообщение в Индепенденс, что в штате Миссури, с попутным торговцем. Оттуда весть должна была отправиться в Техас к мужу Рэчел с любым, кто поедет в том направлении. А кто-нибудь обязательно поедет — Индепенденс служил воронкой, водосбросом, через который поселенцы и охотники отправлялись на запад.

В Санта-Фе было небезопасно. Улицы его были поражены двумя заразами — тифом и революцией. Первый пробивал дыры во внутренностях жертв, проникал в их артерии и поражал костный мозг, оставляя их умирать в лужах кровавой рвоты. За революцию отвечали пуэбло. Примерно раз в сотню лет, доведенные до отчаяния произволом властей, они восставали против своих хозяев, усеивая улицы трупами, на поживу свиньям. Насилие таилось среди корзин с фруктами и овощами на рынке, пряталось за каждым углом. Поэтому чета Донахо покидала дом только по необходимости. Наконец они решили, что лучше попытать удачи на тропе Санта-Фе, чем оставаться на месте. Как только Рэчел достаточно оправилась, чтобы пуститься в путь, они собрали собственный небольшой караван, оставили свою глинобитную крепость на попечение Ла-Паса и отправились в путь на восемь сотен миль к собственному домику в Индепенденсе.

Путешествие заняло у Донахо шесть недель. Когда команчи остановили их и потребовали обычную дань, Рэчел в ужасе забилась среди бочек и ящиков под тентом фургона. Рядом с ней, обняв ее пухлыми руками и бормоча что-то на ухо, затаилась миссис Донахо, пока ее муж отдавал индейцам товары, прихваченные с собой как раз на этот случай. Все восемьсот миль путешествия по горам и долинам, через бурные реки и выжженные пустыни миссис Донахо весело щебетала. Ее болтовне не мешали ни проливной дождь, ни грязь, замедлявшая вращение колес и налипавшая тяжелыми комьями на подошвы. Изголодавшись по женскому обществу, она разговаривала с Рэчел, пока они шли, склонившись, против ветра, раздувавшего их огромные юбки. Не остановилась она и тогда, когда караван начал петлять по грязным и шумным улочкам суматошного городка Индепенденса. Она и была первой, кто заметил, что крыша их дома покосилась.

— Похоже, веранда требует ремонта, мистер Донахо. Наверняка летом и осенью на ней жили какие-нибудь оборванцы. Да и в нужнике за домом, наверное, опять кто-то поселился.

— Не удивлюсь. Жилья здесь не хватает, — ответил Донахо. — И нужников тоже. Всякий раз, когда мы сюда возвращаемся, здесь пахнет все хуже.

Миссис Донахо принялась приводить в порядок прическу, подхватывая выбившиеся седые пряди и заправляя их обратно в пучок.

— Кажется, у нас гости.

Гость ждал их, сидя на углу веранды. Известие дошло до семьи Рэчел.

— Мистер Пламмер, мы рады, что вы приехали! — Мистер Донахо протянул руку.

Покраснев пуще обычного, Л. Д. Никсон осторожно пожал ее. — Меня зовут Никсон. Лоуренс Никсон, свояк Рэчел. Я теперь живу в Индепенденсе.

— А где мистер Пламмер? — спросила миссис Донахо, не выходя из фургона. — Он получил сообщение о нашем приезде?

— Да, мэм. Паркеры глубоко признательны вам за то, что вы выкупили Рэчел, — Л. Д. прокашлялся и посмотрел на свояченицу, сидевшую в фургоне.

Она заговорила так тихо, что он еле расслышал:

— Они нашли малыша Джейми, Л. Д.?

— Нет. О нем нет никаких вестей. Но твой отец продолжает искать. Мы надеялись, что тебе что-нибудь известно, Рэчел. Твою тетушку Элизабет выкупили полтора года назад.

— Где Лютер? Он жив?

— Мы рады, что ты вернулась. — Л. Д. помог ей спуститься на землю, держась на расстоянии вытянутой руки и пытаясь не показать виду, как ему больно ее видеть.

— Где он? — Ее ладони порхали, словно птицы, но лицо оставалось неподвижным, если не считать того, что правый глаз слегка подергивался.

— Он жив. Но не смог приехать.

— Но я же его жена, Л. Д.

Когда-нибудь придется сказать ей, но сейчас он просто не мог этого сделать. Он старался не смотреть женщине в глаза:

— Рэчел, последние два года ему было очень тяжело… Потерять тебя и малыша Джеймса Пратта и не знать…

— Последние два года ему было очень тяжело… — Рэчел истерично расхохоталась, и Никсону пришлось встряхнуть ее, чтобы заставить замолчать.

Свет в ее глазах погас и больше не появлялся на всем долгом пути до дома. Она переступила порог жилища Джеймса и Марты Паркер в Восточном Техасе девятнадцатого февраля тысяча восемьсот тридцать восьмого года. Больше она так никогда и не увидела ни сына, ни мужа, хотя Лютер со своей новой женой Анджелиной жил в соседнем графстве.

Рэчел скончалась в доме своих родителей в возрасте восемнадцати лет ровно год спустя.

Время шло, и команчи все чаще нападали на поселения. Пока президент Сэм Хьюстон засылал послов, чтобы подкупить индейцев дарами и сладкими речами, техасцев пытали и скальпировали, калечили и убивали. Некоторые, вернувшись с пахоты или с охоты, находили на том месте, где стояли их дома, лишь пепелище и изувеченные тела родных или пустые жилища и следы крови.

Некоторые, как Джон Вулф, сходили с ума. Джон нашел свою жену голой, убитой и едва ли не порезанной на ленты. Обе дочки-подростка были еще живы, но долго не протянули. Их раздели, многократно изнасиловали и прибили гвоздями к стене. Им отрезали груди, а потом сняли скальпы. Они умерли, пока отец снимал их со стены.

Джон Вулф стал охотником на команчей. Его прозвали Одиноким Волком, и он долгие годы блуждал по всему погра-ничью, призраком появляясь в лагерях рейнджеров и так же стремительно исчезая. Его присутствие тревожило. Речи его были безумны, и за ним тянулась вереница черных скальпов. Но каждый делился с ним едой и в глубине души желал ему удачи.

Грязный седой старик с пустым взглядом и всклокоченной козлиной бородой, он потряхивал скальпами, словно мальчишка рыбой, пойманной на удочку. Среди скальпов были женские, детские… Джону было все равно. Лишь бы они были сняты с команчей.

Да и многим в Техасе было все равно. Им нужна была свобода, чтобы навсегда избавиться от команчей. Поэтому они и выбрали Мирабо Бонапарта Ламара — человека, пообещавшего им эту свободу.

«Проведем границу Республики мечом!» — провозгласил он.

Он был поэтом и совсем не походил на воина. Впрочем, от него и не требовалось выделяться мужеством — только выделять деньги. Он был готов загнать страну в долги, лишь бы избавить Техас от индейской угрозы.

«Честь превыше любых расходов!» — заявил он, и законодатели Техаса ассигновали миллион долларов в обмен на кровь команчей.

Две тысячи человек добровольно вступили в новую армию, сформированную для борьбы с индейцами.

— Чего он от нас хочет, сержант?

Ной Смитвик вовсе не собирался ослушаться приказа. Он лишь хотел убедиться, что понял его правильно.

— Полковник приказал спешиться и приготовиться к атаке.

— Спешиться?

— Спешиться, Смитвик. Слезть с коня. — Сержант проехал вдоль строя, передавая приказ шести десяткам добровольцев.

Уздечки, седла, шпоры, оружие — повсюду раздавались звон и лязг, возвещавшие о войне. В животе у Ноя урчало от голода. Еды почти не осталось, и пайки были сокращены. Солдаты поделили между собой мясо последнего мула, околевшего от холода на привале.

Некоторые солдаты страдали от обморожений, Полученных во время прошлой метели. Два дня они мерзли в долине Лампасаса, жались во сне друг к другу, чтобы согреться. Теперь из-за холма, из спящего индейского лагеря до Ноя слабо доносились собачий лай, конское ржание и пение петухов, несомненно, украденных с какой-нибудь техасской фермы. Эти мирные звуки дразнили солдат, дрожавших на ледяном ветру.

Перед ними на вершине холма, возвышавшегося над лагерем Старого Филина, сидел полковник Мур с вождем липа-нов Кастро. Его разведчики потрудились на славу. Лагерь все еще спал — его обитатели этой зимой старались задержаться в постели, чтобы сберечь скудные запасы еды и топлива. Поселение раскинулось вдоль берегов прозрачной Сан-Сабы. Над тлеющими кострами к лавандовому небу карандашными штрихами тянулись тонкие полоски серого дыма. Но Мура эта мирная картина не трогала. «Самоуверенные сволочи. Даже дозорных не выставили. Ничего, мы научим их осторожности». Полковник Мур развернул коня и спустился к солдатам по россыпи обломков розового гранита. Привязав своего коня рядом с остальными, он жестом приказал солдатам строиться. Колонна двинулась через заросли можжевельника в обход подножия холма, направляясь к спящей деревне.

Ной Смитвик шел сквозь густые заросли можжевельника, царапавшего кожаные штаны и куртку. Вокруг шеи его была намотана полоса, оторванная от одеяла. Еще несколько таких же были набиты в мокасины. В животе, где-то между вчерашним ужином и сегодняшним торопливым завтраком, затаилось дурное предчувствие. Ему и раньше приходилось драться с индейцами, но он никогда не забирался так далеко на их территорию и не нападал на деревни. Рядом шагал его друг Руфус Перри. Старику Руфу было семнадцать, и, когда они уходили в патруль с рейнджерами, он старался следовать за Ноем.

— Ты всегда такой спокойный, Ной. Меня колотит, как птицу в маслобойке, — тихо, даже тише шепота, проговорил Руф.

— Ошибаешься, Руф. Я во время завтрака слопал такую порцию страха, что теперь меня мутит.

— На лошади было бы лучше.

— Лучше было бы дома, в своей постели.

— Понимаю, о чем ты. Все не так, верно? Там так тихо, все спят.

— И ни малейшего понятия, сколько их там. Ни единого дерева, чтобы укрыться. Нет уж — лучше пусть бегут толпой и орут. И чтобы их было видно и слышно. А это дело мне совсем не по душе, Руф.

Тут сержант обернулся и рубанул рукой воздух, и разговор прекратился.

Ротная колонна перестроилась в шеренгу и изготовилась к атаке.

Ной улыбнулся Перри:

— Пора пустить весь этот страх в дело.

Он напряг грудь и плечи и пригнулся, готовясь броситься к типи, которые уже отчетливо виднелись сквозь кустарник и редкие деревья.

Солдаты ускорили шаг, а затем перешли на бег. На бегу они орали все, что приходило им в голову. Чаще всего кричали: «За Техас!» За ним — клич «Помни Аламо!», который уже стали использовать по любому поводу. Но у Ноя был собственный боевой клич, который он ревел на бегу против ветра, развевавшего длинную рыжую бороду:

— Че-о-о-о-орт!

Крики техасцев и винтовочные выстрелы разбудили Медвежонка. Его сердце заколотилось, и он сел в постели, плохо соображая спросонья. Если на них напали, то где же топот копыт?

И боевой клич не похож на индейский… Отец надел набедренную повязку и схватил оружие, а Медвежонок еще даже не нащупал одежду. Он принялся одеваться, не в силах унять дрожь в руках. Умереть без набедренной повязки было бы позором, а на поиски левого мокасина ушла целая вечность.

— Это белоглазые! Рассыпаться! К лошадям!

Пригнувшись, Наконечник выскочил из типи и одним ударом ножа перерезал привязь своего боевого коня. Едва он оказался на коне, как тот встал на дыбы и пустился вскачь.

Медвежонок замешкался. Остаться с матерью? Принять бой рядом с отцом? Взять что-нибудь с собой? Найти Старого Филина? И только одно не приходило ему в голову — присоединиться к белым.

Тут пуля пробила стену типи и зарылась в скомканные шкуры, в том самом месте, которое еще хранило его тепло. Он бросился за матерью. В лагере царил хаос. Пространство между типи было заполнено дымом и шумом. Лошади вставали на дыбы и громко ржали, грохот ружейного огня оглушал. Медвежонок чуял запах пороха, крови и перепуганных лошадей.

Команчи разбегались во все стороны, хлопая развевающимися шкурами и одеялами, словно перепуганный выводок перепелок крыльями. Пешком и на лошадях мужчины следовали за женщинами и детьми, прикрывая их отступление стрелами, копьями, старыми ружьями и мушкетами. Они медленно отступали неровным, все расширяющимся кругом подальше от лагеря, вслед за женщинами.

На бегу Медвежонок обернулся и увидел белых — впервые за три года. Какая-то собачонка бросилась ему в ноги, и Медвежонок споткнулся. Он растянулся на земле, ободрав в кровь локти и колени. В ушах зазвенело, в грудь впились колючки кактуса. Вскочив на ноги, он снова бросился бежать.

Он не заметил, как Ной Смитвик, вглядываясь сквозь пыль и дым, взял его на прицел. Перед собой Ной увидел всего лишь маленького загорелого мальчишку-команча с темными от жира косами и голым, несмотря на январский холод, торсом. Он уверенно держал в руках винтовку, но не мог заставить себя выстрелить в ребенка. Полковник Мур и президент Ламар могли сколько угодно требовать безжалостного применения силы, но у Ноя были свои границы дозволенного.

Он повернулся на месте и прицелился в худого воина, только что развернувшего коня и устремившегося за мальчиком.

Ной выругался, увидев, что пуля только ранила всадника в руку и не сбила с коня. Мальчишка тем временем уже нырнул в кусты и скрылся из виду.

Полковник Мур со своими солдатами остался в лагере один. Его жертвы и враги рассеялись, словно солома на сильном ветру, и слышались только стоны раненых, пытавшихся отползти в безопасное место. Один из солдат расхаживал по лагерю, методично добивая выживших, а еще несколько человек спорили, кому достанутся скальпы. Смитвик слышал их смех и поморщился, когда раздался пистолетный выстрел, — большинство раненых были женщины и дети.

— Чем они лучше индейцев? — Руф уставился на него из-под буйной копны вьющихся черных волос.

— Может быть, и не лучше. И уж точно не умнее. — Ной медленно поворачивался, оглядываясь вокруг. — Ступай-ка потихоньку к лошадям, Руф. Они нас провели.

Полковник стоял посреди пустой площади для ритуальных танцев. Положив руки на бедра, он оглядывался с видом человека, только что поймавшего лучшего друга на шулерстве. Ветер трепал похожие на ветошь волосы, обрамлявшие побагровевшее лицо. Ну не трусливый ли народ?! Не могут даже дать бой, как подобает мужчинам!

— Спалите их палатки, — ревел он сквозь стон ветра. — Пусть погреются у большого костра. Сжечь здесь все!

Широким взмахом руки он обвел весь лагерь. Но прежде чем солдаты успели выполнить приказ, с окружающих холмов послышались выстрелы. К нему подъехал вождь Кастро со своими конными разведчиками. Его мрачное лицо выражало не больше эмоций, чем змеиная морда, но от злости на глупость Мура кожа индейца чуть потемнела. Еще несколько пуль ударило в землю неподалеку — охотники превратились в дичь. — Отходим к лошадям! Построимся там! — Мур бросился бежать, даже не успев закончить команду.

Кастро крикнул ему вслед:

— Полковник очень опоздать! Лошади все нет! Команчи их забрать!

Кастро бросил еще что-то на своем языке, развернул коня и галопом пустился во главе своих шестнадцати воинов, бросив белых солдат на произвол судьбы.

Под прикрытием лишь небольшого конного патруля добровольческая армия Техаса медленно отступала вдоль берега Колорадо. Новые винтовки позволили им удержать на почтительном расстоянии полчища команчей, многие из которых скакали на захваченных конях. Полковник Мур потерял всего одного человека, но подобные победы были слишком дорогим удовольствием для Техаса.

Съежившийся Медвежонок лежал с подветренной стороны типи, словно брошенная кем-то скомканная бизонья шкура. Он пытался подслушать, о чем совещается военный совет. Голоса звучали приглушенно, и он разбирал лишь то, что говорили самые громкие. Вслушиваясь, он мечтал о том дне, когда станет подростком и ему позволят остаться внутри, чтобы разжигать церемониальную трубку и поддерживать костер.

Это была честь, за которую ему нужно было побороться с другими. Он не мог рассчитывать на нее просто потому, что был внучатым племянником Старого Филина и сыном Наконечника. Но он даже и представить себе не мог, что может не заслужить этого права, как и то, что он никогда не будет сам заседать в военном совете или возглавлять воинов в набегах.

Внутри типи Старый Филин возносил напевную молитву о душах тех, кто погиб на днях при атаке белых. Это была их первая стоянка с момента нападения. По ночам они спали всего по несколько часов, чтобы успеть уехать подальше от белых. Убитые ехали с ними, привязанные к волокушам или взваленные на коней. К тому времени, когда наконец пришло время их хоронить, тела совсем промерзли. Тех, кто лежал поперек лошадиных спин, так и пришлось хоронить в таком положении. Во всех расщелинах вокруг лагеря покоились убитые, а на краю лежали подношения еды и оружия. Была уже глубокая ночь, и звезды блестели льдинками, рассыпанными по черному небу. Но до Медвежонка по-прежнему доносились скорбные причитания женщин и сочувственный собачий лай.

Медвежонок мечтал отомстить. Отомстить тем, кто убил его соплеменников. Он вслушивался, чтобы понять, собираются ли воины устроить ответный набег. Если соберутся, то он планировал тайком уйти вместе с ними. Так поступали многие мальчишки, хотя раньше ему и не приходилось слышать, чтобы в набегах участвовали девятилетние. Еды этой зимой было мало, и он беспокоился, что придется взять кое-что из семейных запасов. Но, возможно, следует положиться на свое умение отыскать дичь.

От раздумий его оторвал стук и» в«»н колокол ми ков и ракушек на леггинах и рубашках воинов, поднимавшихся со своих мест, чтобы выйти из типи совета. Медвежонок забился подальше в тень и с головой укрылся шкурой. Молодые воины вышли во главе с племянником Старого Филина Наконечником, повязка на руке которого скрывала дыру, оставленную пулей Ноя Смитвика.

Едва их очертания скрылись в темноте. Медвежонок проскользнул в типи и присел на корточки у выхода с самым невинным видом. Он был не настолько глуп, чтобы расспрашивать отца. Наконечник твердо верил в то, что воспитание детей — дело дедов, дядьев и двоюродных дедов, смотря по обстоятельствам. Медвежонок знал, что его отец ложился спать, полагая, что приемный сын спит под грудой одеял. Если Наконечник и знал, что Медвежонок частенько выкатывался из-под края типи, чтобы отправиться ночью гулять с друзьями, то ни разу даже не обмолвился об этом.

Когда Медвежонку нужна была информация, он шел к деду. Старый Филин позволял ему все, что он пожелает. В том числе и подслушивать разговоры. Сейчас Старый Филин беседовал со своим другом, вождем Санта-Аной, и некоторыми старыми воинами.

— Зима — неподходящее время для набегов, — ворчал Санта-Ана.

— Скажи об этом белым. — Санако был оскорблен тем, что белые так бесцеремонно нарушили зимнее перемирие, которое неукоснительно соблюдали все племена.

— Они ничего не понимают в войне! — прохрипел Видевший Много Битв. — Только полный глупец мог оставить лошадей без охраны и напасть пешим.

— Выгодное получилось нападение. Мы захватили у них семьдесят лошадей — по одной на каждого воина, — сказал Санако. — Мы полностью разбили их, и они с плачем убежали к своим жилищам.

— И потеряли воина, пятерых женщин и двоих детей. Лошади того не стоили, — тихо ответил Старый Филин.

Повисла тишина.

— Ты можешь отговорить Наконечника от набега, Старый Филин? Нам нужны люди для охоты.

Возраст убавил воинственности в Санта-Ане, и теперь он более тщательно взвешивал последствия набегов, хотя и отправлялся в них одним из первых, но только тогда, когда наступало подходящее время.

— Ты же знаешь молодежь! Не думаю, что смогу его отговорить. Наконечник имеет право собрать отряд для набега, и многие захотят пойти с ним.

— Они же даже не украли наших лошадей. — Санако все еще не мог поверить в глупость техасцев. — И они столпились посреди деревни, как бизоны в магическом круге. Нужно было убить еще нескольких.

— Но мы не смогли. Хоть они и были пешими, мы больше никого не смогли убить.

— Их ружья лучше наших! — возмутился Видевший Много Битв, заподозрив в словах Старого Филина намек на то, что воины сражались неправильно.

Санта-Ана улыбнулся про себя: он уже не раз видел, как Старый Филин строил разговор таким образом, чтобы подвести людей к нужным выводам.

— Да, их ружья лучше наших, — сказал Старый Филин. — И они напали зимой, в глубине нашей территории, куда раньше не заходил ни один отряд белых.

На военном совете речь шла о необходимости отомстить за убитых и преподать белым урок. Уверенность Наконечника и молодых воинов в собственных силах граничила с самонадеянностью. Они считали белых невежественным и слабым противником. Старый Филин придерживался другого мнения. Он продолжал:

— Их ружья становятся все длиннее, как и их тропа. Их деревянные дома стоят теперь там, где их не было еще год назад. Они не уважают традиции, по которым мы всегда вели войну.

— Но мы их победили. Они воюют как дети!

Старый Филин кивнул, соглашаясь с этим:

— Да, мы их победили. На этот раз. Но даже дети умеют учиться. Думаешь, их вождь и в следующий раз атакует пешком? И оставит коней без охраны?

В ответе не было нужды. Воины хмуро уставились в огонь.

Наконец, заговорил Санта-Ана:

— Может быть, и хорошо, что воины хотят напасть на лагеря белых? Но им нужно захватывать ружья, как можно больше новых ружей.

Остальные одобрительно закивали, а потом разговор перешел на другие темы.

Медвежонок выскользнул на улицу и побежал к своему типи. Пройдя мимо утяжеленной шкуры у входа, он подошел к тому месту, где по другую сторону стены находилась его постель, лег на живот и скользнул под краем типи внутрь. Он был счастлив, что будет набег, который возглавит его отец. А он будет в этом набеге участвовать.

Медвежонок в ярости метался по тесному типи, ногами расшвыривая шкуры и пиная котелок матери, с лязгом катавшийся по полу. Он ругался на деда, который спокойно сидел у входа, словно благодушный полусонный стервятник.

— Как ты узнал, что я собираюсь отправиться с отрядом?!

— Я бы удивился, если бы ты этого не сделал. Но ты слишком молод.

— Ты всегда так говоришь!

— А я когда-нибудь тебе врал?

Безутешный Медвежонок сел. Его мечты отправиться с отцом в набег пошли прахом. Словно прочитав мысли Медвежонка, Старый Филин заявился к ним в типи накануне отъезда воинов и не спускал с мальчика глаз. Он даже выходил следом, когда Медвежонок отправлялся справить нужду возле любимого тополя, и ни разу не сомкнул глаз.

— Я устал, Медвежонок. Обещаешь, что останешься здесь? Ты нужен матери.

— Зачем мне обещать? Зачем мне оставаться? Если я слишком молод, чтобы отправиться с отцом, то я слишком молод и для того, чтобы помогать матери!

Нижняя губа его была выпячена так, что, казалось, о нее можно было споткнуться. Он сердито смотрел по сторонам, изо всех сил стараясь не расплакаться.

— От тебя есть польза, и ты это знаешь. К тому же ты бы задерживал воинов.

Это был вызов.

— Не задерживал бы! — вскричал Медвежонок и, вскочив на ноги, снова принялся расхаживать по типи.

Старый Филин покачал головой и улыбнулся, наблюдая за мальчиком.

— Есть и еще одна причина, Медвежонок. Не догадываешься?

Мальчик задумался на ходу:

— Я — белый. Я недостаточно хорош, потому что я — белый.

— Да, ты — белый. Но ты — один из нас. Ты это знаешь. Посмотри на меня, Медвежонок! Ты это знаешь?

— Да, знаю.

— Но — да, ты не можешь пойти, потому что ты — белый.

— Не понимаю. Если я — один из Народа, почему я не могу пойти?

— Подумай!

«Подумай, мое прекрасное дитя с волосами, подобными солнцу, и глазами, подобными небу. Я не могу всегда давать тебе готовые ответы. Когда-нибудь тебе придется полагаться только на себя».

Старый Филин терпеливо ждал, пока Медвежонок размышлял.

— Белые постараются отбить меня.

— Да. Ты этого хочешь? Ты поэтому собирался в набег?

— Нет! Ты же знаешь, что не поэтому! Я хочу ухаживать за конями, хочу помогать. И хочу стать воином! И совершать подвиги! Пожалуйста, отпусти меня, дедушка! Я еще могу их нагнать. Ты хорошо научил меня находить следы.

— Но и первый мой ответ — тоже правда. Ты слишком мал. Твой отец будет отвлекаться, заботясь о тебе. Ты можешь привести к ненужной гибели воина. А если белые увидят тебя, они попытаются тебя отобрать. Ты станешь для них особенной целью.

— Наконечник не станет из-за меня беспокоиться. Ему нет до меня дела.

— Это ты так думаешь. Слышал бы, как он хвастается тобой перед другими воинами!

— В самом деле?

— В самом деле. Он постоянно так делает. Некоторые даже уже начинают его поддразнивать. Это он попросил меня удержать тебя здесь, хотя я и сам бы так поступил.

— А он-то откуда узнал, что я попытаюсь уйти с ним?

— Он сам так поступил, хотя и был тогда старше, чем ты сейчас. А до него так поступил я. Думаю, и ты так сделаешь. Но не сейчас. Не в этот набег. Не против техасцев. Теперь ты пообещаешь, что останешься? Я хочу вздремнуть. — Старый Филин зевнул во весь рот.

— Да, дедушка, я останусь. На этот раз.

Осенью тысяча восемьсот тридцать девятого года на высоком утесе над рекой Колорадо на своих конях восседали Пахаюка, Бизонья Моча и воины их отряда. Они понимали, что их силуэты отчетливо выделяются на фоне бледно-розового утреннего неба, но это не имело значения. Набега не будет. Они помнили, что в этой долине было четыре хижины. Но теперь вокруг них раскинулся настоящий городок из палаток, навесов, фургонов и шалашей. Даже в столь ранний час долина кишела землемерами и инженерами, планировавшими улицы города. Воины отряда слышали слабо доносившиеся снизу стук топоров, треск падающих деревьев и крики погонщиков.

Рассвет подъехал к Пахаюке.

— Что они делают?

— Крадут землю, — ответил Бизонья Моча.

Он сумел уловить связь между таинственной деятельностью землемеров и ордами белых людей, которые, казалось, следовали повсюду, где первые протягивали свои веревки и ставили свои мертвые деревья. Он объявил им особую войну.

— Но как? Как кто-то может украсть землю? Это наша мать!

— Для них земля — это то, чем можно владеть. Они делят ее так же, как мы делим добычу после набега. И они полагают, что земля принадлежит только им. Так думает каждый, у кого есть хоть клочок. Они даже ставят на ней заборы, чтобы не пускать других.

— Они сошли с ума! — воскликнул Рассвет.

— Да. И от этого они становятся только опаснее. Как бешеные волки, — ответил Бизонья Моча. — Уезжаем. Их сегодня слишком много, нам их не одолеть.

Воины развернули коней и поехали прочь от края утеса под сень деревьев, предоставив белым заниматься их муравьиной возней. Вскоре селение Ватерлоо, состоявшее всего из четырех хижин, преобразилось в город с широкими улицами, большими земельными участками и отдельной площадью, выделенной под университет. Президент выбрал места, где так любил охотиться, для новой столицы своей страны. И переименовал ее в Остин в честь основателя Техаса. Выбор места для строительства Остина был оскорблением, вызовом, перчаткой, брошенной в лицо команчам. Ламар намеренно разместил город за пределами узкой цепочки поселений, в глубине дикой неизведанной земли, которую Народ считал своими кочевыми и охотничьими угодьями.

Осень тысяча восемьсот тридцать девятого года была удачной для охотников. Холмы и долины охотничьих угодий пенатека были расцвечены алыми и золотыми листьями деревьев на фоне высокого серого неба и сверкающих вод Лампасаса. Сразу несколько племен решили вместе перезимовать у реки. Их жилища протянулись на полтора десятка миль среди высоких дубов, тополей и ив. Тысячи лошадей паслись под присмотром мальчиков, скакавших без седел.

Надуа вместе с Именем Звезды, Медвежонком и Потоком разъезжала верхом по всему огромному лагерю. Дни были полны новых знакомств, новых друзей, танцев, игр и рассказов. Дети из племени теквапи, Племени без Мяса, научили Ос играть в «Гостя из-за холма». Игру обычно устраивали двое ребят постарше. Один уходил на другой склон холма, а второй помогал игрокам прятаться под шкурами и одеялами. А потом появлялось «оно» и пыталось определить, кто где прячется, на ощупь, а еще тычками и щекоткой. Щекотки обычно было больше всего.

Медвежонок и Поток, к огромной радости Имени Звезды и Надуа, обычно уезжали. Если они оставались в лагере, то вечно затевали проказы или устраивали соревнования в стрельбе из лука прямо посреди лагеря, мешаясь у всех под ногами. Но в такое время юным команчам жилось привольно.

В этот день Надуа решила не играть, а отправилась вместо этого со Знахаркой копать коренья и искать полезные растения, которые еще можно было найти в столь позднее время года. Они часто уходили в подобные экспедиции. Сначала она попыталась вести лошадь Знахарки на поводу, но та резко отчитала девочку:

— Я еще не разучилась ездить верхом, внученька! Мы с моим конем странствуем уже десять лет. Он не зашибет меня о низкую ветку, и я могу ориентироваться по стуку копыт Ветра.

По пути Надуа подробно описывала места, через которые они проезжали. Она громко называла, что и где растет, как выглядит почва и на что похожа окружающая местность, что творится в небе. Она называла те растения, которые узнавала, и спешивалась, чтобы сорвать и подать бабушке те, которые не могла узнать. Знахарка, глядя перед собой остекленевшими глазами, обнюхивала листья, потом ощупывала их длинными тонкими пальцами. Ей почти всегда удавалось определить, что это за растение и полезно ли оно. В этом походе они искали медвежий корень — растение, похожее на морковку.

— Откуда ты знаешь, какими растениями нужно пользоваться, бабушка?

— Мне об этом рассказывали другие, как я сейчас рассказываю тебе. И я наблюдала, что едят животные, особенно медведи. Медведи знают толк в снадобьях. Думаешь, почему его называют медвежьим корнем? — Она показала Надуа кривой корешок, который держала в руках.

— Наверное, потому что его едят медведи?

— Да. Они едят его зимой, и он сохраняет им здоровье. Иногда, если растение для меня новое, я пробую его на себе. Некоторые из них очень сильные. Иногда мне от них бывает плохо, но результат этого стоит. Но тебе так поступать не нужно, пока ты не повзрослеешь. Ивы здесь растут поблизости?

— Да, мы к ним подъезжаем.

Знахарка часто собирала ивовую кору и толкла ее в мелкий порошок.

— Потом смешай с водой, — учила она Надуа. — От этого снадобья оживет даже самое упрямое нутро. Только слишком много не давай. Пахаюке из-за него однажды пришлось прервать военный совет. Бизонья Моча тогда рассказал, что в животе моего брата как будто поселилось целое племя обезумевших шайенов. А потом был взрыв… — Знахарка рассмеялась. — Пахаюка очень большой, а перед тем долго не справлял нужду. Над ним до сих пор посмеиваются. Он скорее умрет, чем снова выпьет сушеной ивовой коры.

— Надуа! Наду-у-уа-а-а! — Имя Звезды подскакала к краю невысокого обрыва, который тянулся вдоль речной поймы и, в сопровождении целой лавины осыпающихся мелких камней, спустилась на лошади по склону.

Она с трудом перевела дыхание. Краска, ее лошадь, была вся в пене, и на холодном воздухе от нее поднимался пар.

— Разбирающая Дом сказала, что ты здесь. Наконец-то пришло племя Говорящего с Духами. Они встали лагерем ниже по реке, в самом конце.

— И что?

— С ними белый человек.

— Ты его видела?

— Нет, но говорят, что он весь покрыт рыжей шерстью, словно медведь. Даже на груди и спине. Он уже три месяца провел с племенем Говорящего с Духами.

— Пленник? — Надуа понимала, что это едва ли так, ведь белых почти всегда сразу убивали.

— Нет. Посланник от техасцев. Они хотят сладких речей и дарят всем подарки. Может быть, я получу новое зеркальце взамен того, что разбила. Поедем, посмотрим на него!

— Внученька, лучше тебе не встречаться с тем белым…

— Все хорошо, каку, — перебила Имя Звезды. — Медвежонок его уже видел. Даже коснулся его, а тот и не понял, что он белый.

— Не бойся, бабушка. Я не дам ему меня украсть. Я накрою Волосы шкурой и буду держаться подальше. — Надуа взяла бабушку за хрупкое запястье, и они поехали рядом.

— Будь осторожна, малышка. Твои глаза блестят, как то белое пятно на заду твоей антилопы. От нее, конечно, было одно беспокойство, но я по ней скучаю.

— Я тоже, каку. Может быть, я когда-нибудь найду другую.

Они втроем отправились к лагерю Ос.

Пахаюка, как обычно, специально прибыл пораньше и выбрал лучшее место. На другом берегу реки по темно-серой поверхности утеса змеился водопад, разбиваясь внизу о валуны. Тучи мелких брызг питали ручеек, стекавший к реке. Летом водопад образовывал прохладную зеленую долину. Зимой же все вокруг превращалось в причудливое переплетение ледяных скульптур, и Надуа, не отходя от своего типи, могла наблюдать, как переливаются они в лучах солнечного света.

Оставив Знахарку, девочки неспешно отправились туда, где поставило свои типи племя Говорящего с Духами.

— Я хотела тебе сказать еще кое-что, когда останемся вдвоем.

— Что?

— В племени Говорящего с Духами есть две пленные белые девочки. Возможно, тебе захочется поговорить с ними. — Имя Звезды с тревогой посмотрела на сестру и подругу.

— Не знаю. Подумаю об этом по дороге.

— Тех двух девочек не приняли в семью. Почему, не знаю. Старшая уже слишком взрослая, но младшая-то нет.

Надуа понимала, что, будь она на два или три года старше, ее бы тоже не приняли. Среди Народа считалось, что в этом возрасте уже ничему нельзя как следует обучить. Эта мысль ее пугала.

— Ты их видела, Имя Звезды?

— Нет. Они только приехали. Я говорю только то, что слышала. Надуа, они — рабыни. Они не принадлежат к Народу, как ТЫ;

— Что ты хочешь мне сказать, Имя Звезды? Это значит, что им приходится больше работать?

— Это значит, что с ними могли дурно обходиться. Я хотела предупредить тебя, прежде чем ты их увидишь или заговоришь с ними. Если ты, конечно, решишь поговорить.

— Не знаю даже, смогу ли вспомнить свой прежний язык. Это было так давно.

— Они говорят по-нашему. Они провели с племенем полтора года. Прошлой зимой белые напали на лагерь Говорящего с Духами, как и на лагерь Старого Филина. Хозяин девочек спрятал их и пригрозил убить, если будут кричать. Говорят, их отец был с белыми солдатами, а им пришлось лежать тихо. Он шел сквозь пули, стрелы и пламя и просто звал их по именам. Наверное, это было ужасно. Плохо быть рабыней.

— Почему с ними так плохо обращаются?

— Они рабыни, Надуа. У белых бывают рабы?

— Да.

— И как с ними обходятся?

— Зависит от хозяев. Иногда — плохо, иногда — хорошо. Иногда хозяева просто платят людям, которые бьют рабов и заставляют их работать.

— У нас так же. Не все похожи на Разбирающую Дом и Рассвета.

Подъехав к лагерю Говорящего с Духами, Надуа заметила, что он немного отличается от лагеря Пахаюки или Старого Филина. Когда они ставили совместный лагерь две зимы назад, она еще слишком мало времени провела среди команчей, чтобы заметить разницу, но теперь она это видела. Трудно сказать, что именно заставляло ее чувствовать себя немного не в своей тарелке. Да, здесь женщины чаще вывешивали шкуры для дубления на рамы, чем прибивали колышками к земле. И здесь было больше крика и меньше смеха, что было для нее непривычно.

Но внешне лагерь казался очень похожим на тот, в котором жила Надуа.

Она принюхалась, глубоко втянув носом воздух. Что это? Хлеб! Пшеничный хлеб. И кофе — такого сильного запаха в своем лагере она никогда не чувствовала, хотя там его обычно хоть кто-нибудь да варил. Где они раздобыли муку? Должно быть, привезли белые. Почему-то ей стало не по себе. Деревня походила на обычную деревню команчей, но отличия были настолько тонкие, что воспринимались вначале на уровне чувств. Распознав запах пекущегося хлеба, Надуа обратила внимание и на то, что здесь чаще встречались женщины в матерчатых кофтах и было больше лент.

— Натяни поглубже, прикрой лицо. — Имя Звезды протянула руку и поправила бизонью шкуру Надуа, накинутую на манер капюшона, прикрывавшего волосы и лицо.

Привязав лошадей к дереву, они спешились и двинулись через толпу.

— А где белые девочки?

— Не знаю.

— Ты же о них, кажется, знаешь все. Имя Звезды.

— Олениха.

— А…

Подруга Разбирающей Дом Олениха иногда узнавала о событиях до того, как они происходили. И нередко украшала известия собственными домыслами.

И тут девочки увидели того, кого искали. Она несла с реки воду. Несмотря на зимний холод, у нее не было даже шкуры, чтобы накинуть на плечи. Запястья, торчавшие из изорванных в клочья рукавов, напоминали веточки. Лицо и голова, руки и ноги были покрыты синяками и кровоточащими ссадинами. Выжженные волосы на голове торчали клочьями, нос был обуглен до кости, а плоть с внутренней стороны ноздрей выгорела полностью. Лицо от побоев распухло и приобрело лиловый цвет.

Она хромала и покачивалась под тяжестью бурдюка с водой. И тут она повернула голову и посмотрела в их сторону. В возрасте четырнадцати лет Матильда Локхарт выглядела старухой, ходячим кошмаром. Надуа почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она развернулась и побежала.

Она бежала не останавливаясь до самого дерева, к которому была привязана Ветер, и дрожащими руками еле развязала узел.

К своему лагерю она неслась галопом и плакала не переставая. Больше она никогда не пыталась увидеть белых девочек. И никогда даже не приближалась к лагерю Говорящего с Духами.

Типи совета Говорящего с Духами было переполнено. Здесь собрались гражданские и военные вожди всех шести зимовавших вместе племен. В центре, напротив входа, на почетном теплом месте восседал Ной Смитвик. Ной уже давно жил в Техасе. Еще десять лет назад он был кузнецом в самом первом поселении Стивена Остина.

Собрание индейцев в типи совета напомнило ему холостяцкие вечеринки, которые он с приятелями закатывал в Остине. Они называли их праздниками любви и требовали, чтобы каждый играл свою роль. Трехногий Вилли изображал менестреля, отбивая ритм своей деревяшкой и играя на банджо. Ной подыгрывал ему на скрипке. «С другой стороны, — размышлял Ной, — пожалуй, это больше напоминает карточную игру у старика Винсенте Падильи». Как бы то ни было, Ной чувствовал себя в своей стихии. Его огромная кустистая борода нависала над рубашкой и выполняла роль салфетки, пока он ел жирное тушеное мясо. Еда была в изобилии. Женщины вереницей подносили в типи все новые котелки с тушеным мясом. Ной громко рыгал, одурев от такого количества мяса, табачного дыма и запаха немытых тел в тесноте типи. Он был привычен ко всем этим запахам, но не в такой концентрации. Ему показалось, что даже воздух здесь можно было бы резать ножом, накалывать и есть.

Он обернулся к сидевшему рядом угрюмому делавару:

— Джим, передай Говорящему с Духами, что еда очень вкусная. Спроси, не было ли там еще чего, кроме бизоньего мяса.

Джим Шоу был сама элегантность. Из всех индейцев, виденных Смитвиком, он был единственным, чьи леггины выглядели так, будто их шил лондонский портной. Он говорил на английском, испанском и шести индейских языках. И следы читал на зависть любому волку. А коли нужда заставит, так и сухарей мог насушить. В пограничье такому всегда найдется работа.

Джим сразу понял, куда клонит Ной:

— Все в порядке: команчи собак не едят.

Санта-Ана протянул мясистую руку и дотронулся до бороды Смитвика, что-то приговаривая. Раздался взрыв хохота.

— Что он сказал?

— Он сказал, что у белоглазого очень красивая борода. Он хотел бы иметь такую же.

— Поблагодари его.

— Ты уверен? Он хотел бы иметь такую же, чтобы повесить на свой щит. Хочет узнать, правда ли, что у тебя волосы по всему телу. Получился бы очень эффектный скальп. Им нравится снимать такие целиком. Я как-то видел — с ушами и со всем прочим.

— Тогда не благодари его. Что он теперь говорит?

В течение трех месяцев, проведенных у Говорящего с Духами, Ной изъяснялся в основном по-испански. За Джимом Шоу он послал только тогда, когда потребовалась помощь в деликатных маневрах, необходимых, чтобы собрать этот совет. Три месяца он провел в лагере команчей один в качестве гостя Говорящего с Духами. И ему здесь нравилось. Но теперь все зависело от того, как хорошо Шоу знает команчей и язык жестов.

— Санта-Ана хочет знать, нравится ли твоя борода женщинам в постели. Она их не щекочет?

Ной попытался вспомнить, когда в последний раз спал с белой женщиной. Кто бы ни прозвал пенатека Теньювит, Гостеприимным, этот человек знал, о чем говорил. В некоторых отношениях команчи были внимательнее и щедрее христиан.

Женщины проскальзывали под стеной его типи поздно ночью. Для парочки из них это был настоящий подвиг — эти красотки прерий были на добрых полсотни фунтов тяжелее самого Смитвика, а он был мужчиной видным. Они уходили еще до рассвета, и он так и не узнал их имен. Но Говорящий с Духами всегда по утрам с широкой улыбкой осведомлялся у Ноя, хорошо ли тот спал. Грязный беззубый старый козел! Если он и не подсылал их сам, то уж наверняка знал, что они приходили. Ною даже стало любопытно, какие россказни о нем ходят по лагерю. Впрочем, женщины были куда более безопасной темой для беседы, чем использование бород в качестве украшений.

Он уже давно понял, что среди команчей краткость не почитается за добродетель, поэтому принялся за пространное перечисление всех достоинств индейских женщин. Завершил он выводом, что недостаток у них только один: они так много хихикают из-за его бороды, что заниматься с ними любовью довольно затруднительно. Кожаные стены типи сотрясались от хохота, когда он рассказывал одну за другой истории из своей жизни.

Роль рассказчика была для Ноя привычной, а технику он отточил, наблюдая за команчами. В том, что касалось историй, они не уступали даже самым искусным техасским баечникам, а уж с техасцами могли потягаться немногие. Когда дела шли так плохо, что уже ничего нельзя было изменить, они начинали шутить по этому поводу. Между техасцами и команчами было много общего: и те и другие крепкие, изворотливые, упрямые и всегда готовые посмеяться над собой.

— Парни, — сказал он, заканчивая последнюю историю, — я даже пытался подвязывать бороду, ну как вы перед боем своим коням подвязываете хвосты. Но малышка так рассмеялась, что моя крепкая сосна, — он размашистым жестом указал на свою промежность, — поникла, будто засохшая маргаритка в жаркий день.

Он согнул в локте руку, а потом дал ей безвольно упасть на бедро раскрытой ладонью вверх. Его рука еще раз чуть приподнялась, дрогнула и снова упала, будто мертвый зверь. Публика засвистела, зааплодировала, закричала и принялась топать ногами по земляному полу. Сморщенный старый черт, сидевший возле Санта-Аны, расхохотался так, что подавился. Санта-Ана хлопнул Старого Филина по спине, едва не свалив его на пол.

— Что же ты совсем не отрежешь бороду? — спросил Санта-Ана, не переставая колотить Старого Филина.

— Отрезать?! — Ной прикрыл бороду обеими руками, глядя выпученными от ужаса глазами. — Отрезать бороду?! Парни, вы бы еще попросили меня отрезать кое-что не менее дорогое.

Он снова широким жестом показал на скрещенные ноги, намекая на то, что было между ними.

— Борода — это моя сила и мой талисман.

Окружающие согласно хмыкнули — это им было понятно.

— Расскажу я вам одну историю о великом воине, который жил давным-давно. Так давно, что даже Говорящий с Духами еще не родился. И даже папаша его об этом еще не помышлял, как говорят в Техасе. Звали этого воина Самсон, и у него была самая роскошная грива волос. — Ной теперь разогрелся как следует и едва не забыл, зачем он здесь.

Остальные, казалось, тоже забыли и восхищенно слушали его, несмотря на позднюю ночь.

Когда Ной закончил рассказ о Самсоне и Далиле, Говорящий с Духами вытащил богато украшенную церемониальную трубку. В типи повисла тишина. Добродушные и веселые псы превратились в голодных волков. Оранжевые отблески пламени играли на угрюмых, словно выточенных из камня лицах, подчеркивая их суровые черты.

Ной оглядывая их, не нарушая молчания во время церемонии раскуривания трубки. Он вспоминал часы, проведенные среди воинов племени Говорящего с Духами, о том, как он стоял возле костра и играл для них на скрипке, пока три или четыре собаки спали у его ног. Женщины, дети, да и воины, смеялись, хлопали, топали и отплясывали что-то похожее на джигу.

Но вот настало время для настоящего дела, и Ной перевел дух. Он был здесь один в полной власти людей, с которыми вел войну. Пусть даже Говорящий с Духами и рассказал ему об обычае, о том, что любой, кто попросил Народ о гостеприимстве, даже враг, имеет право на такой же прием, как друг или родственник. Говорящий с Духами рассказал, что во время переговоров обеим сторонам гарантируются безопасность и хорошее обращение. Ной понимал, что почти наверняка здесь были и те, на чей спящий лагерь он напал, пытаясь перебить их людей. Его слабо утешал тот факт, что эти люди тоже нападали на его соплеменников и творили с ними вещи и похуже убийства. «Господи, надеюсь, мы, белоглазые, для них все на одно лицо».

Именно Говорящий с Духами предложил собрать этот совет и представил белого посла, поэтому он первым и заговорил. Прежде чем начать, он сделал глубокую затяжку. Волосы его уже начали седеть, и это был первый лысеющий команч из когда-либо виденных Ноем. Он напоминал полуощипанного цыпленка. Его ноги были затянуты в леггины и мокасины, а набедренная повязка была такая длинная, что почти волочилась по полу, когда он стоял. Тщедушный торс его был закрыт нагрудником из полых костей на шнурах. Казалось, что вес доспеха тянул вождя к земле. Голос Говорящего с Духами был высоким и дребезжащим. Говорил он долго, а Шоу бормотал на ухо перевод. Наконец вождь подошел к самому главному, едва не срываясь на крик:

— Мы ставили типи в этих рощах и подвешивали колыбели на этих ветвях с незапамятных времен. Когда дичь уходит, мы разбираем типи и уходим, не оставляя следов, отпугивающих ее. И потом она возвращается. Но белые приходят и срубают деревья, строят дома и заборы, и бизоны пугаются. Они уходят и больше не возвращаются, а индейцы остаются страдать от голода. А если мы пойдем вслед за дичью, мы нарушим границы охотничьих угодий других племен, и начнется война. Индейцы не созданы для работы. Если они построят дома и попробуют жить как белые люди, они все умрут. Если белые люди проведут черту, определяющую границу их территории, и будут держаться по свою сторону от этой черты, красные люди не станут им досаждать.

Вот она — главная проблема, прекрасно сформулированная невежественным дикарем. Черт! Они хотят свою землю и право охотиться на ней без помех. Разумное желание, но невыполнимое. Ламар не согласится ни на какие границы, мешающие техасцам забрать столько земли, сколько они пожелают. Он мечтает распространить Техас до самого Тихого океана, и плевать ему на тех, кто стоит на пути. Да даже если бы он и согласился на границу, грош цена такому договору. Как там сказал Сэм Хьюстон? «Если построить между техасцами и индейцами стену в тысячу миль длиной и сотню футов высотой, техасцы найдут способ перебраться на другую сторону». Такой договор ожидает судьба всех предыдущих. Индейцы отдавали, белые брали. На месте команчей он, возможно, и вовсе не стал бы обсуждать требования, не говоря уже о том, чтобы с такой торжественной серьезностью высказываться о них.

Один за другим вставали прочие вожди, долго распространяясь о любви команчей к техасцам, и каждый не забывал спросить: «Кстати, посланец привез новые дары?»

Хуже всего была необходимость жить в одной деревне с Матильдой Локхарт и ее шестилетней сестрой. Он видел взгляд Матильды, умолявший о помощи, и знал, как мучается семья девочек. Он пытался выкупить их, но хозяин не хотел с ними расставаться. Ной не решился настаивать, чтобы не лишиться содействия Говорящего с Духами. Собрать на переговоры всех вождей и добиться освобождения всех пленников было намного важнее, и он не мог поставить договор под угрозу из-за этих двух девочек. Но воспоминание об увиденном придало ему решимости встать и снова повторить требования техасцев:

— Техасцы хотят мира с красными братьями.

«Ну хоть это-то точно правда».

— Их очень печалят смерть и кровопролитие. Их очень печалит то, что у них забирают детей и обрекают на жизнь вдали от семей. Они не могут испытывать в своем сердце любовь к красным братьям, Народу, пока разлучены со своими детьми. Отец Ламар просит вас встретиться с его военным вождем в Сан-Антонио и привезти с собой всех белых пленных, чтобы вернуть их родным и близким.

Вот к трубке потянулся сморщенный старичок, прежде сидевший молча, напоминая тощую и недовольную гаргулью. До сих пор Ною казалось, что он попал сюда по ошибке. Возможно, это чей-то любимый дедушка, престарелый родственник, которого держат в доме из милосердия.

Старый Филин сделал глубокую затяжку, втянув щеки так, что показалось, будто они вот-вот соприкоснутся. Затем он поднялся, громко хрустнув суставами. Набедренная повязка свисала между кривых ног. После получаса бессвязной болтовни он наконец перешел к делу:

— Сколько мы себя помним, мы брали на войне пленных. Мы поступаем так, потому что и наших детей отбирают. Таков обычай. В типи Народа часто звучит плач женщин, скорбящих по умершему ребенку. У наших женщин Недостаточно детей. Дети нужны нам, чтобы наш народ мог расти и процветать. А у вас, техасцев, детей больше чем нужно. Поэтому мы крадем их, растим как своих собственных и любим их.

Ной сдержался, чтобы не напомнить ему, что Матильду Локхарт здесь никто не любит. Но он не решился прервать старика. Да и никто не решился. А пока старик говорил правду.

— Если нам придется расстаться со своими белыми детьми, это причинит огромные страдании. Скорбящие матери и Отцы, дяди и тети, сестры и братья, родные и двоюродные, деды и бабки — всем нужно будет возмещение за скорбь. И за рабов тоже должно быть уплачено. Говорят, у вас точно такой же обычай. Что же Белый Отец, Ламар, заплатит нам за наших детей и рабов? Нам нужны будут лошади, мулы и одеяла. Много ножей и ружей, свинца и пороха, кремней. А еще кофе, сахар, зеркальца и ткани для женщин. Моей жене очень нравятся пестрые мексиканские шали, а я уже слишком стар, чтобы поехать и украсть такую шаль. Когда моя лошадь бежит слишком быстро, я начинаю ворчать. — Он ощупал пальцами распухшие от артрита локти. — Мне нужна дюжина таких шалей и дюжина белых курток, вроде той, что сейчас на мне.

С торжественным видом Старый Филин пустился в перечисление невозможно длинного списка товаров, которые его народ хотел бы получить в уплату. Закончил он роговыми расческами, напильниками, индиго и киноварью, латунной проволокой и шелковыми носовыми платками.

Ной совершенно не знал Старого Филина, и уж тем более не знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что над ним издеваются. Иногда этого не понимали даже люди, знакомые со Старым Филином всю жизнь. Старый Филин не собирался ни участвовать в этих переговорах, ни расставаться со своим внучатым племянником. Но он был не так глуп, чтобы прямо отказаться от переговоров, причем по личной причине. Таким образом он раздувал в других искру жадности, надеясь сорвать переговоры. Он требовал больше лошадей, чем их было в Техасе, по крайней мере во владении поселенцев. Он намеренно создавал препятствия.

Ной старался с бесстрастным видом слушать Старого Филина, но в то же время лихорадочно придумывал ответ. Он мог предложить им дары, но никакой оплаты. Да и даров было бы немного. Он помнил, как от одного только предложения побагровело лицо Ламара. Тот принялся стучать кулаком по столу, подкрепляя ударом каждое слово:

— Мы не позволим дикарям нас шантажировать! Мы ничего им не заплатим. Мы не позволим торговать нашими женщинами и детьми, как скотом. Просто привези команчей сюда, Смитвик, — сказал Ламар тихим и от того еще более пугающим голосом. — Просто привези их сюда, и мы с ними все уладим.

«Просто привези их». Ной понимал, что действовать придется осторожно. Но не успел он открыть рот, как встал второй человек, оказавшийся на совете словно по ошибке. Если Старый Филин выглядел как чей-то замшелый дед, то этот казался мальчишкой, которому в самую пору играть со сверстниками. Как можно было воспринимать этого мелкого разбойника всерьез? С Бизоньей Мочой ему тоже прежде встречаться не приходилось. Бизонья Моча предпочитал говорить по существу, не теряя времени и направляя удар по самому больному месту:

— Мы, Осы, не имеем дел с белыми. Они приносят болезни тела и, хуже того, болезни души. Мы видели, что творит с рассудком человека их глупая вода. Мы видели, что делает их болезнь с лицами наших детей. Мы видели воинов, продающих свое мужество за сладкий сахар белых. В прошлом году Говорящий с Духами заключил договор с техасцами. Он рассказал нам. Он сказал, что Народ не должен никак досаждать поселенцам. Народ не должен нападать. Народ должен торговать только с торговцами от правительства. Народ должен нести наказания по законам техасцев. Народ должен сражаться с врагами техасцев. А что же техасцы? Несут ли они наказания по нашим законам за преступления против нас? Ведут ли их торговцы честную торговлю? Сражаются ли техасцы с нашими врагами? Оставляют ли они нам наши земли? Нет! Они этого не делают. Осы не настолько глупы, чтобы ждать, что на этот раз белые поступят иначе. От их сладких речей один вред. Мы получим то, о чем говорил Старый Филин. Но мы заберем это силой!

Бизонья Моча резко сел, и по типи разнесся приглушенный ропот.

Пахаюка сидел молча, с недовольным видом. Как и Старый Филин, он знал, что жена его племянника будет вне себя от горя, если у нее отберут белую дочь. И ему хватало ума не соваться в город белых. Он вместе со всем племенем видел, что способна натворить оспа, и боялся этого. А еще он боялся того, что с ним сделает Знахарка, если он продаст Надуа. Покоя он уж точно лишится. С другой стороны, тогда все эти дары уйдут другим вождям и их племенам. Это возвысит их в глазах соплеменников. Пахаюка стоял перед трудным выбором, но мнение Бизоньей Мочи возобладало.

Лишь с первыми бледными отсветами рассвета на черном ночном небе совет наконец разошелся. Все племена согласились последовать весной за Говорящим с Духами в Сан-Антонио, все, кроме Старого Филина, Санта-Аны и Ос с Пахаюкой и Бизоньей Мочой. Говорящий с Духами сказал, что с ним придут и те, кто зимовал в других местах. Индейцев-пенатека будет больше, чем те шесть племен, что были представлены на этом совете. Это будет самая большая группа гражданских и военных вождей команчей, собравшихся для встречи с белыми. Смитвик был доволен. Возможно, все же удастся заключить мир.

В конце марта тысяча восемьсот сорокового года, спустя четыре месяца после совета с Ноем Смитвиком, Пахаюка и Бизонья Моча вновь оказались на гребне высокого холма, откуда хорошо был виден раскинувшийся у подножия город. На этот раз — Сан-Антонио. На окраине города все еще лежала в руинах миссия Аламо. Неподалеку расположились типи Говорящего с Духами и пришедших с ним двенадцати вождей, а также их семей. Они знали, что переговоры, сладкие речи могут затянуться надолго, но на это время они будут в безопасности.

Лагерь вождей был почти пуст. Все собрались в центре города. Команчи и техасцы слонялись по площади возле построенного из известняка небольшого здания суда, отведенного под переговоры. Яркое мартовское солнце, казалось, выбелило блестящие каменные и глинобитные стены. Городские площади были покрыты слоем серой пыли, взметаемой подолами длинных платьев белых женщин. Более короткие и пестрые юбки мексиканок трепетали на ветру. Поглазеть на диких индейцев, мирно разгуливавших по городу, собралась огромная толпа.

Техасцы подбрасывали в воздух монеты, по которым мальчишки-команчи стреляли из своих игрушечных луков. Жены вождей были разодеты в лучшие одежды, на расшитых бахромой пончо весело перезванивали колокольчики. Время от времени кто-нибудь из женщин хватался за юбку техасской женщины и подолгу не отпускал ее, ощупывая ткань и обсуждая ее с подругами.

В нескольких милях к юго-западу от города, возле реки, Пахаюка и Бизонья Моча могли разглядеть огромный лагерь шести племен, представленных на переговорах. Среди деревьев виднелись кончики шестов типи, украшенные перьями и лентами. Казалось, будто среди бледно-зеленой завесы пеканов и сверкающих розовых лоскутов багряника пробивается новая листва. Окружающие холмы были усыпаны тысячами пасущихся лошадей.

— Может быть, стоило пойти с Говорящим с Духами? — На широкое лицо Пахаюки было жалко смотреть — когда все закончится, другие вожди станут похваляться подарками и украшениями.

— Нет, мы поступили правильно, — ответил Бизонья Моча, разглядывая зеленые холмы. — Мне было видение. Бизон прошел мимо меня. Одинокий бизон, медленно шедший к северо-западу. Мы должны пойти за ним.

— У меня тоже были дурные предчувствия по поводу этих переговоров. Но если мы ошиблись?

— Если мы ошиблись, просто устроим несколько набегов. Белые сами придут к нам, чтобы заключить мир, и ты получишь свои дары.

— Наверное, так и будет.

— Раньше это всегда действовало. Плохие индейцы получают подарки. У хороших индейцев отбирают земли. Погляди, что стало на севере с уичита и чероки. Они пытались жить в мире, а техасцы их просто перебили. Они даже не потрудились убрать тела с поля боя, когда на нем появились люди с палками, которые делят землю.

Пахаюка буркнул что-то в ответ. Они постояли так еще немного, а потом развернули коней и спустились по склону к лагерю, расположенному в тридцати милях от города.

Гонсалес, переводчик, нервно наблюдал за тем, как двенадцать военных и гражданских вождей, возглавляемые Говорящим с Духами, вошли в здание суда. Команчи небрежно несли оружие под накидками из шкур, вышагивая с высокомерным спокойствием. Но оба уполномоченных президента Ламара были возбуждены. Враждебность исходила от них волнами, словно марево, поднимавшееся над прерией. Лучше бы индейцы вообще не привезли на переговоры ни одного пленного, чем вернули одну-единственную Матильду Локхарт, да еще в таком состоянии. Команчи не понимали, какое впечатление на белых произведет вид искалеченного лица и тела несчастной девочки.

Даже Гонсалес, сам побывавший в плену, не понимал, насколько плохо дело. Он не знал, что месяц назад, когда Говорящий с Духами заявился вместе с парой вождей, чтобы просить о перемирии, военный министр Джонстон был готов его убить. Удержало Джонстона лишь то, что индейцев было слишком мало, чтобы это что-то изменило. Переговоров не будет. Будет ультиматум, список требований, которые вожди должны будут выполнить, чтобы обрести свободу. Они останутся здесь заложниками.

А ведь пенатека пришли с собственными требованиями. Они искренне верили, что с ними будут говорить, как с равными. По обе стороны стола переговоров оказались дети, играющие со спичками и не знающие, на что способен огонь. Будет чудом, если в этой комнатушке все не закончится взрывом.

— Dios те bendiga![8] — истово перекрестился Гонсалес.

Потом он поднялся вслед за полковником Фишером по шаткому крыльцу и вошел в тяжелую дверь, которая со стуком затворилась за ним. Снаружи вдоль стены выстроилась дюжина солдат с блестящими новенькими карабинами.

В здании суда с крошечными зарешеченными окошками было нечем дышать. Если бы ненавистью можно было питаться, то отсюда никто не ушел бы голодным. Гонсалес был не из дураков — он остался стоять у двери. Полковник Фишер жестом прервал обмен любезностями и с места в карьер перешел к главному вопросу:

— Где остальные пленники? Мы знаем, что их у вас больше. Мы должны получить их всех, прежде чем продолжим переговоры.

Говорящий с Духами встал и выступил из круга раскрашенных вождей, бесстрастно восседавших в центре пустой комнаты. Вытянув перед собой морщинистую руку, словно успокаивая разбушевавшиеся воды, он высказал мнение своего народа. Он уже понял, что эти люди совсем не похожи на его доброго приятеля Ноя, и также обошелся без вступления:

— Наши сердца тяжелы оттого, что мы не можем сегодня вернуть других пленных. Многих удерживают те племена, которые не прислали вождей на переговоры. Но я лично постараюсь убедить их вернуть пленников. Для этого вы должны дать мне вещи, которыми я смогу за них расплатиться.

Говорящий с Духами нараспев перечислил по памяти список даров, длиною не уступавший тому, который озвучил Старый Филин. Он рассчитывал выкупать пленных по одному и получить за них больше, чем если бы отдал их всех сразу.

— Мы хотим жить в мире с белыми братьями. Мы укажем путь тем красным братьям, в чьих сердцах нет такой любви, как в наших. Мы расскажем им о вашей щедрости и вернем вам ваших людей. Вы довольны таким ответом?

Говорящий с Духами закончил речь дребезжащим голосом и царственно уселся, качнув набедренной повязкой. Гонсалес перевел его слова, а старый вождь внимательно слушал. У Говорящего с Духами неплохо бы получилось играть в покер. Но не блестяще. На его лице мелькнуло выражение удовлетворения, словно от хорошей комбинации карт.

Полковник Фишер выкрикнул команду, и дверь отворилась. Двенадцать солдат вошли и выстроились вдоль стены, взяв карабины наизготовку. Вожди беспокойно заерзали.

— Скажи Говорящему с Духами, что, пока пленные, все до единого, не вернутся, он вместе с другими вождями останется у нас в плену, — распорядился полковник Кук, второй уполномоченный.

Жирное смуглое лицо Алирио Гонсалеса побледнело от ужаса.

— Senor Согопеl[9], я не могу. Они нас всех перебьют.

— Говори, черт бы тебя побрал!

— Не могу, mi coronel[10].

— Говори, или я сам тебя пристрелю! — Терпение Кука лопнуло.

Положив руку на задвижку, Гонсалес выпалил перевод, выскочил из комнаты и захлопнул за собой дверь. С громким топотом он бросился через крыльцо под звуки выстрелов, боевых кличей и воплей.

Дверь снова распахнулась, и в проеме возник Говорящий с Духами. Он постоял секунду, вытянув руку, словно чтобы заговорить, и рухнул. Он лежал неподвижно, вытянувшись в полный рост, заливая сухой деревянный пол кровью из раны на затылке.

Англичане и мексиканцы Сан-Антонио замерли в изумлении, но команчи среагировали мгновенно. Первым пал окружной судья — крошечная детская стрела пронзила его выцветший черный сюртук чуть выше сердца. Из-под длинной бахромы женских пончо блеснули ножи. Техасские женщины с криками бросились бежать во все стороны, взметая длинными юбками облака пыли. Солдаты, расположившиеся поблизости, открыли огонь по семействам команчей, пытавшимся покинуть двор возле суда. Но их пули попадали не только во врагов. Вскоре люди начали запинаться о лежащие в грязи тела и падать прямо под ноги толпе.

Индейские мальчики вместе с воинами пытались прикрыть отступление женщин и детей, но оказались в ловушке в каменном лабиринте города белых. Те из техасцев, кто был без оружия, бросились за своими ружьями. Бой превратился в охоту на каждой улице, у каждого дома. Двое подростков спрятались в летней кухне, и вскоре ее окружила плотная толпа кричащих мужчин. Кто-то притащил бочонок скипидара и облил стены и крышу. Другой человек спокойно поджег строение сигарой. Когда огонь разгорелся и жар стал невыносимым, мальчишки, кашляя и задыхаясь, выскочили наружу. По обе стороны от двери их уже поджидали техасцы с топорами наготове.

Когда пыль улеглась и крики утихли, подсчитали потери: семеро белых были убиты, а десять — тяжело ранены. Погибли тридцать три индейца, а двадцать семь женщин и детей, многие из которых были ранены, согнали в городскую тюрьму. Одну из женщин, жену Говорящего с Духами, освободили в тот же день. Она должна была доставить послание.

— Гонсалес, скажи ей, пусть передаст своим: они получат семьи своих вождей, когда вернутся белые пленники. — Лицо полковника Фишера было суровым и торжествующим, словно у отца, только что наказавшего детей.

Теперь все получилось так, как он того и хотел. Эти люди понимали только язык силы. Гонсалес устало закрыл глаза. Белые пленники. Всегда только белые пленники. Коротышка-мексиканец знал, что Фишеру нет дела до соплеменников переводчика. Мексиканские женщины и дети тоже страдали. Некоторые из них были из тех семей, чьи мужчины сражались плечом к плечу с техасцами во время революции. Но, разумеется, дела до них было не больше, чем до чернокожих пленников. Гонсалес снова попытался урезонить обоих уполномоченных:

— Senor Coronel, я не думаю, что это удачная идея…

Полковник был готов взорваться. Его лицо покраснело. Этот тупой мелкий мексикашка осмелился перечить ему, человеку, прижавшему к ногтю всех южных команчей!

— Мы платим тебе не за твои мнения, Гонсалес! Переводи! Скажи, что на решение у них есть двенадцать дней! Если пленники к тому времени не вернутся, мы перебьем семьи вождей.

Переубеждать человека, облеченного властью и уверенного в том, что нет нужды задавать вопросы, раз у него есть все ответы, было делом безнадежным. Гонсалес прожил среди команчей пять лет. Он знал, как они ответят на ультиматум. Но его никто не спрашивал. Он пожал плечами и перевел речь полковника.

Жена Говорящего с Духами выслушала перевод с безразличным видом. Она бы легко обыграла собственного мужа в покер. На ее широком морщинистом лице не отразилось ни единой эмоции. Она приняла предложенный ей мешочек с едой, села на лошадь и медленно поехала на северо-запад, в сторону поросших деревьями холмов, по направлению к лагерю.

— Прошу выплатить мне причитающееся немедленно, mi coronel, — произнес Гонсалес и еле слышно добавил по-испански: — Все тридцать сребреников.

— Получишь через несколько недель. Мы должны направить письменный запрос на оплату и передать его законодателям. На это требуется время, а у нас есть более важные дела.

Последние слова Кук сказал уже в спину Гонсалесу. Переводчик оседлал ослика и поехал прочь из города к своей крошечной ферме.

Громко рыдающая жена Говорящего с Духами подъехала к крайним типи огромного лагеря. Ее руки были изрезаны в знак скорби, а спина лошади вымокла от крови. Команчи окружили ее, подхватывая плач по мере того, как известие распространялось. Всю ночь слышались крики; мужчины сидели, раскачиваясь вперед и назад, плача и стеная под накидками из шкур. Когда наступило утро, три женщины были мертвы — в скорби они порезали себя до смерти. Потом начался забой лошадей. Такой масштабной скорби не бывало уже много лет, а с катастрофами такого масштаба пенатека не сталкивались еще никогда.

Они потеряли почти всех своих предводителей. Два дня ушло на то, чтобы забить мулов и лошадей, принадлежавших вождям. Их крики смешивались с криками команчей. Наконец трупы животных усеяли все вокруг, и к звукам смерти начал примешиваться и ее запах. Деревня походила на разграбленный город. Оставшиеся без руководства воины бросились мстить жителям города. Зараженные их истерикой женщины обратили свой гнев на несчастных пленников, которые не были приняты в племя. Всех их, детей и взрослых, раздели и привязали к кольям, вбитым в каменистую землю. Их пытали всю ночь, смеясь над их криками и мольбами о милосердии.

Рассевшись вокруг пленных на корточках, словно вороны над падалью, женщины срезали с них плоть, кромсали и калечили. В конце концов их медленно сожгли заживо, начав с раздробленных и раздавленных пальцев на руках и ногах. Вместе с остальными под холодной луной погибла в ужасных мучениях и шестилетняя сестра Матильды Локхарт. С ними же умерла и любая надежда на мир и доверие между техасцами и команчами-пенатека. В последующие месяцы обе стороны глядели друг на друга через стену ненависти, куда более высокую и прочную, чем известняковые стены Сан-Антонио. Теперь команчи стали совершать набеги не ради забавы, не ради добычи и даже не ради обороны. Они жаждали крови.

Разбивая деревянной мотыгой комья сухой каменистой серой почвы, Гонсалес понимал, что ему не следовало выходить в поле. Он знал, что по холмам вокруг Сан-Антонио рассеяны отряды команчей, которые в ярости были готовы убить, бесцельно и беспощадно, любого беззащитного глупца. Но со дня бойни в здании суда прошло уже два месяца. Одной из белых пленниц удалось избежать гибели от рук команчей и пробраться в Сан-Антонио. Так горожане узнали об обугленных телах, усеявших холмы вдоль реки, но они не могли добраться туда, чтобы похоронить погибших. Не смогли они и заставить себя подвергнуть той же участи индейцев, оказавшихся в их руках. Не желая убивать заложников, военные позволили разобрать их по домам Сан-Антонио, чтобы сделать из женщин прислугу. Но женщины и дети команчей поодиночке ускользали из города и возвращались к своим племенам.

Была весна и уже близилось лето. Гонсалес понимал, что если не засеять поле, то и собирать будет нечего, и тогда вся семья будет голодать. За услуги переводчика правительство с ним до сих пор не расплатилось. Если он засеет поле сейчас, осенью у жены и детей хотя бы будет еда и что-нибудь на продажу. Если, конечно, команчи дадут им собрать урожай.

Жена и дети Гонсалеса укрывались в городе. Без них однокомнатный хакаль — хижина из кривых можжевеловых ветвей — казался совсем заброшенным. В окне без стекол чуть колыхалась драная выцветшая занавеска. Деревянная ставня, висевшая на одной петле, постукивала на ветру. Внезапно Гонсалес услышал другой звук: топот копыт донесся раньше, чем над гребнем холма, словно из-под земли, выросли наконечники копий. За ними показались головы воинов и их лошадей. Гонсалес обернулся и с мотыгой наперевес приготовился к бою.

Тем вечером он не вернулся к семье, а наутро вооруженный отряд мексиканцев вышел из города, чтобы привезти то, что осталось от его тела.

Он стал последним погибшим на этой территории. Пенате-ка покинули холмистую местность, по которой странствовали две сотни лет. Жители Сан-Антонио вернулись к повседневной жизни, радуясь тому, что «бойня в Доме Совета», как прозвали эту резню, наконец-то завершилась. Теперь они могли похоронить обугленные тела, полуприсыпанные землей. Они были довольны, что команчи признали поражение и ушли на север. Техасцы были уверены, что больше их никто не побеспокоит.

Лагерь Пахаюки распух еще больше из-за беженцев с юга. Каждый день прибывали все новые и новые команчи с обрезанными волосами и искаженными скорбью лицами. Они были в отчаянии и боялись, что никогда не смогут заменить вождей, которых потеряли. Они потянулись к Осам, чтобы обратиться за помощью к единственному оставшемуся вождю пенатека, способному повести их в бой. Пока изможденные женщины ставили типи, мужчины направились прямиком к жилищу Бизоньей Мочи. Те, кто не вместился в типи, расселись на корточках возле входа, покуривая трубки и дожидаясь решения совета. Переговоры шли три дня, но в окончательном решении никто не сомневался с самого начала. Команчи уже готовились к войне. Им не нужно было ждать, пока Копье проедет по лагерю с официальным объявлением.

Слух незаметно расползся по лагерю, несмотря на завесу тайны, окружавшую совет. Позор и скорбь будут смыты кровью белых. Настроение в лагере стало меняться от отчаяния к мрачному воодушевлению. Непрерывно, день и ночь, били барабаны. Охотничьи отряды отправлялись каждый день и в изобилии привозили мясо. По всей деревне вырос частокол сушильных стоек. Женщины собирались возле своих типи, чиня и украшая лучшие наряды своих мужчин. Они чистили их, втирая белую глину, оставляя ее сохнуть, а затем счищая щетками. Мужчины ремонтировали свое снаряжение, и повсюду стоял едкий запах клея. Лагерь гудел от песен воинов, каждый из которых призывал своих собственных духов помочь в предстоящей битве.

Скрыть участь пленников, умерших в мучениях под полной луной в ту страшную ночь на окраине Сан-Антонио, было невозможно. Двух белых мальчиков пощадили — их семьи отказались с ними расстаться. Они и рассказали Надуа и Имени Звезды, что произошло. Надуа вернулась в свое типи, одеревенев от ужаса. Она не в силах была даже говорить о том страхе, который ее охватил, но Знахарка почти сразу это заметила:

— Что случилось, малышка?

— Двое тоси туйнапа, белых мальчишек, рассказали мне об убийстве белых пленников.

— Ты же не думаешь, что тебя тоже убьют?

— Откуда мне знать? Они ненавидят техасцев. У них есть на то причина. А я тоже из техасцев.

— Нет, малышка. Ты не из техасцев. Ты — нерм, одна из Народа. Никто не причинит тебе вреда. Никто не смотрит на тебя с ненавистью. Твоя большая семья — это Осы, а Осы — самые сильные среди пенатека. Здесь ты в безопасности.

И все же ей было тревожно ходить по лагерю, занимаясь повседневными делами. Она редко куда-то выходила без Имени Звезды или кого-то из семьи. Она не мыла волосы и втирала в них жир, чтобы они стали темнее. Она ходила опустив глаза и избегала незнакомцев. В конце концов через два дня Имени Звезды это надоело:

— Надуа, перестань всех бояться. Ты не виновата, что ты белая. И никому, кроме тебя, нет до этого дела.

— Мне кажется, что все на меня глазеют.

— Ну и что с того? На Ищущую Добра тоже глазели, помнишь? Но она же не ходила сгорбившись и уткнувшись носом в землю. Она всегда ходила с высоко поднятой головой. Ты — одна из команчей, а команчи — гордый народ. Они не вешают головы, как людоеды-нерматека. Подними голову!

Надуа вздернула подбородок, но глаза продолжали беспокойно бегать из стороны в сторону.

— Посмотри мне в глаза и скажи: «Я — нерм, одна из Народа». Говори!

— Я — нерм, одна из Народа.

— Повтори! Так, чтобы было понятно, что ты это всерьез.

— Я — нерм, одна из Народа.

— Громче!

— Я — нерм! — Окружающие обернулись в их сторону.

— Вот и веди себя как полагается.

— Хорошо, Имя Звезды. — И они под руку пошли по лагерю, как обычно, одетые совершенно одинаково.

Спустя пару часов они возвращались в лагерь с охапками хвороста, когда Надуа заметила вороного коня, осторожно идущего сквозь хаос военных приготовлений.

— Нокона! Странник! Имя Звезды, гляди! — Надуа бросила хворост и показала пальцем. — Он вернулся! Странник вернулся!

Позабыв от волнения о хворосте, она побежала ему навстречу.

— Мое сердце поет от встречи с тобой, брат мой.

Надуа смотрела на него снизу вверх, утопая в бездонных глазах. Она уже и забыла, какие они огромные и ясные. Ему уже исполнился двадцать один год, и черты лица стали еще резче. В нем ничего не осталось от того мальчишки, которым он временами казался прежде. Надуа была так рада видеть его, что ей хотелось смеяться и прыгать. Но вместо этого она шагала рядом с Мраком, поглаживая его шею. Тот приветственно прядал ушами и тихо пофыркивал.

— Я тоже рад тебя видеть. — Странник смотрел на нее так же, как и обычно, но она научилась не вздрагивать от его взгляда.

Он так осматривал всех. Во всяком случае, всех, кто имел для него значение в хорошем или плохом смысле. Надуа была рада, что вместе с Именем Звезды искупалась в реке и помыла голову. Она уже не казалась себе такой замухрышкой, как пару часов назад.

Имя Звезды нагнала их и пошла рядом с сестрой.

— Ты с нами надолго, Странник? — Имя Звезды пыталась разглядеть его из-за Надуа.

— Не знаю. Я слышал о переговорах в Сан-Антонио, и Бизонья Моча просил меня приехать. Со мной Испанец и еще несколько воинов. — Он все еще разглядывал Надуа с прежней чуть удивленной полуулыбкой.

Наконец девочке стало неловко.

— Наверное, у тебя есть важные дела, — пробормотала она, потупив взор. — А я оставила хворост. Надо вернуться за ним. Ты зайдешь потом повидаться с Рассветом?

— Пока нет. Нужно многое обсудить в совете.

— Рассвет там уже давно заседает. Домой приходит только поспать.

Надуа хотела спросить Странника, не женился ли он, но никак не решалась. Она никогда не говорила с ним о личном. Надо будет спросить Олениху — вот уж кто точно все знает. Надуа сделала шаг назад и помахала ему рукой. Потом они с Именем Звезды развернулись и медленно пошли через лагерь, обходя занятых своими делами людей. Надуа заставила себя не оборачиваться — она не хотела видеть его спину, когда он поедет своей дорогой, думая только о войне.

Но Странник не уехал. Он остановил Мрака и любовался изящной и плавной походкой Надуа. «Она наблюдала за Ищущей Добра и теперь сама стала ходить так же». Ей было тринадцать, и она была на три дюйма выше Имени Звезды, которая была годом старше. Юбка Надуа колыхалась на ходу, толстые блестящие косы до пояса раскачивались в такт шагам. Она могла поступать как ребенок, старающийся действовать по-взрослому, но внутри нее уже начинала раскрываться женщина. Странник чуть заметно улыбнулся и, слегка сдавив коленями бока Мрака, шагом направил его к типи совета. И, пока он ехал, обмениваясь любезностями с теми, кто окликал его, мысли его были не только о войне.

Странник изучал молодые лица, окружавшие костер совета. Пожалуй, Бизонья Моча мог немного утешиться тем, что он оказался прав: переговоры с белоглазыми, торги с ними всегда заканчивались одинаково. После каждой подобной встречи команчи становились слабее. За каждую полезную или красивую вещицу, привезенную белоглазыми, приходилось платить невиданную цену. «Никогда не подпускай белого к себе ближе, чем на расстояние копья, — подумал он. — И никогда не задерживайся с ним рядом дольше, чем нужно, чтобы снять скальп».

Как же молоды были эти новые военные вожди! И даже в свои двадцать шесть Бизонья Моча с взъерошенными косматыми волосами и выщипанными бровями казался моложе любого из них. Кожа у него была гладкая, как у ребенка, а черты лица — мягкие и округлые. Обычно он пытался хмурым видом скрыть женственную красоту больших черных глаз, однако ему редко это удавалось. Но Странник видел его на тропе войны: он был одним из лучших, одним из тех немногих, чьему суждению Странник доверял.

С самого утра, когда Странник вошел в типи и кивком поздоровался с Бизоньей Мочой, он молча сидел на скромном месте у входа. Он был северянином, квахади. Это была не его война. Он сочувствовал братьям, но понимал, что его племя, Антилопы, не могут оказать им почти никакой поддержки. Они считали, что лучше всего держаться от белых как можно дальше и бывать в их поселениях только с набегами. Они быстро наносили удар и растворялись в диких пустошах Столбовой равнины. Им всегда было неуютно среди холмов и рощ, не то что Лесному народу, как иногда называли пенатека.

Однако Бизонья Моча предложил великолепный план, нечто невиданное, и как раз он и был тем человеком, который мог этот план исполнить. На это стоило посмотреть, и в этом стоило поучаствовать. Теперь все мысли Странника были сосредоточены на совете. Он изучал по очереди каждого человека, оценивал его, пытаясь предсказать, как тот поведет себя в бою. Многих из этих воинов он никогда прежде не видел, и это его беспокоило. Бизоньей Моче было бы проще, если бы его поддерживали старые вожди. Но если бы их не перебили, не было бы нужды ни в совете, ни в этом плане.

Вдруг в одночасье освободилось множество важных мест — как гражданских, так и военных вождей. Странник представил себе, как во всех этих племенах те, кто желал занять место погибших вождей, меряются теперь доблестью и временем, проведенным в совете. Рассматривали всегда самых подходящих кандидатов, после чего одного из них просили занять то или иное место. Ничего официального в этом не было. Такая просьба не означала, что люди всегда будут следовать за новым вождем. Команчи делали это до тех пор, пока вождь принимал верные решения, пока его магия не начинала слишком часто подводить или пока кто-то другой не становился более успешным в набегах или охоте. Тогда прежний вождь мог обнаружить, что его мнением больше не интересуются и к его советам не прислушиваются. Большинство претендентов были рады возможности вести за собой других. Но Странник замечал на многих лицах под масками внешнего спокойствия и торжественности напряженность от сознания ответственности момента. Он это прекрасно понимал. Более того, он не доверял тем, кто не выказывал никакого напряжения, — такие люди не понимали важности того, чем занимаются. Самонадеянность была еще более опасна, чем трусость.

Чтобы принять на себя ответственность за все племя, требовались время и опыт. Когда же она буквально сваливалась на голову, вместе с ней приходило и напряжение. Его создавало осознание того, что от твоего решения зависит выживание сотен человек.

После четырех дней переговоров совет наконец стал близиться к завершению, и по кругу пошла трубка. Если человек принимал ее, это означало, что он пойдет с Бизоньей Мочой. Если отказывался, значит, он остается. Пахаюка пропустил трубку, отказавшись от затяжки. Странник не заметил облегчения на лице Бизоньей Мочи, но знал, что он доволен, — рядом с Пахаюкой было бы трудно сохранить авторитет вождя. Многие из собравшихся в типи могли слышать о Страннике благодаря его репутации, но Пахаюку все знали лично.

Должно быть, ему тоже не терпелось выступить вместе со всеми, но, как обычно, здравый смысл в нем возобладал. Тем пенатека, кто решил остаться, тоже потребуется вождь. А если остается Пахаюка, то остаются и Знахарка, и Рассвет со своим семейством. Это хорошо.

Трубка все приближалась, а Странник никак не мог решить, как следует поступить ему самому. Подняв глаза, он перехватил мимолетный взгляд Бизоньей Мочи. Вождь отвел глаза так быстро, что заметить этот взгляд мог только тот, кому он предназначался. И решение было принято. Странник принял трубку и сделал глубокую затяжку. Сжимая трубку в руках, он произнес самую короткую речь в совете:

— Я — не пенатека. Я — квахади. Но мое сердце здесь, с друзьями и родичами. Их враги — мои враги. Техасцы отобрали земли у Едоков Меда. Когда-нибудь они могут попробовать проделать это и с нами. Бизонья Моча собирается им помешать. Он хочет истребить их или выгнать с наших земель навсегда, показав мощь Народа. Я пойду с ним и помогу, насколько это в моих силах.

Бизонья Моча собирался объявить войну Республике Техас, и помощь ему не помешает.

Сотни щитов и наконечников копий поблескивали в свете полной луны. В ночном походе их сопровождали миллионы роившихся вокруг светлячков. Окрестные холмы, казалось, сами ожили и пришли в движение, будто морские рифы в водовороте рыбьих косяков. Повсюду слышались пугающе равномерный скрип кожи и глухие удары тысяч копыт. Время от времени раздавался щелчок хлыста по спине упрямого мула; ржали и фыркали кони. Тихо постукивали, волочась по камням, длинные шесты, раздавался хруст веток. Но никаких разговоров или смеха. Никаких звуков, издаваемых человеком. И никакого лязга металла. Бизонья Моча со своими воинами, числом более тысячи, двигался в основном по ночам, упорно держа путь на юг и восток. Это была настоящая армия, с которой для поддержки ехали женщины и дети. Они прошли так близко от Остина, что разведчики команчей даже останавливались на утесах, чтобы посмотреть на мерцающие костры и отблески свечей в окнах хижин.

Это поселение они обошли стороной. Здесь все еще оставалось много солдат. Бизонья Моча направлялся в более густонаселенные районы, к побережью залива и беззащитным городам, прежде не испытывавшим на себе ярости Народа. Он не собирался тратить силы и терять людей, нападая на рассыпанные вдоль границы одиночные мелкие хижины.

Бен Мак-Каллох сдвинул на затылок видавшую виды, пропитанную потом кожаную шляпу. Она не позволяла густым каштановым волосам падать ему на глаза, когда он приседал на корточки, чтобы получше разглядеть следы. Он уже пять лет служил в рейнджерах, но прежде не встречал ничего подобного. След был шириной в полмили, и земля выглядела так, будто по ней прошла целая армия, волоча за собой плуги.

— Неужели бизоны забрались так далеко на юг? — Бен поморщился.

Джон Форд был хорошим адвокатом, хорошим врачом, землемером, репортером и политиком. Когда-нибудь он станет и хорошим рейнджером, но это будет еще не скоро. Однако гримаса Бена не ускользнула от него.

— Нет, конечно же! Это индейцы! Верно?

— Верно, — ответил Мак-Каллох, изучая сломанную травинку, поднятую из отпечатка копыта. — Едут по ночам и проходили здесь дня два назад. Не думаю, что их было меньше тысячи, если я не прав, то готов сожрать их лошадей.

— Может, лучше шляпу, Бен? Она все-таки под рукой, да и посолить ее проще будет, — пошутил Форд.

— Если бы я заметил эту шляпу на пастбище, принял бы ее за коровью лепешку. — Уильям Уоллес стоял, положив руки на бедра, и разглядывал следы.

В Мак-Каллохе и Форде было по шесть футов роста, но Уоллес возвышался над ними горой. Форд, не обращая на него внимания, тоже принялся рассматривать травинку.

— Откуда ты знаешь? Ну, что они едут по ночам и все такое.

— Они прутся прямо через мескитовые кусты, вместо того чтобы их объехать. Никто не сунется в мескитовые кусты, если их можно обойти. Черт, да их даже броненосцы обходят стороной! А трава совсем завяла и начинает подсыхать. Потрогай сам. Она попала под копыто пару дней назад или около того. Посмотри на следы насекомых, пересекающие этот след. Они их оставляют по ночам. Так что индейцы прошли здесь не раньше чем сутки назад.

— Как скажешь. Хотя я все равно не понимаю, как можно во всем этом разобраться.

— Научишься, Джон.

Учение давалось нелегко и временами заканчивалось смертью. Но за последние пять лет рейнджеры многому научились у Джека Коффи Хейза. А Джек Хейз учился у команчей. Индейцы, на которых он охотился, прозвали его Эль-Дьябло, Дьявол, хотя по внешности и не скажешь. Он был пяти футов и десяти дюймов ростом и весил сто шестьдесят фунтов, да и то, если промочить его до нитки и как следует набить карманы. Это был франтоватый мужчина с густыми черными волосами и длинными ресницами. Такому щеголю, настоящему денди, больше подошло бы жаркими воскресными днями развлекать дам в гостиных приличных домов и проводить время с сигарой за игрой в покер.

Даже стрелок из него был так себе. Но он умел спокойно просчитывать шансы и действовал с исключительной дерзостью. О нем уже начинали складывать легенды. Один из его разведчиков-апачей как-то сказал своему другу: «Мы с тобой поедем в ад вместе. Капитан Джек сунется в ад в одиночку».

Хейз странствовал по всему пограничью, обучая людей следовать за ним и не слушать никого. Он не создавал армию. Он создал многие сотни армий, по одному человеку в каждой. Его рейнджеры выслеживали индейцев без устали, обнаруживая их поселения по тоскливому кружению стервятников и воронов в небе. Рейнджеры официально считались в Техасе государственной службой, но ни Хейз, ни его капитаны не носили знаков различия. Золотые галуны они называли «хреновинами», да и то лишь из вежливости. Бен Мак-Каллох был одним из первых учеников Хейза, а теперь Бен стал одним из лучших.

В поисках новых следов Бен продолжал внимательно изучать землю.

— Команчи! Не то чтобы я до этого сомневался, но хотел убедиться.

— Откуда ты знаешь?

— Вот — отпечаток ступни. Короткий и широкий. У всех команчей такие следы — квадратные, как жестянка из-под табака.

— Ты просто чудо!

— Чудо — то, что они забрались так далеко на юг и их до сих пор никто не обнаружил. Кто бы ими ни командовал, он свое дело знает.

Но Бен уже начал обдумывать следующий шаг. Преследовать индейцев и атаковать прямо сейчас — равносильно самоубийству. У него было всего десять человек. Даже если исходить из того, что с команчами ехали их семьи, а это было так, судя по бороздам от волокуш, в отряде насчитывалось не менее пяти сотен воинов. Бен знал, что его скромным силам стоило рассеяться, чтобы собрать добровольцев и предупредить тех, кто может оказаться на пути команчей.

«Господи! Неудивительно, что они в последнее время так притихли. В этой банде, похоже, собрались все окрестные команчи. Даже собак с собой взяли», — Мак-Каллох и подумать не мог, что команчи были способны собрать такой многочисленный отряд для набега. Но на этот раз он ошибался: команчи нередко целыми племенами отправлялись в тысячемильные походы для набегов на территорию Мексики. Но это было до прихода белых, которые стали более легкой и доступной добычей. Теперь в поход отправились самые большие силы Народа, когда-либо выступавшие против белых под руководством одного вождя. Мстители, ведущие войну на уничтожение. Бен мог себе представить, какое опустошение они увидят, пойдя по следам этого отряда. Да какого там отряда — армии!

«Что ж, пора за дело», — он решил попытаться собрать как можно больше людей, а когда поток подкреплений иссякнет, атаковать с теми силами, которые окажутся в его распоряжении. Выбора не было, и он даже не рассматривал возможность отказаться от атаки. Это была его работа, его образ жизни. Именно за это Республика Техас платила ему по доллару в день. Когда вообще соглашалась платить.

— Черт!

Уоллес, Мак-Каллох, Форд и три дюжины людей, которых им удалось собрать, столпились вокруг трупа. Стоявшие в задних рядах пытались разглядывать мертвеца поверх голов. Человек был застрелен и, разумеется, скальпирован. К этому зрелищу они уже привыкли. Внимание привлекли ноги убитого. Подошвы сапог были срезаны. Судя по разодранным в кровь ступням, человека заставили долго бежать по грубой поверхности. Возможно, привязав к лошади.

— Что это за люди, если они способны на такое зверство?

— Команчи, Джон. — В голосе Уоллеса проскользнули раздраженные нотки. — Изучал бы индейцев с таким же прилежанием, как и Писание, не задавал бы таких вопросов.

— Да их и изучать-то особо не надо, — сказал Мак-Каллох. — Достаточно просто время от времени натыкаться на их художества.

— Долго нам еще придется расплачиваться за ту глупость в Доме Совета… Верно, Бен? — К собравшимся подошел Ной Смитвик.

Бен кивнул и обернулся к нему.

— Ты прожил с ними три месяца, Ной. И был на том совете, когда вожди решили встретиться с головорезами Ламара. Кто у них остался из вождей?

Смитвик призадумался.

— Ну… Там был Санта-Ана, был тот сухой древний козел, Старый Филин, и еще большой толстый вождь, которого, пожалуй, ни одна лошадь не вынесет. Пахаюка! Кажется, так его звали. Кроме них, был еще только какой-то злой и самоуверенный мальчишка. Не знаю, командует ли здесь один из них или кто-то другой. Говорящий с Духами утверждал, что не все племена присутствовали на совете.

— Приберегите по одной пуле в револьверах, — бросил через плечо Бен, садясь на усталого коня.

Ему не нужно было объяснять, кому предназначалась эта пуля. Несколько человек принялись рыть могилу для убитого. Копать им приходилось много, а вот стрелять не доводилось совсем. Бен до сих пор не знал, кто командует этим походом к морю, но собирался это выяснить. Он уже дал команду по возможности изловить живого пленника для допроса. Теперь он принялся мысленно вычеркивать из списка тех, кто был убит в Сан-Антонио. Кто же остался? Эта тайна не давала ему покоя.

Каждый день рейнджеры получали новые пополнения и хоронили новых мертвецов. Вождь команчей, как бы его ни звали, построил свою армию огромным узким полумесяцем, косой, которая выкашивала все на своем пути в неумолимом движении к побережью. Жителям Виктории повезло отделаться всего пятнадцатью убитыми. Индейцы легко могли бы вырезать весь город, если бы умели приспосабливаться. Похоже, вот оно! Как бы умен ни был этот вождь, он придерживался традиционных методов: пытался провернуть старый трюк с окружением города. Традиционное кольцо, когда всадники с криками окружают своих жертв и стреляют. Против стада бизонов это, может быть, и действовало, но каменные стены панике не поддаются.

Во всяком случае, один раз он ошибся. И будет ошибаться снова. К тому же его обоз становился слишком неповоротливым. Они угнали, наверное, пару тысяч лошадей и мулов — одни только мексиканские торговцы в Виктории лишились пяти сотен. Если прибавить сюда еще и тех животных, которых они привели с собой, то на прокорм всего табуна требовалась прорва фуража. И двигаться такая колонна будет медленно.

Они направлялись к Линивилю, городку на побережье, и никто не мог помешать им взять город штурмом. Там не было ни укреплений, ни даже крепких зданий, в которых могли бы укрыться защитники. Там были лишь жилища и склады порта, удовлетворявшего потребности Сан-Антонио во всяких безделицах.

Бизонья Моча спокойно провел свою армию через холмы в чужую болотистую местность у побережья. Они тихо двигались под тенистым полотом дубов со свисавшими завесами серебристого испанского мха. Команчи собирали мох. Женщины набивали им седла, а мужчины сушили на трут для трубок. Все вокруг постоянно чесались — крошечные красные жучки, гнездившиеся во мху, забирались под одежду и вгрызались в кожу.

Одну из собак сожрал аллигатор. Несколько человек слегли с малярией, и их пришлось отправить обратно. Но в остальном ничто не мешало походу и грабежу. В стычках не погиб ни один человек.

По мере приближения к берегу земля становилась ровнее, и все чаще ее пересекали реки и ручьи с мангровыми зарослями по берегам. Дубы уменьшились в размерах и стали перемежаться с высокими тонкими пальмами. Из-за постоянно дувших с залива ветров все деревья были наклонены в противоположную от моря сторону.

Плоская низина, кустистые заросли дубков и пальметто, небо и город в отдалении — все вокруг казалось выбеленным, полинялым. Бледный пляж, плавным изгибом тянувшийся вдоль голубой воды, лениво лизали невысокие волны. Висевшее над головой белое августовское солнце, казалось, пыталось окрасить все вокруг в такой же белесый цвет. «Даже людей», — подумал Странник, утирая пот со лба. Он чувствовал, как зной, словно пламя костра, постепенно поджаривает его спину.

Только воды залива отказывались терять цвет и переливались ослепительной синевой, разительно отличаясь от земли и неба.

Странник сидел рядом с Бизоньей Мочой на пригорке неподалеку от техасского деревянного городишки. Это была самая высокая точка в округе. Отсюда они видели женщин, стоящих на песке у подножия пригорка. Они размахивали руками, улюлюкая и призывая воинов принести им скальпы и подарки. Воины, одетые в лучшие одежды, построились боевым клином, их лошади беспокойно перебирали копытами под палящим солнцем. Все смотрели на Бизонью Мочу в ожидании сигнала.

Наблюдая за молодым вождем, Странник пытался понять, когда тот начал меняться. Наверное, еще до того, как две недели назад они покинули основной лагерь. Всеобщее поклонение могло вскружить голову кому угодно. Целый день воины отряда гордо разъезжали по огромному лагерю в колонне по два, распевая боевую песнь. Вдоль их пути выстроились женщины, протягивавшие им части одежды на удачу и обещавшие теплую постель по возвращении. Празднество тянулось больше недели. Народ восхвалял Бизонью Мочу, куда бы тот ни пошел. Он был их мстителем, их оружием, призванным вернуть былую славу. Они считали его непобедимым. А теперь он и сам в это уверовал.

Верить в то, что чья-то магия достаточно сильна, чтобы сделать его неуязвимым, было делом обычным. Но вот считать, что она способна сделать неуязвимыми целую тысячу человек, значило возлагать на своих духов слишком тяжкое бремя. Тянулись дни, мили, Народ грабил и убивал, брал пленных и беспрепятственно двигался к Большой Воде, и Бизонья Моча становился все более заносчивым. Он стал враждебно воспринимать предложения и критику своих помощников.

Теперь Бизонья Моча поднял щит, а другой рукой взялся за сигнальный свисток, подвешенный на ремне к искусно изготовленному костяному нагруднику. Свисток был сделан из орлиной кости, раскрашен и декорирован длинной бисерной подвеской, отделанной пушистыми перьями с орлиной груди. Вождь пронзительно свистнул, издав звук, похожий на клекот орла, и одновременно качнул щитом. Воины с боевым кличем погнали коней вперед, и клин, раскрывшись, подобно крыльям, устремился к городу.

Странник и Бизонья Моча гнали лошадей вслед за воинами, которые направлялись к ближайшему зданию на окраине селения. У дверей таможни стоял один-единственный человек с ружьем. Он успел выстрелить всего раз, после чего воины налетели на него, и он рухнул как подкошенный. Топча его, всадники спрыгивали с лошадей и пытались всей толпой вломиться в дверь.

Первым обратно вышел Жесточайший, продираясь сквозь тех, кто все еще пытался забраться внутрь. За ним следовали его приятели — Тощий Урод и Ищущий Жену. Они волокли отчаянно молотившую ногами и визжащую женщину туда, где было больше пространства для маневра. В самом здании таможни творился кромешный ад. Воины разбивали каждый сундук и опустошали каждый ящик. Но, обнаружив только бумаги, они принялись крушить и разбрасывать повсюду мебель. Бизонья Моча сказал, что именно отсюда в Техас попадали товары белых, и обещал богатую добычу. А они не нашли ничего, кроме бумаги!

Те, кто так и не смог войти внутрь, ждали, пока Тощий Урод закончит раздевать женщину. У многих из них никогда еще не было белой женщины, а город может и подождать, пока они покончат со своими делами. К тому же она казалась прекрасной по любым стандартам красоты: с волосами, подобными солнцу, с почти такой же пышной, как у женщин Народа, фигурой, но с осиной талией.

— Поглядим, на что она похожа без всей этой одежды!

— Поживее!

Тощий Урод, не обращая на них внимания, тянул за неподатливую блузку, пока Ищущий Жену пытался разобраться в хитросплетениях крючков и петель, державших ее сзади. Жесточайший оттолкнул Тощего Урода и вытащил нож.

— Только не убивай ее, — сказал один из воинов. — Она остынет раньше, чем мы все успеем закончить.

Жесточайший сердито огляделся. Оттянув ткань подальше от тела, он сделал надрез на уровне талии. Взрезав материал спереди, между мягких грудей, он потянул за края, разрывая блузку. Женщина больше не кричала и не вырывалась. Потеряв сознание, она беспомощно повисла между Ищущим Жену и Тощим Уродом.

Они начали срывать с нее юбки. Под ситцевой юбкой оказалось несколько хлопковых нижних юбок с оборками. Толпа зашевелилась, стараясь ничего не упустить. Одни потрясали набедренными повязками и скалили зубы в предвкушении. Другие принялись натирать себя медвежьим жиром, чтобы было легче войти. Они слышали, что у белых женщин там было восхитительно туго, но сухо. Конечно, о сухости не будет и речи после того, как ею попользуются несколько воинов, но подготовиться никогда не помешает.

Снова ткань! Жесточайший рванул сильными костлявыми пальцами льняную шемизетку и остановился, озадаченно разглядывая висевшую между двумя его приятелями женщину. В середине августа на жарком побережье Техаса миссис Уотс была надежно затянута в корсет из китового уса. Жесточайший протянул руку и принялся дергать за пряжки, ремни, завязки, крючки и петли… С досады он даже попытался срезать корсет, но его нож лишь скользил по обтянутым тканью костяным полоскам.

Странник подскакал чуть раньше Бизоньей Мочи и направился к другим домам. Ему было интересно — действительно ли именно отсюда белые люди получали свое добро? Бизонья Моча был не в духе. Он знал, что Мрак быстрее его собственного боевого коня, но никак не мог с этим смириться. Он так резко осадил своего коня, что тот встал на дыбы, осыпав воинов песком и мелкими камнями.

— Оставьте эту женщину! — Он едва не визжал от злости. — Отпустите! Бросьте ее! Мы пришли драться, а не трахаться!

Жесточайший обернулся и сердито посмотрел на него, не выпуская из руки завязок корсета.

— Я уйду, когда закончу, — бросил он с тихой угрозой в голосе.

— Что ж, оставайся. Но остальные получат добычу, пока ты теряешь время с этой женщиной!

Он развернул коня и галопом помчался к центру Линнвиля. Остальные побежали к своим коням, вскочили на них и с гиканьем и криками последовали за вождем. Тощий Урод, Жесточайший и Ищущий Жену взвалили миссис Уотс в ее доспехах на спину ее собственной лошади, привязали и припустили за остальными.

Когда Странник с первой волной воинов ворвался в Линн-виль, горожане бросились бежать в противоположную сторону. Добежав до берега, они сталкивали на воду все, что могло плавать. Из-за миссис Уотс и ее корсета налетчики лишились своего главного преимущества — внезапности. Обманутые в своих ожиданиях, воины бегали по берегу, кричали и стреляли из ружей по перегруженным лодкам, покачивавшимся на волнах. Жители Линнвиля отвечали им оскорбительными криками.

Странник легким галопом скакал мимо причалов с наваленными на них кипами и мешками, бочками и бочонками, аккуратными штабелями свежей смолистой древесины. В горячем воздухе стоял крепкий запах просмоленных канатов, хлопка и джута. Некоторые воины уже начали взламывать бочонки и бочки, разбрасывая муку и зерно, кофе и рулоны тканей. Странник остановил Мрака возле одного из потемневших от непогоды зданий неподалеку от причалов.

Самой крепкой частью здания была двойная дверь из шестидюймовых дубовых досок, закрытая на огромный засов, удерживаемый на месте тяжелым замком и цепью. Странник толкнул дверь одной рукой и понял, что так ему никогда не войти. Обойдя здание сзади, он вытащил из петли на подпруге свой топор. Доски задней стены были достаточно хлипкими, чтобы при желании выбить их плечом, но из-за жары пришлось снять рубашку, а вытаскивать из тела занозы ему очень не хотелось.

Вскоре к нему присоединились другие и принялись помогать ударами ножей, топоров и ног, пока образовавшееся отверстие не стало таким большим, что внутрь мог бы въехать даже всадник. Солнечный свет, ударивший в дыру, играл на высоких, до потолка, грудах товаров. В первом же ящике, который взломал Странник, оказались новенькие капсюльные казнозарядные карабины. Он издал торжествующий клич, позабыв обо всем на свете при виде блестящих полированных стволов. Он раздал оружие остальным воинам, оставив три карабина себе. Странник принялся взламывать ящик за ящиком в поисках пороха, свинца, форм для литья пуль, металла и ножей. Наконец в штабеле ящиков рядом с карабинами он обнаружил кое-что получше — бумажные патроны. Они были новой конструкции, но он сразу понял, что это такое. В каждой упаковке лежало по десять патронов и двенадцать капсюлей. А в каждом из сосновых ящиков таких упаковок было сто. Он осторожно сложил их рядом с карабинами и принялся навьючивать на Мрака.

К этому времени подоспел остальной отряд, и над горячим песком улиц эхо разнесло торжествующие крики и звуки разрушений. Воины рвали тюки с хлопком, сложенные возле причалов, и разбрасывали его, пока улицы не стали выглядеть так, будто среди августовской жары выпал снег. Вскоре Линнвиль весь был усыпан обломками ящиков и битым фарфором, кругом валялись всевозможные товары и куски тканей.

Бизонья Моча отправил недовольного Тощего Урода туда, где остались та женщина и мальчишки с вьючными животными. В теории Тощий Урод должен был получить справедливую долю добычи, но он понимал, что сегодня обычный порядок может не действовать и каждый сам за себя. Он отчаянно понукал коня, стараясь выполнить поручение и вернуться поскорее.

Воины принялись плясать на улицах, похваляясь обновками. Они красовались в цилиндрах и сюртуках, лентах, женских шляпках и шелковых шарфах. Воздух гудел от их криков, смеха и мычания скота, на котором налетчики испытывали новые ружья. Они скакали вокруг топчущихся стад, стреляя по ним, будто в тире. Прижимая к груди блестящую новомодную латунную плевательницу, к Страннику нетвердым шагом подошел Испанец. Он поднял сосуд, предлагая приятелю отведать его содержимое, — он где-то нашел бочку с виски.

Странник понюхал и скривился:

— Ты же знаешь, что эта штука делает с тобой, Испанец!

— Конечно! Потому я ее и пью. Если бы она не делала ничего, я бы мог хоть скунсовой мочи напиться. — Испанец рассмеялся собственной шутке, расплескав часть виски через гнутые края плевательницы. — Гляди! — Он кивнул в сторону берега, продолжая прижимать к себе обеими руками драгоценный виски:

Покинув тонущую долбленку, одинокий седовласый мужчина брел к берегу. Судья Хейз держал над головой ржавый мушкет времен Джорджа Вашингтона и орал на бежавших к нему воинов.

— Грязные свиньи! Сукины дети! Ублюдочное отродье Сатаны! — Голос его становился все пронзительнее, но команчи не обращали на него внимания. — Слизняки! Не смейте трогать моих коров!

Он сумел произвести впечатление на Испанца.

— Должно быть, его защищают очень сильные духи.

— Или он спятил. — Странник продолжал методично рыться в ящиках, вытащенных на солнце.

— В любом случае это святой человек, — сказав это, Испанец отправился к берегу, чтобы взглянуть на храбреца поближе.

Прочие, похоже, были о судье Хейзе того же мнения. Никто даже пальцем его не тронул. Они вертелись вокруг старика, не прекращая стрелять по людям, изнывавшим от жары в лодках.

Наконец старик моргнул, словно очнувшись от глубокого сна, и огляделся. Он стоял один на голом пляже, окруженный полчищами кровожадных пьяных команчей и вооруженный лишь сломанным ружьем. Судья Хейз начал робко отступать в воду к ялику, который подошел за ним поближе. Когда друзья втащили его на борт, ноги судьи подкосились, и он повалился в стоялую грязную воду, заполнившую днище.

— Вот дьявол! Хейз, ты бы хоть немного виски прихватил, раз уж все равно ходил на берег!

— Похоже, день будет долгим и сухим.

— Что это на тебя нашло, что ты решил в одиночку расправиться со всеми команчами разом?

К судье Хейзу наконец вернулся голос.

— Я разозлился, — смиренно ответил он.

— Разозлился? Да ты был готов жевать железо и испражняться гвоздями!

— Как думаешь, у доктора в саквояже найдется что-нибудь от ожогов?

— Может быть, дамы пожертвуют часть своих нижних юбок на навесы от солнца?

— Отличная идея!

Поругиваясь и посмеиваясь, мужчины налегли на весла, уводя неповоротливый ялик, сидевший в воде почти по самый борт, за пределы досягаемости луков и ружей.

На берегу Странник видел, что обычной дележки добычи не будет. Пока остальные праздновали, он навьючивал на животных то, что собирался забрать с собой. Он взял кофе для себя, Рассвета и Пахаюки — они все полюбили этот напиток. Здесь же были ножи и металлические обручи от бочек, из которых можно было делать наконечники для стрел, несколько отрезов тканей, большой серебряный половник, ленты и тесьма для женщин — Ищущей Добра, Заслоняющей Солнце, Серебряной Капели, Разбирающей Дом и Черной Птицы. Прихватил он с собой и белый эмалированный ночной горшок, в который сложил мелкие предметы одежды, швейные принадлежности, скобяные изделия и подарки для Имени Звезды и Потока. Потом Странник нагрузил еще пять мулов подарками для семьи и друзей-квахади. В основном — оружием и боеприпасами. Последним он тщательно завернул в отрез мягкой шерстяной ткани подарок для Надуа. Это была испанская уздечка из тисненой кожи, богато украшенная чеканными серебряными дисками, колокольчиками и кистями из шелкового шнура. Потом он отправился искать Бизонью Мочу.

Вождя он нашел разъезжающим среди пьяниц и уговаривающим их поскорее закончить сборы, чтобы уйти до заката. Но все было без толку. Воины плясали вокруг ревущего пламени, несмотря на летний зной. Женщины, забив скот, тушили мясо в самой популярной посуде — больших белых ночных горшках, ставя их прямо на огонь, где те тут же чернели от копоти. Костры были сложены из обломков ящиков и мебели из разграбленных домов.

Почти каждый, одурев от внезапно свалившегося богатства и глупой воды белых, был увешан новыми украшениями.

Странник подъехал к Бизоньей Моче, который был одним из тех немногих, кто отказывался носить что бы то ни было принадлежавшее белоглазым.

— Пора уходить.

— Вижу. — Бизонья Моча понимал и то, что он утратил контроль над воинами, хотя и пытался изо всех сил это скрыть.

— Поедем на юг и запад мимо поселений белых? Там нас некому будет остановить.

— Нет. Это слишком долго. Пойдем прямо домой тем же путем, каким пришли.

Почувствовав, что Странник не согласен, Бизонья Моча крикнул:

— Нас некому останавливать! Техасцы сбежали! Мы для них слишком сильны!

— Они могут подстерегать нас в засаде на обратном пути.

— Пусть попробуют! — рявкнул Бизонья Моча, будто загнанная в угол рысь, и его детское лицо перекосилось от злости. — Я буду только рад. Они трусливы. Ни разу они не вступили с нами в бой. Мое копье жаждет их крови. Пусть дерутся с нами. Я хочу боя!

— Глупая вода свела воинов с ума. Они могут отказаться следовать за тобой.

— Они последуют за мной. А если кто-то и не пойдет, так и быть. Все равно останется достаточно воинов, чтобы позаботиться о жалких техасцах. Мы их победили. Мы научили их не считать нас слабаками. Нужно только вернуться домой, раздать подарки и отпраздновать. Об этой победе мы будем вспоминать еще долгие годы.

«Да уж, — подумал Странник, глядя на еле державшихся на ногах воинов. Кто-то из них пел, кого-то тошнило, кто-то упал и не мог подняться. — Виски победил победителей». Ему вдруг стало одиноко. Очень не хватало рядом погибшего друга. Тот тоже презирал виски. Вдвоем было бы уже не так тоскливо.

Спиртное изменяло до неузнаваемости тех, кого Странник неплохо знал. Впрочем, здесь знакомых было мало. Он двинулся через разгромленный город, объезжая валяющиеся тела и пылающие костры, выглядывая хоть кого-нибудь, кто согласился бы отправиться с ним домой кружным путем. В проезде между двумя складами, недалеко от берега, он нашел Глубокую Воду. Тот с угрюмым выражением на покрытом оспинами лице жевал полупрожаренный кусок мяса. На нем не было ничего из одежды белых, а на запасных мулах было нагружено только то, что он привез с собой, если не считать нового ружья. Он свято соблюдал клятву касаться только тех вещей белых, которые можно было использовать против них.

— Глубокая Вода!

Юноша обернулся и пристально посмотрел на него.

— Пора уезжать.

— Скажи это тем дуракам, — фыркнул тот в ответ. — Они все хибипа, пьяные.

— Проще помочиться против ветра, чем о чем-то с ними разговаривать. Едем со мной! Великий вождь собирается вести тысячу человек и три тысячи животных, нагруженных добычей, напрямик через земли врагов.

— Хочешь сказать, через земли пенатека?

— Это больше не земли пенатека, Глубокая Вода. Что бы там не говорил Бизонья Моча, там еще остаются техасцы. Возможно, они будут нас поджидать. Я возвращаюсь через Мексику. Едешь со мной или нет?

— Хорошо. — Глубокая Вода обернулся и крикнул в окно ближайшего склада. — Поток!

Одиннадцатилетний брат Имени Звезды выбрался наружу и с улыбкой предстал перед Странником. На нем была пара мальчишечьих штанов из плотного серого холста с вырезанным седалищем. Круглые ягодицы сияли в вырезе, словно полная луна из-за облаков. Он повязал вокруг шеи зеленый шелковый платок и обернул косы лентами из белого кружева.

— Что ты здесь делаешь?

— Он убежал из дома и последовал за нами, — ответил за мальчика Глубокая Вода. — Я укрывал его, чтобы ты не отправил мальца домой.

— Седлай коня, Поток. Мы уезжаем.

— Но остальные еще не готовы.

— Мы с ними не поедем. Мы едем длинной дорогой, на юг через Мексику и по старой тропе через пустыню, а только потом домой. Ты поможешь управиться с запасными лошадями и мулами.

— Эта дорога займет целую вечность. У меня подарки для мамы, Имени Звезды и Рассвета. Я хочу попасть домой.

— Поток, седлай коня! Я не собираюсь тратить время на уговоры.

— Нет! Я остаюсь с Бизоньей Мочой. И даже не пытайся заставить меня ехать с тобой! — Поток чуть согнул ноги, приготовившись бежать.

— Делай что хочешь. Было бы глупо силой заставлять такого могучего воина, — усмехнулся Странник. — Передай Пахаюке, что мы когда-нибудь приедем. А тем временем в Мексике мы можем угнать лошадей.

Он заметил, как в проулке, нетвердо держась на ногах, возникла знакомая фигура.

— Испанец, собирай животных. Мы уезжаем.

— Я еще не закончил праздновать. — Испанец где-то потерял свою плевательницу и теперь пил виски из старой пороховницы. Его косы расплелись, и волосы торчали во все стороны, как будто в него ударила молния. Рвотная масса растеклась по груди и засохла зловонной коркой, напоминавшей лаву.

Глубокая Вода обернулся к Страннику и тихо произнес:

— Нам не помешает его помощь с лошадьми. Я знаю одно средство от виски. Надо только притащить его к воде.

Странник кивнул:

— Я тоже знаю это средство.

Они соскочили с коней и набросились на пьяного воина. Вдвоем они поволокли его за угол и через песчаный пляж. Упиравшийся пятками Испанец оставлял за собой на песке две глубокие борозды. Они швырнули его в воду и не давали поднять голову, пока Испанец не перестал сопротивляться. Тогда его вытащили и бросили на песок. Он приподнялся на четвереньки, и его тут же вырвало, в основном виски и морской водой. Он встал покачиваясь и, едва не упав при этом, отряхнулся по-собачьи так, что брызги воды с его спутанных волос полетели во все стороны. После этого они втроем отобрали свою долю угнанных животных и уехали. Испанец еле держался в седле и жалобно постанывал.

Странник обернулся к Глубокой Воде с широкой улыбкой:

— После такого набега будет о чем вспомнить!

Глубокая Вода улыбнулся в ответ, и от озорного блеска в глазах его изуродованное оспой лицо засветилось:

— Это точно!

Их отъезда не заметил никто, кроме Потока. Мальчик помахал им рукой, а потом повернулся и побежал праздновать дальше.

Бен Мак-Каллох был доволен: вождь совершил ромовую ошибку. Быть может, это была самоуверенность или высокомерный вызов, перчатка, брошенная техасцам. Бен сомневался, что этот поступок вызван простой глупостью. Но это не имело значения. Команчи отправились домой кратчайшим путем, следуя на север вдоль Колорадо.

Стоило ему увидеть, в каком направлении двинулись индейцы, как он понял, где нужно устроить засаду. Он разослал гонцов во всех направлениях с указанием собрать всех, кто способен держать в руках оружие, в густых зарослях вдоль ручья Плам-Крик возле Остина. Войску команчей придется пройти через Великую Прерию — открытую равнину неподалеку от ручья. Там они будут беззащитны.

— Со всем этим хламом им никогда не вернуться домой.

Бен оглядывал рулоны тканей, разбросанные вдоль тропы.

Мулы команчей уже начали уставать, и индейцы бросали их, преследуемые рейнджерами, не дававшими покоя арьергарду индейского войска. Люди Мак-Каллоха вели преследование уже три дня и тоже теряли лошадей. Время от времени то один, то другой еле успевал соскочить с падающего коня, который начинал биться в конвульсиях, тяжело дыша, а потом, закатив глаза, умирал.

Билл Уоллес пнул один из помятых эмалированных ночных горшков, и тот с лязгом покатился по склону холма, пока не исчез в зарослях можжевельника.

— Бен, они не разделились и не разбежались по кустам, как обычно. Никак не хотят расставаться с награбленным. Будь их командир поумнее, он бы уже давно побросал все это барахло и дал деру.

— Он еще не совсем спятил. Ты бы рискнул приказать пяти сотням опьяневших от крови и виски воинов-команчей выбросить самую большую добычу в их жизни?

— Я понял, к чему ты клонишь.

— Троянский конь наоборот.

— Что ты сказал, Форд?

— Троянский конь наоборот, — повторил Форд. — Вместо того чтобы поднести роковой дар городу, они увезли его сами.

— А вот кони бы нам не помешали. Хоть троянские, хоть какие другие. Мы уже немало их потеряли. — Уоллес отправился за своим скакуном.

Отряд, следовавший за Беном Мак-Каллохом и его крошечным патрулем рейнджеров, постепенно разрастался. Одних только разгневанных жителей Виктории набралось семьдесят человек. Вдоль всего маршрута армии команчей собирались, разрастались и объединялись небольшие отряды рейнджеров, ополченцев и добровольцев. Еще больше народу стекалось с холмов вокруг небольшого прозрачного ручья, укрытого в тени деревьев и носившего название Плам-Крик.

Бивак техасцев среди холмов больше походил на свалку, чем на военный лагерь. Здесь были самодельные палатки из жестких черных листов гуттаперчи и старых одеял, а также навесы из шестов и веток. Все вокруг было усыпано перьями, кроличьими шкурками и обглоданными костями. Тут же валялись тряпичные пыжи от дульнозарядных ружей и обрывки бумаги от патронов тех, кому посчастливилось иметь их при себе. Большинству приходилось готовить боеприпасы прямо в поле. Запах нагретого свинца тяжелой тучей висел над лагерем.

Ной Смитвик подошел к группе людей, сидевших вокруг костра.

— Чем заняты, парни?

— Треплемся понемногу, кэб. Гадаем, чем закончится все это веселье. — Среди сидящих оказался Джон Форд, прекрасно имитировавший их акцент. — Ребята притащились сюда аж из Сан-Августина.

Форд сидел, удобно опершись на свою сумку. В руке у него была самодельная сковорода для обжарки кофе, представлявшая собой стальную банку с ручкой из длинного металлического шомпола. Над костром, перебивая вонь расплавленного свинца, разносился аромат жарящихся зерен.

— Не выпьешь с нами кофе, Ной? Будет готов через час-другой, надо еще перемолоть.

— Через час-другой должен быть готов не только кофе, Джон. У нас скоро начнется заварушка.

— Отлично! Обожаю заварушки! — Руф Перри оставил рейнджеров ради земледелия, но тревожные времена вынудили его вернуться.

Он чинил мокасины с помощью «ремешка» — кожаного шнура, который носил в мешочке с пулями.

— Слушай, Ной, ты целый сезон прожил с команчами. Как им удается все время ходить в целых мокасинах?

— Они женятся сразу на трех или четырех женщинах, которые постоянно чинят им обувь.

— По мне так неплохо, — ответил Руф. — Не знаю, правда, понравится ли мне индианка. Говорят, от них пахнет.

— Пахнёт?! — Ной Смитвик закатил глаза под кустистыми рыжими бровями. — Боже! Конечно, пахнет! Точь-в-точь как копченый окорок! Вкуснее ничего в жизни не бывает!

— Ты это об окороке или о скво, Ной?

— Ну это как посмотреть.

— Посмотреть на что?

— На то, что ты ел в последний раз. — Он увернулся от комка промасленной ветоши, брошенного Фордом.

— Не возражаете, если я проверю ваше оружие, парни? Так распорядился Мак-Каллох, — извиняющимся тоном произнес Ной.

— Я возражаю, — ответил Руф Перри. — Мы с тобой несколько лет служили вместе, Ной. Ты знаешь — я умею обращаться с оружием.

Старику Руфу было восемнадцать, и он болезненно воспринимал любые намеки на возраст, боясь, что остальные сочтут его зеленым юнцом.

— Я знаю, что умеешь, Руф. А вот многие из новичков умудряются сначала загнать в ствол пулю и только потом засыпать порох.

— А многие таскают оружие заряженным и со взведенным курком. А потом сносят себе башку, стоя перед стволом и пытаясь вытащить его из кустов. Но это же не значит, что мы все поголовно идиоты!

— Не кипятись, Руф. Я просто провожу общую проверку.

— Тогда иди проверять кого-нибудь другого. Я сам отвечаю за свое оружие и не люблю давать его в руки другим. Даже тебе, Ной.

— Ладно. Остальные — давайте свое оружие сюда по одному.

«Вот уж точно — никакой разницы между техасцем и коман-чем. Своенравные и гордые».

— Похоже, у нас гости. — Все посмотрели туда, куда показывал Форд.

Прибыла группа тонкава во главе с вождем. Пласидо стоял, согнувшись и положив ладони на колени, и ловил ртом воздух. Пот стекал ручейками по худощавому телу на словно вырубленное из камня лицо. Он вместе с четырнадцатью воинами пробежал тридцать миль. И с радостью бы пробежал еще столько же, чтобы только получить возможность убивать команчей.

— Как думаешь, где их лошади?

— Там же, где и большая часть наших, — у команчей. — Ной встал, чтобы продолжить осмотр оружия. — Парни, сможете подготовиться к бою через час?

— Будем готовы, когда скажешь, кэп. Жаль только, что кофе попить не успеем.

— Значит, встречаемся возле сливовых зарослей через час. — И Ной обычной шаркающей походкой отправился дальше.

Джон Форд обернулся к Руфу Перри:

— Не надо было тебе так сердиться. Ной и Бен имеют право проверять оружие. Нигде не встречал такого разгильдяйства, как среди тех, кому приходится каждый день полагаться на свои ружья. Я видел людей, которые выследили отряд конокрадов-команчей и атаковали, пытаясь стрелять из ржавых ружей. Даже индейцы лучше ухаживают за своим оружием, чем многие из белых.

— Мое ружье — не ржавое. Когда мы начнем атаковать, я буду готов к бою.

— В тебе я уверен, Руф. Молюсь только, чтобы и все остальные были готовы.

Бен Мак-Каллох ехал со своими людьми, выстроившимися в одну длинную линию, которая примерно в полумиле должна была сойтись с другой такой же вереницей бойцов, двигавшихся навстречу. План состоял в том, чтобы индейцы оказались между ними. Разговоров в строю почти не было. Каждый погрузился в собственные мысли. Все они казались спокойными, грозными и жесткими людьми, но Бен ощущал запах страха, исходивший от их пота. Ему и прежде достаточно часто приходилось чуять этот запах.

В лицо дул горячий ветер, словно кто-то забыл закрыть доменную печь. В волнах жара предметы на просторах прерии словно плясали под неслышную музыку. Цепочка всадников в отдалении казалась качающейся волной. Рубашка Боба промокла насквозь, пот щекотал шею и бока, стекал по коленям. Во рту пересохло, а губы слипались, стоило их сомкнуть.

Облако пыли на юге Великой Прерии все росло. Мак-Каллох внимательно всматривался в него. Пласидо и его разведчики-тонкава были согласны, что в отряде команчей не меньше пяти сотен воинов. А с ними и их семьи, и это было скверно. Единственное, что могло заставить команча дать настоящий бой, — необходимость защищать женщин и детей. Иначе воевать с ними — что слепому гоняться за птицами. Они просто рассыпались по равнине и исчезали.

В облаке пыли показались темные силуэты. Бен пригляделся и покачал головой, решив на мгновение, что он уснул и видит сон. Или галлюцинацию. Рядом с ним тихо рассмеялся Билл Уоллес.

— Вот это да! Только поглядите на эту грозу Техаса!

Бизонья Моча ехал во главе воинов, стоя на раскачивающейся спине своего коня и выкрикивая угрозы. В его косы был вплетен конский волос, тянущийся за ним на пять футов. Он потрясал копьем, которое держал в одной руке, а в другой у него был изящный черный зонтик, украшенный кружевом. Хоть он и презирал одежду белых, но пройти мимо такой защиты от солнца все же не смог. Но надо сказать, что другие были наряжены еще интереснее.

— Только поглядите на этот чертов цирк — тут тебе и клоуны, и акробаты, и кони!

— Да уж, такого балагана я в жизни не видел. Только взгляни на того, в женских панталонах!

— А мне нравится вон тот, в цилиндре, подвязанном лентами! И тот, во фраке задом наперед!

Приходилось кричать, чтобы быть услышанным сквозь стук барабанов и боевые кличи.

— Почему бы им не атаковать нас, вместо того чтобы устраивать такой балаган?

— Они всегда так делают! — крикнул Смитвик. — Они должны сначала вызвать нас на поединок. Это более мужественно.

Ной прищурился, чтобы лучше видеть в облаке пыли, которое теперь накрыло и их.

— Они отвлекают нас, чтобы прошла основная колонна! — заорал Мак-Каллох. — Прорвите внешний круг воинов и атакуйте табун. Гоните их к болоту на северо-востоке. Обратите животных в бегство, и весь отряд рассыплется!

— Но, Боже правый, только поглядите, как они ездят верхом! — восхитился Джон Форд. — Вон тот только что прополз под животом своего коня и вылез с другой стороны. А ведь лошадь несется во весь опор!

— Так умеют ездить только команчи! — крикнул в ответ Мак-Каллох и добавил уже намного более тихо: — Они чувствуют себя на конях так же привольно, как орлы на ветру.

Поток погонял мулов, когда техасцы с безумными криками устремились в атаку. Он услышал вопли, выстрелы и стук копыт. Всадники прорвали кольцо воинов и устремились прямиком к женщинам, детям и вьючным животным. Он начал задыхаться от сгустившейся пыли, пытаясь удержать животных в своей части табуна. Брыкаясь и истошно крича, теряя и рассыпая поклажу, мулы принялись метаться в поисках выхода, выпучив глаза от ужаса и обнажив зубы. Молодые погонщики пытались кричать и размахивать руками, чтобы не дать им разбежаться, но сначала вырвались одни, потом за ними последовали другие. В облаке пыли показалась фигура, которую Поток на миг принял за разгневанную Птицу Грома, хлопающую гигантскими крыльями. Это был Билл Уоллес, возвышавшийся над всеми остальными и размахивавший бизоньей шкурой, чтобы напугать животных. Его лицо было искажено от крика, а лисья шапка с торчащими ушами и развевающимся хвостом придавала ему вид получеловека-полузверя, к тому же обезумевшего.

Конь Потока ошалел и понесся с остальным табуном. Мальчик втянул ноги на его спину, чтобы не быть раздавленным мулами, на бегу терявшими поклажу и врезавшимися в бока друг друга. Мечущиеся животные разбрасывали награбленное во все стороны. Поток между ними был так тесно зажат, что даже земли было не видно. Оставалось только вцепиться в гриву коня и надеяться, что под ногами не окажется ям или трещин. Он понятия не имел об окружающей местности, пока далеко впереди не начали падать первые мулы. Они оказались загнаны в ту самую трясину, о которой говорил Бен Мак-Каллох.

Животные падали, молотя копытами и крича, а напиравшие сзади налетали на них сверху или пытались вскарабкаться по их спинам. Визжали под копытами женщины и дети, чьи лошади тоже были втянуты в общую свалку. Остановиться Поток никак не мог, поэтому приготовился прыгать. Он отчетливо видел сотни упавших животных, пытавшихся подняться, бьющих копытами и встающих на дыбы, возвышаясь над колышущимся морем спин. Их головы покачивались из стороны в сторону некоторое время, а потом вновь опускались.

Почувствовав первую же заминку в галопе своего коня, Поток прыгнул. Его нога скользнула по покатой спине соседнего мула, и он оперся рукой о потную шею животного, чтобы удержать равновесие. Не раздумывая, он прыгал со спины на спину в этом живом море, уворачиваясь от взлетающих в воздух копыт, от чьей-то руки, отчаянно пытающейся за что-нибудь ухватиться. Обеими руками он подтягивался, чтобы перебраться через громоздкие вьюки и раскачивающиеся тела, словно полз во время землетрясения по усыпанному камнями крутому склону горы. Он действовал на уровне инстинктов, нащупывая ногами опору и удерживая равновесие. Вся его жизнь, годы игры и обучения натренировали его мышцы, глаза и нервы работать слаженно. Ему не было дела до хруста костей, лязга металла, криков или выстрелов, раздававшихся вокруг. Он видел только то место, на которое в следующий миг опустится его нога, слышал только, как пульсирует кровь в висках, и чувствовал лишь скольжение кожи, мускулов и шерсти животных под ногами и руками.

Добравшись до последнего из павших животных, он спрыгнул на землю и бросился бежать, надеясь укрыться в зарослях сливы. Но добежать он не успел — пара жилистых рук подхватила его, впившись костлявыми пальцами в подмышки, и забросила на спину коня. Он обернулся, чтобы дать бой незнакомцу, и увидел лицо Жесточайшего. Оно было мрачно и ужасно раскрашено, но Поток в жизни не видел ничего более успокаивающего и прекрасного. Тяжело дыша, мальчик лег на шею коня и сжал колени, чтобы не упасть. Словно до этого тело намеренно задерживало передачу увиденного от глаз к мозгу, в его сознании внезапно пронеслись все ужасы бегства через море бьющихся в истерике мулов. Он увидел лица людей, придавленных животными и в муках смотревших, как он прыгает над ними. Адреналин схлынул, и колени мальчика задрожали.

Жесточайший направил коня в густые заросли на краю Великой Прерии, отчаянно подгоняя хлыстом животное, не желавшее бросаться в переплетение усеянных шипами ветвей. Проскочив заросли насквозь, они спустились по крутому склону заросшего оврага, и звуки боя постепенно стихли. У Жесточайшего не было семьи, требовавшей защиты, поэтому он не тратил времени на безнадежный бой. Они проехали еще милю или две по дну оврага, время от времени останавливаясь, чтобы переждать, пока белые проедут над ними по его краю. Наконец Жесточайший остановился и прислушался. Потом крикнул по-совиному и, уловив далекий отклик, впервые заговорил:

— Тощий Урод.

Они направились на звук и обнаружили Тощего Урода, Ищущего Жену и их пленницу, миссис Уотс, связанную по рукам и ногам, с кляпом во рту и по-прежнему обнаженную, если не считать корсета. Жесточайший был совершенно спокоен, и именно в таком состоянии он был страшнее всего. Говорил он так, словно вел обычную беседу:

— Вы все еще таскаете с собой эту обузу? Зачем?

Вид у Тощего Урода был вызывающий.

— Она красива. За нее дадут много лошадей. Хочу оставить ее своей рабыней.

— Она сгорит дотла под солнцем, пока ты довезешь ее до дома.

Кожа миссис Уотс уже покраснела и начала шелушиться. Испуганные голубые глаза смотрели на них поверх кожаной полоски, туго стягивавшей рот.

— Я ее укрою.

Тощий Урод заколебался. Он нуждался в вожде настолько, насколько в нем вообще мог нуждаться команч, и такой вождь был перед ним.

— У нас тут есть воин, которому нужна лошадь, — сказал Жесточайший, и сидевший перед ним Поток выпрямился.

— Она моя.

— Значит, у тебя есзъ право избавиться от нее, как ты того пожелаешь. Хочешь перед этим взять ее прямо здесь? Мы можем немного подождать. — Со стороны Жесточайшего это было огромное одолжение.

Тощий Урод был зол и напугай одновременно.

— Я никак не могу ее размотать. Пытался сделать это вчера во время привалов, но они были слишком короткими, чтобы взяться за дело как следует.

— Значит, она бесполезна, а времени у нас мало. Эта лошадь нам нужна.

Жесточайший нагнулся и развязал веревки, удерживавшие пленницу на лошади. Обутой в мокасин ногой он столкнул ее на землю. Двое других воинов спешились и помогли ему привязать ее к ближайшему дереву. Поток с любопытством наблюдал, как миссис Уотс изворачивалась и отбивалась, истекая слезами, которые впитывал кожаный кляп. Мужчины отошли футов на семьдесят пять и положили стрелы на тетиву.

— Посмотрим, кто попадет в сердце. — Жесточайший выстрелил первым, и его прицел был безупречен.

Другие две стрелы расщепили его стрелу.

— Это было проще простого, — окликнул их Поток. — Надо было отойти подальше.

Подбородок женщины уткнулся в грудь, и она безжизненно повисла.

— Поток, залезай на лошадь! Живо! — Вдали послышался стук копыт, и они втроем побежали к коням, оставив миссис Уотс висеть привязанной к дереву возле тропы.

Она уже очнулась и была на грани истерики, когда на нее наткнулся отряд Ноя Смитвика. Стрела глубоко вонзилась в корсет, но угодила в прочный китовый ус, и рана оказалась незначительной. Ей повезло. Команчи рассеялись и обратились в бегство, избавляясь от всего, что могло их задержать. Весь их путь был усеян телами пленников — черных и белых, женщин и детей.

Разговоры в отряде Смитвика давно смолкли. Его люди мрачно ехали вперед, останавливаясь время от времени, чтобы вырыть очередную могилу. Последняя была совсем крошечной — для младенца, которому размозжили голову о ствол дерева. Погоня превратилась в охоту на опасного зверя.

— Погодите. Мне надо отлить. — Иезекииль Смит истратил весь порох и теперь был вооружен трофейным копьем, тонкое древко которого в огромных руках походило на соломинку.

Он отошел по протоптанной тропинке в кусты.

— Уединяться-то зачем, Зик? Делай дело там, где стоишь! Люди устали, и нервы у всех были на взводе. Но они были благодарны даже за такую короткую передышку. Услышав шорох и возню, все навели ружья в том направлении, куда ушел Смит.

— Эй, парни! Глядите-ка, что я нашел!

Смит был настоящим гигантом. Его живот нависал над штанами, а грязные веревки, служившие подтяжками, туго натянулись на груди. Но даже он кряхтел от натуги, волоча за собой индианку. Он тащил ее за косы, словно за веревку.

Олениха лежала, тяжело дыша и морщась от боли, там, где он ее бросил. У нее было раздроблено колено и сломана рука — из-под побагровевшей кожи торчал обломок кости.

Прежде чем кто-то успел вмешаться, Смит от души пнул ее по ребрам кованым сапогом и сломал еще несколько костей. Потом он вогнал копье ей между глаз, пришпилив к земле, будто энтомолог — насекомое. По телу Оленихи пробежала судорога, и она затихла, глядя в небо широко открытыми глазами. Ной пришпорил коня и перехватил руку, в которой Смит уже держал нож, чтобы снять с женщины скальп. Мужчины долго смотрели друг другу в глаза, и Ной уже начал опасаться, что остальные будут не на его стороне. Наконец Смит уступил и, не переставая ворчать, поехал следом за остальными.

Иезекииль Смит не отличался ни умом, ни уживчивым нравом, но Ной понимал, что в том случае многие в отряде были на его стороне. В конце концов, она — всего лишь краснокожая, а скальп — подходящий трофей, которым можно похвастаться перед соседями.

— Не забывайте, парни, Мак-Каллоху нужен живой команч. Он хочет задать кое-какие вопросы, — сказал Смитвик, стараясь не обращать внимания на взгляды, которыми обменивались его люди.

С наступлением ночи большинство бойцов направило усталых коней в сторону своих уединенных ферм, лежавших у кого поблизости, а у кого и в паре дней пути. Они молча растворялись среди деревьев и густого подлеска речных долин. Многие выслеживали войско команчей уже почти неделю и давно были готовы вернуться домой. Лишь некоторые упорно продолжали преследование, и в большинстве своем это были рейнджеры.

Бен Мак-Каллох смотрел, как техасские добровольцы уводят запасных лошадей, навьюченных добычей из Линнвиля, которую побросали индейцы. Возвращать награбленное было бесполезно, да никто и не предлагал это сделать. Посреди Великой Прерии, вокруг высоких костров, праздновали победу тонкава. Мак-Каллох развернул коня и поехал к ним. Ему все еще нужно было кое-что узнать. Рядом с ним ехала угрюмая индианка — пленница, от которой он мог получить нужную информацию.

Вождя Пласидо он разыскал за поздним ужином.

— Вождь, спроси у женщины, кто командовал отрядом команчей.

Пласидо передал вопрос.

— Потсана Куойп.

— Что это значит?

— «Потсана» значит «бизон».

— А «Куойп»?

Пласидо сделал несколько выразительных жестов. Женщина ответила неприличным жестом около своего паха, словно изображая справляющего нужду мужчину.

— Она говорит, его зовут Бизоний Хрен.

— Бизоний Член?

— Может быть, так. Я его знаю. Он храбрый.

— Он жив?

— Женщина не знает. Может, мертв. Может, жив.

Пласидо явно не терпелось вернуться к прерванной трапезе, и Мак-Каллох уехал, раздумывая над тем, что ему делать с пленницей. Лежавшие вокруг тела команчей казались удивительно короткими — тонкава отрезали им ладони и ступни, чтобы отвезти женщинам и детям для пиршества. Потом они отыскали где-то огромную ванну и сварили в ней куски бедер поверженных врагов. Они были в приподнятом настроении, потому что помогли победить команчей и получили в награду лошадей. Силуэты индейцев четко вырисовывались на фоне костров, вокруг которых они плясали и пели.

Оставив пленницу с человеком, сказавшим, что ему нужна помощница по дому, Мак-Каллох вскочил на изнуренного коня и огляделся. Завтра он соберет людей и пойдет дальше по следу команчей. А пока можно будет проспать целую ночь. Впервые за эту неделю.

— Джон! — Мак-Каллох посмотрел на Форда, стараясь сдержать улыбку. — Нельзя писать слово «член» в официальном отчете для министра обороны Техаса.

— Бен, но ты же сам сказал — писать все как было. А его так и зовут — Бизоний Член. Ты сам так говорил.

— Все равно: президенту Ламару это придется не по нраву, а техасская легислатура хоть и не платит нам, но все равно считает себя главной.

— Как насчет такого: Бизоньи Яйца? Или Бизоний Писюн? — оторвался от покера Билл Уоллес.

— Хватит, Уоллес.

Но Уоллес продолжал фонтанировать идеями:

— Знаю, Бен: назови его Команческий Петух или Бизоний Горбатый.

Мак-Каллох, склонившись над старым патронным ящиком, служившим ему столом, притворился, что внимательно изучает рапорт Джона Форда. Чтобы лист бумаги не унесло ветром, по углам тот был прижат камешками.

— Бизоний Горб вполне подойдет, — сказал он наконец, когда смог сдержать смех.

Уоллес положил карты рубашкой вверх на расстеленную шкуру. Подойдя к ящику, он вытащил кукурузный початок, служивший пробкой для бутылки, с которой никогда не расставался.

— Нарекаю тебя Бизоньим Горбом. И да убавится племя твое. — С этими словами он плеснул немного виски прямо на рапорт.

— Ты что творишь, Уоллес? Придется послать в Остин за новой бумагой.

— Бумаги в Остине предостаточно, — сказал Форд. — Да еще юристов расплодилось. И что это их всегда так тянет поближе к власти?

— Ну ему все равно переписывать, — откликнулся Уоллес, с кряхтением садясь на место и снова принимаясь за карты.

— Только зря хороший виски переводишь, Уолли. Давай сюда!

— Хороший виски! — в свою очередь фыркнул Форд. — Да Уоллес не отличит хороший виски от сивухи.

Бен Мак-Каллох поднял бутылку:

— Ну, за тебя, Бизоний Горб! — И они, смеясь, пустили бутыль по кругу.

Поток спал, вытянувшись на животе вдоль спины коня, обхватив руками шею животного и прижавшись к ней щекой. Его маленький рот был полуоткрыт. Но даже во сне веко и губа время от времени подергивались, словно от испуга. Жесточайший ехал впереди и вел лошадь мальчика на поводу. Маленький воин был ростом чуть выше Потока, а тело его было таким стройным и мускулистым, словно с него стесали все лишнее, оставив лишь крепкую сердцевину. Через час он разбудит Потока и поспит сам, пока тот поведет его коня. Тощий Урод с Ищущим Жену так же подменяли друг друга.

Пять дней они не ели ничего, кроме того скудного запаса вяленого мяса, который в момент нападения техасцев оказался у Тощего Урода в мешочке, привязанном к подпруге. От того мяса уже давно остались одни воспоминания, и животы у всех четверых сводило от голода. Жесточайший жевал кусок кожи, пытаясь обмануть протестующей желудок. Они не делали долгих остановок для охоты. Весь остальной путь им придется проехать на одной лишь воде, да и той было маловато. Они останавливались на часовые привалы три или четыре раза за день, а по ночам ехали без остановок. Именно так они обычно уходили от погони. Воины были к этому привычны, а вот Потоку приходилось туго.

Далеко позади, за линией холмов с плоскими вершинами, поднимался дым от огня, который они разожгли, чтобы замести следы. Когда оставался день пути до Плам-Крика, они решили устроить ночевку и едва не попались патрулю рейнджеров. С тех пор они ни разу не останавливались, чтобы поспать.

Тем утром они ехали по крутым холмам, покрытым темно-зелеными зарослями. Они добрались до одного из притоков Бразоса и остановились на заросшем травой холме, возвышавшемся над рекой, лениво катившей свои воды меж широких берегов.

Жесточайший вел отряд к одной из обычных стоянок Пахаюки. Там наверняка должны остаться знаки для тех, кто умеет их читать.

Стоянка была оставлена совсем недавно, и найти ее было нетрудно. Земля вокруг нее была тщательно вытоптана, хотя повсюду уже начали пробиваться новые побеги. Жесточайший вместе с Ищущим Жену присели на корточках возле сваленных в кучу бизоньих костей. Казалось, будто они просто решили передохнуть, но на самом деле Жесточайший внимательно изучал царапины на костях.

— Два дня на север. Похоже, они пошли к Пиз-Ривер.

— Там вокруг земли тенава, не наши. — Ищущий Жену всю дорогу провел в раздумьях.

— У нас нет выбора. Белые сгоняют нас всех вместе, словно скот в загон. Поехали!

Жесточайший тратил на размышления не больше времени, чем на сострадание. Потока он подобрал инстинктивно, наученный делать все ради выживания племени. Даже если бы он и узнал, как благодарен ему Поток, то лишь фыркнул бы в ответ. И теперь, когда они двигались по поросшим травой холмам севера, он не обращал на Потока ни малейшего внимания.

Выжившие после разгрома у Плам-Крик мелкими группами прибывали в поселения пенатека, протянувшиеся вдоль верховий Колорадо и Бразоса. По меньшей мере четверть армии, с такой пышностью выступившей в поход, погибла. Мертвых хоронили в расселинах вдоль троп, по которым возвращались беглецы. Большинство убитых в сражении были брошены у Плам-Крик на поживу диким свиньям. Многие воины остались без лошадей и бежали за товарищами, держась за хвосты их коней, чтобы не отстать.

Перед лагерем воины разделялись и молча входили по одному. Их лица были выкрашены черным, а хвосты коней острижены в знак скорби и позора. Скорбный плач не прекращался неделями. Бизонья Моча отправился к Холмам Духов, чтобы побеседовать со своими духами и попытаться понять, что он сделал не так. Поток прибыл целым и невредимым и наелся на целую зиму вперед. Потом он проспал два заката, словно бурундук в зимней спячке.

Он начал следовать за Жесточайшим повсюду, не обращая внимания на угрозы, хмурые взгляды и даже комья грязи, которыми тот швырялся от злости. Пока воин курил или беседовал с другими воинами, мальчик сидел на корточках неподалеку, словно преданный пес. Он первым вызывался принести Жесточайшему уголек для трубки или передать его послания. Наконец он так надоел Жесточайшему, что тот погрузил свой скудный скарб на вьючных животных и отправился в одно из своих бесцельных странствий. Поток несколько дней тоскливо слонялся по поселку, а потом нашел утешение, рассказывая друзьям о своих приключениях. Его часто можно было видеть в окружении стайки мальчишек, разыгрывающим в лицах сцены разграбления Линнвиля и катастрофы у Плам-Крик.

Лето наконец отступило, дни стали прохладными, а ночи — холодными. Огромная осенняя луна убывала и теряла форму, словно ее понемногу общипывали с одного бока. Над головой в лунном свете переливались золотом листья высоких тополей и пеканов. Ветер охапками швырял хрупкие листья в стены типи Рассвета, и казалось, будто это собаки скребутся, чтобы их впустили.

Надуа и Имя Звезды сидели у костра и кололи орехи, сваленные перед ними в большую кучу. Знахарка разбирала последний урожай коры, кореньев и трав, определяя их на ощупь и по запаху. Потом она связывала все это в пучки и вывешивала на просушку. Немало таких пучков уже было развешено по типи, отчего воздух наполнился пряным ароматом. Черная Птица шила при свете костра, а Разбирающая Дом, как обычно, пересказывала Рассвету дошедшие до нее за день слухи. Собака лежала на постели Надуа и тихо похрапывала. Никто понятия не имел, куда подевался Поток. Скорее всего, опять собирался с друзьями прихватить несколько лошадей, чтобы покататься по прерии при свете луны.

Снаружи донесся перезвон и сухой шорох отодвигаемого кожаного полотнища. В круг света вошел Странник, за ним — Испанец и Глубокая Вода. Они один за другим обошли вокруг огня, шепотом извиняясь перед Знахаркой, что перекрывают тепло, проходя мимо нее. Знахарка узнала их по голосам.

— Странник, ты снова навестил нас. — Вокруг ее невидящих глаз собрались смешливые морщинки.

— Да, бабушка. И я привез вам подарки. — Он вытащил мешочек из кожаной седельной сумки, которую нес в руках, и передал Разбирающей Дом.

Она радостно улыбнулась в ответ:

— Кофе! У нас как раз закончился. Он согреет наши сердца и желудки, Странник.

Зерна со стуком посыпались на чугунную сковородку, и женщина принялась обжаривать их. Надуа чуть наклонилась вперед, чтобы вдохнуть чудесный аромат… и получше разглядеть Странника. Никто не проронил ни слова, пока трое воинов рассаживались возле Рассвета на груде бизоньих шкур. Правила вежливости требовали дать гостям согреться и расслабиться, прежде чем донимать их разговорами.

Имя Звезды встала, отряхнула с юбки куски ореховой скорлупы и принялась искать, во что бы сложить ядра орехов. Снова усевшись, она оказалась рядом с Глубокой Водой. Надуа заметила, как ее сестра улыбнулась молодому воину. Выглядеть робкой и проказливой одновременно было под силу только Имени Звезды. А теперь в этом шаловливом выражении появился еще и оттенок распутства. Глубокая Вода посмотрел на нее, и искра радости затеплилась в его больших печальных глазах, которые были так прекрасны, что заставляли забыть о шрамах, испещряющих все лицо.

Имя Звезды уже почти достигла пятнадцатилетнего возраста и давно выросла из простого цельного платья. Она была одета в пончо и юбку, как взрослая женщина, и одежда сидела на ней прекрасно. У нее было треугольное лицо и широкий рот с пухлыми губами.

Три месяца назад, в июле, когда Странник еще до похода Бизоньей Мочи жил в лагере Пахаюки, Имя Звезды забралась в его типи и стащила пару мокасин, которые с торжествующим видом принесла сестре. Надуа хотела снять с них мерку, чтобы сшить новую пару в благодарность за помощь с Ветром. Она решила, что стала наконец достаточно хорошей швеей. Не прекращая хихикать, она и Имя Звезды обводили подошву острой палочкой Разбирающей Дом, оставляя четкие линии на дубленой коже. Потом Имя Звезды так же украдкой вернула мокасины в гостевое типи.

Надуа посмотрела на коробку, в которой лежал ее подарок в собственноручно сшитом мягком футляре. Ей вдруг расхотелось дарить ему эти мокасины. Грубая работа. Плохо сшиты. Наверное, у него уже много обуви, и каждая пара лучше той, которую сшила она. Надуа решила ничего не говорить ему Ей и не пришлось — молчание нарушила Имя Звезды:

— Странник, а у Надуа есть для тебя сюрприз!

Надуа гневно посмотрела на сестру. Только не здесь! Не при всех! Вдруг ему не понравится?!

— Не сейчас, Имя Звезды, — сказала она, чувствуя, что лицо заливается румянцем, и надеясь, что со стороны это будет похоже на отсвет от костра. — У мужчин много важных дел.

Она смущенно замолчала. Ей не хотелось, чтобы мужчины говорили сейчас об этих делах. Они могут заставить ее выйти, а она так редко видела Странника, и завтра, или даже сегодня, он уже может уехать. Он всегда заставлял ее волноваться, чувствовать себя неловко и стесняться. Но ей так хотелось смотреть на него и слушать его всю ночь. И весь следующий день.

— Можно посмотреть, Надуа?

Она неохотно встала, почувствовав, как обнажилась полоска кожи на талии. Жаль, что она не взяла с собой накидку! Только бы не споткнуться или не сделать какое-нибудь неловкое движение по пути к коробке!

— Они прекрасны! Как ты узнала, какой размер мне подходит?

— Это наш секрет, — сказала Имя Звезды и хихикнула, вспомнив свой набег на его типи.

Странник приложил мокасин к ноге, потом перевернул и осмотрел подошву.

— Подошвы, чтобы они не стали жесткими, я сделала из старой покрышки типи, ее прокопченной части, что возле дымохода. И пропитала их жиром, чтобы они не пропускали йоду.

— Одного скунса она подстрелила сама, другого подстрелила я, — снова вставила словечко Имя Звезды. — С сотни шагов.

Пушистые шелковистые хвосты скунсов были подвешены к мокасинам сзади. Они должны были волочиться в пыли и заметать следы владельца.

Странник улыбнулся:

— Моих шагов или ваших?

— Наших. Но мы с Надуа хорошо стреляем!

Странник передал мокасины по кругу, чтобы и другие могли полюбоваться бисерными стежками на острых носках. А Надуа, потупив взор, просто светилась от радости. В довершение всего, она почти физически ощущала тепло его улыбки.

— У меня тоже для тебя кое-что есть. Покажу потом. Это из похода к Большой Воде.

— Ты, конечно, знаешь, что случилось после вашего отъезда, — впервые заговорил Рассвет, подводя разговор к самому важному вопросу.

— Да. Из Мексики мы шли вместе с другими отрядами.

Никто не осуждал решение Бизоньей Мочи идти на север через враждебные земли. Это можно было обсуждать только в кругу воинов и на совете.

— Белые снова напали, — громко сказал Испанец.

— Лагерь Дождя, — подтвердил Странник, и его лицо вдруг стало злым. — Они все сожгли. Вместе с типи сгорели и все запасы мяса, собранные племенем Дождя. Они напали на заре.

— Дождь выставил дозоры? — спросил Рассвет, хотя ответ казался очевидным.

— Нет, конечно. Мы никогда не выставляем дозоры возле больших лагерей.

Нападение на лагерь из полутора сотен типи было делом неслыханным, и это очень беспокоило Странника. Белые оказались смелее и отчаяннее, чем он думал прежде.

— Странник, — раздался из полутемного угла тихий дрожащий голос Знахарки. — Рассказывай ты. Трудно понять, когда говорят все сразу.

— Хорошо, бабушка.

Повисло молчание, нарушаемое лишь поскуливанием Собаки, гонявшейся во сне за кроликом. Странник сидел и смотрел в огонь, собираясь с мыслями. Отсветы огня плясали на его лице, и Надуа, затаив дыхание, любовалась его красотой. Странник, сосредоточившись на рассказе, мысленно снова переживал произошедшее.

— Мы шли по следам племени Дождя и собирались погостить у них. Но оказалось, что некоторые из них прячутся в той пещере, у горбатых утесов возле Говорящей Воды. Многие в пещере были ранены, а одна женщина обезумела от горя. Она видела, как ее дитя затоптали кони белых. Женщина выскользнула из пещеры, взобралась на утес и бросилась в воду. И никто не мог оплакать ее как положено — все молчали. Они боялись дозоров белых, которые могли по-прежнему охотиться на них.

Когда напали белоглазые, почти все мужчины были на охоте. Белые проехали по лагерю, завывая, словно стая взбесившихся пантер, и стреляя по типи. Многие побежали к реке и погибли, пытаясь ее переплыть. Белые угнали лошадей Дождя и долго гонялись за воинами, охотясь на них в кустах, словно на тетеревов. Потом они вернулись к деревне и сожгли все, кроме того типи, где они сложили раненых.

Когда мы разыскали воинов Дождя, они ждали заката, чтобы вернуть своих лошадей. Конечно, мы пошли с ними. Глубокая Вода готов был скакать много дней, чтобы выследить и убить техасца, а тут они были совсем рядом. Угнать лошадей было нетрудно. Белые так беспечны! Они научились нападать верхом. Они научились угонять наших лошадей перед нападением. Но они так и не научились уходить, не научились жалить и улетать. И они никак не поймут, что мы — более искусные конокрады, чем они. Мы не давали им покоя на всем пути до той новой деревни, которую они строят ниже по течению Говорящей Воды. Каждую ночь мы угоняли по несколько лошадей, чтобы белые знали, что мы побывали у них в гостях.

Наконец они добрались до дома, хотя некоторым пришлось идти пешком, а вьючных животных у них почти не осталось. И они устроили большой танец, чтобы отпраздновать победу. Их женщины тоже там были. Поэтому мы решили угнать тех лошадей, которых не успели угнать раньше.

Странник привстал и крадучись прошелся по типи, изображая их вылазку в самый Остин.

— Мы крались среди квадратных домов, словно койоты, входящие в деревню по ночам, чтобы обнюхать стойки для сушки мяса. Мы отправились на пастбище, но они вырыли вокруг него канаву. Мы засыпали часть канавы и вывели четыре десятка их лучших лошадей, пока белоглазые плясали и смеялись совсем рядом. Потом мы втроем привязали своих коней в отдалении и вернулись, чтобы посмотреть, как они выйдут и обнаружат, что остались пешими. Жаль, я так и не понял, что же они кричали. — Странник рассмеялся, и его лицо снова стало мальчишечьим.

— Я понял, — подал голос Испанец.

— Не знал, что ты можешь говорить на языке белых.

— Я не могу. Не нужно знать их язык, чтобы понять, что они кричали.

— Интересно, зачем один из них швырнул на землю свою шляпу и стал прыгать на ней? — спросил Глубокая Вода.

— Может быть, это была жертва их богам, чтобы они помогли вернуть лошадей, — предположил Испанец.

— Или боевой танец, — подхватил Странник. — Эти лошади понадобятся племени Дождя, чтобы охотиться и возместить потери. Пока они живут в пещерах или с другими племенами.

Слушая рассказ, Надуа вдруг почувствовала тяжесть в животе — ей стало страшнр. А вдруг на них тоже нападут ночью? Должно быть, о том же задумался и Рассвет.

— Мы обсудим с Пахаюкой и предложим выставлять часовых.

— Жаль, что я убил так мало белых. — Глубокая Вода говорил тихо, но страстно.

— Мы их еще немало поубиваем, — сказал Странник. — Техасцы пожалеют, что приехали сюда. А когда мы их прогоним, им придется идти пешком.

Как и ожидала Надуа, следующие пару дней они со Странником почти не виделись. Он засел вместе с Пахаюкой в типи совета. Внутри было так накурено, что облака дыма выплывали через дверь. Надуа пыталась тайком заглянуть внутрь, когда вместе с Именем Звезды проходила мимо. Девочки собирались зайти к Ищущей Добра, чтобы всем вместе отправиться на реку.

Жилище Ищущей Добра выглядело как обычно, не считая того, что все ценное было повешено на стенах повыше и повсюду были разбросаны игрушки и одежда маленькой Ласки. Сама Ласка, голенькая, сидела посреди типи, возле самого костра, широко раздвинув пухлые ножки. Она оттащила в сторону часть шкур, устилавших пол, чтобы расчистить место для игры. Малышка напевала что-то себе под нос и возила волокушу, грубо связанную из прутьев, по прочерченным ею горам и тропам. Ее мать сидела за шитьем, набросив на плечи толстую меховую накидку.

— Ласка планирует наш следующий переезд? — спросила Надуа.

— Похоже, да. — Ищущая Добра улыбнулась, взглянув на дочь. — Того и гляди она скоро захочет сидеть в совете и указывать мужчинам, что им делать. Она очень настырная. Даже не знаю, в кого.

Надуа вспомнила о веселом упрямстве покойного брата Странника и о том, как тот мог убедить кого угодно сделать то, что ему нужно.

Мать малышки продолжала:

— А вчера, пока я собирала хворост, она попыталась устроить здесь реки и натаскала воды, чтобы заполнить их. Видели бы вы, какая грязь тут была!

Имя Звезды присела рядом с Лаской и что-то бормотала ей, выстругивая из раздвоенной палочки грубую фигурку лошади.

Вместе они ремешком привязали волокушу к лошади. Пока они играли, Надуа сказала, зачем они пришли:

— Мы хотим взять Ласку с собой на реку. Похоже, ей тоже не помешает искупаться.

— Только не давайте ей долго сидеть в воде. Она замерзнет.

— Днем солнце хорошо прогревает мелкую воду на реке. И погода стоит теплая.

У Надуа с собой был мешочек с «шампунем» — густым отваром медвежьей травы с бледной повиликой — вьюнком-паразитом. Выглядело снадобье отвратительно, но дело свое делало.

Много времени ушло на то, чтобы вместе с Лаской выйти из деревни. Приходилось останавливаться почти у каждого типи, чтобы женщины могли восхититься малышкой и угостить ее сладостями. Кто бы ни был ее отец, с Лаской просто невозможно было вести себя грубо. В ее огромных, в пол-лица, глазах плясали крошечные огоньки, а улыбка была неотразима.

Наконец они вышли из лагеря и быстро зашагали по тропинке, ведущей к воде. Они петляли среди можжевельника, выскакивая из-за него, чтобы напугать друг друга. Плотный ковер сухих иголок мягко пружинил под мокасинами. Но в тени деревьев было прохладнее, и они испугались, что Ласка может замерзнуть.

— Побежали наперегонки, Ласка!

Малышка припустила вперед, перебирая крошечными ножками и строя рожицы, пока подруги делали вид, что не могут за ней угнаться. Они выскочили из зарослей на узкий пляж. На солнце было восхитительно тепло. Полчаса они терли друг друга и мылись, а потом лежали в воде.

— Пора вылезать, — сказала Надуа. — У Ласки уже кожа покрылась пупырышками.

— Знаю. Но на воздухе холоднее, чем в воде.

— Кому-то из нас надо выйти и обсушить ее.

Надуа казалось, что она может пролежать так целую вечность. Потоки воды, омывавшие тело, полностью расслабили ее.

— Это можешь сделать ты. — Имя Звезды была точно в таком же состоянии.

— Тебя она любит больше, чем меня, Имя Звезды. Ты чаще с ней играешь.

— А ты лучше меня переносишь холод.

— Ладно, — вздохнула Надуа и поднялась. Она зачем-то посмотрела наверх и тут же села обратно с такой поспешностью, что камешки впились в ее тело.

— Что ты там делаешь?! — взвизгнула она. — Уйди!

Имя Звезды и Ласка тоже посмотрели наверх, и Ласка довольно рассмеялась: Странник был одним из ее любимцев.

— Идем играть с нами, Странник! — позвала она, встав и сложив ладошки рупором.

Она стояла на более мелком месте, и ее голое тельце блестело на солнце, а живот выступал вперед над крепкими, чуть искривленными ножками.

— Уйди! — снова что есть сил крикнула Надуа.

Странник сидел на краю обрыва, свесив ноги.

— Я ее обсушу, — крикнул он, встал и исчез, словно скрывшись за горизонтом.

— Убирайся! — Но крик Надуа запоздал.

Она и Имя Звезды перебрались на более глубокое место, но там их ждала другая напасть. Вода здесь была холоднее, и они почувствовали, что пальцы на руках и ногах начинают неметь. Странник выбежал из зарослей, и Ласка, плескаясь водой, бросилась ему навстречу. Когда он присел на корточки, малышка запрыгнула к нему на руки, словно игривый щенок, и промочила ему рубашку. Он принялся энергично вытирать ее полотенцем, которое девочки принесли с собой, пока кожа Ласки не порозовела. Потом он высушил ей волосы и помог одеться. Взяв ее за руку, он подошел к воде.

— Хотите, чтобы я и вас обсушил? — Никогда еще Надуа не видела его таким ехидным.

— Нет! — Теперь уже начала злиться даже Имя Звезды. — Уходи, чтобы мы тоже могли выйти. Нам холодно.

Странник вытянул руки, показывая, что в них ничего нет.

— Я безоружен. Если вы захотите выйти, я не смогу вам помешать.

— Я с тобой еще за это посчитаюсь, Странник! — Имя Звезды с грозным видом встала и направилась к нему, уперев кулаки в бока.

В лучах клонящегося к закату солнца капельки воды блестели на ее стройном загорелом теле, словно драгоценные камешки. Надуа знала, как красива Имя Звезды, и от ревности вдруг почувствовала себя бледной и уродливой.

— Пожалуйста, Странник, оставь нас в покое. — Ее зубы уже начали постукивать.

— Ладно! — Он рассмеялся и, взяв Ласку за руку, отвернулся. — Мы подождем вас наверху. Я обещал вам обеим подарки и хотел бы отдать их до отъезда.

— Нет! — Надуа забылась и вскочила на ноги, разбрызгивая во все стороны серую воду. — Ты не можешь уехать!

Она прикрыла грудь длинными отяжелевшими от воды волосами и двинулась вслед за сестрой. Имя Звезды уже натягивала платье через голову, царственно игнорируя Странника, который снова обернулся.

— Ты же хотела, чтобы я ушел…

Он смотрел на Надуа с совершенно серьезным видом, но она знала, что он смеется. Это было видно по глазам.

— Ты знаешь, что я имела в виду. Повернись! — властно сказала она, покрутив рукой перед собой, чтобы объяснить более доходчиво.

Странник сделал полный оборот и снова уставился на нее. Она вскинула руки, пытаясь одновременно прикрыться и схватить одежду, которую он ей протянул. Она попыталась не обращать на него внимания, как это делала Имя Звезды, и сосредоточиться на платье. Мягкая замша липла к мокрому телу, и ее было трудно натянуть в спешке. Она не поднимала глаз, чтобы не встретиться с ним взглядом. Надуа кожей чувствовала его взгляд. Тело ее еще было гладким и безволосым, но груди уже начали набухать, что очень ее смущало. Она ворчала, пытаясь скрыть замешательство, прыгая на одной ноге и пытаясь натянуть мокасин.

— Вечно ты уезжаешь. А я только и делаю, что прощаюсь с тобой. Почему бы тебе не остаться у нас?

— Я давно не был в родном племени. Пора возвращаться. Надуа почувствовала, что вот-вот расплачется. Какой же он противный! Почему всякий раз, когда он уезжает, ей кажется, будто в ее жизни образуется огромная дыра, в которой со свистом гуляет холодный и печальный ветер? Ему совсем нет дела до нее. Она — всего лишь ребенок, с которым он играет. Наверное, на пустынных просторах Столбовой равнины его уже ждет кто-то… Кто-то даже более красивый, чем Ищущая Добра.

Она отдала Страннику свою накидку, и тот накрыл ею Ласку. Он легко нес малышку, положившую голову ему на плечо. Рукой, торчавшей из-под накидки, девочка теребила бахрому, украшавшую его охотничью рубашку. Надуа дрожала в тени деревьев. Волосы казались холодными и липли к шее.

Мрак ожидал на высоком берегу. Он приветственно фыркнул, заметив приближение людей. Надуа провела ладонью по изгибу его шеи, пока Странник опускал Ласку на землю. Накидка Надуа укрывала девочку словно палатка и волочилась за ней длинным шлейфом. Ласка выпустила ее из рук только для того, чтобы потянуть Странника за леггины, от чего зазвенели крошечные колокольчики. Ростом она едва доходила ему до бедра, и, чтобы посмотреть на него, малышке пришлось задрать голову.

— А что ты мне привез из похода к Большой Воде?

— Красивого гремучника.

— Но я не хочу… — попалась на шутку Ласка, а потом огорченно пробормотала: — Ничего не привез.

Странник порылся в мешках, подвешенных на подпруге Мрака. Он вытащил кусок темно-синей бархатной ленты и протянул его девочке. Следом он выудил округлый волчок, вырезанный из дерева и покрашенный над бороздкой для веревки в ярко-красный цвет, а под ней — в синий. Сама бороздка была белой. Для игрушки он сделал веревку из скрученных жил. Девочка сразу поняла, что это такое, хотя игрушка и была сделана более искусно, чем грубо вырезанные фигурки ее подруг. Она улыбнулась Страннику.

— А ты научишь меня раскручивать его веревкой? — Те волчки, которые ей доводилось видеть прежде, раскручивались хлыстом — ремешками, закрепленными на деревянной рукоятке.

— Может быть, Имя Звезды тебя научит. Мне нужно поговорить с Надуа.

Он протянул Имени Звезды подарок, завернутый в ситец. Она осторожно развернула его и благодарно улыбнулась, увидев зеркальце и коробочку с киноварью. Надуа могла сколько угодно изображать, будто не понимает, что происходит между ней и Странником, но Имя Звезды все прекрасно понимала. Воздух вокруг буквально гудел от напряжения, будто где-то рядом размахивала крыльями колибри. Имя Звезды подоткнула Ласке накидку, чтобы у девочки освободились руки и она могла прижать подарки к груди, и они вдвоем направились к деревне.

Странник протянул Надуа свернутое одеяло. Она развернула его и взяла в руки мексиканскую уздечку, поворачивая ее так, чтобы косые лучи заходящего солнца играли на серебряных узорах. Ей казалось, что вокруг горла затягивается веревка и слова даются с огромным трудом:

— Какая красивая…

Страннику пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать.

— Я сразу подумал о тебе, когда ее увидел.

— Пожалуйста, не уезжай, — прошептала она.

— Я должен. Но я же обещал вернуться.

— Сколько лет пройдет на этот раз?

— Всего два. Ну, может быть, три.

— Вечность…

— За год ты даже не успеешь по мне соскучиться.

— Мне нужна твоя помощь с Ветром.

— Ты и сама хорошо справляешься. Моя помощь тебе понадобится только для того, чтобы отгонять полчища мужчин, которые скоро начнут роиться вокруг тебя. Ты меня дождешься?

Она кивнула, потупив взор. Он дотронулся до ее сверкающих на солнце волос и перекинул прядь через плечо, на мгновение задержав пальцы. Потом развернулся и легко вскочил на спину Мрака, который начал слегка пританцовывать в предвкушении свободы и нового путешествия.

— Мне нужно спешить. Испанец уже заждался, — сказал Странник и уехал, не оборачиваясь.

Надуа присела на камень. Плечо ее все еще приятно пощипывало в том месте, где он дотронулся до нее пальцами. Обернув изящную, искусно изготовленную уздечку вокруг бедер, она накинула одеяло на плечи, чтобы укрыться от ветра. Потом, скрестив руки на коленях, опустила на них голову и тихо заплакала.

За стенами типи грохотали раскаты, предвещавшие дождь. Внутри Странник молча наблюдал за матерью. Ястребица показывала младшей из жен его отца, как кроить леггины. Наконец убедившись, что все будет сделано правильно, она взяла большое жестяное ведро и направилась к выходу.

— Ты куда? — спросил он.

— Пойду к реке за белой глиной, — ответила она. — Нужно накопать немного, чтобы почистить одежду твоего отца.

— Сейчас дождь пойдет. Сходишь позже. — Он посмотрел в глаза, казавшиеся неестественно большими и яркими на ее худом лице.

— Тогда глина намокнет.

— Она уже намокла и стала тяжелой. Попроси Навещающую Родственников или Пегую Лошадь. Отец затем и взял их в жены.

— Они обе заняты. К тому же они не станут искать глину почище, — сказала она и вышла.

Временами она бывала упряма, как мул. Тихо вздохнув, Странник встал и последовал за ней. Он прошелся рядом с матерью, как будто ему больше нечем было заняться, а потом помог донести ведро, наполненное мокрой глиной. Ястребица даже не старалась облегчить себе работу по дому, не то что вовсе от нее отказаться. Железная Рубашка, отец Странника, взял еще двух жен, чтобы ей было полегче. Однако, покончив со своей работой, она тут же отправлялась помогать подругам или родственникам. Железная Рубашка, казалось, не замечал, что его первая и любимая жена больна вот уже год и слабеет день ото дня. Или предпочитал не замечать, думая, что болезнь пройдет сама, если он откажется признать ее существование. Железная Рубашка хорошо разбирался в людях и мастерски манипулировал ими, но не видел, что мать его единственного сына умирает, а если бы Странник даже и попытался ему об этом сказать, то он не стал бы слушать.

Ястребица никогда не жаловалась, никогда не давала понять, что изнутри ее медленно пожирает огонь. Она все отрицала, когда Странник расспрашивал ее. Он с опаской возвращался к племени отца после каждой поездки, потому что боялся, что она может умереть за время его отсутствия. А когда он был дома, то старался как можно больше времени проводить с ней, зная, что ее дни сочтены. Вдвоем они вспоминали о его детстве, он рассказывал о своих похождениях, шутил с ней, как прежде, и помогал изо всех сил.

Возвышаясь над матерью, он шагал рядом с ней по деревне. Казалось, что со временем она будто усыхала, и он понимал, что дело не только в его росте.

— Странник! — Один из приятелей Железной Рубашки припустил за ними бегом так резво, что едва не врезался в пустую стойку для мяса.

— Да. — Странник и его мать остановились посреди улицы.

Вокруг женщины и девушки снимали со стоек полоски мяса и прикрывали утварь, чтобы защитить от надвигающегося дождя.

— Мой сын недавно ездил к духам за видением. Он просит тебя помочь ему раскрасить щит.

— Почему он не попросит Железную Рубашку или кого-нибудь из шаманов? Это их работа.

Нанесение священных символов на первый щит молодого воина было делом святым и поручалось обычно самым опытным и уважаемым воинам.

— Он хочет, чтобы это сделал ты. Он сказал, что с ним говорил волк и обещал свою помощь. А никто не владеет магией волка так, как ты.

Странник на минутку задумался. Железная Рубашка нередко хвастал сильной магией своего сына и тем, что к нему все чаще обращались за советом даже старшие воины. Но напряженность между ними росла. Однажды молодой волчонок бросит вызов вожаку стаи, и они оба это понимали.

— Я помогу твоему сыну, — сказал Странник. — Сегодня вечером я приду к нему в типи. Пусть он срежет можжевельник и полынь для костра.

— Мое сердце довольно. Я отдам тебе коня и другие дары. — Мужчина радостно бросился к жилищу сына, чтобы сообщить ему добрую весть.

— Молодежь тобой восхищается, сынок. Когда тебя нет, они рассказывают о тебе разные истории. И ждут твоего возвращения всякий раз, когда ты уезжаешь. Такому уважаемому воину не пристало помогать женщине в ее трудах.

Странник улыбнулся матери:

— Такой уважаемый воин может делать все, что ему угодно.

Слезы заливали глаза Медвежонка. В правой руке он сжимал острый камень, в левой — увесистое полено вместо дубинки.

— Нет! Я не поеду! Дедушка, помоги!

Но Старый Филин сидел, сгорбившись и плача, перед входом в типи. На голову он накинул плащ из шкуры в знак глубокой скорби. Медвежонка охватило отчаяние — будто он уже умер и его оплакивают. Воины племени собирались на улице, сердито перешептываясь. Женщины стояли у входов в типи и плакали.

Дэвид Фолкенберри стоял на коленях в пыли, теребя густую седеющую бороду и озадаченно косясь на ребенка. Попытка вразумить мальчика явно не удалась. Он поднялся и застыл в задумчивости, возвышаясь над ребенком, довольно крупным для своего возраста. Медвежонок перехватил оружие поудобнее и ответил ему свирепым взглядом. Справиться с ним будет непросто, а если применить силу, неизвестно, как поведут себя дикари. В одном из соседних типи рыдала женщина, считавшая себя матерью Джона. Его тетя и подруги матери пытались утешить ее еще более громким воем. Женщины действовали Дэвиду на нервы. Дело оказалось сложнее, чем он думал.

Худой воин протолкнулся через собравшуюся толпу и встал за спиной Медвежонка.

— Это еще кто? — процедил Дэвид едва разжимая рот.

Джим Шоу, разведчик-делавар, глядя прямо перед собой, пропел ответ. Он знал, как опасно разговаривать на языке, которого команчи не понимают. Тем более когда эти люди ожидают от техасцев любого коварства. Он жестами передал вопрос Фолкенберри, и Наконечник дал ответ.

Джим Шоу перевел:

— Отец Медвежонка. Он прикажет мальчику ехать с нами.

Суровые глаза Наконечника были полны слез, но он склонился и тихо шепнул что-то на ухо сыну. Джим не слышал, но догадывался, что тот говорит. Наконечник велел Медвежонку поехать с ними и сбежать при первой же возможности. Шоу не стал передавать эти слова белому. Сложностей хватало и без этого.

Но даже Наконечнику оказалось непросто убедить Медвежонка. Мальчик выдал целый каскад рубленых слов на языке команчей. Шоу не смог сдержать смеха, переводя его:

— Медвежонок говорит, что здесь у него есть конь, друзья и семья. Ему нравится вкус сырой печени, и он любит охотиться. В следующем набеге он будет погонщиком. А когда вырастет, будет убивать техасцев. И начнет с тебя, если ты не оставишь его в покое. — Шоу усмехнулся. — Думаешь, его белая семья захочет его принять?

Хороший вопрос, но обратного пути не было. У Дэвида Фолкенберри ушло шесть лет, чтобы разыскать мальчика, опираясь на ненадежные сообщения солдат и охотников, трапперов и торговцев. Если бы не его глаза, голубые, словно яйца дрозда, Медвежонок ничем не отличался бы от любого другого мальчишки в деревне — его светлые волосы потемнели от жира. Дело оказалось сложнее, чем просто отдать товары и лошадей, привезенных Дэвидом, и забрать мальчика с собой.

— Что будем делать? — спросил Дэвид.

Он был рад, что взял с собой Шоу. Несмотря на все высокомерие, этот человек оправдывал свою репутацию.

— Ждать. Джона Паркера отдадут.

— Если они так хотят оставить его у себя, то зачем вообще отдают его мне?

Шоу в ответ только пожал плечами. Они не отдавали ребенка белому. Они только одалживали его до тех пор, пока мальчик не сбежит. Но Старый Филин играл свою роль образцово. Вот же пройдоха! Даже Шоу едва не поверил.

Но старик вовсе не прикидывался. Накрывшись душной шкурой, Старый Филин и в самом деле заливался слезами скорби. Он оплакивал потерю любимого внучатого племянника. И не только это. Его охватило чувство утраты, которое было не так легко описать. Утраты чести в Сан-Антонио и при Плам-Крик, утраты собственной юности, утраты прошлого и предчувствие надвигающейся гибели. Он хорошо разбирался в людях и понимал, что от этого белого Медвежонку едва ли удастся убежать. От кого-то другого — возможно. Но не от этого.

Он видел упрямство в лице Фолкенберри. Старый Филин целых тридцать лет оставался вождем своего племени, потому что умел читать лица людей. Если бы он не согласился обменять мальчика, этот белый вернулся бы с солдатами. И от них никак нельзя было бы укрыться. Они бы принялись выслеживать его племя на равнинах. Эти белые никогда не сдавались. Выжги их поселение дотла — они отстроят все заново на том же месте. Они не замечают, что не годятся для этих мест. Они остаются и меняют эти места под себя.

Они напоминали муравьев-воинов, которые продолжают сражаться, хватая челюстями врагов, даже если оторвать огромную голову от тела. Да, эти белоглазые во многом походили на муравьев. Они были повсюду и везде совали свой нос. Сегодня нет ни одного — а уже через год их гнезда повсюду. Скоро они начнут переезжать в типи команчей и заключать соглашения, дающие им право на поставку меда.

Белые меняли сам уклад жизни. В глубине души Старый Филин осознавал, что для команчей все уже не будет таким, как при предках. Белые нарушили привычный порядок вещей, пустив ход жизни по таким замысловатым тропам, что обратного пути можно и не найти.

Там, в темноте под накидкой из шкуры, Старый Филин оказался на развилке собственного жизненного пути. Если мальчик вернется, он будет ликовать и сделает все, что понадобится. Если же нет, у Старого Филина больше не будет причин избегать белых. Он понимал, что ни он сам, ни все воины команчей не в силах остановить их, как не в силах обратить вспять наводнение или ветер.

Он пойдет их путем и научится у них всему, чему сможет. Все равно жить ему оставалось считанные годы, и хоть он и не любил белых, они вызывали у него интерес. Как любой новый вид животных, появившийся в привычном для него мире. Быть может, окажется, что все это — лишь очередная проделка Старика Койота, и в конце концов все станет по-прежнему. Но в этом Старый Филин сомневался. Он был совершенно уверен в одном: Медвежонок, Вила, был команчем. Никогда ему не стать снова белым. И в этом старик находил мрачное утешение.

— Черт бы побрал этого гаденыша! — Дэвид почувствовал, как ему в ногу, словно жало шершня, впилась колючка кактуса.

Выругался он вполголоса, решив ни за что не показывать мальчишке, что тому удалось вывести его из себя. Снять сапоги перед тем, как завернуться в одеяло на ночевку, оказалось дурной затеей, но слишком уж болели ноги, распухшие за долгие недели, проведенные в седле, пока он искал малыша Джона.

Он ударился пальцем о камень, но бега не замедлил. Впереди мелькала маленькая тень, стремившаяся прямиком к лошадям. Медвежонок уже перерезал привязь и готовился запрыгнуть на спину пегого конька, когда Дэвид настиг его и ухватил за ногу. Они начали кататься по земле, лягаясь и пытаясь одолеть друг друга, прямо под копытами обеспокоенного коня. Дэвиду понадобились все силы, чтобы удержать мальчика, пока на помощь не подоспел Джим Шоу.

— Теперь я понимаю, почему команчей называют Змеями. — Тяжело дыша, Дэвид поднял Медвежонка на ноги.

Он ни слова не понимал из того потока оскорблений, которыми осыпал его Джон, но догадывался, что они были очень даже изобретательными. Под стать Джону. Дэвид до сих пор никак не мог взять в толк, каким образом мальчику удалось избавиться от пут на руках, не потревожив другой конец веревки, привязанный к руке Дэвида. Словно мелкий змееныш, он мог вывернуться откуда угодно.

Фолкенберри и Шоу ехали по холодной плоской равнине Оклахомы в сторону форта Гибсон. Северный ветер дул им в левый бок, пытаясь столкнуть с бледной узкой тропы. Необъятное серое небо нависало над самыми головами, будто готовясь их задушить. Повсюду, до самого горизонта, простиралась холодная, бурая, безжизненная прерия. Можно было ехать целыми днями в ожидании хоть каких-то перемен, но так их и не дождаться. Вся эта местность порождала мысли об одиночестве, как трущобы порождали холеру. «Забери она всех индейцев…», — Дэвид ехал, глубоко погруженный в собственные мысли, кутаясь в тяжелое пальто из бизоньей шкуры, которое одолжил ему один капитан из форта. Голова и лицо были обернуты куском шерстяного одеяла. Такими же полосками были обернуты ладони. Покрасневшие, потрескавшиеся пальцы оставались голыми, чтобы удерживать жесткие поводья. «Проклятый ветер! Все не перестает. Словно ребенок плачет и изводит тебя день за днем, год за годом. Неудивительно, что женщины в этих местах сходят ума». Он с радостью вернулся бы к холмам и деревьям Восточного Техаса.

За двумя мужчинами ехал Джон Паркер. Его свирепый взгляд из-под всклокоченных грязных волос напоминал взгляд загнанной в угол крысы. Он был весь опутан веревками, что тюк хлопка на причале перед погрузкой, и Дэвид с Джимом старались не приближаться к нему на расстояние плевка. Если мальчишки-команчи соревновались в этом так же, как белые дети, то Медвежонок наверняка был чемпионом.

Дэвид еле подавил ухмылку при мысли о том, как новому мужу Люси Паркер-Юзери будет представлен Вила Паркер. Оставить мальчика с ними будет все равно что разворошить осиное гнездо посреди пикника церковной школы. Дэвид решил, что, пожалуй, сначала надо отвезти Джона к пресвитеру Джеймсу Паркеру. Пожалуй, только ему и было под силу совладать с этим ребенком. Это было бы намного милосерднее, если и не по отношению к мальчику, то по отношению к Люси. Джеймс Паркер был не из тех, кто портил детей и жалел розги.

Малыш Джеймс Пратт-Пламмер тоже был выкуплен и ожидал их в форте. Он поедет домой вместе с кузеном. Джейми был младше, и справиться с ним было проще. Лютер и его вторая жена могли принять его. Элизабет Келлогг вернулась в относительной целости спустя всего полгода после пленения, а Рэчел Пламмер умерла три года назад. Бедняжка… Дэвид слегка склонил голову, вспомнив о ней.

Теперь из тех, кого индейцы увели из форта Паркер более шести лет назад, осталась только Синтия Энн. Целых шесть лет. Как такое возможно? Она уже давно не малышка. Он на мгновение задумался, на кого она теперь похожа и сколько ей пришлось перенести. Быть может, удастся узнать что-нибудь у Джона, если получится убедить его говорить на языке христиан. Со временем он заговорит. Дети легко привыкают. Он быстро забудет обо всех этих варварских обычаях команчей.

— Ну и как малыш Джон Паркер уживается с дядей Джеймсом? — Абрам Энглин сидел на берегу реки, уперев спину в бугор, подтянув костлявые колени к животу, чтобы сохранить тепло, и поплотнее укутавшись в шерстяную рубашку.

— Помнишь, как-то гризли забрался в хижину старика Лан-на, перевернул всю мебель и разгромил кладовку?

— Угу.

— Вот. А теперь представь себе, как бы все выглядело, если бы там порезвилась пара медведей, и получишь как раз то, что нужно. — При мысли об этом Дэвид хихикнул. — Джеймс решил взыскать убытки с мальчишки, спустив с него шкуру, но тот, видно, отрастил несколько лишних слоев, пока был у индейцев. Даже глазом не моргнул, пока его хлестали ивовыми прутьями.

— Да уж, этим баптистам, предупрежденцам… или как там их?., придется как следует попотеть. Пожалуй, загляну-ка я на огонек к пресвитеру Джеймсу, когда в следующий раз окажусь в графстве Андерсон, посмотрю на это представление. Кстати, Фолк, давно хотел тебя спросить: с чего ты вообще гонялся за этими мальчишками? Не твои же.

— Не знаю, Абрам. Наверное, просто должен был, так сказать, довести дело до конца. Бывает так — гонишь вьючный караван, а завязки развязываются и начинают хлопать на ветру. И тогда ты просто обязан остановить весь караван и навести порядок. Я могу понять, почему Джеймс Паркер так одержим этим. Он не успокоится, пока не найдет всех. А теперь осталось найти только Синтию Энн.

— Эта страна слишком велика, чтобы найти в ней развязавшуюся веревочку. — Энглин потупил темные глаза и заерзал, чтобы сдвинуть корень, упиравшийся ему в спину.

— Кому ты об этом рассказываешь, Эйб? Я, кажется, объехал тут каждый закоулок. Но она где-то там, и кто-нибудь должен ее найти.

Эвана, сына Дэвида, била дрожь. Ледяной ветер играл его волосами, словно котенок клубком. Высоко над головой тот же ветер выл среди голых черных верхушек пеканов, раскачивавшихся на фоне стального неба.

— Как думаешь, Хантер скоро приведет каноэ? — пробормотал Эван. — А то становится совсем холодно;

Дэвид буркнул что-то в ответ. Остатки их утонувшего плота лежали на отмели возле самого берега. Они сколотили плот, чтобы переправиться через реку и собрать разбежавшийся табун, пока Хантер и Дозит не вернутся с каноэ из форта Хьюстон. Энглин задремал, и его тихое похрапывание убаюкало Дэвида и Эвана. День был долгим и трудным, и они все выбились из сил.

Перед ними вдоль самой реки стежками, сшивавшими воду с песком, тянулись следы мокасин, но никто не тревожился. После налета на форт Паркер проблем с индейцами в этих местах больше не возникало. Кэддо свалили всю вину на залетных команчей и избежали возмездия. С тех пор они вели себя тихо и послушно.

Выстрелы раздались так близко, что Дэвиду показалось, что они гремят прямо в голове. В ушах зазвенело и казалось, что даже череп начал вибрировать. Он бросился бежать, даже толком не проснувшись.

— Давайте, парни! Уходим! — Он нырнул в реку с глубоко засевшей в спине стрелой.

Абрам почувствовал сильный удар в бедро, чуть ниже рога, служившего пороховницей. Пуля раздробила рог, и его осколки впились в ногу. Он успел почувствовать боль до того, как нога онемела. Бросив ружье в реку, он прыгнул следом и мощными гребками поплыл к противоположному берегу. Дэвид плыл впереди, но уже начал выбиваться из сил. Вода позади них постепенно приобретала розовый оттенок — кровь расходилась в ней изящными мелкими завитками. Энглин подплыл к Дэвиду, перевернул его на спину и ухватил за шею. Гребя правой рукой, он подтянул товарища к дальнему берегу. Свинцовые капли ружейных пуль взбивали вокруг них небольшие фонтанчики.

Когда они добрались до берега, Абрам почувствовал боль и жжение — одна стрела оцарапала ему руку, другая вонзилась в ногу. Он оттащил Дэвида в кусты и повалился рядом с ним, тяжело дыша и собираясь с силами для нового рывка. Стрела, угодившая Дэвиду в спину, пробила легкое, и тот дышал с судорожным присвистом.

— Уходи, Абрам. Приведи подмогу. Я где-нибудь спрячусь.

Они оба понимали, что Энглин не успеет добежать до форта Хьюстон и обратно, чтобы спасти Фолкенберри, но не обмолвились об этом и словом. Энглин обломал древко стрелы, попавшей в голень, и быстро перевязал обрывками рубашки рану на ноге и дыру в плече. Завязывая узел, он зажимал один конец повязки зубами. Он поднял Дэвида и помог ему забраться подальше в кусты, а потом припустил вниз по реке в сторону форта Хьюстон.

Пока Дэвид и Абрам спасались бегством, Эван отвлекал кэддо на берегу. Он укрывался за деревьями от индейцев, которые призраками скользили среди кустов, словно ястребы, лениво кружащие над добычей.

Отряд из форта нашел тело Дэвида на следующее утро. Он нарвал травы и возле небольшого пруда с прозрачной водой соорудил себе мягкое ложе, на котором и умер. Эвана так и не нашли — остались лишь его следы, ведущие к реке. Но еще долгие годы среди кэддо ходили рассказы о нем, со временем превратившиеся в легенды. Говорили, что он дрался, словно загнанный в угол медведь, убив двух воинов и ранив третьего. Один из индейцев проломил ему затылок топориком, и они вчетвером держали его, пока пятый снимал скальп. И все равно Эван нашел в себе силы стряхнуть их с себя, броситься в реку и доплыть до середины, где и пошел ко дну.

У Дэвида Фолкенберри было множество друзей вокруг форта Хьюстон, и похороны получились хоть и простые, но многолюдные. Большая часть семейства Паркеров стояла на краю могилы и наблюдала, как в нее опускают желтый сосновый гроб. Вместе с ними стоял и Джон Паркер, умытый и расчесанный, в жмущих туфлях и тугом воротничке. Ноги Медвежонка чесались под колючими шерстяными штанами, доставшимися от старшего кузена. Икры и бедра были испещрены красными рубцами от ивовых розог.

За холодным взглядом Медвежонка бушевала ярость. Ему обрезали волосы — для этого пришлось его связать. Теперь он походил на девчонку в трауре. К тому же дядя бил его. Ни разу за шесть лет, проведенных среди команчей, никто не ударил его. Он ни разу не видел, чтобы ребенок, если он не был рабом, получил что-то сильнее легкого шлепка. Коня у Джона отобрали после очередной попытки побега, и теперь его близко не подпускали к лошадям, которых держали стреноженными с помощью какой-то стальной ловушки, ключ от которой был только у пресвитера Джеймса. Без коня он был никем — не мужчиной, вообще не человеком. Что бы он ни хотел сделать, приходилось просить разрешения, которого обычно не давали. Он вынужден был каждый день сидеть и слушать, как дядя читает вслух большую книгу. Тот читал слова, которые Медвежонок не понимал и не хотел учить.

Каждое утро он просыпался, с ужасом видя все те же холмы и деревья, все тот же вонючий, вытоптанный и усыпанный навозом двор. Ему казалось, что он тонет в этих многолетних отложениях нечистот, которые медленно отравляют его. Отправляться в постель приходилось с заходом солнца. И никаких тебе танцев или ночных разговоров, которые можно было бы подслушивать. Другие белые танцевали, но пресвитер Джеймс Паркер в это не верил. Так он и говорил. Но не верить в танцы — все равно что не верить в солнечный свет.

Никогда больше Медвежонку не ехать во главе изумительно веселой и звенящей процессии при переезде деревни. Никогда не устраивать шуточных поединков с друзьями и не охотиться на мелкую дичь во время путешествий. Никогда не чувствовать, несясь вскачь к горизонту, как ветер развевает волосы.

Но хуже всего было то, что белоглазые ожидали, что он станет копаться в земле, будто уичита. Они хотели погубить его душу, заставляя осквернить Мать-Землю. Он слышал, как она кричит от боли, когда мотыга и железный лемех вгрызаются в нее, вырывая траву — ее волосы.

Еле сдерживая слезы, Джон, прямой как палка, безмолвно стоял возле дяди. Он смотрел на мать, склонившую голову по другую сторону могилы. Рядом с ней стоял незнакомец — его отчим. Из всех присутствовавших Джон жалел только мать. Во время первой их встречи он чувствовал себя неловко. Она плакала и обнимала его, а он стоял неподвижно и никак не реагировал. Но сердцем он был с ней, хоть и не мог этого показать.

Он останется здесь на время, пока не отрастут волосы. И постарается узнать мать поближе. Но как только станет достаточно взрослым, чтобы самостоятельно вернуться в племя Старого Филина, он уедет. И отправится на поиски духов, и получит новое имя, и станет воином. А однажды приедет сюда во главе отряда и убьет человека, стоящего рядом с ним. Кэддо избавили его от необходимости проделать то же с человеком, который его выкупил. Когда гроб Дэвида Фолкенберри опустили в могилу, вперед вышел двоюродный дед Медвежонка, Дэниэл, и приступил к заупокойной службе. У Медвежонка был бы повод позлорадствовать, если бы он был в состоянии оценить иронию судьбы: Дэвид изошел бы желчью, если б узнал, что над ним будет читать молитву кто-то из баптистов Паркеров.

Медвежонок знал, что весть о его выкупе дойдет до сестры. Старый Филин пообещал сказать ей и предупредить ее семью, чтобы они были осторожнее. И вот он стоял, заставляя себя сохранять полную неподвижность. Он притворился волком, бдящим на вершине горы и высматривающим добычу. И он будет ждать так же терпеливо, как волк.

Среди скорбящих затесался случайный незнакомец. Он молча смотрел и пробовал Техас на вкус, чтобы понять эти места и этих людей. Сэмюэль Гамильтон Уокер направлялся в Бастроп, чтобы стать одним из рейнджеров Джека Хейза. После пяти лет войны с семинолами в кишащих москитами болотах Флориды родной дом в Мэриленде казался ему слишком скучным. Он слышал, что в Республике Техас жизнь увлекательна и полна возможностей, поэтому и приехал сюда.

Осматриваясь вокруг, Сэм усмехнулся: «Да уж, в Техасе все сплошь здоровяки». Похоже, Сабин и Ред-Ривер перегорожены огромной сетью, отлавливающей людей меньше определенного размера и отправляющей их обратно на восток. А может быть, они казались большими, потому что много хвастались. Или просто казались крупнее чем есть во всей этой кожаной одежде с бахромой и диковинных шляпах. «Ничто так не прибавляет мужчине пару дюймов роста и пару фунтов отваги, как пара медвежьих ушей на шляпе».

Сам Сэм был невысокого роста и худощавый, с застенчивой улыбкой и тонкими вьющимися каштановыми волосами. Внешность была непримечательна, но женщины сразу замечали его. Возможно, все дело было в его немногословности, а молчаливые люди часто привлекают внимание. Особенно если у них такие же выразительные глаза, как у Сэма.

Сэм молча развернулся и вежливо протиснулся через толпу. Этого человека убили индейцы. Да, пожалуй, эти места ему подходят. Он вскочил на жилистого длинноногого серого мерина и медленно поехал прочь.

Шла весна тысяча восемьсот сорок третьего года. Полтора года миновало с тех пор, как Старый Филин пришел к Надуа, когда его племя объединилось для зимовки с Осами. Стоило ему войти в типи, как она поняла, зачем пришел старик. Он сел вместе с ее семьей возле вечернего костра и рассказал, что Медвежонка выкупили и он не вернулся назад. Слезы катились из-под покрасневших век, стекали по крутому утесу его носа и глубоким ущельям лица, повисали на заостренном подбородке и наконец срывались вниз тяжелыми каплями.

Прошла весна, за ней — лето. Осенью, после большой охоты, Надуа начала надеяться на новую встречу с Медвежонком на месте зимовки. Они так редко виделись, что ей было трудно представить, будто он мог уйти насовсем, почти погибнуть. Ей столько хотелось ему рассказать. Ей хотелось попробовать обогнать его в беге и помериться с ним ростом. Хотелось увидеть, как он носится с приятелями по деревне, внося сумятицу в привычное течение жизни.

Той зимой она старалась занять себя, помогая по дому или наблюдая за тем, как Глубокая Вода ухаживает за Именем Звезды. Иногда, правда, было непросто понять, кто же из них за кем ухаживает. Время слегка смягчило и размыло оспины на его лице, да и не так уж и заметны они были рядом с этими большими и печальными темными глазами. Но Глубокая Вода по-прежнему робел рядом с Именем Звезды. Впрочем, в этом, возможно, и крылось одно из объяснений того, почему она так жаждала заполучить его.

— Он не такой самодовольный, как другие. Он не прихорашивается, не расхаживает важно и не гогочет, как индюк.

— Ты не обязана защищать его передо мной, сестра, — ответила Надуа. — Он мне нравится. Когда-нибудь он станет одним из лучших воинов.

— Он уже такой. Он не тратит время на то, чтобы любоваться на себя в зеркало, и не выклянчивает у женщин волосы.

— Помнишь ту зиму, когда Тощий Урод расхаживал повсюду с косами, волочившимися за ним по земле?

Надуа изобразила его, пройдясь с царственным достоинством и гордо поднятой головой. Поворачиваясь, она пнула воображаемые косы, чтобы они снова оказались позади.

— Только это были не его косы! — Имя Звезды загнулась от хохота.

— А когда он встал, чтобы танцевать, они упали в костер. — Надуа зажала пальцами нос. — Ну и завоняли же они тогда! Хуже, чем тот костер из куриных перьев, который попыталась развести Ласка.

— Он, наверное, всем лошадям в табуне хвосты обрезал! А когда наклонился, чтобы вытащить косы из огня, Медвежонок подпалил сзади его набедренную повязку! — Имя Звезды присела, чтобы не свалиться от смеха.

— Так весело он никогда не танцевал! — И Надуа опустилась на землю вслед за подругой.

— А потом Пахаюка повалил его на землю и сел сверху, чтобы сбить пламя. Представь себе, каково это — когда на тебе сидит Пахаюка!

Теперь уже они обе смеялись не переставая. Они катались от хохота по земле, и Надуа в приступах смеха топала обутой в мокасин ножкой. Потом девочки просто лежали на спине, постелив на холодную землю накидки из шкур. Имя Звезды повернулась на бок и, опершись головой на руку, спросила:

— А тебе из мальчишек кто больше всех нравится?

— Никто.

— Тогда из мужчин. Кто из них тебе нравится?

Надуа, сложив ладони под головой, притворилась, будто изучает нависающие над ней ветви дерева.

— Я об этом не думала.

— Нет, думала. Ты ждешь Странника.

— Не жду! — Надуа резко села.

— В этом нет ничего плохого. Он стоит того, чтобы его ждать.

— Я не жду никого. И он уж точно не ждет меня. Наверняка он уже женился.

— Он говорил, когда вернется?

— Через два года. Или через три.

— Значит, у него еще есть время. Раз он сказал, что приедет, значит, приедет, — сказала Имя Звезды. — Можешь быть в этом уверена.

— Я могу быть уверена, что не интересую его. Я ребенок. Никто.

— Хватит болтать. — Имя Звезды улыбнулась, встала и сбросила накидку. — Побежали наперегонки к реке! Проигравший готовит обед на всех!

Зима прошла, и небо из серого стало голубым, а бурые равнины покрылись зеленоватым пушком. Аромат цветов наполнил воздух, и Надуа каждый вечер подолгу лежала без сна, наслаждаясь их благоуханием. Земля и люди праздновали наступление весны. Но по мере того как дни становились все теплее и длиннее, а холмы из-за обилия цветов все больше напоминали разноцветное море, Надуа становилась все грустнее. Пока ее семья мирно спала, она беспокойно ворочалась, пытаясь понять причину своей печали. Но эта крошечная причина скрывалась глубоко в ее душе, будто корешок растения, погибшего по осени и не оставившего никаких следов на поверхности промерзшей земли. Если бы она могла найти эту причину и определить ее, как Знахарка определяла скрытые под снегом коренья, то, быть может, и смогла бы себе помочь.

Работая каждый день среди смеющихся и болтающих женщин, она все глубже погружалась в себя. Женщины напоминали ей сорок, соек и воробьев, дни напролет галдевших на деревьях. Имя Звезды думать не могла ни о чем, кроме Глубокой Воды, и постоянно напевала себе что-то под нос. Вид ее счастья лишь усиливал смутную тоску Надуа.

Ей было сложно скрыть свои чувства. В теплом типи вообще мало что можно было скрыть. Однажды утром, когда все они, потягиваясь и зевая, готовились пойти купаться на реку. Разбирающая Дом словно мимоходом заговорила с ней, перетряхивая при этом одежду и мокасины, чтобы распугать мелкую живность, которая могла забраться туда ночью.

— Твое время пришло, дочка? У тебя сейчас идет кровь?

— Нет, ино. Десять дней как прекратилась. — Она знала, что Разбирающей Дом это и так хорошо известно.

Ежемесячные кровотечения начались у Надуа годом раньше. Когда первое возбуждение прошло, она их возненавидела. В те дни, когда у нее шла кровь, мужчины не позволяли ей ездить верхом или учить их лошадей — это была дурная примета. Ей приходилось держаться подальше ото всех и поститься по четыре дня. Она не могла умываться, чтобы не покрыться морщинами раньше срока. Она не могла расчесывать волосы, чтобы не поседеть. Сейчас ей даже хотелось, чтобы у нее шла кровь. Тогда бы хоть не пришлось ни с кем разговаривать.

В разговор вмешалась Знахарка:

— Ты заболела, внучка? Тебя что-то беспокоит?

— Нет. — Надуа заплакала и почувствовала горечь своих слез, хотя никаких видимых причин для них не было. — Просто оставьте меня в покое.

Она попыталась выскочить из типи, но выход ей преградило округлое тело Разбирающей Дом. Обхватив дочку руками, она прижала ее к себе. Надуа попыталась вырваться, но не смогла.

— Что случилось, малышка? — спросила Знахарка.

— Умереть хочу!

— Внучка, никогда не желай ничего подобного!

— А я хочу!

— Вспомни, что говорил тебе Рассвет. Просыпайся каждое утро и прислушивайся. Осматривайся по сторонам. Будь благодарна за солнечный свет, за собственное тело и душу. За свою семью, за пищу и за радость жизни.

— Они меня не радуют. Я устала жить.

— Значит, тебе чего-то не хватает. Оглядись внимательно. Познай красоту мира. Сегодня твоя помощь здесь не нужна. Пойди поработай с новым конем Рассвета. А когда вернешься вечером, расскажи мне о трех самых прекрасных вещах, которые ты сегодня видела, слышала, нюхала или трогала. Поделись ими со мной. Опиши мне их так, чтобы я могла увидеть их своими слепыми глазами. Ты можешь это сделать ради меня?

Надуа вдруг стало стыдно.

— Да, бабушка…

Она обняла мать, и ей почти удалось обхватить ее. Потом она подошла к ложу Знахарки и, встав на колени, прижала ее к себе.

Вода стекала струями с Надуа и нового рыже-пегого конька Рассвета, когда они выехали из реки на пологий берег. Конь остановился на крупном красном песке, широко расставив ноги, дрожа и фыркая, а девушка гладила его шею и почесывала за ушами. Объезжая лошадей, она часто вскакивала на них в воде, где животное не могло быстро бегать или сильно брыкаться. Но этим способом она пользовалась только в теплую погоду, потому что к концу работы успевала основательно промокнуть.

Склонившись поближе к уху коня, она тихо напевала ему, и постепенно он успокоился. Конь дернул ухом, мотнул головой и сделал шаг в сторону, но Надуа удержалась на его спине. Ее стройные крепкие ноги угадывали движения животного еще до того, как оно начинало двигаться. Длинные светлые волосы Надуа были заплетены в косы, а из одежды на девушке были лишь мокасины да старое платье.

В воде было хорошо — она надежно защищала от жарких лучей солнца. Убедившись в том, что конь успокоился и уже не понесет, Надуа распустила косы и встряхнула головой, чтобы свободно рассыпавшиеся по плечам волосы побыстрее просохли на солнце.

— Хи-таи, здравствуй, подруга! — Она вздрогнула, услышав знакомый голос, и подняла глаза.

За полтора года он почти не изменился. Лицо его стало чуть более угловатым, черты — чуть более резкими, видимо, от груза ответственности. Глаза казались глубже и ярче, а в глубине они слегка поблескивали золотом. Он подъехал к ней — Мрак осторожно выбирал себе путь среди гладких камней, отделявших от воды узкий пляж.

— Здравствуй, Странник.

Надуа остановилась в замешательстве. Она вдруг осознала, что мокрое тонкое замшевое платье облепило ее тело, а юбка слишком высоко задрана. С тех пор, как они виделись в последний раз, она стала взрослой женщиной. Странник, сидя верхом на Мраке, по своему обыкновению, внимательно разглядывал ее. «Довольно! — подумала она. — Я больше не ребенок, которого ты можешь дразнить и смущать».

Она чуть вскинула подбородок и уставилась на него, ожидая, когда он закончит осмотр, потому что именно этим он и занимался. Но, хотя она и старалась сохранить достоинство, у нее не хватило сил спросить, доволен ли он теми изменениями, которые внесли в ее внешность прошедшие годы.

Они молча развернули коней и направили их шагом в сторону деревни, расположившейся на прибрежной террасе у глубокой и быстрой реки. Пегий конь покорно шел рядом с Мраком, и Странник с Надуа ехали, едва не соприкасаясь коленями. Типи Ос расположились среди белых дубов и вязов, в изобилии росших вдоль реки Сакконебер, Малой Уичиты. До них доносился смех детей, нырявших и плескавшихся в воде и бросавших палки собакам.

— Помню, как мы делали то же самое, — сказала Надуа, прервав молчание. — Имя Звезды, покойная внучка того, кто делал луки, и я.

— Зная Имя Звезды, могу представить, что она и до сих пор так играет.

Надуа улыбнулась в ответ:

— Она почти не меняется. Во всяком случае, в душе. Но теперь она собирается замуж.

— Да? Не знал. Я не так хорошо оповещен. Да и приехали мы недавно — Испанец, Большой Лук и я.

— Большой Лук?

— Тот кайова. Снова в бегах от очередного разгневанного мужа. Они поехали вперед с конями и вьюками, а я решил найти тебя. Кто-то из детей сказал, где тебя искать. Ну рассказывай: кто тот несчастный воин, на которого положила глаз Имя Звезды?

— Что значит несчастный? — насупилась Надуа, и Странник рассмеялся, подняв руку, словно защищаясь от удара.

— Я хотел сказать, что она такая… — он чуть замялся, — решительная женщина. Мужчине нелегко будет с ней совладать.

— Поэтому она мне и нравится.

— Мне тоже нравятся такие женщины, но далеко не все мужчины думают так же. — Он серьезно посмотрел на нее. — За кого она собирается замуж?

— За Глубокую Воду. Он очень храбрый воин, но у него не хватает лошадей, чтобы выкупить ее. Она говорит, что уже так устала ждать, пока он ее выкрадет, что хочет сама отправиться с ним в набег. Думаю, она собирается угнать лошадей, чтобы выкупить себя для него.

Странник рассмеялся, и Надуа с восторгом посмотрела на него. Как же она соскучилась по этому смеху, такому редкому даже тогда, когда он был рядом! «Расскажи мне о трех самых прекрасных вещах, которые ты сегодня видела, слышала, нюхала или трогала… Нет ничего проще, бабушка: Странник. Странник. Странник».

— Как поживает Знахарка?

Услышав вопрос, Надуа вздрогнула. Неужели он и мысли читать умеет?! Она бы не удивилась.

— Неплохо. Хотя мне кажется, что она слабеет, но старается не подавать виду. Просто удивительно, как у нее это получается. Те, кто ее не знает, часто даже не догадываются, что она не видит.

— А Пахаюка?

— Он тоже не меняется. Ну, может быть, набрал еще несколько фунтов веса, но по Пахаюке трудно судить. Ветер принесла жеребенка. Я тебе его покажу. Я спарила ее с одним из лучших жеребцов Пахаюки. А Старому Филину пришлось продать Медвежонка обратно белым. Они забрали его больше года назад, и он так и не вернулся. Некоторые говорят, что Медвежонок снова стал белым, но Старый Филин клянется, что быть того не может.

— А ты как думаешь?

— Я согласна со Старым Филином.

— Тебя кто-нибудь пытался выкупить, Надуа? — Это был больной вопрос, но Странник чувствовал, что обязан задать его.

— Нет. Но какие-то торговцы в прошлом месяце были здесь, и они смотрели на меня. Но возможно, они просто были удивлены: наверное, я слишком выделяюсь.

— Если торговцы приедут еще, не показывайся им на глаза, — сказал он с поразившей Надуа страстью.

— Странник, прошло уже семь лет. Они обо мне давным-давно позабыли.

— О Медвежонке же не забыли. А ты их забыла?

— Да, — ответила она, не раздумывая. — Я — команч. Если меня заберут отсюда, я умру, как умирает рыба, выброшенная на берег.

Он не ответил, и несколько секунд они ехали молча. Наконец Надуа задала терзавший ее вопрос:

— Ты надолго на этот раз?

— Посмотрим.

— На что?

— На то, сколько времени займет дело, ради которого я приехал.

— А зачем ты приехал?

— Найти жену.

Надуа едва не вскрикнула. «Дура! Ты-то думала, что уже стала взрослой! Для него ты по-прежнему маленькая девочка. И навсегда ею останешься».

Она постаралась спросить как можно беззаботнее:

— Есть кто-нибудь на примете?

— Да.

— Странник! — Пахаюка и Бизонья Моча с несколькими воинами галопом неслись навстречу, размахивая над головами накидками.

Боевые кони рвались на привязи и испуганно ржали, а собаки разбегались во все стороны.

Надуа быстро сказала:

— Видимо, больше я тебя не увижу, пока ты, как обычно, не заедешь попрощаться перед отъездом.

Странник успел лишь улыбнуться ей перед тем, как возбужденная толпа увлекла его в сторону типи совета. Проводив его взглядом, она соскользнула с коня и повела его к своему типи. Идя по лагерю, она обратила внимание на некоторые перемены: все незамужние женщины вдруг озаботились своей внешностью. Некоторые расчесывались и переплетали косы. Зеркала и краски были вынесены на улицу, где было больше света. Повсюду царила суета и раздавались смешки.

«Как они отвратительны! Словно собаки, пресмыкающиеся ради обрезков мяса». Если Странник приехал за одной из них, то ничего лучше он не заслуживает. Сухой воздух равнин почти досушил волосы Надуа, и она время от времени встряхивала головой, чтобы отбросить шальные пряди с глаз. Они легкими волнами опускались до самого пояса, словно пшеничное поле, колышимое слабым ветром. Когда она шла, под тонким платьем проступали округлые изгибы ее тела. Но внутри Надуа не было ничего, кроме отчаяния. Наконец-то случится то, чего она боялась все эти годы.

Отправившись к Знахарке за утешением, она вспомнила, как бабушка сказала ей семь лет назад, когда Странник уезжал в первый раз: «Он принадлежит всем нам». Теперь, что еще хуже, он будет принадлежать только одной.

Надуа сидела перед своим типи, глядя на угасающий вечерний костер. Поджав колени и уперев в них подбородок, она ждала, когда можно будет на ночь засыпать угли золой. Для нее эта обязанность стала поводом не пойти танцевать, чтобы не видеть, как другие женщины станут заигрывать со Странником. Полная луна была такая яркая, что девушка могла различить цвета красивых кусочков кварца, которыми была усеяна земля. С другой стороны деревни доносились стук барабанов и пение, то усиливавшиеся, то затихавшие на порывистом ветру.

Музыка играла уже давно. Надуа встала и посмотрела в ту сторону, откуда доносился гул барабанов. Типи мягко светились, словно огромные пузатые свечки, расставленные под пологом деревьев. С неба, сквозь облака, словно пытаясь ободрить ее, подмигивала луна.

Конь, шедший рысью среди типи, направился к ней. Это был Мрак. Как обычно, Странник спрыгнул с него еще до того, как Мрак остановился. Он коснулся земли с изяществом и небрежностью пумы. Отсветы костра и лунного света играли на его мускулах, перекатывавшихся под гладкой, каштанового цвета кожей.

Когда он обернулся, чтобы бросить поводья на спину Мрака, Надуа поняла, что он раздет. На нем были только мокасины и набедренная повязка, четкие линии которой подчеркивали его высокую стройную фигуру. Она впервые так смотрела на мужчину, и это ее пугало. Но в то же время и завораживало. Она не могла отвести глаз от плавных изгибов его ног, сильных бедер и прямой спины. Он не был красавцем, но он был прекрасен. Он походил на дикого зверя, идеально созданного для той жизни, которую вел. И он не осознавал собственной красоты точно так же, как не осознает ее волк или пантера.

Она глубоко вздохнула и заговорила:

— Рассвета здесь нет. Он ушел танцевать.

— Знаю. Я его видел. Я приехал узнать, почему ты не танцуешь.

— Я пообещала Разбирающей Дом укрыть огонь.

— Неужели для этого нужно столько времени?

Он снова потешался над ней. Почему бы ему не найти себе наконец жену и не увезти ее домой, на Столбовую равнину, оставив Надуа в покое? И в печали. Но как можно скорбеть о том, кто еще жив?!

— Пойдем. Можешь поехать со мной. — Он подождал, пока девушка укроет огонь.

— Я пойду сама. — И она пошла на звук барабанов, слушая, как стучат копыта Мрака, следовавшего за ней.

Сильные руки подхватили ее почти так же легко, как и в ту пору, когда она была ребенком. Странник усадил ее перед собой. Его руки нежными тисками обхватили ее, и девушка поняла, что вырываться бесполезно. Он все еще считал ее ребенком, и она никак не могла доказать обратное. Он будет называть ее сестрой, но женится на другой и уедет, чтобы больше никогда не вернуться.

Она сидела в напряжении, пока они не доехали до круга танцоров, которые только начали раскачиваться под медленный ритм барабанов. Над головой раскинулось черное небо с россыпью блестящих звезд. Языки пламени высоко взлетали, и их стремительная пляска контрастировала с размеренным боем барабанов. Надуа спешилась и присоединилась к зрителям, тихо напевая вместе с остальными песню, сопровождавшую танец любви.

Стоявшие кругом женщины развернулись спиной к огню и покачивались с пятки на носок в ритме музыки. Потом они скользнули влево, протягивая руки и выбирая партнеров среди мужчин. Странник не стал дожидаться, пока выберут его. Он положил ладони на плечи Надуа. От его прикосновения по коже девушки пробежала дрожь и что-то сжалось внизу живота. Она впервые танцевала с ним.

Целый час при лунном свете они покачивались, кружились и скользили под гипнотический ритм барабанов. Этот ритм окружал их и проникал в самую глубину душ, будто стук сердца Матери-Земли. Надуа танцевала, положив руки на его твердые плечи и закрыв глаза. Быть может, он просто старался быть добрым к своей младшей сестренке? Но если бы ей довелось умереть прямо на месте, ради этой ночи стоило жить.

— Не хочу замуж! — Надуа сидела, прижавшись спиной к ложу и скрестив руки на груди. Губы ее были сжаты в тонкую паркеровскую линию.

— Надуа, он — вождь. Он даст тебе многое. Это большая честь, что он просит твоей руки.

Рассвет уже признал поражение, и теперь настал черед Знахарки попытаться вразумить внучку.

Надуа не хотела, чтобы Странник женился на другой. Но при мысли о том, чтобы самой выйти за него, ее переполнял ужас. Понадобились годы, чтобы она смогла спокойно воспринимать его как друга, старшего брата. А теперь от нее ожидали быстрого согласия стать его женой. Что за нелепица! К тому же она поверить не могла, что и в самом деле нужна ему. Она успела убедить себя в обратном.

— Он заберет Меня от вас. Он вечно будет то в совете, то на тропе войны. Он возьмет еще шесть жен, и на меня не останется времени.

— Тебе повезет, если он возьмет шестерых жен, — ввернула словечко Разбирающая Дом. — Тем меньше работы придется делать тебе.

— Я не выйду за него!

Это было неслыханно. Рассвет озадаченно качал головой. Она не могла отказаться. Они со Странником договорились еще семь лет назад. Но Рассвет на собственном опыте убедился, что в упрямстве Надуа не уступала любому мальчишке.

Он попробовал уговорить ее еще раз:

— Мы будем часто тебя навещать.

— Вы переедете со мной на Столбовую равнину?

— Нет. Наше место — здесь, с моей матерью и ее братом.

— И мое тоже. Я не могу бросить вас! Кто будет помогать по хозяйству Разбирающей Дом? Кто будет собирать травы для бабушки? Имя Звезды, Ищущая Добра, малышка Ласка и все мои друзья остаются здесь. Я не знаю никого из квахади. Мне будет одиноко. Не поеду!

Рассвет вздохнул и вышел на улицу. Если она так нужна Страннику, пусть сам ее уговаривает.

Надуа внезапно проснулась от того, что мужская рука плотно зажала ей рот. В типи было темно, и сколько она ни вглядывалась, ей не удавалось рассмотреть лицо мужчины. Потом он медленно убрал руку, и она огляделась. Когда глаза привыкли к тусклому свету, исходящему от присыпанного золой костра и мерцающей сквозь стены типи луны, она узнала Странника.

— Здесь никого нет, — тихо сказал он.

Она напряглась от страха. Она слышала разговоры женщин о том, что делают мужчины, прокравшись ночью в жилище любимой, но не могла себе этого представить. Мысль о том, что он может войти, вторгнуться в нее, ужасала. Но она не смела закричать — тогда от слухов и стыда будет не отделаться.

Под тонким одеялом на ней не было ничего, и она казалась себе беспомощной и уязвимой. Странник приложил пальцы к ее губам и стянул с нее накидку. От его прикосновения она задрожала, а сердце затрепетало так, словно хотело вырваться из грудной клетки. Он накрыл ладонью ее полную круглую грудь, потом нежно провел пальцем вокруг соска. У нее закружилась голова, и она чувствовала, как его руки сдвигаются все ниже, касаясь и лаская ее, посылая волны удовольствия. Когда его пальцы скользнули по золотистым волосам между ее ног, она сжалась и принялась всхлипывать, протестующе мотая головой.

Сначала он сидел на краю постели, потом лег рядом и прижался к ней всем телом, не убирая ладонь, лежавшую между ее ног. Несколько мгновений они лежали неподвижно, пока она немного не успокоилась. Потом он слегка раздвинул ее бедра. Она была не в силах сопротивляться — тело отказывалось подчиняться ее воле.

Она чувствовала его настойчивые пальцы, и каждое прикосновение обжигало ее огнем. Волны жара расходились от ее промежности, которая стала влажной, по всему телу. Его палец нырнул в самый ее источник и скользнул вверх вдоль мягкой набухшей ложбины. Пальцы жгли огнем, пока не коснулись крошечного бугорка. Ее спина выгнулась, и девушка прикрыла рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Казалось, в этом месте сходились все нервы ее тела. Здесь была сосредоточена вся ее сущность.

От нежных прикосновений напряжение росло. Она снова всхлипнула, качаясь на волнах охватившего ее экстаза. Выгнув спину, она напряглась, желая одновременно, чтобы это продолжалось и чтобы это поскорее закончилось. На пике чувств пришло чистое, неподдельное наслаждение. Когда оно схлынуло, они лежали вдвоем, тяжело дыша, обессиленные и беспомощные. По ее телу от промежности до кончиков пальцев все еще прокатывались волны тепла.

Она повернулась, чтобы посмотреть на Странника, лежавшего лицом к ней. Тот улыбался, будто озорной мальчишка, только что выкинувший отличную шутку. Она улыбнулась в ответ и, протянув руку, кончиками пальцев коснулась его щеки. Вспомнив кое-что из прошлой жизни, она притянула его к себе и коснулась губами его изогнутых чувственных губ.

Он отпрянул и чуть поморщился, словно пытаясь понять вкус поцелуя, потом поцеловал ее в ответ. Он принялся слегка щекотать ее, пока она не повернулась и не обхватила его руками, чтобы заставить прекратить эту пытку. Так они и лежали, переплетясь телами, и сердца их бились в унисон.

Наконец он заговорил:

— Ты поедешь со мной?

— Если пообещаешь мне две вещи.

— Какие?

— Ты позволишь мне ходить с тобой в набеги.

— Когда захочешь.

— И когда-нибудь мы снова этим займемся.

— Уж этим-то мы будем заниматься часто. Да мы и сейчас еще не закончили.

Прижавшись к нему, она почувствовала движение его напряженного члена. Уткнувшись лицом между его шеей и плечом, она прошептала:

— Странник, мне страшно.

— Не бойся. Мы не будем спешить. Я сделаю тебе больно лишь однажды и больше никогда.

Спустя два дня, вскоре после рассвета, Надуа сидела с семьей в типи своего отца. Они приготовили еду и позавтракали, словно вокруг не происходило ничего необычного. Но до Надуа доносилось стаккато женских голосов — «Ли-ли-ли-ли!» Крики становились все громче, и, по мере приближения Странника, к ним присоединялись все новые голоса. Он шел с лошадьми, чтобы выкупить Надуа у Рассвета, но едва ли это могло стать причиной такой суматохи. Мужчины хриплыми голосами отпускали добродушные шутки, дети радостно шумели. Интересно, сколько лошадей он приведет? Рассвет, наверное, знал, но не обмолвился об этом ни словом. Лицо его сохраняло безмятежное и непроницаемое выражение, сводившее с ума. Шум на улице перерос в настоящую бурю. Надуа почувствовала, как вспыхнули лицо и шея. Она покраснела и благодарила судьбу за то, что от нее не требовалось показываться на глаза. И тут она услышала мерный стук подков. Она попыталась по слуху определить, сколько же там лошадей. Румянец становился все гуще. Три женщины — Надуа, Разбирающая Дом и Знахарка — переглянулись. Рассвет уставился в землю, стараясь скрыть слабую улыбку.

— Сотня лошадей, — будничным тоном сказала Знахарка — ее слух был острее, чем у остальных.

— Не может быть! Никто никогда не платил столько лошадей за женщину! — Надуа тоже определила количество животных, но не могла в это поверить.

— А Странник платит, — сказала Разбирающая Дом.

Не в силах сдержаться, Надуа оттянула край плотной завесы из шкуры и выглянула в узкую щель. Ей показалось, что снаружи целая конская река вышла из берегов и затопила деревню. Лошади теснились в проходах между типи. Тут были и гнедые, и каштановые, и вороно-чалые, и лошади цвета ржавчины, и маленькие коньки, цветом напоминавшие лису, и серо-стальные, и пегие…

Надуа с волнением вглядывалась в эту процессию, пока в поле зрения не показался Странник. Она медленно сдвигалась в сторону, чтобы не упустить из виду, как он едет по направлению к типи. Внутри нее все кипело от волнения, гордости, смятения и желания. Одетый в лучшие одежды, он был прекрасен. Но мысленно она представляла его в самом лучшем виде — нагим.

Пока Испанец подгонял отставших лошадей, Странник погрузил дары на лошадь, которую вел на поводу, и привязал ее отдельно от остальных. Эта лошадь была лучшей в табуне, буланой масти, напоминавшей шкуру молодого койота, с черными ногами и хвостом и черной полосой вдоль хребта. Это был подарок для Надуа.

Потом, не проронив ни слова, Странник развернулся и уехал вместе с Испанцем. Рассвет выждал подобающее время, потом подождал еще и наконец вышел. У него было своеобразное чувство юмора, такое тонкое, что многие и не подозревали о его существовании. Заставить всю деревню считать, будто он отвергает невероятное предложение Странника, было вполне в его духе.

Когда Надуа уже вся извелась от нетерпения, он жестом приказал ей выйти. Вместе они согнали лошадей в табун и повели их на пастбище к собственному табуну, где и выпустили пастись. Рассвет согласился, чтобы Странник стал его зятем.

Вечером, когда солнце клонилось к закату, Странник пришел за невестой. Они пошли рука об руку к гостевому типи, в котором он жил. Она широко шагала длинными ногами, стараясь не отставать от него. Стук ее сердца, казалось, был слышен сквозь приглушенный шум лагеря. Все вокруг побросали работу и смотрели на них, и Надуа почувствовала, что снова покраснела. Она испытала огромное облегчение, когда они вошли в типи и кожаная дверь скрыла их от любопытных глаз.

Прежде чем подвести ее к ложу из толстых и мягких бизоньих шкур, Странник протянул ей серебряное зеркальце, которое носил с собой семь лет. Он внимательно наблюдал, как она взяла зеркальце в руки и стала рассматривать его, ощупывая пальцами выпуклый узор, точно так же, как когда-то он сам рассматривал это зеркальце во дворе разоренного форта. Он пытался найти в ее лице следы воспоминаний о том дне, когда его люди убивали ее людей. Она с благодарной улыбкой посмотрела на него, и напряжение отступило.

Она молча подошла к нему, и он обнял ее. Прижавшись щекой к его груди, она гладила его талию и бедра. Они стояли, слегка покачиваясь, закрыв глаза и полностью растворившись в своих чувствах. Их переполняли тепло и радость от того, что они были вместе.

Издалека плато напоминало огромную приплюснутую крепость. Его темный массив резко выделялся на фоне бескрайнего голубого неба. Это была цитадель в две сотни миль длиной, в полторы сотни миль в поперечнике и в восемьсот футов высотой. Ее бастионы будто бы вырастали прямо из окружавшей ее холмистой долины. Вертикальные полосы обнажившегося красного песчаника напоминали контрфорсы, поддерживающие отвесные утесы. По краю плато полированным серебром блестела на ярком солнце гипсовая шапка.

Это была пустыня. Во всяком случае, так считали белые. Девственная пустошь, где не растет ничего, кроме травы. Вода здесь была едкой, отравленной солями. Да и ту найти было нелегко. По плато петляли три рукава Ред-Ривер, исток которых терялся где-то в лабиринте оврагов, канав и отвесных ущелий. Никто еще не наносил плато на карту, и ни один белый еще не доходил до истоков Ред-Ривер. Места эти считались гиблыми, и мало кто решался сюда заходить.

В тысяча пятьсот сорок первом году индеец-пуэбло по имени Эль-Турко привел на плато Франсиско Васкеса де Коронадо и три сотни его солдат. Пожалуй, Эль-Турко повел бы их даже в ад, лишь бы подальше от собственной беззащитной деревни. И, наверное, кто-то в экспедиции считал, что именно туда он их и завел. «Ла кола дель мундо», «Задница мира», — так назвали они эти места, но все же упорно следовали за проводником. Слишком уж сильны были грезы о земле, где вождь Татарракс ест с золотых тарелок и наслаждается музыкой золотых колокольчиков, развешанных на деревьях. К тому времени солдаты уже прошли по плато так далеко, что были бы рады любым деревьям, даже без колокольчиков. Милю за милей испанцы с шестью сотнями рабов-пуэбло брели по высокогорному плато, плоскому, как сковорода, и почти такому же раскаленному. Вокруг не был ничего — ни деревьев, ни валунов, ни хребтов или гор, чтобы отмерить пройденный путь.

Были ущелья, но они сливались с поверхностью плато, и заметить их удавалось лишь тогда, когда чья-нибудь лошадь замирала на самом краю. Воздух постоянно переливался и дрожал.

Очертания ворона в отдалении растягивались и искажались так, что становились похожими на приближающегося человека, из-за чего земля казалась населенной призраками. Рощи и озера трепетали вдали, манили… и исчезали.

Летнее солнце нагревало тяжелые металлические шлемы и кирасы солдат так сильно, что становилось невозможно прикоснуться к ним. Солдаты буквально запекались в доспехах. Закаленные воины, рожденные и выросшие среди суровых жарких холмов Саламанки и Эстремадуры, еле держались в седлах. Стоило им снять шлемы, как на макушках появлялись красные ожоги, словно от увеличительного стекла. У некоторых начинала кружиться голова, и они падали с коней, с лязгом роняя в траву копья и изящно изогнутые аркебузы.

Иногда лошадь подолгу волокла упавшего всадника, застрявшего ногой в литых латунных стременах. Многие страдали от дизентерии, усугублявшейся солоноватой водой. Солнце слепило даже сквозь сомкнутые веки. По многу дней они не видели тени. Трава, высотой всего в несколько дюймов и выжженная до тускло-желтого цвета, смыкалась сразу за проходящими лошадьми. Почти тысяча человек с верховыми и вьючными животными не оставляла за собой никаких следов, заметных для неопытного взгляда, словно корабль в океане. Поэтому им приходилось срезать тонкие ветки редких чахлых тополей и ив, росших вдоль пересохших русел ручьев, и отмечать свой путь вешками. Некоторые из этих вешек простояли еще много лет, будто застывшие таинственные стражи. С тех пор плато и получило название Лъяно-Эстакадо, Столбовая равнина.

Надуа уже три дня наблюдала, как плато растет на горизонте по мере того, как их небольшой отряд петлял по холмистой прерии. Теперь массив нависал над ними, заполняя собой пустое небо. По отвесному склону были неравномерно рассыпаны чахлые заросли можжевельника. Надуа запрокинула голову, чтобы увидеть вершину.

— Нам туда никогда не забраться.

Странник улыбнулся ей через плечо.

— Ты же знаешь, что заберемся. Не думала же ты, что я привез тебя в такую даль, чтобы просто посмотреть?

— Как мы доберемся до вершины, Странник? — раздался сзади крик Имени Звезды. — Будем карабкаться по можжевельнику?

— Есть другой путь, — ответил Странник. — Потерпи.

Надуа принялась высматривать тропинку, ведущую вверх по склону, но так ничего и не увидела.

Странник повел их вдоль подножья плато, осторожно выбирая путь в хитросплетениях ущелий. Наконец отряд оказался на краю самого глубокого из них. В двух сотнях футов под ними слышался гул воды южного рукава Ред-Ривер, катившего свои воды к прериям.

Странник указал путь:

— Мы спустимся к руслу реки, потом пойдем вдоль склона ущелья или прямо по мелководью. Вверх по течению мы выйдем прямо на равнину. Это самый простой путь.

«Самый простой путь»… Надуа подумала, что скорее вскарабкалась бы по зарослям можжевельника.

Странник исчез за краем глубокого ущелья, узкое дно которого сдавливало реку. Надуа последовала за ним. Пока Ветер спускалась и скользила вниз по извилистой тропинке, Надуа чувствовала, как о ее ноги трутся лапы новой шкуры кугуара. Шкура была наброшена на круп Ветра на манер парчовых попон испанских кабальеро. Угоняя у испанцев лошадей, Народ не просто отбирал животных, он еще и развивал собственную культуру верховой езды.

Шкура кугуара была дорогим подарком. За нее они едва не поплатились жизнью. Надуа стала вспоминать, как они со Странником убили зверя. Это позволило ей Отвлечься от мыслей о высокой и узкой тропе, по которой они спускались. Тропа была такая крутая, что легко можно было опрокинуться вперед и упасть на самое дно ущелья. Она представила себе, как ее тело разбивается о камни… «Шкура кугуара… И взгляд Странника, когда он вытащил твою стрелу из его сердца… Думай об этом!»

Это случилось несколько дней назад, когда отряд остановился на отдых после долгой поездки по жаре, начавшейся еще до рассвета. Было уже далеко за полдень, и они все лежали в тени огромного раскидистого тополя, опершись на седла, разложенные в высокой траве. Они нашли место поглубже и искупались, а потом завороженно смотрели на прозрачный мелкий ручей, с журчанием несший мимо них свои воды. Высокие берега, усеянные камнями, были покрыты зарослями округлого темно-зеленого можжевельника и невысоких дубов. Среди них виднелись бледно-зеленые перья мескитовых кустов, слива и виноград, малина, смородина и всевозможные кактусы.

Надуа лежала на спине, глядя на крошечные пятнышки в вышине — это стервятники скользили на воздушных потоках над краем утеса. Она чувствовала себя расслабленной и умиротворенной. Ей хотелось, чтобы этот поход продолжался вечно, чтобы она могла ехать в свое удовольствие, смеяться и играть у костра ночи напролет, рассказывать друзьям разные истории. И заниматься под одеялами любовью со Странником до полного изнеможения, а потом лежать, обнявшись, до самого рассвета.

— Не хочешь подстрелить оленя на обед? — спросил Странник.

— Конечно!

Она встала, потянулась и зевнула, потом натянула мокасины и вытащила из вьюков лук и колчан со стрелами. Вместе они отправились пешком вдоль реки к тому месту, где стены каньона расступались, освобождая место для небольшой лужайки с волнистой травой. Надуа ступала тихо и легко, чувствуя все, что происходит вокруг. Рассвет хорошо обучил ее. Накануне прошел дождь, смывший пыль с кустов, и воздух был прохладный и прозрачный. Здесь, где воды было вдоволь, бизонья трава вырастала до пояса. Странник нашел место неподалеку от центра лужайки и присел, потянув Надуа за собой. Он растянулся на животе, и она последовала его примеру.

— Я думала, мы на оленя охотимся, — шепнула она ему на ухо.

— Так и есть. Тебя никто не учил крику встревоженного олененка?

— Нет.

— Ты ведь знаешь, что самка оленя прячет олененка в траве, а сама пасется поодаль?

— Конечно. Маленький олененок не имеет запаха, и мать понимает, что ему безопаснее прятаться одному, чем рядом с ней.

— Верно. Поэтому мы станем издавать звук, похожий на звук потревоженного олененка, и самка попытается прийти к нему на помощь.

— Откуда ты знаешь, что здесь есть олени?

Это для них идеальное место. И время суток сейчас подходящее. Они должны здесь пастись.

Он зажал между ладонями тонкую тростинку и подул в нее, издав звук, похожий на испуганное блеяние. Потом еще раз. Они замерли и стали ждать. Надуа вслушивалась в шелест ветра в траве и в пение и жужжание насекомых. Лежа в высокой прохладной траве, подставив спину теплому солнцу, она вновь почувствовала себя ребенком. Странник повторил сигнал три или четыре раза, и она придвинулась чуть ближе к нему. Наконец ее нога коснулась его ноги, и теперь они лежали, соприкасаясь телами. Это было самым сложным в жизни жены, любовницы и подруги Странника: ей все время хотелось касаться его, чувствовать его тело, его руки, его губы. Она не уставала смотреть, как он сидит молча и задумчиво у костра или грациозно расхаживает по лагерю. Теперь, когда он стал приманивать оленя, она кое-что поняла.

— Для тебя ведь все это — игра, верно? — вдруг тихо спросила она.

— Что игра? — Он уставился на нее, притворяясь, что раздражен внезапной помехой.

— Все это: охота, война, жизнь, любовь.

Он посмотрел так, будто его поймали с поличным.

— Почему ты так думаешь?

— Выражение твоего лица. Я всегда думала, что ты смеешься надо мной. Но только что поняла, что ты смеешься над всеми, над самой жизнью.

— Смеюсь, — ответил он, чуть задумавшись. — Но и всерьез принимаю. Наслаждаться жизнью — дело серьезное. Требует определенного труда.

— Твой друг и брат, который погиб, совсем не заботился об этом. — Она вспомнила его улыбку, его заразительный смех;

— Нет, не заботился. Это был редкий человек.

Странник повернулся на бок и запустил пальцы в ее волосы. Она помыла голову в реке, и теперь распущенные волосы тяжелыми волнами лежали на плечах. Он нагнулся и зарылся в них лицом, вдыхая их чистый запах.

— Мне нравится, как они вьются на концах. Напоминают дубовую стружку.

Она повернулась на спину и обвила руками его шею, выгнувшись всем телом, чтобы прижаться к нему.

Он прошептал ей на ухо:

— Ты, как всегда, права, моя золотая, моя паломино[11]. Жизнь — это игра. Даже если и не была игрой прежде, то стала благодаря тебе.

Через его плечо Надуа заметила кугуара первой.

— Откатись! — Она оттолкнула его в сторону, а сама откинулась в противоположном направлении.

Надуа услышала скрежет когтей огромной кошки, приземлившейся на примятый их телами клочок травы. Не раздумывая, она схватила лук, положила стрелу на тетиву и выпустила ее. Странник выстрелил одновременно, и обе стрелы оказались смертельными.

— Вот тебе и олень! — рассмеялась она отчасти от облегчения, отчасти — чтобы унять дрожь.

Она вытерла кровь, стекавшую по руке. Странник казался таким смущенным, что она рассмеялась снова.

— Женщина, ты так околдовала меня, что я и забыл, что иногда сигналы привлекают не только оленей. Неужели Знахарка отдала тебе все свои приворотные зелья, прежде чем выдать тебя за меня? — вполголоса ворчал он, пока они снимали с животного шкуру. — Когда-нибудь ты меня погубишь, если я не разрушу твои чары! — Он озорно посмотрел на нее, стоя на коленях по другую сторону туши. — Конечно, это было бы не так почетно, как погибнуть в бою, но тоже подходящая смерть. Очень даже подходящая.

На обратном пути к лагерю он свободной рукой приобнял ее за плечи.

Теперь же он ехал впереди нее вниз по крутому склону каньона с таким спокойствием, будто они с Мраком просто выехали прогуляться за лагерем. Она видела длинный кривой шрам у него под лопаткой. Он был темнее, чем остальная кожа, и покрыт пятнышками там, где солнце когда-то опалило только что затянувшуюся кожу. Она улыбнулась, вспомнив, как проводила пальцами вдоль этого мягкого бархатистого рубца, когда Странник лежал на ней.

Словно угадав ее мысли, он обернулся и крикнул сквозь шум воды:

Пусть Ветер сама выбирает дорогу!

Он пытался ничем не выдать, что беспокоится за нее, но она знала, что это так.

— Ветер никогда раньше здесь не бывала.

— Доверься ей!

Разговоры прекратились — ничего нельзя было расслышать из-за рева воды, скатывавшейся с плоскогорья и бежавшей по теснине. И этот шум разносило и многократно усиливало эхо от двухсотфутовых каменных стен.

Копыта Ветра сталкивали камешки, и они со стуком скатывались по тропе и исчезали в пустоте за ее краем. Внутри Надуа все сжалось от страха, и она старалась не смотреть вниз на иззубренные валуны и кроваво-красные стремнины реки. Ветер покачивалась на каждом шагу, осторожно ставя ногу и останавливаясь, чтобы по инерции не соскользнуть вниз.

Надуа наклонилась и прижалась щекой к щеке лошади. Ветер качнула головой в ответ. Предки лошади выросли в пустыне и были приучены есть редкую траву и подолгу путешествовать от колодца к колодцу. Ветер была ростом всего в четырнадцать ладоней в холке и происходила от арабских скакунов, смешавшихся с приземистыми, но выносливыми берберийскими коньками. Техасец назвал бы ее косматой, невзрачной и уродливой, но для Надуа она была само совершенство.

Если этот путь вообще можно было преодолеть, то ей это по силам. Но как двигаться вдоль этой безумной реки? Тут и рыбе-то не проплыть! Надуа принялась высматривать тропу, но видела лишь узкие полоски вдоль берега, которые то и дело захлестывали бурные воды. «Это невозможно! Наверное, он помнит дорогу по тем временам, когда вода была ниже». Но, не успев подумать об этом, Надуа поняла, что ошибается. Он знает, что делает. Как всегда.

Пока он медленно вел Мрака вниз по склону, Надуа смотрела на смуглую гладкую кожу на его лопатках. Мышцы там не были такими выпуклыми и огромными, как у Пахаюки, но Странник был силен. Иногда, когда они занимались любовью, он сжимал ее так, что она не в силах была пошевелиться, и подолгу смотрел на нее сверху вниз. Выражение дикого голода в его глазах в такие моменты одновременно пугало и возбуждало ее.

Он был силен и высок ростом. Так высок, что некоторые утверждали, что он не был рожден среди Народа, а был мексиканцем, захваченным в младенчестве. До нее доходили такие слухи. Может быть, теперь она узнает правду — ей предстояло встретиться с Железной Рубашкой, отцом Странника.

Племя Странника, квахади, правило Столбовой равниной. Это были самые свирепые воины среди Народа. Из своей неприступной твердыни они свысока взирали на остальной мир, время от времени срываясь вниз в стремительные набеги вглубь Мексики или на поселения Техаса, а затем вновь исчезая на подвластных им просторах. Они были уверены в своей безопасности, зная, что белые никогда не отважатся вступить на их территорию.

Только одна группа людей регулярно вторгалась на земли квахади. Они звались сиболерос, охотники на бизонов, и происходили из индейцев-пуэбло Новой Мексики. Пуэбло, или анасази, были мирным народом. Каждый год они отправлялись на плато, чтобы добыть мясо для своих семей и на продажу.

Это опасное дело, и не каждый мог с ним справиться. Но те, кто мог, приходили каждый год. Они приводили с собой семьи, женщин и детей, своих собак и быков и привозили неуклюжие деревянные телеги. В этом году охота была удачная, и мужчины и женщины отряда Эль-Манко нагрузили полные телеги полосами вяленого мяса. Сам Эль-Манко, единственной рукой держась для равновесия за высокий борт телеги, босыми ногами уминал мясо в компактную массу. Эль-Манко, Однорукий, по-прежнему распоряжался всем и командовал охотой. В погоне за бизонами он держал поводья в зубах, а одной рукой орудовал копьем с той же ловкостью, что другие двумя. Наконец он вылез из телеги, вытер ноги о траву и пошел распоряжаться отъездом отряда.

В беспорядочном огромном лагере началась суета. Быки принялись протестующе опускать головы, когда мужчины начали сгонять их и впрягать в телеги. Над грудами бизоньих черепов и костей гудели полчища мух. Вонь гниющего мяса сгущалась над лагерем с каждым часом. Женщины забрасывали землей костры, на которых готовили пищу и коптили мясо. Время от времени они отступали, прикрываясь от пепла, искр, дыма и пыли, которые швырял им в лицо поднявшийся ветер.

В отряде было больше сотни мужчин, женщин и детей, полсотни телег, пятьсот быков и ослов и семьдесят пять лошадей, которых нужно было собрать, организовать и построить в походную колонну. Прошло два часа, прежде чем караван, напоминавший кочевой цыганский табор, двинулся в путь. Повсюду щелкали хлысты, раздавались отрывистые команды мужчин и протяжные голоса женщин, звавших своих детей. Быки жалобно ревели, а собаки с лаем бежали по краям колонны.

Караван таких одноосных телег — каррет — не имел ни малейшего шанса пройти незамеченным. Даже если бы их деревянные оси не визжали пронзительно при движении, их всегда можно было выследить по обломкам, которыми был усеян путь. Оба колеса такой телеги вытесывались из цельных бревен и были высотой по грудь взрослому человеку. Они были лишь приблизительно круглыми, а отверстия для оси никогда не располагались точно по центру. Ось из тополя не могла долго выдерживать их вес на неровной каменистой земле, особенно если учесть, что для смазки в этих местах годился только бизоний жир.

Т-образное дышло выворачивало головы быков под неестественным углом. Поэтому, а также из-за огромного веса телег, для перевозки груза животных приходилось впрягать вчетверо больше обычного. Карреты были странным транспортным средством, но за год на них вывозилось мясо десяти-двенадцати тысяч бизонов. Эта добыча была незначительной в сравнении с миллионами животных, пасшихся в прериях, но она обеспечивала пуэбло и близлежащие ранчо Новой Мексики пищей на всю зиму.

Эль-Манко, достигнув головы каравана, повел его на восток. Наблюдая за приближающейся группой команчей, он отметил, что одна из женщин была светловолосой. В этом не было ничего необычного, и, кроме волос, она во всем остальном походила на прочих команчей. Мужчины за спиной Эль-Манко занервничали. С виду они все были грозными ребятами, но на самом деле понимали, что не смогут на равных тягаться с команчами.

К счастью, они не были на равных: в приближавшейся к ним группе насчитывалось всего девять человек, из которых только пятеро были воинами. Поэтому Эль-Манко спокойно ждал. Он уже давно привык не беспокоиться попусту о том, чего не мог изменить. И одной из таких вещей была смерть. Ему было безразлично, как умирать, хотя хотелось все же обойтись без пыток.

Шесть десятков сиболеро, выстроившихся за спиной Эль-Манко, заставили бы задуматься любого противника. Несмотря на жаркое солнце, они были одеты в кожаные штаны и куртки. Их лица скрывались в тени круглых плоских соломенных шляп. Копья были подняты вверх и упирались тупыми концами в кожаные чехлы, а древки удерживались на месте ремнями, привязанными к седельным лукам. Целый лес копейных наконечников покачивался над головами, и каждый из них был украшен длинной лентой из яркой ткани, развевавшейся на ветру. По другую сторону седла всадники везли старые кремневые мушкеты, стволы которых были заткнуты пробкой, также украшенной лентой. Мушкеты на Столбовой равнине были скорее для видимости, чем для боя. Постоянный ветер сносил в сторону искры и сдувал порох, делая оружие почти бесполезным.

Длинные жесткие черные волосы мужчин были собраны в толстые хвосты, смуглые лица мрачны, а пальцы нащупывали четырнадцатидюймовые клинки за поясом. Они больше походили на банду пиратов, застигнутых на берегу возле шлюпок.

— Хесус, помоги Эулалии подогнать телегу с товарами. — Эль-Манко взмахнул правой рукой и тут же услышал визг колес на оси.

Этот звук полностью заглушил скрип седел и шелест лент. Команчи остановились поодаль и принялись совещаться, а начальник каравана терпеливо ждал. Вокруг его лица роились мелкие мошки, они забирались под рубашку и в штанины. Но он не мог позволить себе уронить достоинство, отмахиваясь от мошкары, поэтому лишь проклинал ее вполголоса. От укусов этих мошек появлялись уродливые гнойные рубцы, не заживавшие по несколько дней. Оставалось только надеяться, что команчей мошкара донимала так же сильно.

Если, конечно, это и в самом деле были команчи. Это могли оказаться и кайова, но скорее всего — нет. Ему хотелось на это надеяться. Кайова были союзниками команчей, но между ними и жителями Новой Мексики не было даже того хрупкого мира, который держался с команчами вот уже более шестидесяти лет.

Вдруг небольшой отряд пришпорил коней и поскакал к выжидающим сиболеро. Впереди бок о бок скакали самый высокий из воинов и златовласая женщина. Эль-Манко один выехал им навстречу и услышал за спиной голос Анибаля:

— Матерь Божья! Вот это женщина! Интересно, вождь согласится ее продать?

— Малыш, — ответил Хесус, — да тебе за всю жизнь столь ко лошадей не набрать.

Команчи устремились к Эль-Манко, словно собираясь затоптать его, но тот медленно поднял вверх руку. Повернув ее ладонью к приближающимся всадникам, он несколько раз неспешно двинул ею вперед и назад, давая сигнал остановиться. Если бы они этого не сделали, это означало бы враждебные намерения. Кони индейцев остановились почти на расстоянии броска копья и нервно приплясывали на месте. Эль-Манко по-прежнему не опускал руку, однако теперь сделал ладонью движение справа налево и в обратную сторону. «Я вас не знаю, — говорил его жест. — Кто вы?»

Высокий стройный воин, держа предплечье на уровне талии, показал ладонью извивающееся движение назад, вокруг себя. Эль-Манко облегченно выдохнул. Это были Вернувшиеся Змеи. Индейцы-юта называли их ко-мат, Те-Кто-Всегда-Против-Нас. Команчи. Опасные, но все же лучше, чем кайова. Они мало походили на передовой дозор боевого отряда. Слишком уж много при них имелось вещей. Это были молодые семьи, решившие куда-то переехать.

Эль-Манко поднял правую руку повыше и покачал культей левой руки.

Вы друзья? — спросил он, стараясь как можно отчетливее показать знак одной рукой.

Воин высоко поднял ладони и сцепил указательные пальцы: HP Да, мы друзья.

Потом он поехал вперед, чтобы забрать дары, которые считал своими по праву. Дары… Дань… Взятка… Одно и то же, как ни назови. Этот обычай установил хитроумный испанский вице-король еще в тысяча семьсот восемьдесят шестом году, и с тех пор никто его не оспаривал. Когда впервые вышел приказ откупиться от диких налетчиков с востока, команчи пытались отвечать подарком на подарок, как требовал их обычай. Но их заверили, что в этом нет нужды. С годами команчи начали высокомерно принимать подношения как должное.

Телегу развернули, и Эулалия смогла увидеть мужа. Она сидела на краю телеги, покачивая короткими пухлыми ногами. Наблюдая за беседой на языке жестов, она шептала про себя молитву, которую читали над каждым ребенком, когда давали ему имя:

Неужели на этот раз Эль-Манко убьют? Они так непредсказуемы! Кто знает… Черная шаль укрывала лицо Эулалии от солнца и скрывала ее страх. Позади нее, на дне телеги, были свалены плоские круглые золотистые хлебные ковриги. Она потратила немало часов, перемалывая зерно для них на каменной зернотерке-метате. Естественно, в муке оказывалась и каменная крошка. Даже поговорка ходила — «каждый человек за свою жизнь съедает метате». Но команчам этот хлеб нравился. Он был важным товаром. Впрочем, сегодня речь шла не о торговле: хлеб отдадут в уплату за безопасный проезд через Льяно-Эстакадо.

Она знала, что команчи считают их нарушителями. Но анасази, Древние, охотились здесь на бизонов еще в те времена, когда Вернувшиеся Змеи жили в горах далеко на севере. Еще до того, как эти коротконогие горцы спустились на равнину, таща пожитки на собственных плечах или на волокушах, запряженных собаками. Еще до того, как они угнали первую лошадь и стали грозой для всех окружающих.

Теперь анасази приходилось платить хлебом и сахаром, мукой и кофе за то, что им когда-то принадлежало. Так же, как приходилось платить налоги за принадлежавшую им землю. Эулалия мечтала о том, чтобы им оставалось больше после уплаты всех податей, налогов и десятины. Их обирают испанцы, их обирают команчи, их обирают священники. Особенно священники. Глядя на добродушные лица женщины и ее мужа, трудно было заметить тот гнев, который заставлял анасази восставать каждую сотню лет и убивать притеснителей, когда у них начинали отбирать слишком много.

Эулалия собрала столько хлебов, сколько могла унести, и спустилась с телеги, чтобы передать их мужу. Тот в свою очередь торжественно вручил их молодому вождю и его свите.

Едва они отъехали от каравана охотников на бизонов, как до Надуа вновь донесся шум тронувшихся в путь каррет — громкое мычание быков и заунывный вой пяти десятков тележных осей, словно кто-то огромный скреб ногтями по грифельной доске. Надуа с удовольствием отщипывала по кусочку от ковриги, радуясь тому, что она была одной из Народа, а не из сиболеро, тащившихся по равнине со скоростью улитки.

— Вкуснятина! — Она помахала хлебом Страннику. — А если теплый, да еще с медом…

Имя Звезды и Глубокая Вода скакали легким галопом, чтобы не отставать от парочки, ехавшей бок о бок. Новая женщина Испанца и последняя зазноба Большого Лука ехали отдельно, болтая между собой и присматривая за вьючными животными. Копье, глашатай Ос, тоже решил поехать с остальными. Он был, как обычно, отстраненным и погруженным в свои мысли и весь день что-то напевал себе под нос. Надуа как-то спросила, зачем он отправился с ними. Копье посмотрел на нее так, словно вопрос его очень удивил:

— Повидать мир. Зачем же еще?

Она знала, что другого ответа, скорее всего, не получит.

Имя Звезды оглянулась через плечо на грубые неуклюжие телеги, исчезавшие одна за другой в облаке пыли. Перед путниками чуть в стороне тянулась в траве широкая борозда, оставленная тяжелыми деревянными колесами и сотнями тягловых животных.

— Их след ни с чем не спутаешь, верно? — сказала Имя Звезды.

— Когда их так много — да, — ответил Странник. — Они не всегда приходят такими большими отрядами.

Надуа оглядела необъятные просторы совершенно ровной местности, окружавшей их. Короткая курчавая пожелтевшая трава придавала той вид скошенного луга, который тянулся до самого горизонта.

— А как здесь выследить небольшой отряд? — спросила она.

Странник развернул Мрака в ту сторону, откуда они приехали. Его примеру последовали остальные. Вместе с Глубокой Водой он молча ждал, пока женщины догадаются сами.

— А! Вижу! — сказала Надуа. — А ты, сестра?

— Да. Там, где мы проехали, трава чуть темнее.

— Она останется такой дня на два, а то и дольше — зависит от того, насколько она сухая.

Странник развернул коня и снова двинулся в путь.

— Поживешь здесь еще немного — научишься лучше различать следы на траве. Скоро они будут так бросаться в глаза, что ты не поверишь, что когда-то могла их пропустить. Ты сможешь даже определить, где прошел олень.

Надуа отвязала от петли у седла тыкву, служившую флягой. Сделав глоток, протянула флягу Имени Звезды. Та запрокинула сосуд, чтобы попить, потом покосилась на Странника.

— Стоит поберечь воду? — Она подняла руку с флягой. — Когда мы сможем ее найти?

— Скоро. Пей сколько хочешь.

— А как мы найдем воду? — спросила Надуа.

— Так же, как ты всегда ее находишь.

— Мы просто залезем на высокий холм и будем высматривать деревья потемнее вдоль речного русла, — рассмеялась Имя Звезды. — Там в сухую погоду остается вода.

— Имя Звезды! Никакого уважения к возрасту и мудрости! — огорченно произнес Странник. — Наблюдай за конями.

— Если они вытянулись в линию, идут прямо и не пасутся, то они идут к воде. Верно? — Этому Надуа и Имя Звезды научились у Рассвета.

— Верно.

— Или ищи мескитовые кусты, — добавила Имя Звезды. — Мустанги едят бобы, и семена выходят вместе с навозом. А кони редко пасутся дальше, чем в нескольких милях от воды.

— Тоже верно.

— Не похоже, чтобы в этих местах было много воды…

Надуа была обескуражена необъятным простором. Она привыкла видеть равнины, тянущиеся, казалось, в бесконечность, но никогда еще не видела мест столь пустых и однообразных. Здесь не было ничего, за что мог бы зацепиться глаз, ничего, чтобы успокоить разум или разнообразить бесплодную пустыню. Ей очень хотелось оказаться в прохладной тени большого тополя, шелест листьев которого ночью напоминал бы звуки дождя.

— Не похоже, чтобы здесь вообще была вода, — сказала Имя Звезды.

— Вода здесь есть. Но на вкус не лучше мочи, — сказал подъехавший к ним Испанец.

— Он прав. Напомни, чтобы я рассказал тебе о том, как уберечь коней от дурной воды. И о том, что с ними будет, если они ее выпьют.

— Эй, ты, жеребец-кайова. — Испанец помахал рукой Большому Луку. — Давай к нам. Нечего тебе оставаться там с моей женщиной!

— Очень мудрое решение, Испанец, — сказал Глубокая Вода. — Я бы тоже не оставил с ним Имя Звезды.

Имя Звезды бросила на него гневный взгляд.

— С ним никакую женщину оставить нельзя, — проворчал Испанец. — Не понимаю. Я куда красивее его. Чем он так пленяет женщин?

— У него пятьсот лошадей и две с половиной сотни мулов. А женщин у него столько, что ни одной из них не приходится много работать, — ответил Странник.

— Поэтому-то он так часто и уходит на тропу войны, — добавил Глубокая Вода. — Чтобы отдохнуть от своих женщин.

Пока остальные болтали, Странник и Надуа выехали немного вперед.

— Места здесь такие пустынные, Странник. Здесь легко заблудиться, и никто не придет на помощь.

Надуа оглядела голую плоскую землю, будто придавленную массой необъятного неба.

— Они не пустынные. Они бескрайние. Свободные. Ничто не укрывается от взгляда. Ничто не стоит между тобой и горизонтом. Или между тобой и небом. Тебе здесь понравится, надо только немного привыкнуть.

— Может быть и так. Ты хотел рассказать мне, как найти воду.

Он снова ухватил нить разговора:

— Ищи голубей. Они находят воду каждый день. Обычно они далеко не улетают. А еще высматривай ос-землероек. Если у них в челюстях грязь, значит, они возвращаются от воды. А когда они движутся к ней, то всегда летят низко и по прямой. А еще есть такая трава, которая всегда растет возле воды. Я тебе ее покажу. Даже если вода и не видна, можно добыть немного, если пустить коня по песку несколько раз туда-сюда. А еще слушай лягушек. Иногда они могут привести к скрытому источнику.

— Все эти способы требуют везения.

— Жизнь вообще требует везения. Возможно, здесь его нужно чуть больше, чем в тех местах, к которым ты привыкла. Но ты всему научишься.

«Ты всему научишься». Надуа уже отчаялась когда-нибудь научиться всему, чему можно было научиться. Стоило ей только подумать, что она уже знает все, как Странник, или Рассвет, или Разбирающая Дом подкидывали новые знания и она снова чувствовала себя несмышленым ребенком.

Странник тихим голосом продолжал наставлять ее:

— Будь очень осторожна с водой, особенно если поишь лошадей. Всегда по возможности пей из родника. Реки безопаснее при низкой воде. Высокая вода смывает соль с берегов, и вода становится хуже. Не позволяй лошадям даже пастись рядом с рекой с дурной водой. При разливе вода оставляет на траве отложения, от которых кони болеют.

— А как узнать, что конь отравился?

— У него разбухают живот и грудь, и он начинает кашлять. Если не лечить, то эта болезнь разрушит его легкие.

— А как лечить?

— Если вовремя распознать болезнь, можно влить в горло немного жира.

Странник перекинул ногу через спину Мрака и уселся словно на бревне, свободно покачивая обеими ногами.

— Хватит уроков на сегодня. Скачем наперегонки до следующего оврага. Он примерно в трех милях впереди.

— Откуда ты знаешь, что в трех милях впереди овраг?! — рассердилась Надуа.

Как вообще можно было понять, где находишься, на этой равнине, лишенной любых ориентиров?

— Со временем ты поймешь и это. Там есть родник, где можно наполнить фляги и бурдюки.

— Тягаться с Мраком бесполезно. Даже для Ветра.

— Я поеду спиной вперед.

— Да хоть стоя на голове! Для Мрака не будет никакой разницы.

— Меа-дро, поехали!

Он перекинул ногу через спину коня и сел лицом к ней, а Мрак рванул вперед. Он корчил ей страшные рожи, и она отвечала ему тем же. Не в силах отклонить брошенный вызов, она ударила пятками по бокам Ветра и понеслась за ним.

Четыре дня отряд неспешно ехал по равнине. Они направлялись на север и запад, вслед за солнцем. Они никуда не торопились, останавливаясь, чтобы поохотиться на бизона или антилопу, или двигались медленно, чтобы не отставала собака Надуа. Собака постарела и иногда ехала на волокушах, положив морду на лапы и невозмутимо оглядывая просторы слезящимися темными глазами. Но она по-прежнему гонялась за всем, что могло бегать, хоть ноги ее и дрожали от усталости всякий раз, когда она возвращалась.

Самую жаркую часть дня отряд проводил, лежа под небольшими навесами из шкур или веток или в легкой тени чахлых ив на дне оврага. В один из дней они нашли обильный источник с прозрачной водой на дне неглубокого, заросшего кустарником каньона. Пока они лежали вокруг источника, наслаждаясь прохладной водой, Надуа подкралась к Страннику и вылила целую флягу прямо на его голую спину. Тот вскрикнул, вскочил на ноги, зачерпнул воду ладонями и плеснул ей в лицо. Имя Звезды пришла на помощь подруге, и разгорелась война. Они плескались, пока не вымокли до нитки. Все, кроме Копья. Тот сидел на корточках на краю каньона и смотрел на них с улыбкой, словно любящий отец на расшалившихся детей.

Но чем дольше они ехали по равнине, тем больше тревожилась Надуа, хоть она и ни за что не призналась бы, что ей страшно. Они были уже совсем близко к племени Странника. У прошлого водопоя он набрал несколько охапок зеленых веток и погрузил их на двух запасных мулов. Он собирался развести сигнальный костер. Что ей делать, когда они прибудут в лагерь Железной Рубашки? Как ее там примут, женщину белоглазых? Странник рассказал ей о том, что два года назад умерла его мать. Его сестра вышла замуж и уехала в другое племя. Теперь остался только его отец.

— Мы скоро найдем племя Железной Рубашки?

— Да.

— Какой он?

— Кто?

— Ты знаешь, о ком я, Странник. Не надо со мной играть.

— Тебе не о чем беспокоиться, золотая моя.

— Я просто хочу знать, чего ожидать. Какой человек твой отец?

Странник молча ехал рядом. От повисшей тишины время, казалось, растянулось и затрепетало, словно пляшущие миражи над горизонтом.

— Великий воин, — сказал он наконец.

— Это я слышала. А еще?

— Что еще?

— В человеке есть и другие черты, не только его ловкость в бою.

— Наверное. Но значение имеет только это.

Надуа попробовала зайти с другой стороны:

— Он добрый?

— Добрый? Не знаю. Он обладает огромной силой. Стоит ему дохнуть, и стрелы падают вокруг, словно убитые комары. Он носит железную рубашку, и ни одна пуля не способна поразить его. У него больше ку, чем у любых шести обычных воинов вместе взятых. Я никогда не задумывался, добрый он или нет.

Это было безнадежно. Странник прекрасно разбирался во всем, кроме собственного отца. Или не хотел ей говорить. Было бы вполне в его духе дать ей встретиться с Железной Рубашкой, не рассказав о нем ничего, кроме того, что было известно всем. Даже у костров в ее племени, далеко на юге, о нем рассказывали множество разных историй. Ей предстояло встретиться с Железной Рубашкой и составить о нем собственное мнение.

Ближе к вечеру Странник устроил очередной привал.

— Сегодня вечером будет праздник, — сказал он. — Если хочешь нарядиться, самое время это сделать.

Укрываясь от посторонних глаз за конями, они принялись рыться во вьюках в поисках лучших нарядов. Надуа и Имя Звезды поставили лошадей вплотную друг к другу, чтобы переодеться. Их новые пончо и юбки были плодом коллективного труда — Разбирающая Дом, Черная Птица, Знахарка, Ищущая Добра… Даже Заслоняющая Солнце помогала в работе.

— Мы же не можем отпустить тебя к квахади в таком виде, будто ты из каких-нибудь тонкава! — заявила Знахарка, не выпуская изо рта нити из жил, которую размягчала слюной, при этом не прекращая ловкими пальцами на ощупь разбирать жилу на волокна.

Надуа вынула одежду из специального кожаного чехла и подняла перед собой на секунду, вспоминая тот день, когда женщины помогали ее шить. Потом она чуть встряхнула одеяние, чтобы расправить длинную и густую бахрому, и на нем зазвенели колокольчики. Одевалась она тщательно, но нервно. Подвязала новые леггины к кожаному ремню вокруг талии и закрепила поверх него юбку. Затем она натянула через голову пончо так, чтобы горизонтальная прорезь в нем образовывала высокую и прямую горловину. Наконец она надела мягкие мокасины, богато расшитые бусами, зашнуровав их до середины лодыжки и подвернув украшенную бахромой верхнюю часть.

Имя Звезды, переодеваясь, что-то напевала себе под нос. Как всегда, казалось, будто ее вовсе ничто не беспокоит. Впрочем, это же не она была невесткой Железной Рубашки.

— Сядь на край волокуши, и я расчешу тебе волосы. — Имя Звезды уже закончила переодеваться и теперь стояла с гребнем в руке. Ей нравилось играть с золотистой гривой до пояса, и она часто расчесывала Надуа.

— Хорошо. А я помогу тебе раскрасить лицо.

— Только постарайся, чтобы линии были ровные, — попросила Имя Звезды.

— С чего ты взяла, что они могут быть неровными?

— У тебя руки дрожат.

Надуа крутила в руках круглое серебряное зеркальце — то самое, которое Странник подарил ей в день, когда привел Рассвету сотню лошадей. Она слышала, как стучит сердце, и положила руку на грудь, чтобы успокоить его. Потом подошла к Страннику, чтобы помочь ему заплести волосы в косы и обмотать их мехом выдры, который наделял его способностью быстро бегать.

— Ты собираешься даже дольше, чем я. Уж не нервничаешь ли ты?

— Конечно же нет.

Но еще никогда она не видела, чтобы он так заботился о своей внешности. Чтобы нарисовать черные волчьи круги вокруг глаз, он взял вместо обычного древесного угля чистый графит с гор Чисос, что в четырех сотнях миль к югу. Он тщательно выводил круги, макая пальцы в медвежий жир, а затем в черный порошок. Орлиные перья, отмечавшие его ку, были укреплены тонкими деревянными палочками и прикреплены к пряди волос на макушке. Под ними висел вертикальный ряд из пяти полированных серебряных дисков на ремешке. На шее, на полоске из выдровой шкуры, висело ожерелье из когтей медведя, убитого им в пятнадцать лет. Пушистый хвост выдры свисал вдоль спины.

Но больше всего радовала глаз украшенная бахромой охотничья рубашка, которую Надуа сшила для него этим летом. Рубашка была сшита отлично, и Надуа это знала. А еще она знала, что ни на одном другом мужчине эта рубашка не сидела бы так хорошо. Работа стоила затраченных на нее времени и усилий.

Наконец Странник был готов. Он бросил на нее почти застенчивый взгляд, словно спрашивая одобрения. Она улыбнулась в ответ — он был великолепен.

Было уже далеко за полдень, когда перед ними вдруг распахнулся зев каньона, о существовании которого Надуа не догадалась бы даже с расстояния в милю. Странник остановился на краю, чтобы развести костер и положить на него зеленые ветви, которые дают столб черного дыма, означавший «Внимание!» Позади раскинулась равнина, напоминавшая поверхность пожелтевшего пруда. В шести сотнях футов под ногами лежало дно каньона Пало-Дуро.

Каньон представлял собой сказочное сочетание извилистых долин, темно-зеленых можжевельников и вытесанных ветром скульптур всевозможных оттенков: розового, красного, бежевого и оранжевого. Вода и ветер придали глыбам песчаника причудливые очертания. Утесы располагались уступами, будто оборки на юбках испанских танцовщиц. Каньон был огромен — сто двадцать миль в длину и до двадцати — в ширину.

На западе солнце клонилось к закату. Кучевые облака в ярком бирюзовом небе напоминали вату, отсвечивавшую снизу розоватыми и золотистыми полосами. Пока Надуа смотрела на них, полосы стали лавандовыми, а затем потемнели до насыщенного розового, словно сердцевина кактусового цветка. Красновато-пурпурные отсветы поднимались все выше, пока вся громада облаков не засияла.

Время от времени клочки облаков отрывались и плыли по окружавшему их голубому океану. Сквозь просветы в облаках реками и водопадами лился золотой солнечный свет. Надуа молча наблюдала. Ее силуэт четко вырисовывался на фоне темнеющего неба. Ей захотелось навсегда остаться здесь и, сидя верхом на Ветре, бесконечно любоваться заходящим солнцем. Ей хотелось оттянуть спуск по склону каньона к чужому лагерю.

Внизу, на дне каньона, Надуа могла разглядеть разбросанные среди деревьев крошечные типи, пожелтевшие от дыма. В небо поднимались спирали сизого дыма от сотен вечерних костров, на которых готовили пищу. Дым тут же рассеивался под порывами ветра, кружившего среди скал. Время от времени до Надуа доносился собачий лай или рев недовольного мула, детский смех или голос женщины, созывавшей семейство к ужину.

Звуки поднимались легко и невесомо, и с ними тревога Надуа пошла на убыль.

«Я — нерм. Одна из Народа». Жители раскинувшегося внизу лагеря, пусть и квахади, самое свирепое из племен, тоже были Народом. И она была одной из них. Надуа решительно последовала за Странником за край утеса и дальше — вниз по узкой тропе. Остальной отряд ехал следом. Замыкал колонну Копье.

Путь был долгим и утомительным, и уже начало темнеть. Но вскоре над краем каньона поднялась полная луна, залившая все вокруг жемчужным светом. Со стороны деревни доносились песни и бой барабанов, возвещавших о прибытии гостей. Когда они поравнялись с первыми ярко освещенными типи, их окружил ликующий людской водоворот.

Зычный голос Железной Рубашки донесся до Надуа еще до того, как она его увидела:

— Где она? Где та женщина, что украла моего сына? Женщины квахади ему пришлись не по нраву!

Она молча сидела на Ветре и дожидалась свекра, высоко подняв подбородок и глядя прямо перед собой. Если Странник был великолепен, то Надуа ни в чем ему не уступала. В семнадцать лет она уже достигла своего полного роста и была выше других женщин. Ее длинные светлые волосы, выбеленные почти до платинового цвета, были заплетены в толстые косы, спускавшиеся до пояса вдоль изгибов полных и упругих грудей. Бело-золотистые прядки, не захваченные в косы, развевались вокруг лица. Кожа ее загорела до насыщенного золотисто-медового цвета. Черты лица были правильные, если не считать широкого рта над упрямым подбородком. На талии под ребрами виднелась полоска более бледной кожи, цвета меда с молоком. Ее длинные ноги обхватывали бока Ветра и легко отзывались на движения лошади. Казалось, все ее тело требовало прикосновений, ласки. Но самым примечательным, заставлявшим людей вновь и вновь любоваться ею, были глаза — сапфирового цвета с алмазным блеском в глубине.

— Где она?! — снова воскликнул Железная Рубашка.

В толпе возникло движение, и образовался проход, по которому вразвалочку, одновременно степенной и нетвердой походкой, что часто встречается у пожилых людей, шел Железная Рубашка. Большую часть из пятидесяти лет своей жизни он провел верхом на коне, и его ноги приспособились к этому положению. В угольно-черных волосах белело несколько седых прядей. Над поясом набедренной повязки выпирал небольшой упругий живот, словно вождь проглотил дубовую колоду.

Он был ниже единственного сына и шире в груди и плечах, но Странник унаследовал его пронзительные черные глаза, прямой нос и изогнутые губы. Железная Рубашка свирепо хмурил брови, быстрым шагом обходя молодую пару и разглядывая ее со всех сторон. «К такому я привыкла, — подумала Надуа. — Наверное, отсюда у Странника и взялась эта привычка». Нога Странника будто невзначай коснулась ее ноги, когда он спрыгивал с Мрака. Надуа тоже спешилась. Железная Рубашка остановился перед ней, уперев в бока сжатые кулаки.

— Так значит, вот та женщина, по которой мой сын сох последние три года. — Это был не вопрос.

— Я — Надуа. И Странник ничуть не усох.

— Та, что убила кугуара?

Надуа вздрогнула. Она забыла о шкуре, которой по-прежнему был покрыт круп Ветра. Она бросила взгляд на Странника — не ответит ли тот? Он стоял молча, с любопытством посматривая на нее и на своего отца.

— Мы сделали это вместе: Странник и я.

Морщины на лице отца приняли форму улыбки.

— Ты? Вместе со Странником?

Надуа истолковала улыбку как знак недоверия.

— Я бы не сказала так, будь все иначе.

Собственные слова показались ей грубостью. Всего пара минут в лагере — и она уже поругалась со свекром, легендарным вождем. Но Железная Рубашка, похоже, не обратил на это внимания. Он заключил ее в медвежьи объятия, как полагается между воинами. Потом, приобняв за плечи одной рукой, подозвал остальных поближе.

— Вот моя новая дочь, Надуа, — проревел он. — Мой сын сделал хороший выбор. — Он улыбнулся ей. — В самом деле, очень хороший. Ты уверена, что тебе не нравятся мужчины постарше?

Надуа улыбнулась в ответ:

— Мне нравится мой мужчина.

— Это ты сшила ему рубашку?

— Да. — У Надуа возникло неловкое чувство, будто Железная Рубашка умудряется одновременно держать в голове несколько мыслей.

— А мне не сошьешь? Ни одна из моих женщин не умеет так шить. Только им об этом не говори.

Он не стал дожидаться ответа. Когда они направились к площадке для танцев, он схватил Странника за руку и потрепал ту, как собака, вцепившаяся в кость.

— Неудивительно, что ты был таким непоседливым и норовил под любым предлогом улизнуть на юг. У меня, кстати, тоже новая жена. Моложе твоей. Познакомь меня с остальными приехавшими.

Имя Звезды нагнала Надуа, когда Железная Рубашка отвел Странника в сторону, начав забрасывать его вопросами о пена-тека и о положении на юге.

— Надеюсь, тебе не слишком сильно достанется, — вполголоса сказала Имя Звезды.

— Ты о чем?

— Когда они станут драться, а ты попытаешься их разнять.

— Взрослые мужчины не дерутся.

— Ты права. Наверное, Странник просто убьет его.

— Сомневаюсь. Но теперь я понимаю, почему он оставил наши вьюки на краю лагеря, подальше от типи отца.

— Спорим, Странник скоро предложит долгую поездку на охоту?

— Не стану спорить, Имя Звезды. Наверняка предложит. И я с радостью поеду с ним. Жаль, что наша поездка сюда закончилась.

— Понимаю, что ты хочешь сказать. Было весело, правда, сестра? Но будут и другие поездки.

— А вот и женщины, — сказала Надуа. — Наверное, сейчас начнут расспрашивать, кладут ли Осы сливы, хурму или пеканы в пеммикан.

— Или как мы пришиваем бисер — ленивым стежком или стежком-кроу. И сшивают ли наши женщины вместе блузы и юбки на новый манер.

— Станут ощупывать швы на нашей одежде и изучать наши мокасины — хорошо ли сшиты.

— И уж конечно, захотят потрогать твои светлые волосы, сестра.

— Я не против, если только они не захотят прихватить часть себе на память.

Застучали барабаны, и певцы принялись созывать желающих танцевать. Надуа и Имя Звезды присоединились к женщинам, направлявшимся к ним. Им предстояло пойти на пир в типи Железной Рубашки, а затем присоединиться к общему празднованию и танцевать всю ночь напролет.

Надуа лежала на спине, ощущая рядом тепло стройного тела Странника. На его гладкой груди поблескивала золотая цепочка, на которой висела монета с орлом. Солнце еще не нагрело восточную сторону типи, но стоял июнь и день обещал быть жарким. Одеяло съехало к ногам, и Надуа поспешила набросить его на себя. Даже после десяти месяцев жизни со Странником среди квахади она все еще чувствовала себя неловко. На границе между сном и бодрствованием ей по-прежнему казалось, что ее семья живет в этом же типи и может увидеть ее голой.

Она осторожно подтянула пушистое одеяло до пояса и прислушалась к тихому дыханию Странника. Он лежал, повернувшись к ней лицом, и казался умиротворенным и в то же время очень молодым и уязвимым. От его красоты в ее глазах выступили слезы. Она заморгала и перевела взгляд на покрышку типи: форма шкур была ей хорошо знакома. Когда слезы высохли, она принялась изучать аккуратные цепочки стежков Разбирающей Дом. Надуа вздохнула: было сразу видно, какие стежки сделала Разбирающая Дом, а какие — она сама. В следующий раз у нее получится лучше. Для практики она может предложить кому-нибудь помощь в изготовлении покрышки для типи. Пока же стежки Разбирающей Дом, такие же особые, как подпись, успокаивали Надуа.

Надуа вслушивалась в пересвист и перебранку птиц, доносившиеся со стороны тополей и можжевельников. Время от времени, когда птица залетала в листву, возникал звук, похожий на рвущуюся и мнущуюся бумагу. Неподалеку раздалась утренняя песня. Слушая, как Копье возносит хвалу новому дню, Надуа почувствовала, что теперь день начался по-настоящему.

Она повернулась, приподнялась на локтях и принялась перелезать через Странника. Тот всегда спал на краю ложа, готовый в любую минуту вскочить и схватить копье или свой драгоценный карабин. Сейчас оружие было прислонено к шесту у изголовья. Странник регулярно смазывал и полировал его и заворачивал в кожу во время путешествий. Латунная предохранительная скоба и кольца вокруг ствола блестели, а деревянный приклад был шелковистым от частого употребления. Рядом лежал мешочек с пулями и пороховница. Трехгранный штык, крепившийся под стволом, Странник снял и переделал в большой нож. Манера боя, принятая среди Народа, не оставляла места для штыковой атаки.

Надуа решила, что ей удастся перебраться через Странника, не разбудив его, но когда ее полные груди коснулись его груди, он сонно протянул руку и привлек ее к себе, щекоча носом шею и соски. Она нежно прикусила его плечо, окутав завесой длинных светлых волос, потом снова приподнялась на локтях.

— Я пойду на реку.

— Мм… — улыбнулся он, не открывая глаз.

Отпустив ее, он с тихим ворчанием повернулся на бок и снова уснул. Они вернулись с праздника всего несколько часов назад. Накануне приехал Бизонья Моча с дюжиной других пенатека, и его встречали по всем обычаям. Сегодня, наверное, мужчины засидятся в совете. Судя по всему, Бизонья Моча что-то задумал.

Надуа сняла цельное платье с шеста, на котором оно висело рядом с повседневной набедренной повязкой и леггинами Странника. Она натянула платье через голову и чуть встряхнула бахрому, потом быстро расчесала волосы, надела старые мокасины и вышла навстречу прохладному ароматному утру. На треноге возле входа стоял в чехле щит Странника, впитывавший силу солнца и напоминавший стража, оберегающего их от беды.

Клочья стелющегося тумана цеплялись за кусты возле самой земли. Воздух был наполнен запахами можжевельника, цветов и дыма. Вокруг Надуа к небу поднимались спасительные красные стены каньона Пало-Дуро. Берега речушки, петлявшей по дну каньона, поросли высокой травой. Среди деревьев вдоль реки были рассыпаны типи. Надуа пошла утоптанной тропинкой к лучшему месту для купания. За ней, виляя хвостом и двигаясь неуклюжим зигзагом от одного края тропы к другому, увязалась Собака.

Надуа старалась не побеспокоить Копье. Тот предпочитал совершать утреннее омовение в одиночестве. Он молча стоял, воздев руки к восходящему солнцу, а потом торжественно входил в реку и плескал на себя водой.

Самым удивительным в Копье оказалось то, что среди всех своих религиозных забот он нашел время жениться. У него было не так уж и много лошадей, чтобы заплатить за Таркау Хуцу, Снежную Птицу, но ее отец дал согласие. Каждому было ясно, что однажды Копье станет могущественным шаманом. Люди уже начали приходить к нему и просить дать имена детям, сделать амулеты для охоты или войны или нанести священные узоры на щиты. Да и Снежная Птица — тихая и застенчивая — была ему под стать.

Надуа, распустив волосы, в полудреме нежилась в воде, подставляя обнаженное тело утреннему солнцу. Вверху переменчивыми волнами проплывали пушистые белые облака. Над краем каньона грациозно парили грифы. Несколько припозднившихся летучих мышей трепыхались среди деревьев. Вскоре они скрылись из вида, повиснув маленькими бархатистыми мешочками в расщелинах каньона.

Как следует отмокнув, Надуа протянула руку и набрала горсть песка со дна. Она натерла тело песком, чувствуя, как вода смывает песчинки и снова уносит их на дно. Она, Имя Звезды, Глубокая Вода и Странник только накануне вернулись с охоты, и Надуа все еще чувствовала стойкий запах тертых мескалевых бобов, которыми натирала себя. Их запах отпугивал москитов и мошкару, но она и сама терпеть не могла эту вонь.

Услышав вдалеке смех детей, пришедших умываться, она поняла, что пора уходить. Надуа медленно вышла из воды, покачивая руками перед собой из стороны в сторону и глядя на серебристые брызги, которые они поднимают. Она оделась и наполнила водой принесенные с собой бурдюки. Идя по тропинке среди кустов, трав и цветов, в прохладной тени тополей, она размышляла о делах, намеченных на день: приготовить завтрак, набрать валежника, обиходить лошадей, упаковать вяленое мясо, привезенное накануне, прокоптить выдубенные ею шкуры и насобирать трав. А еще нужно было закончить раскрашенное одеяло для Странника и рубашку для его отца. Да и мокасины постоянно требовали ремонта.

А еще надо было сходить в гости и обменяться новостями. И сварить краски. Становилось все труднее выбираться с Именем Звезды для долгих ленивых верховых прогулок или тренировок в стрельбе из лука. А еще Странник обещал научить ее стрелять из карабина. Но боеприпасов было не достать, и для тренировок их было совсем мало. Конечно, Надуа все равно не любила ружья — от их грохота закладывало уши. К тому же при выстреле они больно били в плечо, а сгорающий порох обжигал лицо. Но она все равно упрямо старалась научиться.

Надуа не заметила, как начала напевать себе под нос утреннюю песнь Копья. Ее простая мелодия засела у нее в голове и теперь незаметно вырвалась наружу. Осознав это, она остановилась и испуганно оглянулась. Магические песни человека были его собственностью и считались священными. Их можно было подарить или продать, но нельзя было брать без спроса.

Бизонья Моча со своими воинами приехал на Столбовую равнину, чтобы говорить с вождями, собравшимися в типи совета Железной Рубашки.

— Белые повсюду. Они роятся, точно мошкара. А старые вожди пенатека — Пахаюка, Старый Филин, Санта-Ана и Санако — встречаются с ними и соглашаются с их требованиями. Мужество молодых воинов пожирает виски, который привозят белые торговцы. Прошлой осенью, как уехал Странник, к нам прибыли три техасца. Они пригласили вождей пенатека для сладких речей с другими коварными трусами. Они хотели, чтобы мы пришли в их город и снова дали перебить себя, будто беззащитных оленей. — От гнева Бизонья Моча едва не жевал трубку. — Мы с Наконечником хотели убить их на месте. Или привязать их в центре деревни и отдать на расправу женщинам. У техасцев нет чести. Они заманили нас на переговоры, а потом напали. А теперь ожидают, что мы снова покорно явимся к ним. Мы обсуждали целый день, идти или не идти на переговоры, убить послов или пощадить. Целый день! А Пахаюка молчал все это время и высказался только в конце. «Честь этих людей и честь техасцев меня не касается, — сказал он. — Но меня касается честь моя и честь Ос. Техасцы — не Народ, и они не понимают наших обычаев. Я не опозорю себя кровью людей, пришедших ко мне под флагом перемирия. Их кровь того не стоит. Кровь всех техасцев того не стоит. Потому что после их смерти мне все равно придется жить со своим позором. Им не причинят вреда, пока они под моей защитой. Любой, кто хочет причинить им вред, должен сначала сразиться со мной. Сувате, вот и все».

Что мы могли возразить? После того как Пахаюка и Старый Филин согласились встретиться с ними, пришлось их отпустить. Месяц назад вожди обменялись сладкими речами с Сэмом Хьюстоном. Они согласились допустить торговые фактории. Они согласились прекратить набеги. Прекратить набеги! Почему бы техасцам сразу не попросить нас прекратить дышать?! Воин, не побывавший в набеге, не может зваться воином! И, как обычно, техасцы отказались установить границы для себя. Они не гарантируют нам наши земли и не обещают наказать тех, кто вредит нам. Поэтому мы, кому на юге больше жизни нет, приехали сюда. Квахади никогда не покорятся. Они никогда не позволят белым устраивать торговые фактории и травить молодежь глупой водой. И они никогда не прекратят набеги.

Трубка перешла к Страннику, и он задумчиво сделал глубокую затяжку, потом встал и поправил накидку в знак того, что будет говорить следующим: он обернул ее вокруг груди и перекинул через левую руку, оставляя плечи неприкрытыми. Потом он торжественно перечислил боевые заслуги Пахаюки, Санта-Аны, Старого Филина и Санако. Он рассказал об их ку и отваге, об их мудрости и верности. Также рассказал историю пенатека и их храбрости, а потом заговорил о белых:

— Пенатека всегда жили на землях, которые хотели захватить белые. На удобных землях, где много лесов, дичи и воды. Сто лет назад испанцы пытались отнять эти земли, но пенатека сразились с ними и победили. Их воины бесстрашно врывались в испанские города среди бела дня и брали все, что хотели. Но техасцы не такие. Они плодятся как кролики, как рыба в ручьях, как москиты в болотах. Их жилища полны детей, а с востока едут все новые и новые люди. Они везут с собой болезни, смерть и глупую воду. А еще они везут ружья. Если мы хотим их прогнать, нам нужны ружья, как у них. А еще порох и боеприпасы. Я поведу отряд на юг, чтобы добыть оружие. Мы будем совершать набеги, пока у каждого воина квахади не будет по ружью. Мы станем совершать набеги, пока белые не окажутся разбиты и не покинут наши земли навеки.

Следующим выступил Железная Рубашка:

— Мой сын говорит мудро, когда требует продолжать набеги. Но я не согласен, что ружья решают дело. Наши луки лучше ружей белых. Они стреляют быстрее и не требуют ни пороха, ни пуль. Если сломается лук, мы всегда можем сделать новый. Если сломается ружье, оно станет бесполезным. Луки не дают осечек, не взрываются, не дают задержек при выстреле, не ржавеют и не заклинивают. Они не ранят и не оглушают стрелка. Пока белые останавливаются для перезарядки, мы можем засыпать их градом стрел. Мы должны добывать оружие белых при любой возможности — пусть лучше оно будет у нас, чем у них. Но мы не должны полагаться на него. Мы не должны полагаться на оружие, которое не изготавливаем сами. Поступив так, мы будем так же глупы, как и те, кто полагается на виски белых для храбрости.

Весь оставшийся день воины обсуждали набег, предложенный Странником. Все это время лицо Странника оставалось бесстрастным. Если он и был зол на отца за то, что тот выступил против, то никак это не показывал. В типи совета не место для проявления гнева. В гневе нет достоинства, а сохранение достоинства совета было куда важнее личных склок и обид.

Но когда он вечером вернулся к своему типи, Надуа сразу поняла, что он просто кипит от гнева. Молча подав ему похлебку, она ждала, пока Странник заговорит сам. И он наконец заговорил тихим, спокойным, грозным голосом:

— Будет набег. Я поведу отряд, но, скорее всего, пойдет несколько отрядов. Бизонья Моча отправляется в племя Имени Солнца, чтобы набрать еще воинов. После зимнего затишья все в нетерпении. Многие захотят пойти, чтобы преподать техасцам урок.

— Можно мне с тобой?

— Нет, золотая моя. Мы пойдем далеко на юг, вглубь лесной страны, где когда-то охотились пенатека. Там теперь много белых, и они попытаются захватить тебя. Я не хочу тебя потерять.

— Я могу выкрасить волосы в черный цвет и одеться как воин.

Он внимательно посмотрел на нее, и во взгляде его сквозь гнев проступила нежность:

— Нет, любовь моя. Ты можешь выкрасить волосы и одеться как воин, но в тебе все равно слишком много женщины, и этого не скрыть. А твои голубые глаза сияют, как сигнальные щиты на высоком холме при ярком солнце.

Надуа вздохнула. Она знала, почему Рассвет учил ее стрелять, выслеживать и охотиться. Долгие недели, месяцы, а то и годы мужчины могли проводить в набегах, и женщинам приходилось самим заботиться о себе и своих семьях.

Они вошли внутрь типи, и Странник принялся проверять снаряжение. Пока он чистил карабин и скручивал из жил новую тетиву, она достала кожаную коробку, формой напоминавшую конверт. Развязав клапан, она вынула его боевую рубашку, леггины, мокасины, одеяло, чехлы для кос и ожерелье из медвежьих когтей. Она встряхнула и осмотрела одежду, чтобы не упустить ни единой прорехи и ни единого пятнышка. Потом, чтобы расправить складки, повесила одежду на опору типи. После этого вынула орлиные перья из жесткого цилиндрического футляра, в котором их хранили, чтобы не порвать и не сломать. Она заново привязала ©дао из перьев к костяному креплению и начистила серебряные диски.

Потом она принялась проверять все то, что могло понадобиться ему в путешествии: седельные сумки, запасные мокасины, мешочек с амулетами, инструменты для добывания огня, вяленое мясо, мешочек с трубкой и табаком, бизонья шкура, хлыст, рог для пороха, свинцовые пули, нож, дубинка, жилы и шило в небольшом чехле, лоскуты кожи для заплат, точильный камень в футляре, мешочек с красками для боевой раскраски и ракушки для их смешивания. К этому она прибавила мешочек с кореньями из своего запаса снадобий и мешочек сушеной скунсовой струи, чтобы отбивать запах, по которому его могли бы выследить собаки техасцев.

Странник взял свинцовую чушку и форму для литья пуль и развел костер пожарче, чтобы расплавить свинец. При этом он не переставал говорить:

— Никто не понимает, ни один из них: Железная Рубашка живет прошлым. Говорит, что луки лучше ружей. И никто не задается вопросом, откуда появляются ружья. Откуда их получают техасцы? Мы совершали набеги повсюду, но очень редко находили места, где делают ружья. Кто их делает? Кто их улучшает? Помню первое ружье, которое попалось мне на глаза. Это был старый гладкоствольный мушкет. На его перезарядку с дула нужна была целая вечность. С каждым годом ружья становятся все совершеннее. Сколько еще наши луки будут лучше их? Каким будет следующее улучшение ружей? — В подтверждение своих слов он потряс карабином в воздухе и посмотрел на Надуа так странно, словно она изменилась за время разговора. — Ты не знаешь, откуда появляются ружья, золотая моя?

— Нет, не знаю. — И она вновь погрузилась в работу. Надуа не соврала — она и в самом деле не знала. Когда она была маленькой, в доме ее семьи всегда были ружья, но она никогда не спрашивала, откуда они берутся. Они просто всегда были.

— Пахаюка и Старый Филин теперь договариваются с белыми.

— Да, я слышала, — ответила она.

— Тебя и Медвежонка больше нет. Им нет нужды ничего утаивать.

— Конечно же дело не в этом. Солдаты и рейнджеры загнали пенатека в угол, и у них не было другого выбора.

— Выбор есть всегда. Они могли сделать то, что Народ делал всегда. Сражаться! — Несмотря на злость, в голосе Странника послышалась печаль. — Но нет. Как и мой отец, они стареют. Они заслужили свои ку, заслужили почет. Им больше нет нужды выходить на тропу войны. И они не дают молодым становиться вождями. Их соблазнили побрякушки, которые привозят белые. Но, можешь быть уверена, Сэм Хьюстон, Великий Отец Техаса, не позволит своим торговцам продавать нам ружья или лошадей. Ничего, что мы могли бы пустить в дело. Они будут привозить нам побрякушки, вещи, без которых мы раньше всегда обходились: ленты, муку, кофе… Все они станут кофейными вождями — Пахаюка, Старый Филин, Санта-Ана. Кофейные вожди! — Он выпалил эти слова, будто те жгли ему рот.

— Странник, прекрати! — Надуа сидела с обиженным видом посреди груды пушистых одеял из бизоньих шкур, подтянув колени и уткнувшись лицом в ладони.

Он присел рядом и обнял ее за плечи. Другой рукой убрал в сторону густые льняные волосы, чтобы видеть ее лицо.

— Я люблю Старого Филина и Пахаюку. Я уважаю их храбрость и мудрость. Я не забыл об их военных подвигах. Но будущее им больше не принадлежит. Им нечего предложить взамен. Их боевые дни сочтены. Расплачиваться за то, что они сделали, придется нам. Нам и нашим детям.

— Я буду сражаться вместе с тобой, Странник. Я хочу пойти в набег.

— Не в этот раз.

Снаружи, в других частях деревни, усиливался бой барабанов, словно пульс, ускорявшийся от предвкушения войны. Воины просили у духов защиты в бою. Странник встал, и Надуа даже не попыталась остановить его. Она знала, что его, скорее всего, не будет всю ночь. Он отыщет место, населенное духами, и станет курить и молиться, чтобы привлечь их на свою сторону. В каньоне Пало-Дуро было множество таких мест, где камни, изрезанные временем и отполированные стихиями, приобрели загадочные очертания. В таких местах ветер с пугающим свистом и плачем вырывался из ответвлений каньона, и тени, казалось, начинали корчиться в свете полной луны.

— Йиии! Йиии! Йиии! — Надуа кричала вместе с остальными женщинами и подпрыгивала, размахивая руками в такт десяткам барабанов.

В центре расчищенного пространства воины, отправлявшиеся в набег, танцевали уже несколько часов. Их силуэты вырисовывались на фоне ревущего костра. Некоторые останавливались, чтобы рассказать о своей храбрости, и молили других пристрелить их, если они поколеблются в предстоящих боях. Они устраивали шуточные поединки и стреляли из ружей в воздух. За пределами круга танцоров верхом на Мраке сидел Странник. Когда его воины издали пронзительный клич, ударивший по барабанным перепонкам Надуа, Странник выехал вперед. Не обращая внимания на пули, пролетавшие над головой, он остановился в центре круга.

Внезапно наступила полная тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в костре, случайным перезвоном колокольчиков или сухим хрустом погремушек из тыквы, наполненных мелкими камнями. Лицо Странника, как и лица его воинов, было выкрашено черной краской. Одной рукой он держал над головой карабин, а в другой были лук и колчан. Мрак, словно понимая, какого эффекта он должен был добиться, медленно повернулся так, чтобы все могли как следует разглядеть седока.

— Мужчины и женщины квахади! — разорвал тишину сильный голос Странника. — Мы отправляемся на тропу войны. Мы добудем лошадей и скальпы, ружья, пленных и рабов, чтобы стать еще сильнее. Мы заберем все, что нам нужно, и оставим врагов рыдать над развалинами их жилищ. Мы сильны! Мы бесстрашны! Мы непобедимы!

Он издал дикий переливистый боевой клич Народа, и воины подхватили его. Барабаны начали отбивать ритм военной песни, и танцы возобновились.

Неистовые пляски племени Железной Рубашки продолжались до утра. Общее возбуждение охватило Надуа, опьяненную усталостью и впавшую в транс от боя барабанов и ритмичного покачивания. Она утратила чувство собственной индивидуальности и стала частью чего-то большего, величественного и волнующего. Ритмичный стук, казалось, исходил от ее костей, и вибрация передавалась каждой клеточке тела. Пламя огромного костра завораживало ее, словно мотылька. Оно вместе со всеми прыгало и танцевало, будто сама стихия обещала поддержку воинам.

Уже почти рассвело, когда Надуа, покачиваясь, вошла в типи, рухнула на ложе и укрылась теплой шкурой. Когда она проваливалась в сон, руки и ноги казались ей чужими, а голова кружилась. Она даже не заметила, как часом позже пришел Странник. На сон ему оставалось всего несколько часов, после чего все повторилось.

Он вновь встал, надел боевое облачение и повел своих воинов торжественным маршем по деревне. В руке он нес свое знамя из красных фланелевых лент на шесте, украшенном орлиными перьями его ку. Старики выстроились вдоль пути процессии, приветствуя воинов и убеждая женщин спать с ними. Женщины и дети, наряженные в лучшую одежду, следовали за колонной, распевая боевые песни. Когда закончилась вторая ночь торжества, Странник поспешил перехватить Надуа, когда она шла домой на нетвердых от усталости ногах.

Она рассмеялась, когда он подхватил ее сильными руками и закружил. Он внес ее в типи, нежно уложил на груду одеял и сам лег сверху. Никто из них не проронил ни слова. Как во время танца она чувствовала, будто ее разум и воля сливаются с его разумом и волей, так и теперь ее тело стало единым целым с его телом. Его прикосновения пьянили. Его кожа была скользкой и шелковистой от пота и бобрового жира, который делал его неуязвимым для пуль. Она обхватила его руками и длинными ногами, стараясь прижаться как можно крепче. Ей хотелось слиться с ним плотью, чтобы чувствовать его как можно глубже в себе, чтобы он наполнил ее собой. Казалось, что типи медленно покачивается, а она и Странник переплелись в самом его центре, в сердце вселенной. Они занимались любовью страстно, но тихо, если не считать ее негромких стонов. Они были полностью поглощены друг другом, и это чувство усиливалось сознанием того, что через несколько часов он пустится в путь, и ей, может быть, не суждено будет увидеть его живым.

Сэм Уокер ощупывал землю вокруг, роясь среди веток, камешков и жестких пучков бурой травы. Он искал тот самый крошечный винтик, который соединял его новый «Кольт Патерсон» в единое целое. Его пальцы наткнулись на пузатый маленький кактус.

— Проклятие, Джек! — воскликнул он, болтая рукой в воздухе. — Был бы у нас огонь, я бы хоть мог видеть, что делаю с этим чертовым механизмом.

— Сэм, ты же знаешь, почему мы не разводим огонь по ночам, — тихо ответил Джек Хейз.

— Господи, Джек! Да тут на сотню миль нет ни одного индейца! — откликнулся Джон Форд.

— Уж после вчерашнего — точно нет. Они, наверное, убежали на добрую сотню миль и до сих пор не остановились, — добавил Ной Смитвик.

— Эта банда сбежала, но другие могли остаться. Мы все делаем как обычно: едим перед закатом, потом едем еще пару часов и ставим лагерь.

— Лагерь! Какой же это лагерь? — заворчал Руфус Перри. — Ни костра, ни харчей, кроме джерки[12], воняющего старыми мокасинами. Ни покурить, ни поржать. Даже Ной нам на скрипке не сыграет.

— И хвала Господу за это! — прервал его Форд.

Руф обычно не возражал против правил Хейза, но накануне они обратили в бегство большой отряд команчей, и он считал, что такую победу стоило бы отметить.

— Ну тут дело не в отсутствии света, — бормотал себе под нос Сэм. — Проблема в самом чертовом оружии. Стоит потерять этот мелкий винт, крепящий казенник к рамке, и вся адова конструкция разваливается на части.

Он нащупал наконец винт и показал его, словно другие могли что-то разглядеть при тусклом свете звезд. Четырнадцать бойцов патруля рейнджеров Хейза сидели кружком у воображаемого костра. Их силуэты были едва видны на фоне более светлого неба. Вдалеке ухала сова. Ночной воздух дрожал от пения цикад.

— Перезарядить его, трясясь в седле на полном скаку, невозможно, — продолжал Сэм. — Ударить рукояткой тоже никого не получится — слишком уж легкий. Баланс никудышный.

Он взвесил оружие в руке.

— Человек, который его придумал, явно никогда не охотился на команчей.

Разобранный на три части револьвер покоился на мятом и грязном красном платке, расстеленном на неровной земле. Щурясь и действуя в основном на ощупь, он принялся собирать оружие.

— Мы все это и без тебя знаем, Сэм, — сказал Перри. — Но, черт возьми, кто бы мог подумать, что мы окажемся так близко к команчам, чтобы бить их рукоятками? Обычно мы их даже и не видим.

— Уф! — резко выдохнул Форд. — Но как они улепетывали!

— Плевать, что ты там говоришь, Сэм. Лично я бы хотел встретить человека, который придумал это оружие, и поцеловать край его плаща. Он — наш спаситель, вот что я скажу. — Ной поцеловал револьвер и прижал его к груди. — Как думаешь, сколько там было индейцев? Не успел посчитать.

— Семьдесят, — ответил Джон Форд.

— Откуда ты знаешь, Джон? — спросил Уокер.

— Я сделал, как учил меня Билл Уоллес, — сказал Форд. — Посчитал ноги их коней и поделил на четыре.

Смитвик налетел на него черной тенью, и они принялись кататься по земле, словно мальчишки.

— Эй, потише, ребята! Или можете искать себе другой патруль, — добродушно произнес Хейз. Он редко отдавал приказы. Вернее, ему редко приходилось это делать.

— А у Уоллеса в Мексике есть прозвище, — сказал Уокер. — Во всей этой отсталой стране не нашлось пары обуви, подходящей ему по размеру. Поэтому все стали его звать Большеногим. Билл сказал, что не возражает. Уж лучше так, чем Уоллес-Врунишка или Уоллес-Воришка.

— Большеногий… А мне нравится, — ответил Руф Перри. — Помнишь, как Джонни, еще совсем зеленый, будто лужайка по весне, попал под влияние Уоллеса? Билл тогда убедил его, что для того, чтобы как следует приготовить стейк из бизона, нужно положить его под седло и ездить на нем целый день. Сказал, что так мясо не только приготовится, но и станет нежнее, а заодно полечит натертую спину лошади.

Форд встал, отряхнулся и помог подняться Смитвику.

— В жизни не ел более вкусного стейка. Тебе стоить попробовать.

— Не… Лучше всего готовить стейк на костре из бизоньего навоза, — ответил Смитвик. — Придает нужную остроту. Когда готовишь на бизоньем дерьме, никакого перца не надо. Помните, как Уоллес взял Джона на первую охоту на индейцев? Черт! Лучше бы Большеногий был сейчас с нами вместо того, чтобы гнить в мексиканской каталажке.

Уокер и Уоллес участвовали в злополучной экспедиции в Мексику в декабре тысяча восемьсот сорок второго года. Всех ее участников захватили в плен в мелком приграничном городишке Мьер и погнали на юг под конвоем торжествующих мексиканцев. Сэму с двумя товарищами удалось бежать, но остальные все еще были в плену. Техасцы никак не могли смириться с произошедшим.

Хейз и Уокер пошли проверить привязи лошадей. За два с половиной года, проведенных в Техасе, Сэм Уокер стал одним из доверенных людей Хейза. У них было много общего — оба невысокие, молчаливые, скромные… и смертельно опасные.

Крутые холмы по берегам реки Педерналес заросли чахлым темно-зеленым можжевельником и дубами, но в укрытых каньонах, усыпанных ключами и родниками, встречались высокие заросли вязов, дубов и лип. Рейнджеры разбили лагерь возле чистого холодного источника, вливавшегося в бурную реку На каменистом дне ущелья. Река Педерналес катила волны по наклонным гранитным плитам в кристально чистое озерцо неподалеку от того оврага, в котором расположились люди.

— Слушай, Джек, я не собирался там бунтовать. У этой малютки есть свои недостатки, но сегодня она спасла положение!

— Не знаю насчет положения, но наши шкуры и прически — точно. Но очень жаль, что эти револьверы все же недостаточно хороши. Почему бы тебе не написать мистеру Кольту письмо со своими предложениями?

— Я в грамоте не силен, но могу попробовать. Некоторые изменения пошли бы на пользу. По револьверу в каждой руке, и каждый делает по пять выстрелов без перезарядки. Отличное решение наших проблем с индейцами.

— Пока те сами до них не доберутся.

Хейз воевал с команчами уже семь лет и свою партизанскую войну строил по их образцу. Уж он-то точно понимал — нельзя считать команчей разбитыми лишь на том основании, что один из отрядов бежал в панике.

— Я пытаюсь убедить Хьюстона закупить побольше пятиза-рядников еще со времен той перестрелки у Скалы Духов, три года назад.

— Тогда они тоже спасли твой скальп, верно?

— Они и эта скала. Ни один индеец ни за что не полезет на Скалу Духов.

— И как, видел там каких-нибудь духов?

— Знаешь, Сэм, я в духов не верю. Но эта скала даже выглядит необычно. Посреди ровной местности вдруг вырастает каменюка в четыре сотни футов высотой. Будто спина спящего зверя. — Хейз посмотрел на запад, словно и отсюда мог разглядеть возвышающуюся в той стороне огромную скалу. — А по ночам она скрипит. И вершина ее зловеще светится под луной. Наверное, этому есть разумное объяснение, но, на мое счастье, индейцы разумных объяснений не ищут.

— Три года прошло… А мы только начали получать оружие, которое позволит перейти от обороны к нападению. — Сэм покачал головой, рассеянно обдирая тонкую кору с можжевельника. — Похоже, Хьюстон решил, что проблем с индейцами больше не будет, что можно пожать им руки и откупиться.

— По правде говоря, Сэм, у казначейства республики нет денег, чтобы платить за оружие. — В последнее время Хейз стал больше времени проводить в Остине, торгуясь с чиновниками, в тщетной попытке получить деньги для людей и корм для коней. — После Ламара в казначействе хоть шаром покати. Вот уж кто на расходы не скупился.

— Верно, тот еще транжира. Хьюстон уже собирался принять предложение французов о займе в три миллиона долларов. Ты знал? Сейчас в карманах позвякивала бы французская монета.

— Хорошо, что сделка провалилась. Она дала бы французам повод вмешиваться в наши дела. Еще несколько лет — и драться бы пришлось не только с мексиканцами и индейцами, но еще и с ними. — Хейз тихо рассмеялся. — Говорят, встреча была что надо. Сэм Хьюстон и французский граф — вся грудь в медалях, на плечах эполеты величиной с тарелку. Ты слышал эту историю?

— Нет.

— Старина Сэм сидит себе, как обычно, закинув ноги на стол. И тут входит этот французик, медальками звякает… Ни дать ни взять — телега с запчастями для паровой машины. И тут наш славный президент сбрасывает то старое индейское одеяло, в которое вечно заворачивается, и тычет пальцем в свои шрамы. А потом колотит себя по голой волосатой груди и орет… Как он там сказал? А… «Скромный солдат республики, все награды которого здесь, приветствует вас!»

— Сэма можно назвать кем угодно, но уж точно не скромником.

Не прерывая тихой беседы, они направились обратно к лагерю и уселись рядом с остальными. Те говорили о стычке, произошедшей накануне.

— Слушайте, парни, — сказал Смитвик. — Я много дрался с команчами, но такое, как вчера, видел впервые. Я видел, как они отступали в беспорядке, но никогда еще они так не бросали своих убитых и раненых. Обычно после них на поле боя чище, чем у моей покойной матушки на кухне.

— Главный фокус в том, — ответил Хейз, — чтобы заставить их гадать. Индейцы всегда действуют одинаково. Если ты меняешь правила посреди игры и поднимаешь при этом ставки, это сбивает их с толку. Они меняют фишки на деньги, встают из-за стола и бегут играть с другими. — Хейз покрутил револьвер в ловких руках. — Парни, изобретение мистера Кольта определенно изменило правило и подняло ставки.

Надуа услышала медленный стук копыт, подошла к выходу и выглянула из типи. Снаружи было темно, но в слабом свете, идущем от соседних типи, она разглядела Странника, привязывавшего Мрака. Он оставил коню охапку свежескошенной травы.

— Можешь его напоить? — Не проронив больше ни слова, он протиснулся в типи мимо жены.

Она вынесла бурдюк с водой и, подвернув края, протянула коню. Когда тот напился, она взяла пучок травы и обтерла его взмыленное тело. Она не спешила не только для того, чтобы дать Страннику время побыть одному, но и чтобы успокоить Мрака.

— Бедный Мрак, — приговаривала она. — Ты уже староват для таких набегов.

Конь, словно соглашаясь с ней, медленно качнул головой. Он стоял, склонив голову от усталости и бессильно свесив хвост, который был обрит в знак скорби и казался голым и уродливым. Набег не удался. Надуа с опаской вернулась в типи. Она молча вошла и села напротив Странника, рассматривая его сквозь пламя костра.

— Ты голоден?

— Да.

Она отрезала кусок мяса антилопы, которую они с Именем Звезды убили днем, и насадила его на палочку. Странник неподвижно сидел и смотрел на сок, стекающий с куска мяса и шипящий на раскаленных углях. Молчание длилось целую вечность, но Надуа терпеливо ждала. Что бы ни случилось, она была рада, что он вернулся живым и невредимым. Она внимательно осматривала его, ища на теле какие-либо признаки ран.

Наконец он сказал:

— Мы их бросили… — И замолчал вновь, собираясь с духом, чтобы признать свой позор. — Мы бросили раненых и убитых. Мы бежали сотню миль, и раненые падали с коней, но никто не остановился, чтобы им помочь. Я подобрал Ту-хугет Накахипа, Хромую Лошадь, и привез сюда. Но больше я никого спасти не смог. Их было слишком много. Погибла почти половина отряда.

Мы оставили запасных лошадей привязанными в отдалении и готовились разделиться для набега, когда наткнулись на следы отряда рейнджеров. Их было четырнадцать, нас — семьдесят. Мы устроили засаду. Казалось, все будет просто — убьем их, возьмем их скальпы, оружие и лошадей. — Странник сидел неподвижно, словно статуя; двигались только губы. — Мы напали, и они, как обычно, спешились. Они стреляли из ружей, пока мы скакали вокруг, но мы держались на расстоянии выстрела, Когда их ружья были разряжены, мы бросились в атаку, думая, что они беззащитны. Но они сном вскочили на коней и поскакали нам навстречу, прямо сквозь наши стрелы.

Они скакали на нас плотным строем и стреляли прямо в лицо из коротких ружей. Наши луки на таком расстоянии были бесполезны, а ружья надо было перезаряжать. А их оружие перезаряжать не надо. Они стреляли снова и снова с такого расстояния, что обжигали нас порохом. — Он слегка повернул голову так, что стала заметна длинная черная полоса на правой щеке. — А их вождь… Никогда прежде такого не видел… Он был повсюду, кричал и стрелял. Он — не человек.

— Как он выглядел?

— Худой, черноволосый. Выглядит молодо, но с белоглазыми трудно угадать. Они все на одно лицо.

— Волосы у него на лице были?

— Нет. Он был без бороды.

— Эль-Дьябло, — сказала Надуа. — Пахаюка рассказывал о нем. Говорят, он демон, а не человек. Он нападает ниоткуда и исчезает.

— В это легко поверить. — Странник выдернул палочку из земли и отрезал ножом кусок полупрожаренного мяса. — Кем бы он ни был, его магия сильнее того, что я когда-либо видел. Мои воины испугались. Они с воем бежали с поля боя, и я не мог их остановить. Техасцы гнались за нами, не переставая стрелять из нового оружия. Они гнали нас много миль. Мы даже не могли остановиться, чтобы подобрать раненых.

— Ты вернулся первым.

— Я гнал Мрака во весь опор. Он заслужил отдых. Хоть он и старый, но все равно быстрее остальных. Я хотел первым обо всем рассказать Железной Рубашке. Сейчас я пойду к нему.

— Может быть, сначала отдохнешь и поешь?

— Нет. Я не хочу, чтобы кто-то другой рассказал ему о позоре его сына. Это должен сделать я сам. — К облегчению Надуа, он улыбнулся своей прежней язвительной улыбкой. — Но хотя бы теперь я знаю, что был прав: их оружие лучше наших стрел. Мы должны его добыть.

С этими словами он ушел в ночь.

Члены совета молча сидели в типи Железной Рубашки. Снаружи доносились вопли скорбящих женщин, лишь усиливавшие общее напряжение. Бизонья Моча и другие воины, бывшие в отряде, уже рассказали обо всем совету.

Странник заканчивал свой рассказ:

— Многие воины посчитали техасцев демонами. Они были слишком напуганы, чтобы сражаться. Те из нас, кому пришлось столкнуться с техасцами, могут понять, почему они так решили. Я же думаю, что техасцы просто получили новое ружье. Короткое ружье, которое выпускает столько пуль, сколько у меня пальцев на руке. Мы знаем, что они часто изменяют свои ружья. Это — самое новое. Мы должны найти, где их делают или кто ими торгует. Или украсть их. Но мы должны их добыть. Мы не можем больше стрелять из луков, пока белые перезаряжаются. Новое оружие дает им преимущество.

Следующим встал Железная Рубашка и нараспев вознес хвалу душам погибших. Потом он обратил гнев на своего сына:

— Наше племя потеряло тридцать воинов, три десятка лучших юношей. Мы слышали, что у техасцев есть новые волшебные ружья, которые не надо перезаряжать. Мы слышали, что они гнались за воинами, не прекращая стрелять из ружей вот такой величины… — он поднял руки, показывая размер кольта, — и не давая им помочь раненым. Невозможно в это поверить! За полсотни лет моей жизни ни разу такой позор не ложился на мое племя! Погибнуть в бою, бежать от врага, когда драться глупо… Да, такое бывало. Но бросить товарищей на поле боя?! Такого не бывало никогда! И я спрашиваю себя — а не рассказывают ли здесь некоторые воины небылицы о ружьях, стреляющих без перезарядки, только для того, чтобы оправдать собственную трусость? Может быть, им эти ружья только привиделись?

Совет был ошеломлен: обвинение во лжи и трусости было делом неслыханным! Бизонья Моча хотел встать, но Странник его опередил. Его шкура была накинута на голову, а лицо скрыто в тени в знак гнева.

— Отец над Солнцем! — Он поднял лицо вверх, к кусочку неба, видневшемуся в отверстии для дыма. — Ты слышал, в чем меня обвиняют. В трусости! Во лжи, чтобы скрыть свою вину! Если эти обвинения истинны, пусть первая же молния и первый же раскат грома заберут мою жизнь!

Помолчав немного, словно чтобы дать богу возможность подтвердить правоту Железной Рубашки, он развернулся и. не взглянув на отца, вышел из типи.

После его ухода повисло тяжелое молчание. Мужчины сидели неподвижно, словно желая дать словам рассеяться. Мало кто отваживался призвать на себя таббе-бекат, гнев Солнца.

Не проронив ни слова, Железная Рубашка сдвинул накинутую шкуру. Теперь она была обернута вокруг груди на манер тоги, а край переброшен через левое плечо. Так среди Народа давали понять, что мнение поменялось. Таким образом Железная Рубашка просил прощения у своего сына. Но Странник этого не видел, а его отец был слишком горд, чтобы выйти вслед за ним.

Той ночью Странник долго лежал без сна, уставившись в свод типи. Надуа лежала рядом с ним, тоже не сомкнув глаз.

— Прекрати, — сказала она наконец.

— Что прекратить?

— Прекрати мучить себя.

— Золотая моя, что ты знаешь о стыде?

— Многое. Я ведь из ненавистных техасцев, помнишь? Я знаю, что такое стыд.

— Ты — одна из Народа.

— И ты тоже. А еще ты — великий вождь и отважный воин. В том, что произошло, нет твоей вины, и ты никак не мог это предотвратить. Ты не мог знать о новых ружьях. Но теперь знаешь, и эта ошибка уже не повторится. Перестань изводить себя.

— Отец назвал меня лжецом и трусом перед всем советом.

— Если он назвал так тебя, то он так же назвал и Бизонью Мочу, и Хромую Лошадь, и некоторых воинов собственного племени. Вы все знаете, что вы видели. Никто не сомневается в вас. Железная Рубашка иногда говорит прежде, чем думает. И ты это знаешь.

— Да, это я очень хорошо знаю. — Странник даже рассмеялся. — Но я здесь не останусь. Мы скоро уезжаем. Будем жить отдельно.

— Одни?

— Одни или с теми, кто захочет уйти вместе с нами. Думаю, Глубокая Вода пойдет, еще Копье и Испанец, еще Хромая Лошадь. Возможно, даже Бизонья Моча поедет с нами. Видела бы ты сегодня его лицо на совете! Завтра я буду курить с теми, кто может присоединиться к нам.

— Куда мы поедем?

— На юг, к южному краю Столбовой равнины. Там есть место.

— Странник…

— Да?

— Я должна тебе кое-что сказать.

— Тогда говори, золотая моя. Но прошу, пусть это будут хорошие новости.

— Когда настанет весна, Мрак станет отцом.

— А Ветер станет матерью?

— Да. А еще, когда настанет весна, отцом станешь ты. Спустя несколько мгновений слова смогли все же пробиться сквозь охватившее Странника уныние. Поняв, о чем она говорит, он повернулся к ней и покровительственно обнял одной рукой.

— Сын?

— Не обещаю. Сын или дочь.

Он привлек ее к себе, и она почувствовала, как его дыхание колышет ее волосы. Так она и заснула в ту ночь в его объятиях.

Извилистая колонна лошадей, мулов и волокуш тянулась за Странником, Надуа, Именем Звезды и Глубокой Водой. Десять семей и несколько одиноких мужчин отправились вместе со Странником, когда он покинул лагерь отца. Железная Рубашка упрямо сидел в своем типи и курил с друзьями, делая вид, что ничего не знает об отъезде сына. Надуа слышала его громкий голос, доносившийся из типи, когда проезжала мимо во главе каравана. Она, как и подобало первой жене вождя, везла щит и копье Странника. Шкура кугуара, теперь отороченная красной тканью, была наброшена на спину Ветра.

Вместе с ними поехал и Бизонья Моча, впрочем, скорее всего, надолго он задерживаться не собирался. Как бы ни сетовал он на жизнь среди пенатека, все время возвращался к ним. С ними в отряде были Испанец, Копье и Хромая Лошадь. Плечо последнего все еще было перевязано после ранения, полученного в стычке с рейнджерами. Странник спас ему жизнь, и Хромая Лошадь не забывал об этом.

Многие воины, участвовавшие в набеге, уехали со Странником. Надуа оказалась права: резкие слова Железной Рубашки оскорбили не только его сына. Едва отряд выехал за пределы лагеря, как его на полном скаку нагнала небольшая группа всадников. Скакавший во главе парень стоял на лошади и размахивал руками.

— Подождите нас! — Это был Поток, брат Имени Звезды, которому уже исполнилось шестнадцать. Он вместе с Жесточайшим, Тощим Уродом и Ищущим Жену как раз проезжал через деревню, когда узнал об отъезде Странника.

— Мы решили навестить вас и поохотиться с вами этой осенью, — тяжело дыша, проговорил Поток, когда нагнал их.

Следом с угрюмым видом подъехал Жесточайший, и Поток приветствовал его радостной улыбкой:

— Жесточайший все равно к вам собирался и предложил мне поехать с ним.

— Я только хотел, чтобы ты помог с конями. Я думал оставить тебя здесь с сестрой;

— Погонять лошадей?! — огорчился Поток. — Я уже ездил на поиски видения. Я теперь воин!

— Это я уже слышал. Ты всю дорогу трещал об этом без умолку.

— Мое новое имя — Эса Хаббе, Волчья Тропа.

— Хорошее имя, брат, — сказала Имя Звезды.

— Эса Хаббе, Волчья Тропа. Аса Хаббе, Звездная Тропа. — Надуа принялась играть словами, тщательно их выговаривая. На языке команчей Млечный путь называли и так и этак.

— Разбирающая Дом, мама и Ищущая Добра сделали мне собственное типи. Ваши женщины поставят его для меня.

— А что ты будешь делать для нас, брат? — спросила Имя Звезды, чуть приподняв бровь.

— Я стану приносить скальпы.

— Прекрасно! — Имя Звезды обернулась к Надуа: — Сестра, ты какие скальпы больше любишь — жареные или вареные?

— Я и охотиться для вас тоже буду, конечно. Вот женщины!

— Волчья Тропа, как поживают Разбирающая Дом, Рассвет, Знахарка и Ищущая Добра? — спросила Надуа.

— И Черная Птица, и малютка Ласка? — добавила Имя Звезды.

— Пахаюка действительно начал торговать с техасцами? — спросил Странник.

— Давайте по очереди!

Поток, ставший теперь Волчьей Тропой, терпеливо пересказал все новости из лагеря Ос, какие знал. А знал он почти всё.

Выжав из него свежие вести до последней капли, Надуа обернулась к Страннику:

— Ты говорил, мы едем на юг.

— Едем.

— Я не так плохо ориентируюсь. Мы едем на север и восток.

Он улыбнулся. Отъезд из лагеря Железной Рубашки, похоже, вернул его в доброе расположение духа.

— Мы немного проедем на север, потом повернем на юг. Я хочу посмотреть, каково там. Целый год не был на севере. — Теперь Странник был волком-одиночкой в поисках собственной территории.

Той ночью они разбили лагерь возле Соленого рукава Ред-Ривер. Параллельно реке на двенадцать миль тянулись широкие участки прерии. Прозрачный поток был двадцати футов шириной, и по обоим берегам его росли высокие тополя. Женщины бросились ставить типи, пока не начался дождь, собиравшийся весь день. Они уже видели на горизонте рыжеватосерую завесу под черными тучами. Надуа не стала тратить время, настилая помост, чтобы защитить вещи от грязи. Она прислонила волокушу к шестам типи и накрыла старыми шкурами. Той ночью она уснула под стук дождя по туго натянутой кожаной стене. На следующее утро воздух был чист и свеж.

Когда они снова оказались в голове колонны, Странник вернулся к разговору, начатому накануне. Такое нередко с ним случалось — бывало даже, что он подхватывал нить разговора, оборванную месяцем раньше.

— Ты очень даже неплохо ориентируешься, золотая моя. Но странствуя по Столбовой равнине, легко запутаться.

— Я заметила.

Они въехали на высокий кряж, разделявший потоки северного и среднего рукавов Ред-Ривер на восточном краю плато. С высоты им открывался вид на обе Долины, хотя сами реки были укрыты от взгляда густыми деревьями, росшими вдоль них. Теперь Столбовая равнина осталась позади, плавными волнами сливаясь с холмистыми равнинами на севере.

Странник показал на долины рек:

— Эти реки обычно текут в одну сторону. Если поедешь вверх по течению, следуй вдоль хребтов к Истокам. Придется отклоняться, когда наткнешься на притоки, но хотя бы будешь ехать приблизительно в том направлении, куда тебе нужно. Если едешь вниз по течению, этот способ не работает. Знаешь почему?

— Потому что вниз по течению ты будешь попадать в тупики в тех местах, где притоки встречаются с рекой. Придется спускаться в ущелье, переправляться и подниматься обратно. Можно выбрать этот способ, если очень хочется постоянно переправляться через притоки, верно?

— Верно. Но есть и более простые способы ориентироваться.

— Какие?

— Ветер. Здесь он дует постоянно;

— И никогда не прекращается?

Странник задумался.

— Не помню, чтобы он когда-то прекращался. Разве что перед тем, как задует совсем страшный северный ветер. Сегодня вечером я покажу тебе, как могут указывать путь звезды.

Он не стал напоминать о том, что нужно обращать внимание на все приметы местности и хранить это в памяти. Он знал, что Надуа уже так и поступает.

По мере продвижения на север, к Канейдиен-Ривер, к ним присоединялись все новые и новые люди. Они приезжали небольшими группами, о прибытии которых возвещали облачка пыли. Большинство из них были пенатека, изгнанные из родных мест поселениями Техаса. Но были среди них и кваха-ди, и коцотека — Поедатели бизонов — с земель, лежавших восточнее. Все эти люди знали Странника и желали присоединиться к нему.

Надуа давно уже перестала удивляться тому, с какой скоростью распространяются известия среди команчей, живущих в деревнях, разбросанных по всей их обширной территории. Вновь прибывшие быстро находили общий язык с остальными. Женщины вскоре начинали болтать, будто старые подруги, а дети — носиться наперегонки. Мужчины выезжали вперед, чтобы выразить уважение вождю племени. Никто не оспаривал их права быть здесь. Команчи привыкли приходить и уходить, когда им вздумается.

Наконец отряд остановился на плоской вершине холма, возвышавшегося над живописной долиной примерно на две сотни футов. Долина постепенно повышалась на другой стороне и образовывала хребет с отдельными выходами вдоль гребня, скальной породы. На склоне его бил источник, вода которого цепочкой небольших водопадов стекала в ручей у подножья.

После дождей холмы покрылись буйной зеленью. На фоне травы яркими пятнами выделялись цветущие кактусы — розовые, желтые, белые, лиловые и багряные. Юкки, буйно разросшиеся сырой осенью, все еще были усыпаны гроздьями алых цветов в розетках длинных листьев. Мимо Надуа пролетела крошечная белая ночная бабочка — юкковая моль, по-видимому, спешившая отложить яйца и попутно опылить растения, выживание которых зависело от нее. Пели, сверкая желтыми грудками на солнце, мелкие птички — воздух был наполнен их сладкими трелями. В высокой траве показался светлый койот, он равнодушно пробежал перед ними, направляясь вниз по склону к деревьям у ручья.

Странник не обращал внимания ни на что, сосредоточившись на той картине, что предстала перед ним внизу.

У подножья хребта на другой стороне долины толпились люди. Квадратное углубление со стороной около восьмидесяти футов и глубиной в несколько дюймов было вымощено плотно уложенными кирпичами из глины, смешанной для прочности и водонепроницаемости с кровью животных и золой. Вокруг возвышались стены толщиной в два с половиной фута. Повсюду на многие акры были разложены решетчатые деревянные формы. Каждая имела размер десять на восемнадцать дюймов и глубину пять дюймов. Одни были пусты, другие заполнены бурой глиной, выложенной сохнуть на солнце. Снизу раздался крик — кто-то заметил Странника и его отряд. Мексиканские рабочие бросились искать укрытие, петляя между решеток, груд щебня и сожженной травы, приготовленных для смешивания с глиной. Пятнадцатифутовые балки со стуком падали на землю и катились по склону. Мужчины, босыми ногами месившие известковый раствор, бросились к невысоким стенам, оставляя за собой бурые следы.

Сохраняя непроницаемое выражение, Надуа улыбнулась про себя: эти люди, будто тетерева, разбегались при виде ее мужа и его воинов.

Только один мужчина не стал спасаться бегством и медленно поехал им навстречу.

— Это Крючконосый, — сказал Странник. — Тебе лучше спрятаться, золотая моя.

Надуа отъехала к остальным женщинам и накинула на голову шкуру. Здесь, вдали от поселения, она чувствовала себя в безопасности, но человек, ехавший навстречу, был белым. Не стоило рисковать.

Уильям Бент поднял руки над головой и покачал всем телом из стороны в сторону. Странник сцепил указательные пальцы в знак мирных намерений, потом дал отряду знак следовать за ним. Бент был невысоким смуглым человеком с густыми сизыми бровями, напоминавшими грозовые тучи, собиравшиеся над его ястребиным носом. Шайены называли его Маленький Белый и считали за своего. Он женился на Совихе, дочери их вождя Седого Грома. Кайова и команчи звали его Крючконосым, но он был знаком всем индейцам. Женщины из отряда Странника уже начали собирать лишние бизоньи шкуры, а мужчины прикидывали, каких лошадей и мулов они готовы продать. Уильям и его брат Чарльз уже давно владели торговыми факториями, и индейцы доверяли им так, как никому из белых.

Команчи стояли лагерем возле новой торговой фактории два дня, а когда уехали, их вьючные животные были нагружены ситцем и другими тканями, свинцом, порохом и кофе. Проборы в волосах Надуа и Имя Звезды украшала свежая киноварь. Ею же они выкрасили внутренние поверхности ушей, а Надуа еще аккуратно нанесла на подбородок три вертикальные черты. Странник был молчалив — в фактории не оказалось новых многозарядных револьверов. Он специально поехал на север, чтобы купить их, и теперь обдумывал следующий шаг. Откуда ему было знать, что производитель этих чудо-револьверов Сэмюэль Кольт разорился и прекратил их выпуск.

Надуа первая услышала плач. Она ударила пятками по бокам Ветра, пустив лошадь вскачь вниз по крутому склону, вдоль которого они ехали, в заросший кустами овраг, по дну которого струился ручей. На другую сторону оврага, рассыпая ивовые ветки, недостаточно прочно привязанные к его спине, выскочил мул. Волчья Тропа и Жесточайший бросились в погоню.

— Надуа! Вернись! — Странник не мог не злиться на нее.

Как глупо очертя голову бросаться в такое место! Возле водопоя было так легко устроить засаду! Но инстинкт возобладал. Она могла устоять перед плачем не больше, чем мать-олениха перед блеянием перепуганного детеныша. Где-то рядом плакал ребенок.

Мальчик держался двумя руками за ногу и что-то лепетал от страха, а среди сливовых кустов величественно извивался шестифутовый черно-коричневый гремучник.

— Странник! Огня!

Объяснений не понадобилось. Он быстро набросал кучку веток и сухих листьев и снял через голову ремень с рогом. Вытащив деревянную пробку и влажную древесную труху, покрывавшую внутреннюю поверхность рога, вытряхнул на ветки горячий уголек и начал подкармливать его сухим мхом, осторожно раздувая огонь. Потом он поднес к огню наконечник одной из стрел и держал, пока металл не засветился насыщенным оранжево-красным светом.

В это время Надуа пыталась поймать мальчишку, который бросился бежать при виде индейцев. Вместе с Именем Звезды и Глубокой Водой они неслись сквозь кусты, словно дети, преследующие кролика. Они понимали, что нужно остановить мальчика как можно быстрее — чем дольше он бежит, тем скорее яд доберется до сердца.

Глубокая Вода сбил мальчика с ног и крепко схватил за руки, а Имя Звезды навалилась на него. Надуа, прижав здоровую ногу ребенка коленом к земле, крепко сжала другую лодыжку левой рукой. Ножом она сделала небольшие надрезы чуть выше укуса. Она высасывала кровь из надрезов и сплевывала ее, пока не подошел Странник с ее мешочком со снадобьями в одной руке и стрелой с раскаленным наконечником в другой. Мальчик лепетал что-то по-испански, но увидев пульсирующий жаром металл, громко закричал.

Не обращая внимания на его вопли, Странник встал на колени рядом с Надуа. Он быстро вонзил наконечник туда, где виднелись следы змеиных зубов. Кожа мальчика уже начала бледнеть и опухать. Жар опалил плоть, прижигая ее и высушивая остатки яда. Мальчик потерял сознание. Надуа присыпала страшную окровавленную рану табачным порошком и приложила лист опунции.

Она села на лошадь, а Странник осторожно поднял ребенка и усадил перед ней. Она поддерживала ребенка руками, пока тот не пришел в сознание. Когда он зашевелился, она зашептала на ухо, стараясь утешить его, те немногие испанские слова, которые знала. Испанский был языком торговли, и среди команчей многие хотя бы немного умели на нем говорить.

— Esta Ыеп, ninito[13]. Успокойся. No te haremos daho[14].

— Dejeme. Dejeme. No me maten,[15] — сквозь слезы повторял ребенок.

— Должно быть, он из тех мексиканцев, что строят дом для торговца, — предположил Странник.

— Что будем с ним делать?

— Оставим у себя. Его помощь тебе пригодится после родов. Он сможет работать вместо тебя.

— Ты примешь его в семью?

— Нет. У нас скоро будет свой сын. — В этом Странник не сомневался. — Если усыновим его, это усложнит жизнь, когда подрастет наш ребенок.

На вид мальчику было лет десять. Под непокорной копной жестких черных волос блестели огромные круглые глаза, ошалело смотревшие на индейцев. На мальчике были линялые коричневые хлопковые штаны, явно на несколько размеров больше. Они были подвязаны на тонкой талии потертой веревкой. Его рубашку усеивали заплаты всевозможных цветов. Каждая заплатка была приложена изнутри, а края дыр аккуратно подогнуты внутрь, из-за чего рубашка казалась замысловатым произведением искусства. Кто-то очень хорошо заботился о ребенке.

Странник привязал его к одному из запасных мулов, и отряд продолжил путешествие, направляясь по-прежнему на север и забирая чуть к западу.

— Куда мы едем? — спросила Надуа.

— К реке Симаррон, чтобы набрать соли. Это всего несколько дней пути. Там целая равнина, покрытая солью. Похоже на снег, который растаял и замерз ледяной коркой. Равнина блестит на солнце. Раз уж мы забрались так далеко на север, не лишним будет заехать и за солью.

— А потом?

— Поедем к Утесу Духов.

— Это к востоку отсюда? — Надуа слышала об этом месте, но никогда там не бывала.

— Да. Я хочу попросить духов о сыне.

— Знахарка как-то рассказала мне, почему тебя назвали Странником. Но я и не думала, что это настолько верно.

— Ты бы предпочла оставаться на одном месте? — Он посмотрел на жену. — Ты несчастлива?

— Да что ты!

Несчастлива? Она целые дни проводила в обществе Странника и ближайших друзей. Она видела, как день за днем понемногу преображается величественная и необъятная местность. Видела, как солнечный свет сменяется наползающей тенью от клубящихся в небе облаков. Как от горизонта приближается ветер, колышущий волнами траву. Она чувствовала его приход — прохладное прикосновение к щекам и волосам.

Далее Ветер и Мрак вели себя точно жеребята по весне. Мрак время от времени взбрыкивал и тихонько ржал, изворачиваясь, чтобы крупом толкнуть Ветер, а та толкала его в ответ. Надуа положила руку на собственный живот и почувствовала, как он начинает набухать. Нет, несчастлива она точно не была!

Надуа стояла, широко расставив ноги, над углублением в полу типи для родов. Она крепко схватилась за шест, чтобы удержать равновесие. Надуа напрягала мышцы, помогая ребенку появиться на свет. Схватки следовали одна за другой. Тавиа Пети, Изнашивающая Мокасины, сидела на корточках рядом, большие квадратные ладони она держала между ног Надуа, чтобы подхватить ребенка и опустить его в выстеленное мехом углубление. Имя Звезды смоченной в холодной воде тряпицей утирала пот со лба сестры. Типи было наполнено ароматом полыни, которую жгли, чтобы очистить воздух.

Надуа часто не хватало Знахарки, но сейчас — особенно. Она пыталась представить себе тихий голос бабушки, утешающей ее, пока ребенок готовился к рождению. И она очень жалела, что у входа не стоит дед, чтобы спросить, какого пола младенец. Они не видели Железную Рубашку с тех пор, как осенью, полгода назад, уехали из деревни. Поэтому снаружи дежурил Странник, расхаживавший взад-вперед в ожидании вестей. Вместе с ним ждали Глубокая Вода и Хромая Лошадь.

— Голова показалась. — Изнашивающая Мокасины была крупной степенной женщиной. Она последовала за ними, когда они покинули деревню. «Каждому племени нужна знахарка, — сказала она тогда. — К тому же мой сын, великий вождь, хочет, чтобы я оставалась дома и помогала его жене с детьми. Я люблю детей, но своих я уже вырастила. Я хочу странствовать, участвовать в набегах. Сорок пять лет я была послушной дочерью, женой и матерью. Теперь хочу побыть кем-нибудь еще».

Надуа сомневалась, что Изнашивающая Мокасины когда-то была послушной, но не стала возражать. Пререкаться с ней не стоило. В племени ее приняли с радостью. Она была сильным шаманом. Полностью ее имя звучало так: Изнашивающая Мокасины И Выбрасывающая Их. Нечасто послушные жены и матери изнашивают мокасины. Она хаживала в походы наравне с воинами, и ее табун по числу голов не уступал иным табунам воинов. Но Надуе не хватало тихого голоса или нежного смеха Знахарки. Руки ее были большие и грубые. Обхождение тоже было грубым. Если ее разозлить, она умела сделать так, чтобы обидчик почувствовал себя провинившимся ребенком. Наверное, ее сын очень обрадовался, когда она решила уехать. А уж невестка так и вовсе была счастлива.

— Вот он… — пробормотала она.

— Мальчик? — Надуа наклонила голову, чтобы разглядеть.

— Он еще недостаточно вылез, чтобы посмотреть. Но будет мальчик. Странник просил меня уговорить духов, чтобы наверняка. — Наверное, потому команчи так истово верили в силу Изнашивающей Мокасины, что она и сама была в ней уверена.

Младенец выбрался из окровавленного тоннеля и упал ей в руки. Она медленно опустила его на шелковистые кроличьи и горностаевые шкурки. На удивление нежно она перекусила и перевязала пуповину.

— Сестра! Это мальчик! — воскликнула Имя Звезды.

Изнашивающая Мокасины неуклюже бросилась к выходу.

— Э-хайт-сма, твой близкий друг! — выкрикнула она.

Снаружи раздался торжествующий возглас и топот нескольких пар ног. Послышался голос Копья, напевно сообщавшего новость, которую тут же подхватили первые барабаны.

Изнашивающая Мокасины, качавшая младенца на огромных руках, коснулась ладонью мокрой щеки Надуа. Прикосновение было кратким, чтобы никто не счел его проявлением излишней нежности. Имя Звезды затолкала свернутую окровавленную пуповину в маленький мешочек, расшитый бисером, чтобы повесить на дерево. Изнашивающая Мокасины понесла ребенка к ближайшему ручью, чтобы искупать. Надуа слышала, как крики ребенка перешли в визг, когда его окатили холодной водой. Она с трудом дошла до груды толстых шкур и устало присела, откинувшись на опору для спины, сплетенную из ивовых прутьев. Имя Звезды протянула ей тряпицу, смоченную в теплой воде, чтобы смыть подсыхающую кровь и околоплодную жидкость.

Вернувшись в типи, Изнашивающая Мокасины натерла ребенка медвежьим жиром и протянула его матери. Он повернулся к ней крошечным личиком и снова заплакал. Изнашивающая Мокасины плотно зажала ему нос толстыми пальцами. Лицо младенца порозовело, потом покраснело, побагровело — он пытался кричать и дышать одновременно. Когда он наконец перестать плакать и задышал нормально, она отпустила нос. Младенец тут же заплакал снова. Она повторила процедуру еще раз, потом еще, пока Надуа не испугалась, что так она убьет ребенка. Когда Изнашивающая Мокасины отпустила нос в третий раз, младенец молчал. Она передала его матери.

— Вот он и исцелился от плача.

— Мне показалось, что он этого урока не переживет.

— Всем так кажется. Вот поэтому-то матерям и нельзя доверять обучение собственных детей.

Надуа посмотрела на покрытую черным пушком голову младенца, тыкавшегося носом в ее грудь.

Имя Звезды бросила в огонь еще немного полыни и начала прибирать типи. Она вынесла шкуру с водой, нагретой для родов. В типи начали заглядывать женщины, желавшие по-восторгаться младенцем. Изнашивающая Мокасины отварила коренья и лук, испекла хлеб на плоских камнях возле костра. Надуа не могла есть мясо во время родов, поэтому понемногу жевала сушеные сливы, когда ее сын сосал грудь. Потом она укачала младенца, тихо напевая ему, пока он посапывал у нее на руках.

Она видела множество младенцев, но ни на одного из них она так не смотрела. Надуа трепетала и ликовала, видя его совершенство. Она приподняла одну его ручку, осматривая крошечные пальчики и ноготки на каждом из них. Затем она взялась за нежную ножку младенца и подергала ее, словно желая убедиться, что все работает. Это будет крепкий, здоровый ребенок.

Спустя три дня Надуа вышла из типи для родов, чтобы искупаться в реке вместе с младенцем. После этого она вернулась к собственному типи. Возле входа была нарисована черная точка, означавшая рождение мальчика. Странник сидел снаружи и курил с Глубокой Водой, Хромой Лошадью и Испанцем. Странник лишь кивнул ей, а вот Хромая Лошадь потянулся к ребенку. От отца обычно не ожидали проявления особого внимания к сыну, а вот дядя или дед мог себе это позволить, и Хромая Лошадь назначил себя дядей. Он подбрасывал младенца на руках, осторожно поддерживая его головку.

— Какой красивый воин! Только поглядите! А когда ты произведешь на свет такого же? — спросил он у Глубокой Воды.

Сам Хромая Лошадь был отцом двух дочерей.

— Через год-другой он будет помогать нам с лошадьми.

— Думаю, он будет готов не раньше, чем года через три-четыре, Хромая Лошадь. — Надуа забрала ребенка и внесла его в типи.

Когда глаза привыкли к полумраку, она увидела, что на новую колыбельку повешен миниатюрный лук со стрелами, а рядом с ним — копье. Еще там было чучело летучей мыши — на удачу. Летучую мышь она узнала. Ее сделала Изнашивающая Мокасины, и Надуа улыбнулась, представив себе, как женщина с топотом врывается в типи, резко сует эту мышь в руки Страннику и, тяжело развернувшись, с таким же топотом выходит. А Странник, должно быть, все эти три дня делал крошечное оружие, не упуская ни малейшей детали.

Было видно и то, что уборкой он себя не утруждал. За те три дня, пока ее не было, он вместе с их новым рабом-мексиканцем, получившим имя Цо-ме, Найденыш, перевернули типи вверх дном. Рваные мокасины и одежда были свалены в кучу. Одеяла из шкур разбросаны. Возле костра валялась груда обглоданных костей. Повсюду лежали обрывки кожи, ремешки и стружка. Но все равно она была рада снова видеть родные вещи.

Ее красивое серебряное зеркальце висело на шесте. Одежда была развешена на веревке. Вот седло, которое сделали для нее Рассвет и Разбирающая Дом, а на нем — сложенная шкура кугуара. Она увидела испанскую уздечку, украшенную серебром, и расшитые бисером мокасины, которые подарила Имя Звезды.

С помощью Имени Звезды она сделала колыбельку за несколько дней, усердно работая, несмотря на беременность. Она вбивала ровными рядами латунные гвоздики вдоль узких дощечек, образовывавших угол рамы. Мягкая кожа, в которую заворачивали младенца, шнуровалась спереди и была богато расшита бисером и длинной роскошной бахромой. Среди бахромы висели гроздья голубых и белых «лошадиных бусин». Подвески были большие и яркие. Они проделали путь через всю прерию на спине лошади торговца, откуда и получили свое название.

Странник, стоящий у входа в типи, загородил свет, и внутри стало темнее. Надуа подняла сына, чтобы он посмотрел на ребенка. Но тот не стал просто смотреть, а взял его на руки. Пока Надуа готовила еду, он сидел с ребенком возле костра. Он качал его сильными мускулистыми руками и тихим приятным голосом что-то ему напевал. Младенец, казалось, тоже изучал своего отца. Он смотрел на него неподвижным взглядом, пока веки не сомкнулись и он не уснул.

Когда еда уже почти была готова, пришел Найденыш. Змеиный укус на ноге мальчишки заживал быстро, но еще быстрее малыш приспосабливался к жизни среди Народа. Казалось, ему нравится заниматься табуном Странника. Он только что вернулся с пастбища, где поил коней и проверял их привязи. Наклонившись над плечом Странника и чуть приподняв край одеяла, он посмотрел на лицо младенца.

— Похож на отца, — сказал он с серьезным видом.

Найденыш за зиму научился языку Народа, но говорил на нем с легким мексиканским акцентом. На смену его поношенной одежде пришли набедренная повязка и мокасины.

— Садись, — сказала Надуа, взмахнув черпаком.

Странник отыскал мешочек с тертой сухой трухой тополя. Он присыпал ею зад младенца, завернул спящего ребенка в одеяло из кроличьих шкурок и осторожно уложил его в жесткую колыбель из сыромятной кожи. С одного конца она была стянута шнурками, что придавало ей коническую форму. Такая конструкция должна была ночью защищать младенца, лежащего между родителями.

Особых церемоний для первого показа ребенка отцу не существовало, да и отцы Обычно не уделяли много внимания уходу за младенцем и его начальному обучению. Но Странник без единого слова показал свои чувства к новорожденному сыну. Он больше никогда не будет исполнять обязанности матери, но то, что он сделал это однажды, сказало Надуа о многом.

Она подала ему и Найденышу горячее мясо и села между ними, чтобы поесть. На мгновение она задумалась — существует ли сейчас на свете кто-нибудь счастливее нее?

Странник и Надуа лежали вдвоем посреди огненного моря: весь луг пылал сплошным ковром ярко-оранжевых маргариток. Их аромат перебивал все прочие запахи. Она повернулась на бок, положив голову на его плечо и обняв его рукой; их голые ноги переплелись. Рядом с ними к сливовому кусту была прислонена колыбелька их месячного сына. Малыш выглядывал из-под многослойных пеленок, и его большие блестящие глаза, казалось, внимательно изучали все вокруг. Особенно его интересовали птицы, порхавшие над ним и певшие в соседних кустах. Рядом, положив морду на лапы, пристроилась Собака. Она, как всегда, охраняла младенца.

Надуа закрыла глаза и стала глубоко дышать. Аромат цветов был так сладок, что у нее слегка закружилась голова. Она попыталась отделить запахи друг от друга. Проще всего было с яркими оранжевыми цветами. Их было множество, и их запах был очень силен. Эти маргаритки словно прикидывались гардениями. У пушистых красных шариков на лианах тоже был свой особый запах, напоминавший розы. Но остальные — примулы, васильки, клеомы и шпорники, выросшие высотой до пояса, — смешивались в один пьянящий коктейль. Надуа оставила попытки различить их по запаху.

— Куана. Мы назовем его Куана, — пробормотала она, уткнувшись лицом в теплую кожу Странника.

— Куана, Ароматный. — Он попробовал произнести имя вслух. — Если ты хочешь, то пусть так его и зовут.

Такое имя было необычным для мальчика, но Странник не стал спорить с ее решением. В глубине души он чувствовал, что его жена тоже владеет магией и что когда-нибудь она станет такой же умелой целительницей, как Знахарка, и уважаемым шаманом, как Изнашивающая Мокасины. Если она хочет сама назвать ребенка, он откажется от обычной церемонии получения имени. Странник вдыхал аромат ее волос, запах трав, цветов и солнца; гладил длинные золотые пряди, расчесывая их пальцами. Проведя рукой по изгибу ее бедра, он подцепил край задравшегося платья, подтянул его еще выше и запустил руку под подол. Он погладил упругое бедро, нежно перевернул ее на спину и склонился над ней.

— У тебя кожа такая же гладкая и приятная на ощупь, как брюшко змеи, погревшейся на камне под солнцем.

Он задрал ей платье почти до талии и стал рассматривать вьющиеся золотые волосы между ее ног. Они всегда его завораживали. Он поиграл с золотистыми завитками, накручивая их на пальцы. Потом кончиками пальцев провел по внутренней стороне ее бедра. Она лежала тихо, полностью погрузившись в ощущения от его прикосновений, заставлявших содрогаться все ее тело.

— Мой волк… Мой одинокий волк… — пробормотала она.

Она протянула руки и привлекла его к себе, прижавшись губами к его губам. Как и золотые волосы между ног, поцелуй все еще был для Странника чем-то необычным, но ему это стало нравиться. Пока они целовались, он не прекращал ласкать ее. Ее язык исследовал его губы, его зубы, его рот. Она, извиваясь и постанывая в его объятиях, распустила набедренную повязку и принялась ласкать его в ответ.

Мимо кустов, в которых они укрывались, пронесся верхом Найденыш с бандой мальчишек, но Страннику и Надуа больше не было дела до того, заметили их или нет. Закончив, они остались лежать в объятиях друг друга, полусонные и умиротворенные. Надуа уже начала засыпать, когда до них долетело пронзительное ржание с пастбища.

— Это Мрак!

— Знаю. — Надуа вскочила и подхватила колыбельку. — Но на сигнал об опасности не похоже.

Она повесила колыбельку за спину и подтянула ремешки. Странник подобрал лук и колчан, и они побежали через невысокий холм к руслу реки, у которого паслись лошади. Когда Надуа с Куаной и Собакой прибежали на место, Странник уже освобождал от плаценты мокрого и неуклюжего жеребенка и обтирал жидкость с его ноздрей. Ветер еще лежала на боку, а Мрак беспокойно бегал неподалеку. Он подошел поближе, обнюхал сына и стал вылизывать его.

— А ты не спешил, верно? — Странник приподнял одну из длинных тонких ножек жеребенка. Мальчик. Вороной, как и его отец.

Пока они рассматривали жеребенка, из-под хвоста Ветра показалась еще одна плацента — багровая, гладкая и блестящая.

— Двойня!

Надуа пнула кривой ствол поваленного можжевельника, чтобы распугать прятавшихся там скорпионов. Потом она села, пристроила колыбельку Куаны между коленями и посмотрела на кобылу.

— То-то мне показалось, что я насчитала больше четырех ног. И живот у нее был огромным.

Второй жеребенок, кобылка, еще выбирался из оболочки, а первый уже покачивал крупной головой на тонкой шее, стараясь отвернуться от яркого солнца. Он был совершенно мокрым и даже на теплом весеннем воздухе дрожал от холода. Ветер и Мрак принялись вылизывать жеребят, массируя их языками и передавая им свой запах.

Странник и Надуа смотрели на них. Через полчаса жеребята уже должны встать на ноги. Люди хотели убедиться, что с ними обоими все в порядке. Жеребчик подтянул неловкие ноги и попытался подняться. Передние ноги разъехались в стороны, а задние подогнулись. Чуть полежав и собравшись с духом, он решился на вторую попытку.

— Он заменит Мрака, — проговорил Странник, внимательно разглядывая жеребенка. — Он сумеет.

— Мрак может носить тебя еще долгие годы.

— На обучение жеребенка уйдет немало времени.

— Думаешь, он будет не хуже? — спросила Надуа.

— Не знаю.

Жеребенок наконец справился с собственными ногами и торжествующе махнул ушами. Он заковылял к матери и, уткнувшись в нее, едва не упал снова. Он начал тыкаться мордочкой в ее бок в поисках пищи.

Надуа подняла колыбельку Куаны, и они со Странником и Собакой отправились обратно в деревню.

Несколько дней назад прошел дождь, и пологие холмы покрылись насыщенной сочной зеленью. Племя Странника снова пустилось в путь. Длинная колонна вилась среди холмов подобно огромной черной змее, скользящей по зеленому ковру. Сидя на лошади и не прерывая движения, Надуа пережевала кусок вяленого мяса, собрала кашицу и протянула руку вниз, чтобы покормить Куану, ехавшего в колыбельке, повешенной на луку седла. Когда ребенок схватил ртом ее палец, она почувствовала под поверхностью десен твердый бугорок пробивающегося зуба.

Впереди в облаке пыли появился бизон. Он лежал на спине в луже, болтая ногами в воздухе. Вокруг его морды кружился рой потревоженной мошкары. Бизон походил на корабль, возникший из густого тумана. Черная грязь стекала с него, покрывая кожу, обнажившуюся от линьки и трения. На солнце грязь быстро застывала, и образовавшаяся корка защищала зверя от насекомых.

Стоял ранний август, конец брачного сезона, и быки были особенно агрессивны. Этот же, уставившись на них выпученными глазами, громко замычал, а потом развернулся и неуклюже ускакал. Странник не стал его догонять — бык был старым. Его ноги были чуть больше обычного сдвинуты вперед и зад сильнее нависал над землей. Задние ноги были искривлены у скакательных суставов. С таким будет нелегко справиться. К тому же воины вдоволь поохотились по дороге — вьючные животные были нагружены мешками с бизоньими языками и нежными кусками мяса. Вечером они пожарят на кострах мясо на ребрах. Они станут есть сочные языки и запекшийся сладкий костный мозг. У Надуа потекли слюнки в предвкушении пиршества. Мяса у них было больше, чем они сами могли съесть, потому что им нужно будет делиться: они ехали на встречу с Хосе Пьедадом Тафойей и его команчеро.

— Похоже, твоим воинам нравится играть в «петуха», Странник. — Хосе Тафойя вальяжно откинулся на лежащее на земле седло и наблюдал за состязаниями.

Если не считать нескольких новых шрамов на лице и на руках, он почти не изменился с тех пор, как впервые привел на Столбовую равнину несколько нагруженных мулов и не пошел следом за команчами. Как и многие его люди, Хосе был одет в кожаные штаны, разрезанные по бокам и натянутые поверх мешковатых белых хлопковых подштанников. Колесики на его шпорах были весьма внушительных размеров и звякали при ходьбе.

— Я бы и сам не прочь попробовать, — ответил Странник.

— Тогда тебе лучше поспешить. Мы взяли с собой не так уж и много цыплят.

Внизу, на ровном дне узкой долины, команчеро учили индейцев правилам игры. Много времени это не заняло — правила были простыми. Петуха закапывали по шею в песок, и всадники должны были на всем скаку выдернуть его. Игра продолжалась недолго, потому что команчи почти не промахивались. Правда, чаще всего торжествующий игрок уезжал, держа в руке лишь голову, а запас петухов был ограничен.

Хосе встал, сложил ладони рупором и крикнул своему помощнику:

— Чино! Научи их играть в колео!

Усевшись, он объяснил:

— В эту игру играют спешенными. Так у моих людей будет хоть какой-то шанс против твоих воинов.

— А как в нее играют?

— С быком. Чем злее, тем лучше.

Он снова встал и прокричал:

— Не этого! Приведи Эль-Браво. Этот — неженка! Как котенок!

Потом по-испански и жестами он объяснил Страннику:

— Цель в том, чтобы догнать быка и свалить его с ног. Но валить его разрешается, выкручивая хвост, пока бык не потеряет равновесие. Конечно, иногда бык сам может побежать за тобой. Я в прошлом году так потерял троих. Быки рогами вспороли им животы. Как у тех грибов, что растут после дождя на сырой земле: хлоп — и все вокруг в крови. Зато я прекрасно провел время, утешая их вдов.

— Хо-сей. — Страннику это было непривычно, ведь он предпочитал сначала говорить о деле, а потом уже переходить к байкам. — Я ищу новые пистолеты, которые есть у техасцев. Те, что стреляют много раз без перезарядки.

— Я такие видел. Заряжаешь их в воскресенье и стреляешь всю неделю. Их трудно найти. Возможно, мне удастся привезти их тебе в следующий раз. Если ты снабдишь меня лошадями и скотом из Техаса. Их можно выгодно продать в Новой Мексике, друг мой. Сколько бы ты ни угнал, я всегда найду им применение.

Худой смуглокожий торговец сложенными губами показал на запад, в сторону мексиканской провинции. Показывать так было проще, чем выпутывать руки из-под серапе[16], поэтому движение быстро вошло в привычку у всех мексиканцев и пуэбло.

— Ты в этой поездке встречал пенатека? — спросил Странник.

— Конечно. Наши лучшие покупатели. — Хосе рыгнул и почесал в паху. — Они стали чаще покупать виски. Если нужно, у меня тут в холмах немного спрятано. Все как обычно — когда будем готовы пуститься в путь, ты платишь, и пара моих людей на самых быстрых лошадях отведет вас к нему. Это не потому, что я вам не доверяю, брат мой. Просто мы знаем, в какое возбуждение ваш народ приходит, когда пьет виски. Иногда совсем с ума сходит.

— Нам не нужна твоя глупая вода. — Странник снова раскурил трубку.

К ним присоединились Глубокая Вода и Хромая Лошадь.

— Хо-сей, — сказал Глубокая Вода, растягиваясь на земле рядом с ними и протягивая руку за трубкой, — какие новости с юга?

— Техас стал частью Соединенных Штатов. — Тафойя долго подбирал слова, чтобы объяснить индейцам понятия границ, политической организации и аннексии. — Великий Белый Отец из Вашингтона заключил договор с Отцом из Остина. Теперь они — одно племя. Любой, кто воюет с техасцами, воюет и с Соединенными Штатами. Это относится и к Мексике. Великий военный вождь Соединенных Штатов отправился на Рио-Гранде. Там собираются техасские солдаты для набега на Мексику. Говорят, пойдет даже Эль-Дьябло Хейз со своими рейнджерами. А для обозов армии понадобятся все лошади, которых только можно достать. После вас у техасцев почти ничего не осталось.

— Пока техасцы будут в Мексике, мы угоним их скот и продадим им же, — проворчал Хромая Лошадь.

— Все не так просто, брат, — ответил Хосе. — Соединенные Штаты сильнее, чем техасцы.

— Даже дети сильнее, чем техасцы, — презрительно бросил Глубокая Вода.

— Соединенные Штаты пришлют солдат, чтобы защищать поселения.

— Пусть присылают, — сказал Странник. — Я видел на севере этих солдат в синих куртках. Они ходят повсюду, словно стая соек. Бах! Они стреляют из пушки вечером, и все знают, где их искать. Бах! Они снова стреляют из пушки утром, и мы знаем, что они все еще на месте. А на случай, если мы перепутаем их пушку с раскатами грома, они весь день трубят в трубы. У синих курток есть новые пистолеты вместо тех старых бесполезных ружей? — Казалось, Странник был готов тут же пуститься на их поиски, если это так.

— Не знаю. Но у меня есть одна из тех блестящих медных труб, в которые они дуют. С радостью уступлю ее за двух лошадей.

— Хо-сей, — проворчал Хромая Лошадь, — за двух лошадей ты и собственную мать уступишь.

Странник улыбнулся в ожидании ссоры. Он по собственному опыту знал, что не стоит лишний раз упоминать мать Хосе. Но на этот раз Тафойя смолчал и продолжил передавать новости:

— Послы Великого Белого Отца Соединенных Штатов встретились со Старым Филином, Пахаюкой и Санта-Аной. Старый Филин теперь уехал далеко-далеко, в типи Великого Отца в Вашингтоне.

— А где этот Ва-син-тон, Хо-сей?

— Alii esta. Lejos.[17] — Тафойя вновь сложил губы и кивнул, на этот раз на восток, будто Вашингтон лежал где-то в землях уичита.

— Нокона, Странник, брат мой… Говорят, у тебя родился ребенок, сын. Теперь тебе больше не нужна желтоволосая. Я дам за нее хорошую цену…

Хосе увидел, как Странник окаменел и его суровые черные глаза начали наливаться гневом. Он слишком яростно и ревностно защищал эту женщину, будто это была призовая лошадь.

— Amigo[18], — Хосе поднял узкую ладонь в знак примирения, — я только пошутил. Мне все равно нечем больше торговать. Твои женщины забрали все. Они едва не затоптали Чино — так спешили добраться до фургонов. Они меня совсем разорят, пользуясь моей добротой…

— Чтобы затоптать Чино, придется затоптать и его мачете, — заметил Глубокая Вода. — И никому не нужна твоя доброта. У тебя кусок свинца вместо души, и ты с радостью продал бы ее по выгодной цене.

— А Хромая Лошадь ее бы купил. Эх… Почему моя душа не из свинца? — Хосе обернулся к Страннику. — Я потом загляну в твое типи, чтобы посмотреть на сына. Говорят, он такой же красавчик, как и отец.

— Осторожно, Странник. Он может попытаться украсть малыша Куану и продать его пауни, — предупредил Хромая Лошадь.

— Он не посмеет, — ответил Глубокая Вода. — Тогда ему придется иметь дело с Изнашивающей Мокасины и ее топором.

— Ну если там Изнашивающая Мокасины, то твой сын в полной безопасности, amigo. Как-то раз она решила, что я ее надул, и едва не переломала мне все кости лопатой, которую я сам же ей только что и продал.

Мужчины встали и, потягиваясь, направились к лагерю. Индейские воины и мексиканцы устали дразнить Эль-Браво и тоже постепенно подтягивались к кострам, на которых готовилась пища. Испанец осторожно поддерживал свою окровавленную руку. От крепкого запаха кофе в животе у Странника заурчало. Их ожидали целые груды хрустящих ребрышек и языков. Каждому мужчине предстояло съесть не менее пяти фунтов мяса, а затем улечься возле костра и беседовать до рассвета.

Женщины соберутся вокруг своих костров и станут рассматривать картонные карточки Хосе с образцами бус разных цветов и размеров. Долгими часами они будут обсуждать их, кутаясь в привезенные им грубые тяжелые одеяла — темножелтые, коричневые и в синюю полоску. А потом начнут радостно хвастаться новыми украшениями и кухонной утварью. Это будет веселая ночь.

По всему лагерю, раскинувшемуся на несколько акров, кипела жизнь. Женщины племени Странника складывали типи, крича, смеясь и соревнуясь, кто управится с работой раньше. «Наверное, побились об заклад на свои покупки», — подумал Странник. Огромные покрышки типи были расстелены по земле рядом с грудами кожаных коробок для еды, мешков, раскрашенных бизоньих шкур, домашней утвари из кости и рога, топоров, котелков, похожих на конверты мешков для одежды и сотен прочих вещей. Посреди шума и неразберихи терпеливо ждали лошади, потряхивая ушами и отгоняя слепней. Их хозяйки привязывали к бокам животных шесты волокуш и грузили им на спины вещи.

Детей сажали на других лошадей, а тех, кто поменьше, покрепче привязывали к седлам. Некоторых детей помещали в плетенные из ивовых прутьев клетки, установленные на волокушах. Мальчики постарше носились туда-сюда, уворачиваясь от старших. Некоторые воины, раскрашенные и увенчанные перьями, скакали на лошадях по снимающейся со стоянки деревне, иногда по двое-трое в ряд, хвалясь резвостью своих лошадей.

Собаки искали любую оставшуюся тень и прятались в ней, тяжело дыша. Иногда одна из них с лаем начинала носиться, поджав хвост, случайно кем-нибудь отдавленный.

Команчеро тоже собирались в путь. Они поднимали тяжелые вьюки, опираясь на колени и используя руки и тела в качестве рычага. С кряхтением, криками и проклятиями они взваливали мешки на спины мулов. Потом, упираясь ногами в бока животных, затягивали широкие ремни, сплетенные из морской травы, пока те не обхватывали поклажу не хуже женского корсета. Они завязывали ремни вьючных седел под хвостами животных, чтобы зафиксировать груз и не дать ему съехать вперед. Эти ремни грубо впивались в тела животных, и многие из них оставляли кровавые следы.

Теперь Тафойя был обладателем нескольких неуклюжих телег, о которых мог только мечтать семь лет назад, когда сидел в типи Имени Солнца и торговался за белоглазую женщину по имени Рэчел. Он вспоминал ее даже с некоторой теплотой, ведь именно ей он в значительной степени был обязан своим успехом. Ей и тому выкупу, который за нее получил.

Повсюду слышались крики, ругань и пение, щелчки хлыстов или стук крепких палок по бокам мулов. Мычали быки и оглушительно скрежетали оси телег. Сквозь эту какофонию до Странника доносился нежный звон колокольчика мадрины — кобылы, поставленной во главе каравана.

— Que lio, amigo mio — ну и бардак, друг мой! А мадрина стоит себе спокойнехонько. Тебе тоже стоит завести такую мадрину для своих табунов.

— Конечно. И рассказать всем, где мои лошади, чтобы их легче было угнать.

— Я серьезно, Странствующий. Мулы ее просто обожают. Они пойдут за ней куда угодно. Мулы бывают до жути привязчивы. В этом смысле они как женщины. Могут удостоить своей привязанностью кого угодно, даже того, кто им совсем не ровня. И тогда берегись, человече. И не пытайся их изменить. Их любовь непоколебима, как скала. Я видел мулов, влюбленных в жеребят, в собак, в бизоньих телят… Как-то раз — даже в утку!

Странник рассмеялся.

— В самом деле! Целый табун повсюду следовал за уткой. Эти замечательные животные похожи на женщин: упрямые, верные, глупые. Совсем как они! Чино! Всыпь палок этому чертову мулу! — Хосе властным жестом указал на животное костяной рукоятью своего хлыста. — Вон тому! Как следует!

Он снова обернулся к Страннику:

— Но, как и женщины, они становятся избалованными, ленивыми, если не колотить их время от времени. Мои люди готовы ехать.

Тафойя протянул жилистую правую руку, и Странник обхватил ее чуть ниже локтя. Тафойя ответил тем же и по обычаю команчеро левой рукой хлопнул его по плечу. Потом, привстав на цыпочки, он сграбастал Странника в объятия, приложившись к его щекам сначала одной щекой, потом другой.

— Когда мы снова увидимся, Хо-сей?

— В это же время на будущий год, amigo. — Он задумчиво осмотрел окружающие утесы. — И на будущий год я устрою там, на скале, небольшую пещеру. Сделаю в ней кладовку с решетками на окнах и навесом. Так мои товары будут защищены от дождя и, скажем, от койотов. И тогда я смогу торговать с другими племенами. И не забудь, что я говорил про лошадей, мулов и скот, jefe[19]. Угони побольше скота. Если приведешь скот, я привезу тебе оружие.

— Не просто оружие — многозарядное оружие.

— Я понял, дружище. Да хранят тебя Господь, Святая Дева и угодники! — крикнул Тафойя и сорвался вслед за своим пестрым караваном, на прощание взмахнув рукой и изобразив что-то, отдаленно напоминающее крест.

Странник поехал искать Надуа. Она вместе с Найденышем как раз нагружала последнего вьючного мула. Гнутые деревянные рамы вьючного седла сидели на кожаных подкладках так плотно, что подпруга даже не требовалась. Найденыш передавал Надуа вещи, а она плотно крепила их к седлу. В четыре руки работа у них спорилась. Весь процесс переезда был отработан до мелочей. Они знали, как лучше всего разместить во вьюках любую мелочь.

Копье медленно вел коня через лагерь, выкрикивая походные распоряжения. Странник был так занят разговорами с Тафойей и другими торговцами, что даже не успел сказать Надуа, куда они направляются. Теперь он ехал рядом с ней во главе колонны, покидавшей Кэш-Крик. Она, как обычно, везла его копье и щит.

— Копье говорит, мы едем к Пиз-Ривер, — сказала она.

— Да. Думаю, там мы будем охотиться этой осенью. Эти места находятся между землями квахади и тенава. И там есть бизоны.

— Там красиво.

— Значит, ты согласна?

— Конечно! С чего бы мне не соглашаться?

— Вдруг тебе хочется в другое место, получше.

— Нет. Мне везде хорошо, если ты со мной. Да и я, наверное, повидала уже все места от Симаррона до Мексики.

— Наверное, все дело в том, что я люблю странствовать, — улыбнулся он. — Ноу меня есть и другие причины.

— Какие еще причины, кроме того, что ты ищешь собственные земли и любишь странствовать?

— Я боюсь, что однажды торговцы найдут тебя и попробуют увезти. Или расскажут солдатам. Я хочу сделать так, чтобы им было как можно труднее тебя забрать.

— Никто меня не заберет. Обо мне уже давно все позабыли. Но у меня к тебе есть одна просьба.

— Какая?

— Я хочу зимовать со своей семьей, с племенем Пахаюки. Я хочу снова повидать Разбирающую Дом, Знахарку и Рассвета. И Ищущую Добра с Лаской. Я хочу показать им нашего сына.

— Этой зимой мы встанем лагерем вместе с ними.

Странник рассматривал изображения, грубо нарисованные углем на сложенном куске коры, который он нашел на самом большом из тополей. Тот был вставлен в зарубку, оставленную топором.

— Пахаюка собирается встать лагерем на Канейдиен. Это хорошо. Если зимой станет скучно, можно грабить караваны, идущие в Санта-Фе.

— А вот и следы. — Надуа спешилась, чтобы получше рассмотреть отпечатки копыт на краю перепаханной тропы, оставленной кочующей деревней. — Они были здесь всего два дня назад, утром.

Она провела рукой по примятой копытами траве, к которой пристал песок. Тонкий сыпучий слой песка означал, что трава была влажной от утренней росы, когда были оставлены следы. А с позапрошлого утра не было ни дождя, ни росы.

— Пахаюка все еще ездит на своем гнедом — том, что с большими копытами, — сказала Надуа. — Но долго тот не протянет. Он уже начинает беречь переднюю левую ногу.

Надуа разглядывала следы сквозь слезы. При виде округлых отпечатков в мягком песке нахлынули воспоминания. Она знала отпечатки этих копыт так же хорошо, как стежки швов на покрышке своего типи.

Когда они въехали на место оставленной стоянки, то сразу стало ясно, что последними здесь разбивали лагерь команчи, хотя кайова тоже предпочитали ставить подобные типи. Отверстия для дыма были пятнадцать дюймов в поперечнике вместо двадцати четырех, и на месте каждого типи четыре ямки в земле, оставленные основными шестами, были больше, чем остальные три. По тому, как расположены шесты типи, Надуа могла издалека определить, принадлежит стоянка кайова или одному из племен команчей. Когда женщины кайова укладывали шесты поменьше на три более толстых, те образовывали вокруг дымового отверстия спираль. Шесты в типи команчей группировались между четырьмя основными.

Надуа пустила лошадь галопом и обогнала Странника.

— Ты куда, женщина? — крикнул он ей вслед.

— Я хочу скорее их увидеть. Поспешим!

Он рассмеялся и чуть сжал коленями бока Мрака. Конь легким галопом пустился вдогонку, и остальной отряд ускорил шаг. Странник поморщился, подумав о предстоящих днях пути. Торопясь добраться до места, Надуа и Имя Звезды по утрам станут разбирать типи еще до того, как он, Глубокая Вода и Волчья Тропа проснутся. Да уж, пока они не встретят племя Пахаюки и свою семью, покоя не жди!

— Имя Звезды, давай! — крикнула Надуа и помахала руками. — Они всего в двух днях пути от нас!

Имя Звезды пустила лошадь галопом, и они вдвоем понеслись по холмам наперегонки — гривы и хвосты лошадей так и развевались на ветру.

Надуа встала Ветру на спину.

— Даю тебе фору! — крикнула она Имени Звезды.

Странник лишь качал головой, глядя, как они исчезают вдали.

Надуа была хорошей матерью и не оставляла сына, но сегодня за Куаной приглядывала Изнашивающая Мокасины и ребенок ехал на ее лошади. Скоро он уже достаточно повзрослеет, чтобы ездить привязанным к седлу собственной лошади.

Стайка женщин и девушек, собравшаяся возле типи Разбирающей Дом, в этот раз была больше обычного. Все они говорили, что пришли поработать, но как раз о работе-то и думали меньше всего. Шитье сиротливо лежало на шкурах, расстеленных вокруг. Шила были воткнуты в незаконченные швы. Скребки покоились на недовыделанных шкурах. Теперь скребки были в основном металлическими, как и шила с иглами, а у некоторых женщин одежда была сшита из сине-белого полосатого тика и красного ситца, привезенных торговцами. Блузы быстро мялись и пачкались, но женщинам нравились их яркие цвета.

Большинство из них сидело вокруг малыша Куаны. Тот был просто без ума от свалившегося на него внимания. Он со смехом подползал к кому-нибудь и садился прямо в красную пыль, теперь густо покрывавшую его голый зад. Когда он протягивал пухленькие ручонки и улыбался, перед взглядом его блестящих синевато-серых глаз не мог устоять никто. Его передавали с рук на руки, не забывая сказать при этом, какой он красавец.

Когда он устал ползать, восьмилетняя Ласка помогла ему встать, и он тут же с радостным криком опрокинулся назад на ближайшие гостеприимные колени. Ласка помогала ему подняться, и он повторял трюк, пока все женщины не начали смеяться вместе с ним. Его смех был таким заразительным, а ласковое солнце таким пьянящим! В эти дни стояла необычно мягкая для декабря погода.

Надуа, Черная Птица, Имя Звезды и Ищущая Добра наблюдали за Разбирающей Дом. Они ждали, пока та закончит наносить контуры рисунка на покрышку типи Надуа. Покрышка была накинута на раму из шестов, чтобы изображение выглядело точно так же, как оно будет выглядеть после установки типи. Пользуясь очищенной от коры ивовой веточкой вместо линейки и узким плоским куском кости вместо кисти, Разбирающая Дом тщательно прорисовывала черной краской линии, выдавленные на коже заостренной палочкой.

Надуа стояла рядом с флягой воды, которой поливала шкуру, пока мать работала. Знахарка подогревала на огне воду, в которую сыпали цветной порошок, — горячая краска лучше впитывалась. Она на ощупь находила хворост и подкладывала его в огонь, проверяя жар костра ладонью.

— Готово… — Разбирающая Дом отступила, чтобы взглянуть на работу. — Помогите снять.

Остальные ухватились за край тяжелой покрышки, стащили ее на землю и расстелили. Пока сохла черная краска, женщины размешивали желтый порошок в жидкую кашицу. Этой краски понадобится немало, чтобы заполнить огромное солнце, контуры которого нарисовала Разбирающая Дом. Краску разливали куда придется — в чугунные сковородки, в большие черепашьи раковины, в роговые чашки, в бурдюки из бизоньих желудков. Солнце было пяти футов в поперечнике, и от него в четырех направлениях отходили пучки черных линий. По кругу между прямыми линиями были начерчены ломаные, обозначавшие солнечные лучи. Кисть каждая из женщин выбирала по собственному вкусу. Черная Птица всегда делала ее из жеваной ивовой ветки. Надуа же больше нравилось рисовать концом тазовой кости. Благодаря ее пористой структуре краска ложилась гладко. Разбирающая Дом заполняла большую площадь рисунка, выдувая краску через полую кость. Имя Звезды и Ищущая Добра энергичными движениями втирали ее во влажную кожу пучками бизоньего волоса.

Изнашивающая Мокасины и Знахарка делали клей, который должен был закрепить краску на влажной шкуре. Возле них лежала огромная охапка листьев опунции, которые они давили между плоскими камнями. Стекавший липкий сок после высыхания должен был придать рисунку блеск и защитить его от воды. Заслоняющая Солнце, первая жена Пахаюки, была слишком грузной, чтобы наклоняться над покрышкой, поэтому свою работу она делала рядом со Знахаркой и Изнашивающей Мокасины. Она нанизывала на длинный кожаный ремень крошечные высушенные оленьи копытца. Надуа собиралась подвесить их на самый длинный шест типи, чтобы они весело постукивали на ветру.

За работой женщины говорили без умолку — нужно было обменяться новостями за два года, и они старались не терять времени. Слушая их, Надуа чувствовала себя так, будто никогда не покидала деревню матери. Ей казалось, что она осталась такой же частью этой жизни, какой была и раньше.

— Сегодня приехал дозорный из племени Старого Филина, — сказала Разбирающая Дом. — Они скоро придут и встанут лагерем вместе с нами.

— Значит, он вернулся из поездки в дом Великого Белого Отца в Ва-син-тоне?

— Да. Говорят, он несет неслыханную чушь. Санта-Ана даже грозится сменить ему имя на Исоп — Лжец. Но рассказывает он интересно. Зимой скучать не придется. — В волосах Разбирающей Дом появились тонкие, словно прочерченные карандашом, серебряные линии, но в остальном она ничуть не изменилась. — Весной Старый Филин, Санта-Ана и Пахаюка согласились встретиться с вождями из Ва-син-тона. Мы получим новые подарки.

При мысли о таких активных связях с белыми Надуа стало не по себе, но она промолчала.

— Останетесь на зиму с нами, Надуа? — спросила Ищущая Добра.

— Разумеется.

— Ничего не разумеется, — откликнулась Знахарка. — Говорят, вы, нокони, нигде не задерживаетесь больше чем на день-два.

— Нокони? — одновременно переспросили Имя Звезды и Надуа.

— Да. Ты разве не слышала, внучка? Так называют ваше племя — «странники».

— Странники — нокони… Мне нравится, — сказала Имя Звезды. — Нам подходит. Нас называют нокони.

— Я слышал, — ответил Странник.

По другую сторону занавеса из шкур, разделявшего типи, слышалось глубокое дыхание Найденыша. После всех трудов и многочасовых скачек и игр с другими мальчишками он легко засыпал по ночам.

— Золотая моя, мне, как всегда, не сидится на месте. И другим воинам тоже. Мы собираемся напасть на караваны, которые идут вдоль Канейдиен. Может быть, они везут те самые новые ружья.

— Я пойду с тобой.

— А как же наш сероглазый малыш? Ты бросишь нашего сына?

— Брошу?! — Надуа положила ладонь на спину Куаны, спавшего между ними на животе. — Да я и так не всегда знаю, где он. Ласка все время упрашивает отпустить его с ней, и они играют почти весь день. А Разбирающая Дом с трудом отрывает его от Изнашивающей Мокасины. Они со Знахаркой отправляются собирать травы, а он едет на лошади с кем-нибудь из них. Найдется немало женщин, желающих о нем позаботиться. Да и Имя Звезды беременна и после этого набега какое-то время не сможет покидать лагерь.

— Я не говорил, что Имя Звезды тоже может пойти.

— Конечно же может! Она ведь моя сестра! И стреляет она лучше Тощего Урода.

— Только больше никому этого не говори.

— А разве не так? Да и я стреляю лучше!

— Да, это верно, — вздохнул Странник. — И почему я не женился на Красноногой? Она-то не упрашивает Бизонью Мочу взять ее в набег. И никогда не обгоняет его в беге.

Надуа легонько стукнула его кожаной подушкой:

— Ты тогда наступил на колючку.

— Мне тоже хочется думать, что только поэтому ты и победила. Хорошо. Только по возможности держись за спинами воинов.

— Странник, не беспокойся. Никто меня у тебя не украдет.

— Пока я жив — никто.

Караванщики наводили порядок после переправы через болото возле одного из притоков Канейдиен. Последний фургон — синий кузов с ярко-красными колесами в пурпурно-бурых пятнах грязи — катился с берега к броду. Берег был таким крутым, что казалось, будто фургон вот-вот опрокинется вперед. Тормоза буквально впились в колеса с пронзительным скрежетом.

Те, кто переправился, пытались вытащить свой фургон из грязи, перемешанной другими повозками. Одни раскидывали лопатами красный песок и лежавшую под ним голубую глину, покрывая все вокруг пурпурной грязью, и, стоя по колено в густой жиже, с проклятиями и кряхтением упирались плечом в огромные колеса. Другие срезали кусты и бросали ветки перед телегами, чтобы дать колесам более надежную опору.

По меркам Санта-Фе, это был небольшой караван, последний перед наступлением зимы, ледяное дыхание которой заставит забыть о торговле до весны. Караванщики спешили — им не терпелось доставить одиннадцать огромных питтсбургских фургонов в безопасный Канзас-Сити. В каждый из этих фургонов было впряжено по десять или двенадцать мулов, и каждый фургон вез по пять тысяч фунтов груза.

Домашняя утварь и рулоны тканей, привезенные на запад, уже были обменяны на меха, древесину и серебряные и золотые самородки с новых россыпей к югу от Санта-Фе. У менее опытных торговцев при себе были еще и неходовые товары, оставшиеся нераспроданными к концу торгового сезона. Кроме того, каждому человеку для двухмесячного путешествия требовались припасы: по полсотни фунтов муки и копченого мяса, десять фунтов кофе и двадцать — сахара, плюс бобы, соль и твердые плоские хлебцы, которые некоторые называли сухарями.

За телегами тянулась вереница запасных мулов, то и дело пытавшихся украдкой отщипнуть пучок дикой ржи или пожевать мескитовых бобов. Их неподкованные копыта уже стерлись и начали скользить на траве. Гремели хомуты и цепи, позвякивали колокольчики, щелкали хлысты — каждый из погонщиков норовил занять место в голове колонны. Никто не хотел тащиться в хвосте, задыхаясь от пыли и увязая в грязи, перепаханной колесами и копытами впередиидущих.

— Готовы! — один за другим кричали те, кто мог тронуться в путь немедленно.

— В колонну! — Старший по каравану пытался поддерживать порядок, но это было неблагодарное дело — каждый полагал, что старшего выбирают только для грязной работы и командования кем угодно, но только не им.

— Строиться! Раз, два, три! — В воздухе зазвенели крики погонщиков.

Защелкали ружейные выстрелы — это ехавшие в голове стреляли по гремучим змеям, ползшим вдоль караванной тропы. К борту одного из фургонов была прибита кожа — выдубленная, туго натянутая, цвета темной меди. Человеческая. Этому каравану уже доводилось сталкиваться с индейцами либо в этой поездке, либо на пути из Канзаса.

С высокого гребня, протянувшегося вдоль Канейдиен, Странник со своим отрядом наблюдал за растянувшейся на несколько миль вереницей фургонов. Их вздымающиеся белые тенты покачивались на холмах, словно паруса в океане. Воины были готовы к встрече. Они подвязали вверх хвосты коней и обернули накидки вокруг поясов. Каждый был раскрашен и вооружен копьем и топором. Щит, лук и стрелы были наготове. Винтовки, у кого они были, свободно лежали на сгибе локтя. Никто не разговаривал. Каждый знал, что нужно делать. Они уже делали это сотни раз. Странник сжал в зубах боевой свисток, готовясь дать сигнал к атаке. Время для нее было выбрано идеально. В его отряде — полсотни воинов против двадцати пяти белых. К тому же люди там, внизу, были слишком заняты своими фургонами и грязью и даже не замечали индейцев, ожидавших на гребне под прикрытием густых кустов. Костяной свисток Странника издал короткий пронзительный сигнал — крик атакующего орла.

Отряд с боевыми кличами атаковал плотным клином, стремительно налетев на противника со склона. Надуа и Имя Звезды, охваченные общим возбуждением, мчались за остальными и громко кричали. Торговцы поняли, что ставить фургоны в круг для обороны уже поздно. Они лихорадочно стаскивали на землю ящики, бочки и тюки — сколько успеют — и с криками укрывались за ними.

От переливистого боевого клича команчей волосы на головах врагов вставали дыбом, сердца бешено колотились, а скот в панике разбегался. И в этот раз клич тоже не подвел. Вокруг фургонов творился кромешный ад.

— Черт! Парни, я сломал шомпол! У кого есть запасной?

— У меня ствол забит!

— Черт меня побери! — Лен Уильямс перевернул винтовку вверх ногами и принялся ее трясти. — Я загнал пулю в ствол, а порох не засыпал!

Ему не впервой было сталкиваться с команчами, но каждый раз приходилось понервничать.

В общей суматохе командовать пытался каждый. Но это было бесполезно — ничего нельзя было расслышать сквозь вопли индейцев, стук копыт, ржание мулов и ружейную трескотню!.

Большая часть воинов образовала огромное кольцо и носилась вокруг фургонов, все больше сжимая оцепление, пока часть всадников не оказалась на расстоянии выстрела. Индейцы свешивались с коней, укрываясь от огня противника, и стреляли из-под шей животных. Выскочив за пределы досягаемости пуль, они перезаряжали на скаку оружие. Воины Странника дразнили караванщиков. Они скакали, сидя на конях задом наперед, или вставали в седлах, показывая противнику неприличные жесты и выкрикивая оскорбления и вызовы на бой.

Семнадцатилетний брат Имени Звезды, Волчья Тропа, не утерпел: оторвавшись от кольца всадников, он устремился прямо к фургонам сквозь неровное желтоватое кольцо порохового дыма, опоясывавшее баррикаду из ящиков. Его клич больше походил на тявканье щенка, которому наступили на хвост, но в сторону он не отклонился. Повиснув на противоположном боку своего коня, он промчался вдоль баррикады и присоединился к остальным. Потом дважды повторил этот трюк.

На последнем заходе он свесился с открытого бока коня и, вытащив нож из-за пояса, срезал хвост одного из мулов. С торжествующим воем, размахивая над головой окровавленным трофеем, он присоединился к кружащимся всадникам.

Пока остальные отвлекали караванщиков, Странник и Глубокая Вода с небольшим отрядом поехали осматривать последний фургон, застрявший по ступицу колеса в грязи и стоявший теперь в ручье. Погонщики бросили его при первых же звуках боевого клича и спрятались под стоявшими впереди фургонами.

Теперь Странник обшаривал фургон в поисках оружия. Найдя старую винтовку, он отдал ее Надуа. Та терпеливо ждала, будто вокруг не происходило ничего необычного. Остальные начали перегружать товары на запасных животных, которых привели Имя Звезды и Надуа. Потом Странник осмотрел поле боя.

Дело явно шло к затяжной перестрелке, и если она будет продолжаться, другие воины могут последовать безрассудному примеру Волчьей Тропы и кто-нибудь из них может погибнуть. Потерять воина было намного хуже, чем вернуться без скальпов. К тому же отряд уже захватил богатую добычу и запасных мулов и лошадей из табуна торговцев. Пора было уходить.

— Странник! — позвала его Надуа из фургона, который помогала разгружать. — Что делать с этим?

В каждой руке она держала по бледно-желтому бруску металла — золота в слитках.

— Оставь! Слишком мягкое, чтобы лить пули. А вот свинец возьми!

Увидев, что женщины вместе с Глубокой Водой закончили работу, он снова дал короткий сигнал. Волшебный круг воинов начал распадаться. Следом за Волчьей Тропой они двинулись к холмам на юге и дальше в сторону Столбовой равнины.

Лен Уильямс наблюдал за их отходом в подзорную трубу. Вокруг раздавались облегченные возгласы караванщиков. Компаньон Уильямса внимательно посмотрел на него:

— Чего ты там высматриваешь, Лен? Думаешь, краснопузые вернутся?

— Нет, думаю, они ушли, Билл. Но вот погонщики у них какие-то странные. Кажется, это были женщины, и одна из них, похоже, белая. Пожалуй, готов поклясться, что она белая.

— Как думаешь, кто она?

— Не знаю. Но мой сосед из графства Лаймстоун все еще разыскивает свою крошку-племянницу. Ее угнали… лет десять назад, а то и больше. Ее звали Паркер. Синтия Энн Паркер. Ходят слухи, что ее видели в этих краях.

— Ха! Да команчи уже столько детей украли, что у них, наверное, половина племени белые.

— Пожалуй, ты прав. — Уильямс повернулся, чтобы пойти помочь с погрузкой фургонов. — Но все же не вредно будет рассказать об этом Джеймсу Паркеру, когда увидимся с ним.

Стояла середина марта тысяча восемьсот сорок шестого года. Надуа сидела перед своим типи и скребла шкуру. Собака, постаревшая уже настолько, что при кочевках всегда ездила на волокуше, нежилась под утренним солнцем. Время от времени она переползала вслед за пятном солнечного света, медленно двигавшимся вдоль изгороди из срезанных кустов, поставленной для защиты типи от ветра.

Куана играл в одну из своих любимых игр — на кривеньких ножках он подходил к Собаке и падал ей на спину, обхватывая ее руками, от чего у животного перехватывало дух. Со страдальческим вздохом Собака вставала, стряхивала с себя ребенка, переходила на другое место и, свернувшись как можно плотнее, укоризненно смотрела на Надуа. Куана смеялся и ковылял за ней. Ребенок постоянно требовал внимания, и Надуа обрадовалась, увидев Ласку.

— Ласка, спаси Собаку. Боюсь, она скоро не выдержит и укусит его.

Ласка подняла Куану на руки. Годовалый малыш был велик для своего возраста, грозя вот-вот стать неподъемной ношей для девятилетней девочки.

— Таме-ци, любимый братишка, хочешь послушать рассказ о том, откуда у кузнечика такой красивый наряд? — Ласка села на солнце рядом с Собакой, посмотревшей на девочку с благодарностью, и усадила Куану на колени.

Надуа скребла шкуру, и ей казалось, будто она слышит, как эту историю рассказывает мать Ласки, Ищущая Добра, теми же словами и с теми же интонациями. А когда отец придет домой, Куана непременно заберется к нему на колени и начнет пересказывать эту историю, лепеча на свой манер.

Она так заслушалась, что даже не заметила приближавшегося к ней мужчину, пока его тень не упала на шкуру, натянутую на колышках. Краем глаза она заметила, как Ласка исчезла за изгородью, утащив за собой протестующего Куану. Собака вскочила, вздыбив шерсть на затылке, и утробно рычала.

Сначала Надуа увидела сапоги — большие, запыленные. Кожа на них потрескалась от воды и жаркого солнца Техаса. Взгляд ее скользнул вверх по мятым мешковатым штанам, покрывшимся пятнами в долгой и трудной дороге. Человек стоял спиной к солнцу, и вокруг его головы, казалось, сиял нимб. Прикрыв глаза ладонью, она прищурилась, чтобы разглядеть его лицо. Когда он заговорил, Собака залилась истеричным лаем.

— Синтия Энн, послушай: я — друг. Друг. — Лен Уильямс постучал себя по груди. — Я пришел, чтобы увезти тебя домой.

Его слова прозвучали для нее неразборчивой мешаниной звуков, но показались смутно, тревожно знакомыми. Она чуть откинулась назад и вытащила нож. Она вспомнила, как бесследно исчез Медвежонок. Не то от воспоминаний, не то от яркого солнца, бившего в лицо, в ее глазах выступили слезы. Белоглазым ее так просто не забрать! Она убьет его!

Лен Уильямс попробовал снова:

— Синди Энн, помнишь, как тебя зовут? Помнишь свою маму? Своего дядю Джеймса? Они хотят, чтобы ты вернулась.

Не сработало. Она совсем одичала. К тому же — муж и ребенок. Но это точно была Синтия. У нее были такие же пронзительные голубые глаза, как и у всех Паркеров. И нос с подбородком были как у матери. Она стала миловидной женщиной. Но она горбатилась над вонючей шкурой, как любая другая скво в этой деревне. Ничуть не лучше рабыни. Волосы были заплетены в косы, а лицо страшно раскрашено. На солнце она загорела не хуже какого-нибудь чернокожего. Уильямс разглядывал ее, стараясь отыскать любые следы плохого обращения. Потом заметил слезы, струящиеся по щекам.

— Они тебя бьют, Синтия? Они грозили причинить тебе боль, если станешь со мной разговаривать?

Он присел, чтобы получше разглядеть лицо Надуа, и ее окатил отвратительный запах его пота. Она вскочила и бросилась бежать, словно перепуганный олень. Собака, прежде чем последовать за ней, тяпнула Уильямса за ногу.

Уильямс покачал головой и похромал к типи Пахаюки, где его ждали члены совета. Переговоры возобновились. Но теперь он был уверен, что нашел пропавшую девочку Паркеров. Но даже если это не она, ее нужно вытащить из этих ужасных условий.

— Вождь, я отдам вам двенадцать мулов вместо десяти и все товары, которые у меня остались.

Товаров было примерно на три сотни долларов. Дорого. Уильямс не сомневался, что Пахаюка хитрит, стараясь задрать цену повыше. Пахаюка на ломаном испанском снова попытался объяснить положение этому неотесанному белому. Он тянул время, дожидаясь, пока Странник вернется с охоты.

— Я не могу продать ее. Она принадлежит мужу. И он точно ее не отдаст. И отец с матерью ее не отдадут.

Уильямс закусил губу — ее мать жила в графстве Лаймстоун, а не в лагере язычников!

— Но ты же вождь! Ты можешь уговорить ее мужа. Или просто дай мне увезти ее, а я оставлю здесь товары и животных. Муж сразу забудет про нее, как только увидит, какую цену за нее дали.

Снаружи донесся шум: крики, топот копыт и перестук стрел в колчанах спешивающихся всадников. В типи вошел Странник, за ним — Испанец, Глубокая Вода, Хромая Лошадь и Рассвет. Найденыш остался присматривать за лошадьми. И он сам, и его конь еле дышали. Он несся во весь опор, чтобы побыстрее встретить охотников и передать им предложение белого, а потом пришлось гнать коня изо всех сил, чтобы угнаться за остальными, когда они поспешили в деревню.

С приходом Странника в типи стало тесно не только от количества людей, но и от распиравшего его гнева. Пятеро вошедших сели и молча выслушали объяснения Пахаюки. Тот говорил быстро, опасаясь, что Странник в порыве ярости нарушит обычаи гостеприимства. Никогда еще за двадцать пять лет знакомства он не видел Странника таким злым. Даже тогда, когда тот уезжал мстить за друга и брата.

Странник принял трубку. Он не потрудился даже говорить по-испански или на языке жестов. Ему было все равно, понимает ли его белый, да и говорить-то было не о чем.

— Если этот человек со своими мулами и побрякушками не уберется отсюда до ночи, я его убью. Если он дотронется до Надуа или моего сына, я его убью.

— Давай не будем говорить об убийстве, племянник мой, которого я люблю как сына. Этот человек попросил о гостеприимстве в моем жилище. Ему не причинят вреда, — сказал Пахаюка.

— Вот пусть он и остается тогда в твоем жилище!

Все члены совета затаили дыхание. Воины никогда не выясняли отношения в совете.

— Никто не убьет того, кому я дал приют в этой деревне. Хочешь обесчестить меня, сынок? — спокойно сказал Пахаюка.

Странник понимал, что они сцепились не на шутку, и постарался снять напряжение. Этот вонючий белый не стоил того, чтобы затевать ссору с Пахаюкой.

— Я не стану убивать его, дядя. Но больше никаких разговоров о продаже Надуа, матери моего сына!

Он встал, завернулся в накидку и вышел из типи. За ним последовали друзья.

На следующий день нокони, «странники», уехали. На месте их типи остались лишь голые вытоптанные круги. Они ни словом, ни жестом не обмолвились о том, куда едут. Но по всему пограничью за ними тянулся след — Странник со своими воинами нападал на белых. И повсюду, куда бы он ни отправился, Странник искал многозарядные ружья, ставшие его навязчивой идеей. Он понимал, что без этого оружия его воинам не выжить в войне против белых.

Белых тоже мучал вопрос о том, где достать револьверы. Их больше не производили. В ноябре тысяча восемьсот сорок шестого года Сэм Уокер отправился на восток, чтобы купить хотя бы несколько. «Приятно снова побывать дома. Вот только народ здесь такой холодный — что твои накрахмаленные воротнички да простыни! Похоже, крахмал придает жесткость их позвоночникам». В сравнении с техасцами они казались слабыми и тупыми.

Прохожие удивленно рассматривали приезжего, шатавшегося по улицам Вашингтона в кожаной одежде и потрепанных мокасинах. Он чувствовал себя оторванным от всего родного и заброшенным в чужую страну. Даже язык казался чужим! Да еще эти политики! Боже, упаси от них! Он считался человеком терпеливым, но даже его терпение было уже на исходе. Судьба всего фронтира зависела от жителей восточных штатов, а они и понятия не имели, что там творится.

Уокер вернулся в родной Мэриленд, на ферму неподалеку от Вашингтона, чтобы навестить семью и забрать патент на чин капитана вновь сформированного полка конных стрелков армии Соединенных Штатов. Война с Мексикой уже была объявлена.

— Пока будешь дома, Сэм, — напутствовал его Захария Тейлор, — завербуй для нас солдат и закажи те многозарядные пистолеты, о которых вы с Хейзом мне все уши прожужжали.

Генерал на мгновение погрустнел, что с ним случалось редко, и почесал жидкие седые бакенбарды, обрамлявшие квадратное лицо.

— Нам не помешает любая помощь. У мексиканцев только вдоль границы больше войск, чем во всей армии Соединенных Штатов.

— Слушаюсь, сэр! — Уокер развернулся, чтобы уйти, как обычно забыв отдать честь.

— И еще, Сэм… Постарайся вести себя как солдат. Надень форму. Ты ведь теперь в армии, а не среди этой шайки буйных оборванцев, которую вы зовете рейнджерами!

Сэм широко улыбнулся в ответ и вышел, не дав никаких обещаний и так и не отдав честь.

Теперь он сидел в замызганной пыльной одежде и мягких мокасинах, почесывая левую пятку через дыру в подошве. На столе перед ним лежала синяя драгунская фуражка с мягким козырьком, золотым орлом и буквой «R» на кокарде. А вот облегающая форменная куртка с блестящими эполетами осталась висеть в доме матери — он так ни разу ее и не надел.

Сэмюэль Уокер сидел в нью-йоркской конторе Сэмюэля Кольта. Если, конечно, можно было назвать конторой облезлую комнатушку в бедной части города. Стены были увешаны пожелтевшими и оборванными по краям плакатами с рекламой нюхательного табака, патентованных лекарств и политических кандидатов. Через запыленное оконце до Сэма доносились грохот тяжелых телег по булыжным мостовым и визгливые выкрики уличных торговцев.

Как ни плох был Вашингтон с его немощеными улицами, недостроенными зданиями и непролазной грязью, но в Нью-Йорке было еще хуже. Сэмюэль Морзе всего пару лет как довел до ума свой телеграф, а все крыши уже были опутаны проводами. Над городом постоянно висела пелена угольного дыма, и воздух переполняла вонь от навоза, оставленного тысячами тягловых животных. Улицы задыхались от огромных телег и полчищ народа.

Уокер сидел, уперев ноги в мокасинах в перекладины деревянного кухонного стула с прямой спинкой. Кроме стульев, на которых они с Сэмом Кольтом устроились, в конторе имелся еще старый исцарапанный стол. В кармане Уокера лежало письмо, написанное ему Кольтом в порыве отчаяния примерно два месяца назад:

Я так много слышал о ваших с полковником Хейсом победах с помощью моего изобретения, что давно хочу с вами лично познакомиться и получить от вас честное описание разных случаев, когда мое оружие было полезно.

Старые офицеры нашей, армии не терпят никаких посягательств на старые и проверенные средства ведения войны, поэтому мне не удалось поставить свое оружие армии в количестве, достаточном для получения большой прибыли.

Последнее предложение ловко приукрашало действительность: Сэм Кольт вообще не получал никакой прибыли. Он был банкротом. Его оружейный завод закрылся, а те немногие револьверы, которые он успел сделать, тут же разобрали люди, отправлявшиеся в Техас. Сэм Уокер в ответ написал Кольту об успешном применении его револьверов в стычке на реке Педерналес, где они обратили в бегство семьдесят команчей, и предложил некоторые изменения, которые улучшили бы конструкцию.

Кольт повсюду искал модель «Патерсон», о которой говорил Уокер. Ему нужно было показать предложенные усовершенствования. Но разыскать такой револьвер не удалось даже его изобретателю. В конце концов он заказал у оружейника револьвер, который теперь лежал между ними рядом с драгунской фуражкой Сэма. Уокер взял револьвер и взвесил его в руке.

— Он должен быть тяжелее, чтобы при необходимости можно был орудовать им вместо дубинки. И калибр желательно бы побольше — не меньше сорок четвертого. И можно приладить к нему спусковую скобу?

— Конечно. Это нетрудно.

Кольт весь обратился во внимание и наклонился вперед. Его выпученные карие глаза горели почти фанатичным блеском, когда он говорил о своем изобретении, а густые волосы были такими же неряшливыми, как и его правописание.

— И упростить механизм, чтобы спусковой крючок был виден даже тогда, когда курок не взведен.

Кольт кивнул и наклонился вперед ещё сильнее, чтобы лучше видеть.

— А можно еще сделать шесть зарядов вместо пяти? И сделать его переламывающимся, чтобы было проще перезаряжать верхом на лошади.

— Мы сможем.

— Тейлору нужна тысяча таких револьверов. Как можно быстрее. Для войск в Мексике. Когда вы сможете их доставить?

— А вот тут, Сэм… — Кольт откинулся на спинку стула и провел ладонью по спутанным волосам. — А вот тут у нас проблема.

— Какая?

— У меня больше нет завода. Негде их делать. Но я могу что-нибудь придумать. Знаю я одного оружейника в Коннектикуте. Ой делает винтовки на собственном заводе. И отлично знает свое дело. Все детали его оружия стандартные, взаимозаменяемые, и он собирает их поэтапно. Прекрасная идея! Жаль, я сам не додумался. Иными словами, его люди делают все стволы, потом — все спусковые крючки. Он собирает все оружие сразу, а не по одной винтовке.

— Звучит неплохо. Как думаете, он разрешит вам собирать у него револьверы?

— Я смогу его уговорить. Его зовут Уитни. Илай Уитни. Сегодня же ему напишу!

— Мне нравится идея взаимозаменяемых частей. Мы впишем ее в контракт. Еще понадобятся запасные части, инструменты… И боеприпасы. Гильзы, винты, формы для литья пуль, масленки, отвертки, гаечные ключи, рычаги и прочие мелочи.

Кольт хлопнул ладонью по столу:

— Черт возьми! Да я опять в деле! — И он снова откинулся на спинку стула. — А может быть, и нет…

— В чем проблема?

— В армии.

— Но они нужны Захарии Тейлору.

— Слово Захарии Тейлора для местных политиканов стоит не больше кучи лошадиного навоза.

— Постараюсь что-нибудь сделать.

Уокер отправился к президенту Полку с заказом на револьверы, вооружившись самыми убедительными аргументами и натянув тесную форменную куртку, которую так ненавидел. Он был готов на любые жертвы, лишь бы обеспечить своих солдат многозарядным оружием. Заказ был утвержден.

После этого он направился в Балтимор и форт Мак-Генри, чтобы выполнить вторую часть своего задания и набрать людей для войны в Мексике. Там он набросал рисунок, изображавший стычку на Педерналес. Себя он нарисовал на черном коне, а Эль-Дьябло Хейза — на белом. Рисунок он отправил Кольту, который распорядился сделать на его основе штамп. Так эта сцена появилась на барабане каждого шестизарядного револьвера длиной девять дюймов и весом четыре с половиной фунта, получившего название «Кольт Уокер».

Наконец Уокер вернулся на фронтир, чтобы повести своих техасцев в Мексику. Его отряд походил на дикарей с косматыми бородами и в потрепанной одежде. Единственной их униформой были пыль, покрывавшая их с головы до ног, и револьверы Кольта на поясе. Сэму было тридцать, когда, возглавляя штурм Уамантлы, он погиб от удара копьем.

Время не пощадило друзей Старого Филина. Он глядел на тех, кто остался, и вспоминал тех, кого уже не было в живых. Видевший Много Битв, Змей и Говорящий С Духами сгинули во время бойни в Доме Совета. Лицо Белой Шкуры съела оспа белых людей. Даже горделивый Белый Конь погиб — его затоптали бизоны, когда скакун под ним споткнулся, угодив ногой в нору луговой собачки.

Собравшиеся неторопливо беседовали, а Старый Филин молча курил, слушал и размышлял. С самого возвращения из Вашингтона ему было о чем задуматься. Он знал, что соплеменники не поверили ему, когда он рассказывал о городах белых людей. И временами ему становилось очень одиноко —-словно человеку, которому явилось величественное видение рая, а он все равно остается прикованным к унылой жизни. Иногда он и сам сомневался, в самом ли деле он все это видел, или все это лишь привиделось ему во сне.

Старому Филину хотелось вернуться и посмотреть на новые чудеса белых. Вместе с вождями других племен и народов, которые были с ним, он видел, как металлический ключ отстукивает сообщения. Белые заверили его, что скоро смогут мгновенно передавать сообщения на расстояния, которые требуют нескольких дней пути. Неудивительно, что собственный народ ему не поверил. Разве можно поверить в такое? А он видел это собственными глазами.

На улице послышалось какое-то движение, и в прокуренное типи втиснулся широченный конский зад. Старики с криками повскакивали с мест, пытаясь вытолкать животное наружу, пока оно не нагадило на пол. Мальчишки никогда не унимались. Стоило одной группе перерасти подобные шутки, как им на смену подрастала другая — и все начиналось с начала. Старый Филин пробрался мимо коня, который от испуга начал лягаться, и выглянул наружу. Конечно, он не рассчитывал никого увидеть. Большая часть деревни спала, а мальчишки никогда не задерживались, чтобы не попасться. Но на этот раз проказник не убежал и громко смеялся в темноте. Старый Филин прищурился, чтобы разглядеть его. Когда глаза привыкли к темноте, он различил белевшую в тусклом свете луны грудь человека. Шутник оказался не мальчишкой, а взрослым, и он стоял, опираясь на новенькую блестящую винтовку «Спрингфилд».

— Добрый вечер, дедушка!

— Вила!

Старый Филин расплакался, его губы задрожали, а по щекам покатились слезы. Он обхватил Медвежонка за талию и прижался головой к груди внука.

— Медвежонок! Ты вернулся!

Он чуть отступил и обошел внука, оглядывая его со всех сторон. Остальные тоже высыпали наружу, и каждый подошел к Медвежонку и похлопал его по плечу. Многим пришлось вставать на цыпочки, чтобы обнять его, — к семнадцати годам Джон Паркер вымахал выше шести футов и был широк в плечах. За последние пять лет ему пришлось наколоть немало дров. И хотя он вспоминал об этом с отвращением, считая женской работой, ему этот труд пошел на пользу. Под золотистой кожей на руках, груди и спине бугрились мускулы. Он протянул руку и ткнул пальцем в живот Санта-Аны.

— Зима будет трудная. Санта-Ана нагулял немало жира.

Санта-Ана запустил пальцы в густые волосы на груди Медвежонка:

— Да и ты вон какую густую шерсть отрастил. Прямо как у настоящего медведя. Верно, зима будет очень холодная.

— Это, кажется, конь Санако. Верно, Медвежонок?

— Так и есть, — проворчал Санако.

— Его было нетрудно угнать, — смиренно произнес Медвежонок.

Санако подобрал повод и увел коня. Остальные пожелали доброй ночи и тоже разошлись по своим типи. Медвежонок следом за Старым Филином вошел внутрь, пригнувшись перед низким входом. Он не забыл повернуть влево и обойти костер по кругу. Сев напротив, он ждал, пока дед потянется за футляром со своей трубкой (Санта-Ана, прежде чем выйти из типи, аккуратно убрал ее).

— Давай, я это сделаю, дедушка…

Медвежонок взял украшенный бахромой футляр, улыбнувшись почти забытому перезвону металлических колокольчиков. Он вытащил трехфутовый деревянный мундштук из узкого кармашка, пришитого к футляру снаружи, и вставил его в отверстие чаши из мыльного камня. Потом вытряхнул из футляра маленькие мешочки и черепаший панцирь, которым Старый Филин пользовался с тех пор, когда ему было столько же лет, сколько сейчас Медвежонку.

Медвежонок сунул пальцы в один из мешочков и подцепил немного бизоньего жира. Потом вытряхнул в черепаший панцирь горку сушеной ивовой коры и растер ее пальцами, смешивая с бизоньим жиром для лучшего горения. Он добавил столько же мексиканского табака и немного ароматной полыни. Крупные табачные листья уже были нарезаны на тонкие полоски и раскрошены. Он как следует перемешал все ингредиенты. Без других примесей ива бы горчила, и дедушка сразу бы понял, что Медвежонок не постарался.

Утрамбовав табак, он вернул трубку Старому Филину, потом разжег ее угольком, который держал двумя зелеными ветками. Старый Филин глубоко затянулся, и его щеки ввалились. Струйка дыма закружилась вокруг его крупного носа и поплыла вверх. Старик со вздохом проводил ее взглядом до самого дымового отверстия.

— У тебя новая трубка, дедушка.

— Да. Старая все же треснула. Но и эта тоже неплохая. — Старый Филин вынул ее изо рта и стал разглядывать, будто видел впервые. — Ее мне сделала Ищущая Добра. Мундштук цельный; а не склеенный. С одного конца она просверлила отверстие и посадила туда личинку. Потом заткнула дырку и поднесла тот конец к огню. Спасаясь от жары, личинка прогрызла сердцевину до самого конца. Какая же умница наша Ищущая Добра!

Старый Филин передал трубку Медвежонку, широко зевнул и потер пальцы и запястья, распухшие от артрита.

— Подумать только — я все же увидел тебя перед смертью!

— Да ты уже много лет говоришь о смерти. А выглядишь точно так же, как в тот день, когда меня забрали.

— То был худший день в моей жизни, дитя мое. Знать, что ты уезжаешь, и не иметь возможности ничего с этим поделать… Я все еще слышу твои крики о помощи. Я проплакал много месяцев. И до сих пор плачу. Даже сейчас…

Он громко всхлипнул и принялся рыться в окружавшей его груде мусора в поисках тряпицы. Старый Филин никогда не был аккуратным и не любил, когда жена и племянница заходили в типи, где он курил. «Вечно они все разложат так, что я ничего не могу найти!» — ворчал он. Тряпицу он так и не нашел и, просто зажав широкую ноздрю пальцем, высморкался прямо на землю. Повторив то же с другой ноздрей, он присыпал лужицу пылью.

— Как ты попал сюда? Где раздобыл винтовку? Там есть еще? А кофе ты не привез?

— Пожалуйста, по одному вопросу за раз… Я привез тебе много подарков. Жаль, что я не видел лица моего белого дядюшки, когда тот обнаружил пропажу своей винтовки, еды, кухонной утвари и трех лучших лошадей. — Медвежонок говорил с запинками, подбирая слова, которыми не пользовался пять лет. — Я притворился, что подчинился дяде. Среди своего народа он считается святым человеком. Но у них неправильная религия. Дедушка, ты не поверишь, если я расскажу, что белые заставляли меня делать.

— Поверю, Медвежонок. Я тоже попутешествовал. До самого дома Великого Белого Отца в Ва-син-тоне. Но продолжай. Я тебе расскажу как-нибудь потом.

— Они остригли мне волосы. Поэтому мне и пришлось ждать до глубокой ночи. Мне стыдно ехать по деревне стриженым, точно женщина. — Он презрительно дернул себя за золотистые кудряшки. — В прошлом году я запретил их стричь. Я сказал дяде, что убью его, если он посмеет дотронуться до них. В прошлом году я стал достаточно большим, чтобы это сделать. Они заставили меня осквернить нашу Мать-Землю. Когда я отправлюсь к Холмам Духов на поиски видения, я попрошу прощения. Я сделаю все, что потребуется, чтобы снова стать одним из Народа.

— Ты по-прежнему один из Народа, но тебе нужно будет доказать, что ты — воин. Как и любому другому юноше.

— Я знаю. Но я потерял столько времени…

— Раньше тебя это не останавливало.

— Я старался практиковаться, но это было трудно. Например, твоя трубка… Мой дядя называет священный табак сатанинским зельем и не терпит его в своем жилище. А лука и стрел я не держал в руках все пять лет. Пять лет мне казалось, будто я дышу, чувствую и вижу сквозь густое облако пыли. Их жизнь душит меня. Я никогда не вернусь. Теперь я достаточно большой, чтобы драться.

Медвежонок замолчал. На кончиках его волос играли отсветы от костра. Он разделся до тяжелых мягких шерстяных домотканых штанов, у которых он вырезал седалище, чтобы было удобнее ездить верхом. Обувь он выбросил, решив вернуться в лагерь босиком. Грудь, плечи и спина были бледными. Темный загар на запястьях и шее резко обрывался там, где начинались воротник и закатанные рукава рубашки.

— Я не видел в лагере типи моего отца.

— Наконечник уехал. Он теперь живет у квахади. Так привычно видеть тебя здесь, что я и забыл, как долго тебя не было. Ты многого не знаешь. Твоя сестра вышла замуж за Странника. У них родился сын. Думаю, ему уже почти три года. С возрастом время летит все быстрее, Медвежонок, и мои годы проносятся, будто стадо бизонов.

— Я слышал о замужестве сестры от человека, который пытался ее выкупить. Он живет по соседству с моим белым дядей.

— Многие из молодежи забрали семьи и уехали жить с племенем Странника. Их называют нокони. Твой старый приятель, Поток, тоже там. Теперь его зовут Волчья Тропа. Северные племена по-прежнему кочуют и грабят. И создают нам всем проблемы.

— Значит, ты их не одобряешь?

— Не одобряю? А кто я такой, чтобы одобрять или не одобрять? Они делают то, что должны. Я понимаю их чувства. Но нам, пенатека, часто приходится расплачиваться за их набеги. Наши племена велики, хотя уже и не так многочисленны, как когда-то. Наши земли все сокращаются, подобно листьям, усыхающим на жарком солнце. С каждым годом они съеживаются и дичи становится все меньше. Другие племена приходят на наши охотничьи угодья, и нам все время приходится с ними воевать. А еще мы привыкли к товарам белых торговцев. Наши дети требуют сахара, а женщинам нужны яркие краски и ткани. Мы больше не можем избегать белых людей, а победить их мы не в силах. Молодежь этого не знает, а я знаю. Я видел их города, их численность, их магию. — Хоть зрение и начало подводить Старого Филина, будущее он видел вполне отчетливо, и эти видения не давали ему спать по ночам.

— Племя у Странника небольшое, — продолжал он. — Они постоянно переезжают с места на место и отказываются от любых контактов с белыми. Никому еще не удалось их поймать. Чаще всего даже мы сами не знаем, где их искать. А для белых мы все на одно лицо. Они наказывают нас за набеги других, хоть мы и пытаемся следовать пути белого человека. — Старый Филин снова зевнул.

— Ты устал, дедушка. Поговорим завтра. У нас будет много времени для разговоров.

— Хорошо, дитя мое. Спать можешь здесь, у меня.

Старый Филин принялся копаться в своих пожитках в поисках липших бизоньих шкур и бросать их через плечо на землю, чтобы Медвежонок мог устроить себе постель.

— В другом моем типи полно женщин и детей. Обычно я спокойствия ради сплю здесь. Где те подарки, что ты привез?

— Я оставил их снаружи. — Медвежонок знал, что их никто не тронет.

— Ты не привез тех круглых желтых дисков, за которые белые покупают вещи?

— Нет.

— Жаль. Только не говори никому, но я коплю их, чтобы оплатить еще одну поездку в Ва-син-тон.

Медвежонок погасил костер, и они укрылись одеялами.

— Я рад, что ты вернулся, внучек.

— А уж как я рад вернуться, дедушка. — Медвежонок чуть помолчал, вслушиваясь в жужжание насекомых, вой койота вдалеке, фырканье боевого коня и кашель из соседнего типи. — До чего же хорошо дома! Я очень по тебе скучал!

Он еще не успел закончить фразу, как до него донеслось глубокой дыхание и легкое похрапывание деда. Он знал, что с течением ночи храп достигнет громкости, от которой содрогнутся кожаные стены типи.

Медвежонку не составило большого труда восстановить свою репутацию в деревне. Он был крупнее прочих, и хотя команчи восполняли недостаток размера свирепостью, Медвежонок не уступал им и в этом. Он ходил мягкой кошачьей походкой крупного и опасного зверя. На лице его было расслабленное выражение, которое не позволяло противникам определить, как он ответит на нападение или обиду. Он несколько лет дурил белоглазых и стал настоящим мастером блефа. Без лишних слов ему предоставили место в племени.

От участия в состязаниях по стрельбе из лука он благоразумно воздерживался, но зато лучше всех стрелял из винтовки. Когда он жил среди белых, у него имелись боеприпасы для практики, а в племени Старого Филина лишнего пороха не было. Но большинство его друзей детства уже ездили на поиски видения, и многие стали воинами. У некоторых даже были ку. Он уже слышал рассказы о геройской выходке Волчьей Тропы во время налета на караван прошлой зимой. Он знал, что никогда не будет снова чувствовать себя команчем, если не поговорит с духами, которые направят его.

Он с нетерпением ждал, когда Луговая Собачка, его двоюродная бабка, жена Старого Филина, сошьет ему леггины, набедренную повязку и мокасины. Подходящего размера не нашлось во всей деревне, а отправиться на встречу с духами в одежде белых он не мог.

Однажды ночью, спустя почти неделю после того, как он загнал коня Санако в типи деда, Медвежонок никак не мог уснуть. На другой стороне типи храп Старого Филина достиг предельной громкости. Но уснуть Медвежонку мешал не храп, а собственные мысли. Он должен был отправиться на поиск видения, а потом совершить подвиг — проявить себя в бою. Без этого его положение в племени выглядело неубедительно.

Снаружи послышался какой-то шорох, и край стены типи приподнялся. Медвежонок нащупал рукоять большого ножа, который всегда держал рядом с ложем. Под край покрышки типи вкатилась фигура величиной с крупного мальчишку. Одним плавным движением она сбросила накидку и скользнула под одеяло.

— Манита! Маленькая Ручка! — удивился Медвежонок.

Она целыми днями смотрела на него, но ему казалось, что она просто насмехается. Он не мог поверить, что кому-нибудь из женщин может понравиться его уродливая волосатая грудь, его короткие растрепанные светлые волосы, россыпь веснушек на носу и щеках. Девушка приложила тонкие пальцы к его губам, чтобы не дать ему заговорить, но он прижался к ее уху и прошептал:

— Все хорошо. Тут можно хоть из ружья стрелять — Старый Филин не услышит.

Он слегка прикусил мочку ее уха, потом, не раздумывая, провел языком по его внутренней поверхности. Она хихикнула, прижавшись к его груди, и он задрожал всем телом. Он неуверенно провел рукой по ее округлым упругим ягодицами и дальше вверх по мягкой голой спине, чувствуя, как от его прикосновений по ее телу бегут мурашки.

Медвежонок никогда прежде не спал с женщиной. Его сердце колотилось, а язык присох к небу, будто к раскаленному камню. Он не решался заговорить. Он боялся этой маленькой и гибкой мексиканской пленницы больше, чем тех воинов, что он без лишних слов укладывал лицом в землю. Драться он привык, любил и умел. Здесь же было другое дело. Совсем другое. За время жизни среди белых он пропустил не только стрельбу из лука.

Маленькая Ручка легла на него и сладострастно прижалась всем телом, несильно, но настойчиво двигая бедрами. Она терлась щекой о густые волосы на его груди, а он гладил ее, лаская каждый изгиб гибкого юного тела. Он почувствовал, как его член набухает, упираясь в ее бедро. «Что бы сейчас сказали дядюшка Джеймс и пресвитер Дэниэл?» — успел он со злорадством подумать, прежде чем полностью раствориться в ней.

Она перевернулась на спину и теперь направляла его, крепко сжав в ладони его отвердевший член. Раздвинув ноги, она осторожно ввела его в тугое скользкое отверстие. Он вздрогнул, почувствовав, как она плотно обхватила его, ощутил жар ее тела. Но, наткнувшись внутри на туго натянутый щит, он приподнялся на локтях, чтобы не придавить ее своим весом, посмотрел на ее круглое личико и погладил густые волнистые черные волосы.

— У тебя это в первый раз, Маленькая Ручка? — пробормотал он.

— Да. Женщины сказали, что будет больно. Я готова.

— Сколько тебе лет?

— Точно не знаю. Я была совсем маленькая, когда меня захватили. Совсем крохой. Я живу среди Народа почти тринадцать лет. Но я уже могу иметь детей.

— Ты очень красивая.

— Ты тоже красивый, Медвежонок. Говорят, ты скоро поедешь на поиски видения. Я хотела прийти к тебе до отъезда. Некоторые женщины помоложе тоже грозились это сделать. Они никогда не видели мужчин вроде тебя. Ты их завораживаешь. Но я сказала, что обрежу им всем носы, если они хотя бы посмотрят на тебя. — Она озорно улыбнулась ему, и он склонил лицо, чтобы поцеловать ее полные губы.

В первое мгновение ее рот показался мягким и податливым, но она тут же страстно поцеловала его в ответ.

Они занимались любовью всю ночь, под аккомпанемент храпа Старого Филина. Перед самым рассветом, когда Медвежонок, изнуренный и довольный, наконец уснул, Маленькая Ручка выскользнула из типи.

Проснулся Медвежонок рано от того, что чья-то рука трясла его за плечо. Это оказался дед, сидевший возле ложа, скрестив ноги. На его коленях лежали аккуратно свернутые легтины, раскрашенная набедренная повязка и пара расшитых бисером мокасин.

— Весь день собираешься проспать?

Медвежонок отбросил одеяла, и Старый Филин наморщил монументальный нос:

— Фу!.. И чем это ты тут занимался всю ночь?

Медвежонок принялся объяснять, что он не виноват и им воспользовались, но дед поднял руку ладонью наружу и помахал ею из стороны в сторону. На языке знаков это означало приказ остановиться.

— Неважно. Я и так чую. Теперь придется жечь полынь, прежде чем пустить сюда кого-нибудь. Тут повсюду пахнет любовью. Еще решат, чего доброго, что я тут с женщинами развлекаюсь. Санта-Ана тогда до конца жизни будет по этому поводу шутить!

Старый Филин отдал одежду внуку и принялся суетливо расхаживать по типи. Он бросил в костер охапку зеленой полыни и, пока не утих треск зелени в огне, приготовил мясо на завтрак. Не переставая при этом ворчать, он все время держался спиной к Медвежонку, чтобы тот не увидел его улыбку.

— Собираешься отправиться на поиски видения! Ничего важнее в жизни не бывает! А сам тратишь время на женщин!

— Может быть, поиск видения и самое важное событие в моей жизни, дедушка, но теперь я точно знаю, что самое веселое в жизни. — Медвежонок широко зевнул и поплелся к костру.

Ноги его были точно ватные. Он плюхнулся на место и с довольным видом почесал грудь.

— Глупый щенок! Когда поедим, можешь еще поспать. А потом поговорим о твоем путешествии.

Медвежонок вдруг выпрямился и напрягся:

— Я не устал. Поговорим сейчас. Я хочу уехать как можно скорее.

— Хорошо. Что ты должен сделать, сынок?

— Я должен взять с собой совсем немного вещей — шкуру бизона, трубку…

— Трубка для тебя у меня есть.

—.. табак и рог с углями. Одет я буду только в набедренную повязку и мокасины. В пути я четырежды остановлюсь для курения и молитвы. Я буду держаться южных склонов Холмов Духов, чтобы видеть восход и закат солнца. Я не буду есть ничего, пока не придет видение.

Старый Филин протянул Медвежонку маленький кожаный мешочек:

— Это толченая ивовая кора — очень мощное слабительное. Она очистит тебя и приготовит к видению. Поедешь на Орлином Пере.

— На Орлином Пере?! Это же твой любимый конь!

— Возьми его. И это тоже возьми.

Старик принялся копаться в вещах, сваленных вдоль стенки типи. Этот хлам копился всю жизнь. Наконец он вытащил потертый круглый футляр из сыромятной кожи и осторожно открыл его. Футляр был более потертым, чем помнил Медвежонок, и казался меньше, но юноша тут же узнал его.

— Нет, дедушка! Я не могу взять твою священную волчью шкуру!

— Пришла пора отдать ее тебе. Я давным-давно обещал. Мне она больше не нужна. А еще я дам тебе одну из своих песен. Слушай внимательно!

Старый Филин уселся поудобнее у костра, лицом на восток. Он начал петь свою любимую волшебную песню высоким дрожащим голосом. Медвежонок внимательно слушал, расстелив на коленях накидку из волчьей шкуры. Он почти чувствовал, как ее сила перетекает в его ноги. Гипнотическое повторение слов песни усиливало ощущение. Это была самая священная из песен его деда.

В тот же день Медвежонок привязал к подпруге те немногие вещи, что брал с собой, и Старый Филин обнял его. Медвежонок всегда поражался тому, сколько силы было в худом согбенном теле его деда. В глазах Старого Филина стояли слезы, которые тот утирал краем грязной белой куртки, заношенной уже до дыр и выцветшей от старости. Его седые волосы отливали серебром на ярком солнце. Когда Медвежонок обернулся и помахал винтовкой, дед показался ему старым и хрупким.

Оружие Медвежонок взял с собой для охоты и самозащиты во время путешествия. Эта поездка будет дольше обычной — не каждый ездил на поиски видения до самых Холмов Духов.

Он уже выехал из деревни на тропу, которая вела к реке, когда из кустов возникла чья-то фигура.

— Медвежонок, — тихо сказала Маленькая Ручка, — я хотела дать тебе кое-что в дорогу.

Она протянула накидку из бизоньих шкур, развернувшуюся под собственным весом. Накидка была большая — пять футов на семь, и сшита из двух отдельных кусков. Шов посередине скрывала узкая красная полоска. Толстая подкладка из коричневой шерсти с волосом длиной почти два фута делала накидку теплее четырех одеял.

— Пусть она согревает тебя, пока ты не вернешься и пока я не смогу это делать сама.

Медвежонок скатал накидку в тугой рулон, который уложил поперек спины своего коня.

— Мое сердце радуется, Маленькая Ручка. Когда я буду лежать под ней по ночам, я стану вспоминать твое тепло. Но больше всего мое сердце радо тому дару, который ты принесла прошлой ночью. — Он наклонился и поцеловал ее в губы, а потом выпрямился в седле и пустил коня рысью.

В марте следующего, тысяча восемьсот сорок девятого года от торговой фактории фирмы Торреев на месте старого поселения Уэйко выехал армейский отряд. Экспедиции было поручено проложить маршрут для эмигрантов, направлявшихся к золотым приискам Калифорнии. Начальник экспедиции, индейский агент Роберт Нейборз, нанял проводниками пенатека. Экспедиция была мирная, и, благодаря влиянию Нейборза, команчи на нее не нападали.

В апреле отряд разбил лагерь возле одного из холодных источников, бивших из-под камней. Прежде чем влиться в ближайший ручей, источник наполнял небольшое прозрачное озерцо. Высокая холмистая прерия по берегам Канейдиен была живописна в любое время, но более всего — по весне. Над лагерем возвышалась стена деревьев, воздух был свеж, каждая звезда на безбрежном небе блестела так, будто ее только что начистили и повесили на отведенное ей на черном бархате место.

Лошади и мулы пощипывали густую сладкую рожь. Каждое животное объедало аккуратный круг радиусом тридцать футов — насколько позволяла привязь. Хотя отрядом командовал «майор» Нейборз, за порядок в походе и в лагере отвечал армейский капитан Рэндольф Марси. Он ничего не оставлял на волю случая. Каждое животное было дважды стреножено и привязано к кольям. Веревки связывали их передние и задние ноги с каждой стороны. В качестве дополнительной защиты вдоль открытой стороны пастбища были расставлены небольшие островерхие палатки. Само пастбище находилось в широкой излучине ручья. Нападения со стороны воды можно было почти не опасаться.

Проверив конную охрану табуна и дозоры на гребне холма, господствовавшего над лагерем, Марси решил расслабиться. Он с грохотом разложил складное кресло — замысловатую конструкцию из дуба и парусины — и, со вздохом опустившись в него, скрутил самокрутку.

— Эта штуковина выглядит так, будто она живая и хочет тебя проглотить, Рэндольф, — сказал Нейборз.

— Вовсе нет. Так очень удобно. В конце концов, если нельзя позволить себе немного комфорта в таких поездках, какой вообще смысл ехать?

— Думаю, если бы Господь полагал, что человеку надлежит в такой глуши пользоваться складными креслами, то он не стал бы разбрасывать эти прекрасные мягкие камни, на которых так удобно сидеть.

— Вот это жизнь, верно, майор? — Марси выпустил кольцо дыма.

По другую сторону костра Джону Форду было не до отдыха.

— Невозможно сосредоточиться, когда тут такой кошачий концерт!

Он захлопнул Библию с такой силой, что погасил свечу, при свете которой читал. Вот уже несколько часов Старый Филин пел свои волшебные песни. Широко раскинувшись на спине, он пел прямо в огромное звездное небо, чем выводил Форда из себя.

— Не будь брюзгой, Рип, — сказал Марси.

— Вообще-то, Рип, лучше уж слушать пение Старого Филина, чем очередную твою лекцию о трезвости, — добавил Нейборз.

— Все твои беды от того, что ты слишком мало пьешь, — вставил словечко Марси.

— Я совсем не пью, и вы оба это знаете. Алкоголь — ловушка дьявола, чтобы сбить нас с прямого пути. — Джон Форд недавно вступил в общество трезвенников, что давало еще один повод над ним подтрунивать.

— Ну вот, Марси. Сейчас он начнет читать мораль.

— Слушай, а где ты получил такое прозвище — Рип? — сменил тему Марси.

— В Мексике, во время войны. То есть всего год назад. Я был адъютантом. В мои печальные обязанности входило писать письма семьям погибших. Разумеется, каждое письмо я заканчивал буквами «R.I.P.» — «Да упокоится с миром». Отсюда и прозвище.

— Неплохо, — пробормотал Нейборз, перебирая пальцами густые бакенбарды.

Форд уставился в темноту теплой апрельской ночи, в ту сторону, откуда неслось пение.

— Вождь навевает мне воспоминания о детстве, — сказал Форд. — Хрюканье свиней, жалобное пение одинокой лягушки, мычание бычка…

— Чу! — поддержал его Нейборз, приложив ладонь к уху, как будто хотел лучше расслышать. — Ужасная мелодия звонкого гонга. Скорбный вой голодного волка, переходящий в бормотание влюбленного индюка…

— Даже не верится, что этот сухой старик — дикий и жестокий вождь команчей, — сказал Марси.

— Команчи — удивительный народ, — сказал Нейборз. — Я встречался со Старым Филином, с Санта-Аной и с Пахаюкой. Даже этот прохвост Бизоний Горб был там пару месяцев назад.

Форд улыбнулся про себя, вспомнив настоящее имя Бизоньего Горба и то, как они с Уоллесом и Беном Мак-Каллохом перекрестили его почти десять лет тому назад.

Нейборз тем временем продолжал:

— Это было, когда я уговорил их помочь нам разведать маршрут и оставить в покое караваны. Они — очень веселые ребята, Мы целый вечер хохотали, курили и болтали о войне, лошадях и женщинах. В результате мы с ними неплохо поладили.

— А ты достаточно хорошо ладишь со Старым Филином, чтобы попросить его заткнуться, пока я не прибил его уши к борту телеги и не скормил ему его собственные голосовые связки?

— Форд, с тех пор как ты обрел веру, ты начисто утратил чувство юмора, — спокойно ответил Марси.

— Это все из-за трезвости, — откликнулся Нейборз. — Отсутствием веры Рип не страдал никогда. Слышал про знаменитую лекцию о пророке Данииле, которую он прочитал в воскресной школе?

Марси покачал головой в облаке табачного дыма, и майор продолжил:

— Согласно Форду, его звали просто Дэном. Однажды упрямый старый мул занес его в грязный пруд. В общем, обратно в город он приплелся, весь перемазанный черным илом. И народ прозвал его Дэн-и-ил и с тех пор не называл иначе.

— Не может быть! — Марси от смеха подавился дымом. — Ты в самом деле преподавал такое в воскресной школе?!

Джон Форд с важным видом положил руку на потрепанную Библию. Бледно-голубые глаза, высокий лоб и крупный римский нос делали его похожим на патриция.

— Да, так и было.

Марси расхохотался и, почувствовав, как на плечо легла чья-то теплая рука, обернулся. Форд инстинктивно потянулась к заткнутому за пояс штанов револьверу. За спиной Марси стоял здоровенный команч с добродушной улыбкой на приветливом лице.

— Спокойно, Рип, — пробормотал Нейборз. — Это всего лишь Санако.

Команч поднял широкую ладонь в знак мирных намерений, и Марси повернулся к нему лицом. Санако довольно четко отдал ему честь, и Марси по привычке ответил ему тем же.

— Санако. — Индеец ткнул пальцем в широкую грудь и постучал грязным ногтем по серебряной подвеске в форме полумесяца.

— Марси, — ответил офицер, щелкнув себя по медной пуговице на мундире.

Команч вдруг рванулся вперед и заключил его в объятия, едва не удушив Марси запахом медвежьего жира, пота и навоза, которым вождь ради такого торжественного случая натер волосы. Санако видел, что Марси сидел, развалившись в своем кресле, и счел его за главного.

— Amigo, — сказал он, указав сначала на себя, потом на Марси. — Нерменух, amigos, таббай-бо, солдат. Народ — друзья белых солдат.

— А мы — друзья Народа.

Санако жестом предложил Марси подойти поближе к свету. Одной рукой он потянул офицера за рукав, а другой вытащил откуда-то из складок своей охотничьей рубашки грязный и потрепанный листок бумаги. Форд нервничал, и теперь его рука уже твердо лежала на рукояти револьвера. Он слишком долго выслеживал команчей, чтобы доверять им. Марси прищурился, пытаясь разобрать выцветшие и расплывчатые чернила и стараясь при этом на всякий случай держаться подальше от линии огня Форда.

— Майор, не подсветите?

Нейборз вытащил из костра горящую ветку и поднес ее, чтобы Марси мог прочитать текст. Санако обеспокоенно заглядывал ему через плечо.

— Рекомендательное письмо? — спросил Нейборз. — Многие пенатека их возят с собой для беспрепятственного проезда.

— Похоже, оно и есть. — Марси тихонько засмеялся, отчего беспокойство Санако только усилилось.

— Плохо дело?

— Не так хорошо, как могло бы быть, вождь. Вот, послушайте.

Он зачитал бумагу вслух своим друзьям:

Податель сего утверждает, что является вождем команчей по имени Санако, что он — самый большой индеец и лучший друг белых, да и вообще парень что надо. Но мне кажется, что он — полный мерзавец, поэтому держите ухо востро.

Марси сложил листок и вернул его совершенно павшему духом Санако. Тот смял бумагу и бросил в огонь. Повернувшись к Марси, он медленно и хмуро трижды пожал руки. Потом, спокойно и искренне глядя в глаза офицеру, он сцепился с ним правым локтем, прижав его и свою ладони к своему боку. Затем повторил то же самое левой рукой, приговаривая при этом: «.Bueno, mucho bueno»[20], после чего растворился в ночи, оставив троих хохочущих белых.

Последним из вождей пенатека прибыл Пахаюка. Теперь все было готово для встречи с Марси и Нейборзом, на которой предстояло обговорить детали соглашения — возможные маршруты, питание и подарки, которые индейцы получат за услуги проводников. Переводчиком был разведчик-делавар Джим Шоу.

Вожди пенатека торжественной вереницей обошли костер, по своему обыкновению, слева направо. По торжественному поводу каждый нарядился в лучшие одежды. Санако целых два часа крутился перед зеркалом, выдергивая каждый волосок из лица и тела. Когда все расселись и все церемонии были соблюдены, первым встал и заговорил приятель Старого Филина, Санта-Ана. Индеец с классическим профилем, завернувшийся в шкуру на манер тоги, напомнил Джону Форду римлянина, обращающегося к сенату. Широкое и добродушное лицо подтверждало искренность его слов.

Начал он с рассказа о том, как Народ впервые пришел на эти земли и как добра была к ним эта земля. Он подробно описал их образ жизни и странствия, их войны и победы за последние несколько столетий. Он заверил, что его люди смогут провести своих белых братьев через каждый холм и каждый ручей в этих местах. Через час он завершил свою речь.

Приложив руку к сердцу, он поклялся в неизменной любви к белым:

— Нет нужды размещать солдат на земле Народа, — сказал он. — Войны с Соединенными Штатами не будет. Я — не ко-манч. Я — американец.

Следующим трубку принял Марси. Сделав затяжку, он встал и заговорил:

— Мы знаем, что вы любите нас, и это взаимно. Я сам — не совсем американец, а самый настоящий, стопроцентный, закоренелый команч!

— Закоренелый? — Шоу посмотрел на Марси, не зная, как это перевести.

— Можешь это опустить, Джим. Солдаты размещены здесь для вашей защиты, jefe. Они должны защитить вас от дурных белых.

После Марси заговорил Старый Филин:

— Вы говорите, что войска находятся здесь для нашей защиты. Я знаю, что это не так. — Он обернулся к агенту Ней-борзу. — Когда год назад вы проводили черту, вы говорили, что мы сможем ездить охотиться на юг, если захотим. Нужно будет только обратиться за разрешением к капитану из форта. Я хотел отправиться на юг на охоту с отрядом из восьми стариков с женщинами и детьми. Я обратился за разрешением, но капитан мне отказал. Я сказал ему, что со мной не будет воинов — только мои друзья, старики. Что нам нужно мясо, чтобы кормить семьи. Но он все равно отказал. Я сказал, что я — старый человек, что я охотился в этих прериях еще до его рождения, до того как пришли белые. Без толку. Теперь вы хотите, чтобы мы помогли вам проложить дорогу для новых белых. А как с нами будут обращаться, когда они придут? — Старый Филин явно много думал об этом проекте и после того, как дал согласие на него.

«Черт бы побрал того офицера!» — подумал Нейборз и встал, чтобы заверить вождя:

— Дорога, которую мы разметим, проведет людей через ваши земли. Они здесь не останутся. Они идут на другую сторону, чтобы копать желтый металл, который белые считают волшебным.

Уж Старый Филин должен был это понять. Хитрый старый козел запросил опиату монетой. Должно быть, собрался еще раз съездить на восток и понимал, что за проезд на пароходе не удастся расплатиться лошадьми и мулами.

— Обещаю, вождь! — Нейборз поднял руку, чтобы придать своим словам больший вес. — Люди, которые поедут по этой дороге, не причинят вам вреда. Они даже не будут техасцами. Они пройдут, и больше вы их не увидите. Они пронесутся, словно ветер, и скроются на краю света.

Роберт Нейборз был хорошим и честным человеком, другом индейцев. Он был уверен, что говорит правду.

Медвежонок сидел возле постели деда. После возвращения из поисков видения он взял себе имя Эса Наубия, Эхо Волчьего Воя, но Старый Филин продолжал звать его Медвежонком. Теперь юноша сидел, держа голову деда и сжимая пальцами его виски, чтобы успокоить пульсирующую боль. Его голова болела от скорбных дней и бессонных ночей. Он отослал шамана еще накануне, когда всем стало ясно, что его ворожба не помогает. Медвежонок знал, что она не поможет, еще тогда, когда у деда появились первые симптомы. Он узнал в болезни холеру. В то утро Старый Филин пропел приветственную песню смерти и теперь лежал в ожидании ее прихода.

«Зачем ты отправился сопровождать караваны, дедушка? Я же пытался тебя предупредить, но ты всегда был упрямым стариком». Когда Старый Филин решил следовать путем белого человека и повидал то, что лежит на востоке, он стал чаще искать встреч с белыми. «Ты ведь искал кофе, верно? И те побрякушки, что белые покупают дешево и продают дорого. Покупают дешево и продают дорого… Сколько кофе стоит одна человеческая жизнь?» В то лето по дороге Старого Филина прошли четыре тысячи золотоискателей, и едва ли не каждому он был знаком. Он был и приветственным комитетом, и сопровождающим.

По другую сторону костра задремала двоюродная бабка Медвежонка, Луговая Собачка. Она клевала носом над похлебкой, которую готовила для мужа в тщетной попытке победить болезнь. Вдруг из соседнего типи раздался громкий горестный плач, от которого у Медвежонка мурашки побежали по коже. Это был голос Дикой Полыни, жены Санта-Аны. Видимо, Санта-Ану холера уже убила. У Медвежонка совсем не осталось сил на скорбь о старом товарище деда, но громкий звук разбудил Луговую Собачку, и она устало, с кряхтением и стонами поднялась на ноги. Накинув шкуру поверх головы, она пошла утешать подругу.

Медвежонок… — Юноша наклонился, вплотную приблизив ухо к посиневшим губам деда. — Санта-Ана?.. — Слова давались старику с трудом.

— Да, дедушка. Он умер.

— Мой мешок…

Медвежонок знал, что речь может идти только об одном мешке, и снял с колышка большую сумку с амулетами, обшитую бахромой.

— Она твоя, сынок…

Щеки Старого Филина ввалились от обезвоживания и голода, и кости его черепа теперь отчетливо проступали. Синюшная кожа, обтягивавшая их, казалась полупрозрачной. Его глаза были закрыты, на мертвенно-белых веках стали видны тонкие фиолетовые жилки. Пересохший язык слишком распух и не помещался во рту.

Медвежонок взял его костлявую руку и нежно погладил ее, стараясь хоть немного согреть холодную кожу. Ему не сразу удалось нащупать пульс на тощем запястье, и он испугался, решив, что Старый Филин умер. Но тут он почувствовал слабое биение сердца.

В типи стояла ужасная вонь, многократно усиленная летней жарой. Медвежонок и Луговая Собачка тщательно обмывали больного после каждого приступа поноса и рвоты, но запах был неистребим. Теперь в организме Старого Филина не осталось ничего, что бы он мог исторгнуть. Старик дернулся, охваченный жесточайшими и болезненными судорогами. По мере того как с обезвоживанием из него уходила жизнь, он все глубже погружался в оцепенение.

— Воды…

Медвежонок уже был наготове и влил немного воды между пересохших губ. Еще немного воды он брызнул на ладонь и обтер его лицо и грудь деда.

— Мешок…

— Я уже дал тебе мешок с амулетами.

— Мешок…

Медвежонок поднимал один мешок за другим, показывая их Старому Филину, который с трудом мог открыть глаза. И всякий раз старик качал головой. Наконец мешки закончились.

— Мешок…

— Где?

— Кровать…

Медвежонок встал на четвереньки и принялся рыться в груде коробок у стены рядом с собственным ложем. Там он обнаружил тяжелый кожаный мешок. На нем не было никаких украшений, но что-то внутри него позвякивало.

— Твой…

Медвежонок развязал горловину мешка и заглянул внутрь. В мешке оказалась большая груда золотых монет — сокровище, которое Старый Филин скопил за три года. Это были монеты, которые он получал от молодых воинов, возвращавшихся из налетов. Он убеждал их, что монеты бесполезны, и предлагал избавить от них.

— Твой… — повторил он, после чего на его лице появилось подобие улыбки — старик успокоился. — Люблю тебя… Медвежонок… — прошептал он. — Горжусь…

— Я тебя тоже люблю, дедушка.

Старый Филин дернулся еще раз и затих. На его истерзанном агонией лице появилось умиротворенное выражение.

Медвежонок положил ладонь на холодную костлявую грудь, стараясь уловить биение сердца. Он знал, что смерть деда неизбежна, но не был к ней готов. И никогда не смог бы подготовиться. Положив обе ладони на грудь Старого Филина, Медвежонок запрокинул голову и завыл. Это был звериный вой, столь же лишенный всего человеческого, как и вой его нового тезки — волка.

Возможно, именно это и пытался сказать ему волк в тот миг, когда эхо разнесло его вой над холмами и Медвежонок увидел свое видение. Братец Волк предвидел будущее и пытался его предупредить. А Медвежонок не внял предупреждению. Он не должен был позволять деду помогать белым. Он должен был остановить его так же, как Старый Филин давным-давно, лет десять назад, не пустил его в набег вместе с отцом.

Теперь над деревней поднялся оглушительный шум: плач по двум вождям сливался с воем Медвежонка. Наконец Медвежонок тряхнул головой и осмотрелся, будто проснувшись от кошмара и обнаружив, что реальность еще хуже. Он укрыл лицо Старого Филина бизоньей шкурой и пошел помогать Луговой Собачке — женщине, которую звал бабушкой.

В типи Санта-Аны стояла странная тишина. Медвежонок заглянул внутрь, жмурясь от тусклого света. Внутри в растекающейся луже собственной крови лежала Луговая Собачка. Она скрыла себе горло ножом, и теперь разрез зиял, словно второй рот. Рядом лежала Дикая Полынь. Он попытался нащупать у нее пульс, и это ему удалось. Руки его были все в крови, вытекавшей из глубоких разрезов на ее обнаженных обвисших грудях. Она была без сознания от истощения, истерики и потери крови.

Медвежонок закрыл лицо Санта-Аны одеялом. Кожа складками свисала с его большого тела. Его ввалившиеся щеки казались насмешкой над привычным образом крепыша, которым он был при жизни. Женщины начали с воем входить в типи, они рвали на себе волосы и одежду. Медвежонок оставил Дикую Полынь на их попечение, а сам легко поднял бабушку и отнес ее в типи деда. Она совсем исхудала, с каждым годом становясь все больше похожей на мужа. Он осторожно прошел между друзей Старого Филина, сгорбившихся и всхлипывавших под своими накидками. Толпа все росла — обитатели деревни причитающими тенями стекались к типи своего вождя. Осторожно уложив бабушку рядом с ее мужем, он вынес те немногие вещи, которые были ему нужны, и то, что отдал ему дед. Потом вернулся внутрь, сел, скрестив ноги, перед телами и раскурил церемониальную трубку Старого Филина. Он направил струю дыма к отверстию в верхней части типи, послав вслед за ней молитву о душах престарелой пары. Никто не входил в типи, будто все признавали особые отношения между Медвежонком и стариком и чувствовали, что ему нужно побыть одному.

Наконец Медвежонок взял из костра горящую ветку и поджег типи. Пока пламя неспешно разгоралось, он вышел, срубил большую охапку веток и бросил их на тела. Он продолжал подкидывать ветки, пока жар не стал невыносимым и искры не полетели из дымового отверстия. Пока типи горело, он распевал песнь смерти и молитвы.

Наблюдая, как морщится и ссыхается кожаная покрышка типи, пожираемая изнутри огнем, он с горечью думал о том, что даже не смог похоронить Старого Филина и Луговую Собачку как следует. Он не смог омыть их, раскрасить их лица красной краской и залепить глаза красной глиной. Не будет бдения над их телами, наряженными в лучшие одежды и выложенными на одеяла, чтобы каждый мог засвидетельствовать им свое почтение. Их нельзя было провезти по деревне на спинах лучших коней… Он даже не мог остричь себе волосы в знак скорби — белые уже давно сделали это за него.

Старый Филин и Луговая Собачка должны были упокоиться в очистительном огне, который не позволит болезни распространиться. Он сунул руку в мешок с монетами, готовый швырнуть их в пламя, чтобы они расплавились. Но удержался — дед настаивал, чтобы он их взял. Он найдет им применение. Когда типи превратилось в кольцо обгорелого хлама. Медвежонок пошел на пастбище. Деревня уже погрузилась в хаос — перепуганные семейства собирали типи и бежали в беспорядке во все стороны. Они рассеивались, чтобы найти убежище у друзей и родственников в других племенах. И несли с собой болезнь.

Медвежонок методично перестрелял всех лошадей деда, кроме Орлиного Пера и одной вьючной лошади. В табуне Старого Филина было пять сотен голов, и у Медвежонка ушел весь день и все накопленные с таким трудом патроны. Ржание лошадей и выстрелы его винтовки были слышны даже сквозь шум, стоявший над лагерем. Покончив с лошадьми, он вернулся к типи Старого Филина, чтобы собрать его кости. Они обгорели дочерна и все еще были теплыми. Он присел на корточки, просеивая пепел в поисках костей, встряхивая их перед тем, как сложить в большой кожаный мешок, оставленный для этой цели. Медвежонок навьючил запасного коня и сел на Орлиное Перо. Он медленно проехал в последний раз через лагерь. Там, где еще недавно стояли жилища сбежавших семей, зияла пустота. Оставшиеся, казалось, обезумели от горя. Сцена напоминала ад, каким его описывал дядя Джеймс.

Впервые в жизни Медвежонок почувствовал себя совершенно одиноким. Даже когда он томился среди своих белых родичей, он знал, что на свете есть Старый Филин и что когда-нибудь они увидятся. Старый Филин был такой же неизменной частью его жизни, как и Полярная Звезда, хоть ее иногда и скрывали облака. А теперь его не стало. Не сдерживая слез, Медвежонок вскочил на коня, чтобы навсегда покинуть деревню. Вдруг из кустов вылетела другая лошадь с закутанным в шкуру всадником. Когда шкура упала с его головы, Медвежонок узнал Маленькую Ручку.

— Маленькая Ручка, возвращайся!

— Я еду с тобой.

— У меня нет лошадей, чтобы выкупить тебя. А многие готовы предложить твоему отцу хорошую цену.

— Мне не нужны другие. Я еду с тобой.

— Я даже не знаю, куда я еду.

— Мне все равно. — Маленькая Ручка несколько минут ехала молча, потом снова заговорила: — Ты вернешься к белым?

— Heт! — Он понял вдруг, сколько злобы в его голосе, и постарался смягчить ответ: — Нет, я не могу к ним вернуться.

Как ей об этом рассказать? Он помнил, как один из дядиных соседей хвастал, что нашел решение индейской проблемы Как мог Медвежонок описать Маленькой Ручке довольное выражение лица этого человека, когда тот рассказывал о команче, которого он заразил оспой и выпустил, чтобы распространить болезнь? Медвежонок слышал, как этот рассказ повторяли в доме дяди Джеймса среди добродетельных, богобоязненных христиан. И никто не осудил этого человека. Никто! Медвежонок знал, что не сможет к ним вернуться. Он видел, к чему пришел Старый Филин, идя по пути белого человека. К тому же, прагматично подумал он, если он вернется, техасцы повесят его как конокрада.

— Наверное, разыщу сестру, — сказал он наконец.

— Надуа? И нокони?

Медвежонок кивнул.

— Маленькая Ручка…

— Да, Эхо Волчьего Воя?

— Я рад, что ты поехала со мной.

Маленькая Ручка застенчиво улыбнулась. Ее глаза были полны одновременно любви и скорби.

Медвежонок и Маленькая Ручка странствовали по землям команчей, направляясь туда, куда указывали слухи о встречах с неуловимыми нокони. Сначала они задерживались в племенах, которые попадались им на пути, но почти над каждой деревней, в которую они въезжали, разносился скорбный плач — холера расползалась по Техасу. Семьи — основа общества команчей — распадались и гибли. Лица встречных выражали ужас и отчаяние. Наконец Маленькая Ручка со слезами на глазах отказалась ночевать в очередном лагере. С тех пор Медвежонок подъезжал к деревне один, пока Маленькая Ручка ждала в отдалении. Встречавшим его с оружием наготове воинам он демонстрировал поднятую в знак мирных намерений руку и говорил:

— Ли, таици, здравствуйте, друзья!

После этого он отправлялся на поиски вождя племени, преследуемый толпами мальчишек, очарованных его волосами, которые под солнцем выцвели почти добела. В каждом лагере он курил с советом и расспрашивал о Страннике и его желтоволосой жене. Потом снова пускался в путь. Нередко небольшой отряд воинов и мальчишек из деревни сопровождал Медвежонка и Маленькую Ручку несколько миль. Они дарили путникам еду и долго смотрели, как исчезают вдали две крошечные фигурки с единственной вьючной лошадью на поводу. У них не было ни типи, ни запасной одежды, ни кухонной утвари, ни личных вещей, кроме тех, что Маленькая Ручка в спешке побросала в седельные сумки, прежде чем уехать вслед за Медвежонком из деревни Старого Филина.

По ночам они искали укрытия в пещерах или под навесами из веток в спрятанных от посторонних взоров расщелинах и оврагах. Что же до еды… Маленькая Ручка выкапывала ямку в земле и накрывала ее бизоньей шкурой. Налив в шкуру воду, она нагревала ее камнями, вытащенными из костра. Когда вода закипала, она варила похлебку из того, что удалось добыть за день. С темнотой они засыпали в объятиях друг друга.

Однажды ночью она разбудила Медвежонка, слегка тряхнув его за плечо и назвав его тем именем, что дали ему в семье:

— Слышишь, Солнцеволосый!

Медвежонок проснулся и молча лежал, чуть дыша и внимательно прислушиваясь.

— Ты слышишь?

— Ты же знаешь, что твой слух лучше моего, малышка. Что там?

— Не знаю. Как будто кричит испуганный зверь.

— Может быть, это сова поймала кролика?

— Нет. Вот, снова! Слышишь?

Медвежонок снова прислушался, и наконец легкий ночной ветер донес до него еле различимый звук, жуткий и дребезжащий. Юноша отбросил одеяло и нащупал мокасины. Прежде чем натянуть их, он не задумываясь встряхнул обувь, чтобы прогнать из нее мелкую живность. То же сделала и Маленькая Ручка. Они молча оседлали коней, оставив лагерь и вьючную лошадь. При бледном свете луны они осторожно двинулись через холмы. Звук все усиливался по мере их приближения.

— Что это, Солнцеволосый?

— Скрипки.

Маленькая Ручка озадаченно посмотрела на него.

— Скрипка — музыкальный инструмент. Белые люди на нем играют и танцуют под эту музыку. Вроде барабанов, дудок и погремушек.

— Мне не нравится. Будто страдающие души умерших.

Но Медвежонок непроизвольно начал отбивать ритм музыки, чем привел своего коня в замешательство. Они спешились у самого гребня последнего холма и ползком забрались на вершину. Лежа там, они увидели перед собой караван. Фургоны образовывали круг. Дышло каждого из них было под задними колесами стоящего впереди. Между собой фургоны были соединены тяжелыми цепями. В центре кольца пылал огромный костер, вокруг которого отплясывали золотоискатели. Чуть в стороне стояли двое скрипачей. Один из них был крупным мужчиной с развевающейся рыжей бородой. Ной Смитвик сам не направлялся на золотые прииски, но вызвался часть пути быть проводником для каравана. Его скрипка была прижата к бочкообразной груди, и правая рука легко порхала над ней. Вокруг головы кружились оборванные нити конского волоса, из которого был сделан смычок. Он положил на землю несколько досок и стоял на них так, чтобы был слышен топот его подбитых гвоздями сапог. Этот топот играл роль басовой партии.

Другой мужчина играл на банджо, сделанном из жестянки из-под сигар, украшенной обломками бритвенных лезвий. Недостаток размера инструмент с лихвой восполнял громкостью. Ритм-секция состояла из чугунного котелка, черпака и двух больших оловянных ложек. Ложки были приложены одна к другой, и музыкант отбивал ими по собственному бедру неровный ритм. Кто-то из караванщиков явно был ирландцем.

Женщин среди них не было, поэтому мужчины танцевали друг с другом. Те, кому выпадала роль женщин, обматывали пояса или руки тряпками. После каждого танца начиналось паломничество к бочонку с виски.

Ной заиграл «Путника из Арканзаса», и другой скрипач подхватил мелодию. Между куплетами они останавливались и рассказывали неприличные истории, от которых остальные покатывались со смеху. В анекдотах, рассказанных с непроницаемым лицом, Ною Смитвику не было равных. Медвежонок и Маленькая Ручка, зачарованные ритмом, наблюдали за ними целый час. Звуки скрипок пробудили в Медвежонке странную тоску. Он вспомнил, как украдкой выбирался из дядиного дома по вечерам. Он уходил на пять миль через лес туда, где были танцы. Он не мог участвовать — в доме Паркеров об этом непременно узнали бы и дядя устроил бы ему хорошую порку. Поэтому он стоял в темноте в полном одиночестве, глядя на освещенные окна, притоптывая ногами и жалея о том, что не может присоединиться к общему веселью. Для Медвежонка музыка была не просто напоминанием об одиночестве среди белых. Несмотря на всю веселость, мелодия звучала одиноко и примитивно. Она пробуждали в глубине его души что-то неистовое и воинственное. Напоминала вой и гудение волынок, звавших солдат на смерть среди болот и гор далекой страны. Это были звуки радости, смерти, любви и войны. И по какой-то причине, непонятной и самому Медвежонку, от этого наворачивались слезы.

Наконец, заметив, как дрожит на холодном ночном воздухе Маленькая Ручка, он дал сигнал, и они сползли с вершины холма. Обняв ее за плечи, он на ходу подпрыгнул, словно отплясывая джигу. Затем, застав ее врасплох, он закружил девушку. Обхватив ее руками, он оторвал Маленькую Ручку от земли и принялся раскачивать ее в такт музыке. Она негромко засмеялась вместе с ним, и они пошли дальше, держась за руки, туда, где были привязаны их кони.

На следующее утро они вернулись к месту стоянки каравана белых. Оно было заброшено, но не пусто. Трава была утоптана животными и танцевавшими людьми. Вся прерия была усеяна банками и бумажными пакетами. Тут же валялись сломанные оси и обломки металла, обрывки негодной ткани, носки, на которых дыр было больше, чем пряжи, пожеванные мулом части соломенной шляпы. Маленькая Ручка слезла с коня и подобрала пустую бутылку в форме хижины. На ней были отпечатаны слова — «Виски “Бревенчатая хижина”. Изготовлено Э. Дж. Вузом». Она подняла бутылку, чтобы показать Медвежонку.

— Мы можем набрать в нее воды…

Медвежонок резко обернулся.

— Брось ее! — крикнул он.

От испуга она выронила бутылку, и та, ударившись о камень, разбилась вдребезги.

— Прости, малышка. Но не подбирай здесь ничего. И даже не прикасайся!

— Здесь может найтись что-нибудь полезное.

— Белые разносят болезнь. Они оставляют ее вдоль дороги вместе с мусором. Погляди! — Он указал на восток, откуда приехал этот караван и сотни подобных ему.

Хоть дорога и скрывалась среди холмов, ее все равно можно было проследить взглядом. Она была отмечена вереницей стервятников, круживших высоко в небе. Вся дорога была усеяна брошенными телегами, сломанными колесами, мусором и разлагающимися трупами мулов, лошадей, быков, бизонов и оленей. Медвежонок и Маленькая Ручка пересекли пыльную колею и продолжили путь. Даже Медвежонок не знал, что белые оставляли за собой не только гниющий мусор. Они отравляли источники питьевой воды.

Наконец-таки Медвежонок и Маленькая Ручка отыскали нокони, вставших лагерем на высоком утесе, нависавшем над Пиз-Ривер. Из деревни были хорошо видны окрестности. Вокруг раскинулись пологие холмы, заросшие травой и покрытые темно-зеленой порослью можжевельника и бледно-зелеными мескитовыми кустами. Вдоль горизонта тянулись силуэты утесов с плоскими вершинами, напоминавшие стадо слонов. Насколько хватало глаз, холмы были усеяны точками — дикими мустангами, их здесь были тысячи. Мелкие табуны неспешно собирались у реки, петлявшей среди холмов.

Племя Странника разрослось, и теперь среди пеканов расположилось больше тысячи типи. Верхушки жилищ с торчащими из них шестами тянулись вдоль гребня больше чем на милю. Не было слышно скорбного плача, не было видно и следов болезней белых. Странник и его воины презирали переговоры с белыми и старались держаться подальше от торговых факторий и караванных троп, если не собирались на них нападать.

Его отряды били, словно молния, быстро спускаясь с холмов и так же быстро исчезая в непролазном лабиринте распадков и оврагов. Они забирали только оружие и скот — лошадей, быков и мулов — для пополнения собственных стад и торговли с Хосе Тафойей. Табуны нокони в численности не уступали морю мустангов, волновавшемуся у подножья утеса. Обученные кони, скот и вьючные животные паслись по одну сторону от лагеря, а дикие мустанги, которых они поймали и держали на привязи, оставались по другую;

Маленькая Ручка и Медвежонок въехали в деревню вместе, и Странник поднялся, чтобы приветствовать их. Его типи было самым большим и стояло в центре лагеря. На боку его было нарисовано огромное ярко-желтое солнце; связка оленьих копыт постукивала на ветру. Странник тут же узнал Медвежонка, но причиной тому было скорее сходство юноши с Надуа, чем память о ребенке, которого он мельком видел много лет тому назад.

— Хи, тама, — сказал он с улыбкой. — Приветствую брата моей жены и его женщину.

Медвежонок улыбнулся в ответ, и его охватило такое чувство облегчения, будто он нашел теплый очаг посреди ревущей метели.

— Приветствую тебя, брат! — Когда он слез с коня, Странник обнял его.

— Где-то тут ходит твой племянник, Эхо Волчьего Воя.

— Я слышал. Говорят, он красавчик. — Медвежонок не стал спрашивать, откуда Страннику известно его новое имя, — может быть, тот сам расскажет после обеда, за трубкой. — Где сестра?

— Занята…

Странник показал взглядом на типи, стоявшее в стороне от остальных, возле небольшого весеннего ручья и большого дерева.

— Она рожает. Большинство мужчин на охоте, а я остался, пока не родится ребенок. — Странник махнул рукой себе за спину. — Можете поселиться вон там, в гостевом типи.

Маленькая Ручка молча повела к нему запасного коня и принялась распаковывать немногочисленное имущество семьи. Кто-то из соседок начал ей помогать. Увидев, в каком плачевном состоянии находится хозяйство Маленькой Ручки, они послали детей за вещами, которые можно было одолжить или подарить. Вскоре со всех сторон начали стекаться люди с одеялами, одеждой, едой, черпаками, коробками. Один маленький мальчик даже приволок с огромным трудом большой медный котел. Маленькая Ручка застенчиво принимала подарки, но про себя вела им строгий учет — когда-нибудь она сможет отблагодарить каждого за доброту.

Странник сел перед входом в свое типи и жестом предложил Медвежонку сесть рядом. Прислонившись к седлу и удобно вытянув перед собой длинные ноги, он достал трубку и кремень.

— Я рад, что ты приехал, Эхо Волчьего Воя. Надуа будет счастлива. Кажется, она не переставала скучать по тебе. Она часто о тебе вспоминает. Завтра пойдем к табуну, там ты сможешь выбрать себе лошадей, каких пожелаешь.

Медвежонок начал было протестовать, но Странник поднял руку:

— Можешь не оставлять их себе, если не хочешь, но они помогут тебе начать восстанавливать утраченное. Скоро у тебя будет много собственных лошадей. Я собираюсь захватить их в Мексике. — Он хитро улыбнулся. — В Техасе хороших лошадей почти не осталось. Пойдешь с нами?

Медвежонок кивнул.

— Хорошо. Какие новости у пенатека?

— Ты, кажется, и так почти все знаешь.

1— Все знать невозможно. И у каждого своя версия событий. Я хочу услышать твою — тебе я доверяю.

— Мое сердце радо этому, брат мой. Тем более ты так давно меня не видел. Я ведь мог стать другим. Стать белым.

— Я знаю, что не стал. Я слышал о тебе много хорошего от других племен. К тому же ты — брат моей жены. А еще я слышал, что ты странствуешь налегке, что ты все сжег, когда умер твой дед, и убил его лошадей. Это было правильно. Жадные пошли люди. Они только обривают хвосты лошадям покойного, а потом оставляют их себе. Ты сделал все как надо, как полагается. Мое сердце скорбит по твоему деду, брат мой. Он был великим воином и мудрым вождем.

Глаза Странника наполнились слезами, и они оба сидели молча. Потом раздался тихий плач младенца, впервые проверяющего мощь своих легких. Странник бросился к типи, где проходили роды, а за ним побежал и Медвежонок.

Необычно ранний северный ветер ворвался в лагерь и с воем кружился между типи, силясь найти лазейку и забраться внутрь. Тяжелая кожаная дверь прогибалась под его напором. Надуа сидела на груде мехов, прислонившись спиной к кровати. Ее согревало тепло костра и радостное ощущение присутствия рядом родных и любимых. Она посмотрела вверх на швы типи, стойко выдерживавшие яростные порывы бури. В типи было тесно. Мужчины курили и вели негромкие разговоры, а дети ждали, когда же начнут лопаться кукурузные зерна. Кукурузой занималась Изнашивающая Мокасины, которая аккуратно перемешивала зерна на горячем песке. Надуа нянчила второго сына. Тот ритмично посасывал ее грудь, убаюкивая ее и наполняя спокойствием. Она знала, что в южных племенах творятся ужасные вещи, но сегодня вечером все это казалось таким далеким…

Узнав о возвращении брата, она покинула родовое типи раньше обычного. Держа ее сына на руках, Медвежонок отвечал на расспросы о племени Пахаюки и ее семье. Они были в безопасности. Медвежонок предупредил их, чтобы они держались в стороне от других, как они это делали во время эпидемии оспы десятью годами раньше.

Надуа посмотрела на поросшую пушком голову сына, сосавшего грудь. Его назвали Накатаба, Пекан. Имя дал Странник.

— Ты назвала Куану, — сказал он, — а этого назову я.

Рассматривая крошечного смуглого младенца, Странник оказал:

Он похож на пекан… Так пусть его и будут звать Пеканом, пока кто-нибудь не даст ему более подходящее имя.

Куана, которому уже почти исполнилось пять лет, сидел на коленях Хромой Лошади и заплетал в косички бахрому на леггинах воина. Он исподтишка разглядывал светловолосого дядю внимательными синевато-серыми глазами, над которыми нависала густая бахрома прямых темных волос. Эхо Волчьего Воя не выглядел недружелюбным, но казался официальным и чем-то озабоченным, Постоянно казалось, что он о чем-то размышляет. Так Медвежонок старался держать на расстоянии свою белую семью, и это вошло в привычку. Куана не знал, как на него реагировать, поэтому оставался с Хромой Лошадью. Он был уверен, что уж здесь-то все будет так, как хочется ему. Хромая Лошадь с самого рождения Куаны исполнял важнейшую роль — роль дяди.

«Жаль, что здесь нет Знахарки, Разбирающей Дом и Рассвета, — думала Надуа. — А еще Черной Птицы, Ищущей Добра и малышки Ласки. Да уже и не малышки, — поправила она саму себя. — Ей уже, должно быть, почти столько же, сколько Маленькой Ручке». Медвежонок сообщил, что Ласка выросла и стала еще красивее, чем ее мать. Он заезжал к ним, чтобы рассказать Ищущей Добра о смерти родителей. Говоря об этом Надуа, он стиснул зубы, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица. Надуа любила Медвежонка, но даже ей рядом с ним было неловко: в нем не осталось открытости и чувства юмора команчей.

Здесь были Имя Звезды и Глубокая Вода со своей дочерью Вакари-и, Черепахой, трех с половиной лет от роду, Испанец со своей женой и их маленькой дочкой. Но самым неожиданным гостем, появившимся в тот вечер у входа в типи, оказался Жесточайший, напоминавший злого духа, принесенного бурей. Он вошел следом за Волчьей Тропой, братом Имени Звезды, и хмуро сунул в руки Надуа подарок — мешочек кукурузы, выменянной у уичита. Прежде чем она что-то успела сказать, он протиснулся мимо.

Надуа была не так удивлена его появлению, как следовало бы. Как-то раз она застала его за серьезным разговором с малышом Куаной. Он не знал, что она его видела, а сама она рассказывать ему об этом не собиралась. Она по-прежнему не испытывала теплых чувств к Жесточайшему, впрочем, как и большинство других людей. Но у него было свое место в семейном кругу, потому что он спас жизнь Волчьей Тропе в битве у Плам-Крик девять лет назад. И потому что он тихо, без лишних слов попросил дать ему это место.

Рядом с Волчьей Тропой сидел Найденыш, которому уже исполнилось пятнадцать. Волчья Тропа и Медвежонок развлекали присутствовавших рассказами о своем детстве. Надуа знала, что они любили розыгрыши, но даже представить себе не могла, как много бед они натворили и в какие передряги попадали; «G другой стороны, — подумала она, — о некоторых наших с Именем Звезды проделках тоже до сих пор никто не знает»!

Воспоминания смягчили взгляд Медвежонка, и к нему вернулось прежнее обаяние. Маленькая Ручка наблюдала за ним так, словно перед ней был совершенно незнакомый человек.

Первое маленькое темное зернышко кукурузы лопнуло с негромким хлопком, и трое детей постарше подобрались поближе, чтобы посмотреть. Раньше они такого не видели.

— Отойдите! — махнула рукой Изнашивающая Мокасины. — Не мешайте мне!

Зерна стали хлопать одно за другим, и теперь детей уже было не отогнать даже Изнашивающей Мокасины. Взрослые тоже наклонились поближе. Изнашивающая Мокасины собирала лопнувшие зерна на плоский кусок коры. Время от времени какое-нибудь зерно падало в песок и тут же становилось добычей детей.

Изнашивающая Мокасины сначала разделила зерна между детьми, насыпая понемногу в ту посуду, которую они протягивали. У кого-то был черепаший панцирь, у кого-то — кусок бизоньей шкуры, а Куана воспользовался платком, который подарил ему дядя, Эхо Волчьего Воя. Оставшуюся кукурузу поделили взрослые. На несколько минут воцарилась тишина, и было слышно только, как люди сдувают песчинки с кукурузы и хрустят зернами. Потом, передав Пекана на руки Имени Звезды, Надуа обратилась к детям:

— Я когда-нибудь рассказывала вам, как однажды Маленькая Черепаха перехитрила Старика Койота, самого Хитреца?

— Нет… — ответил ей хор голосов.

— Рассказывают, что давным-давно Старик Койот, прогуливаясь, встретил маленькую Черепаху, жарившую пять вкуснейших луговых собачек. Любит ли Старик Койот поесть? — спросила она детей.

— Да! — крикнули они.

— «Здравствуй, друг мой, — сказал Хитрец. — Эти луговые собачки выглядят так аппетитно… Можно мне тоже угоститься?» — «Нет», — ответила Маленькая Черепаха, вороша угли палочкой. Она знала, что Койот обязательно придумает, как съесть всех собачек, стоит лишь чуть зазеваться. Поэтому она внимательно наблюдала за Койотом. Вот так… — Надуа прищурила глаза и пальцами наморщила кожу вокруг рта.

Втянув щеки, она и правда стала похожа на черепаху. Краем глаза она посмотрела на Куану и продолжила:

— «Раз уж ты не хочешь разделить со мной трапезу, — сказал Койот, — то почему бы нам не сбегать наперегонки?» Черепаха насторожилась. «Ты же знаешь, что я медленно бегаю. Ты меня обгонишь», — ответила она. Но Койот продолжал: «Я привяжу к ноге большой камень, и тебе будет легче меня обогнать. Мы побежим через тот холм, мимо деревьев и вдоль реки до большого камня, а потом обратно». Черепаха знала, что Койот что-то задумал, но согласилась бежать. Это давало ей возможность придумать, как спасти еду. И они бросились бежать, и казалось, что Маленькая Черепаха победит. Но она с трудом тащила свой тяжелый панцирь на коротких ножках по неровной земле. Когда Черепаха устала, Старый Койот нагнал ее. Какое-то время они бежали рядом, а потом Хитрец вырвался вперед и скрылся за гребнем холма. Маленькая Черепаха остановилась, чтобы подумать, и втянула ноги в панцирь. «Койот победит, — решила она. — Он вернется к костру первым и съест всех луговых собачек». И тут Маленькой Черепахе пришла в голову идея. Она развернулась и спустилась с холма. Вернувшись к костру, она вытащила поджаренных луговых собачек за хвосты. Как только они остыли, Маленькая Черепаха тут же быстро их обглодала. Потом она осторожно воткнула хвосты на место, чтобы они торчали из золы, а кости выбросила в озеро. Услышав, что Койот возвращается, она спряталась в траве. Старый Койот прибежал совсем запыхавшийся, но увидев торчащие из золы хвостики, похлопал себя по животу. «Вот теперь-то я поем, — сказал он. — Пока эта глупая Маленькая Черепаха все еще ползет». Он стал дергать за хвостики, но только они и оказались в его лапах. Старый Койот понял, что его обманули, и услышал, как смеется в траве Маленькая Черепаха. «Я думал, что обхитрю тебя, Черепаха, — сказал он, — а ты сама обхитрила меня». Койот пошел на озеро и нашел кости луговых собачек. Выловив их, он приготовил себе скудный ужин, а потом в печали отправился восвояси под смех Маленькой Черепахи. Сувате — вот и все.

Дети принялись хлопать в ладоши, топать мокасинами по утоптанной земле и свистеть.

— Девочки, — сказала Имя Звезды, — уже поздно. Ложитесь на кровать — там вам будет удобнее.

Двое детей забрались на кровать Найденыша и свернулись клубком у его ног, словно пара щенков, оставив место для того, чтобы могла сесть Изнашивающая Мокасины. Куана снова забрался на колени к Хромой Лошади, намереваясь дослушать вечерний разговор до конца. Но уже через пять минут он уснул. Странник закинул руки за голову, вытянул ноги и заговорил с Медвежонком.

— Эхо Волчьего Воя, расскажи, какие новости на юге. Мы слышали кое-какие рассказы, но они очень обрывочны, и не всем гонцам можно было верить.

— Можешь верить всему, что они говорят, и даже больше. Никто не в силах описать, как там плохо. Чтобы в это поверить, нужно видеть своими глазами. Думаю, последняя болезнь убила половину пенатека. — Он умолк, чтобы до остальных дошли его слова. Все они знали, что Медвежонок не преувеличивает.

Первой заговорила Надуа:

— Болезни белых случались у нас и раньше. Имя Звезды, помнишь тот лагерь, что мы нашли десять лет назад? Народ выживет и на этот раз и снова станет сильным.

— Нет, сестра, — сказал Медвежонок. — Народ пережил болезнь десять лет назад, но был ослаблен и его стало меньше. А на этот раз все намного хуже. Целые племена распадаются, рассеиваются. Самые влиятельные вожди мертвы. Нет ни одной семьи, которая никого не потеряла. А теперь все боятся друг друга. Ребенка с поносом бросают. Бабку, которую тошнит, бросают на верную смерть. Народ отходит от своих обычаев. Страх разрушает традиции, дававшие нам силу.

— Что мы можем сделать? — спросила Имя Звезды.

— То же, что вы уже делаете. Странник прав. Держитесь подальше от торговых факторий и караванов. Не трогайте ничего, что принадлежало белым или беглецам из зараженных лагерей.

— Мы не можем прогонять людей, ищущих убежища и защиты, — сказал Глубокая Вода.

— Знаю. Но держитесь от них подальше. Просите их ставить типи на краю деревни и не подпускайте к ним детей.

— Лучшая защита, — сказал Глубокая Вода, — это уничтожить источник. Белоглазые нашли новый способ убивать нас, распространяя среди нас злых духов.

— Если тебя это утешит, Глубокая Вода, — тихо сказала Маленькая Ручка из глубины типи, где она укачивала Пекана, — они тоже от этого умирают. В своих скитаниях мы пересекали их тропы. И всегда рядом с ними были могилы со следами волчьих лап. Одну из могил волки разрыли, и мы видели останки. Это был белый ребенок.

— Но они плодятся как кролики, — продолжал Глубокая Вода. — Не успеет один умереть, как их женщины рожают двух других. Мы должны убивать их женщин и детей, жечь их дома и посевы.

Медвежонок подумал о Паркерах из графства Лаймстоун. Чуть ли не в каждом семействе в год рождалось по ребенку. А здесь Надуа была исключением, родив двух сыновей за пять лет. И Народ еще не понимал самого страшного — с востока новые тысячи готовились идти осваивать эти земли. Старый Филин их видел. Поэтому он и отказался от борьбы. Он понимал безнадежность положения. Медвежонку не хватило духу рассказать сидевшим вокруг о многолюдных городах за восточными горами и большой рекой. Он знал, что ему все равно никто не поверит. Даже собственная сестра.

— Глубокая Вода прав, — сказал Странник. — Мы должны нападать. Только теперь мы в Техасе не грабим ради добычи или даже лошадей. Будем забирать лошадей, скот и пленных, когда сможем. Но все, что не сможем увезти с собой, будем жечь и уничтожать.

— Когда выступаем, Странник? — Глубокая Вода был готов пуститься в набег в любой момент.

— Это мы обсудим на совете. Мы можем отправиться за добычей в Мексику, а по пути на юг пограбить техасцев. В этот раз мы станем действовать не так, как раньше. Мы не будем ставить лагеря вблизи поселений. Рейнджеры снова вышли на охоту, и это слишком опасно. Мы разделимся на небольшие отряды и сойдем с главной тропы. Мы можем передвигаться по низинам рек ночью, а днем прятаться. Перед самым закатом мы нападем и отступим, чтобы соединиться с основным отрядом.

Странник уже долго вынашивал этот план и здесь, среди друзей, решил испытать его, прежде чем выносить на совет.

Медвежонок сидел молча, размышляя над услышанным.

— Что думаешь, Эхо Волчьего Воя?

— Отличная идея, брат.

— Поедешь с нами?

— Конечно!

Зима тысяча восемьсот сорок девятого — тысяча восемьсот пятидесятого выдалась трудной. Она налетела внезапно и заперла их в лагере. Чтобы выжить, приходилось много времени тратить на охоту. Лишь весной тысяча восемьсот пятидесятого года племя Странника направилось на юг.

Всего в отряде было больше трех с половиной сотен воинов. Весть о походе долетела до ямпарика и квахади, до коцотека и даже до кайова. Воины съезжались несколько недель. Бесконечно стучали барабаны, плясали танцоры, заседали советы, а лагеря растянулись на десять миль вдоль Пиз-Ривер. Эпидемия холеры, похоже, пошла на убыль, и команчи собирались жестоко отомстить.

Надуа и Имя Звезды остались в лагере вместе с остальными и наблюдали за отъездом отряда. Куана настоял на том, чтобы немного проехать с ними на своем пузатом низкорослом коньке. Ноги ребенка были еще слишком коротки, чтобы обхватить бока лошади как следует, поэтому раскачивались при езде. Странник ехал впереди на Мраке. По бокам выстроились его заместители. Помощников он подбирал из тех, кому больше всего доверял и кто больше всех отличился в боях. По одну руку от него ехал Большой Лук, а по другую — Медвежонок. Хотя последний еще и не проявил себя в сражении, большинство воинов молча признали, что Медвежонок лучше других знает культуру белых и может дать ценный совет.

Хвост Мрака был подвязан ремешками и украшен орлиными перьями. В гриву были вплетены ленты, перья и колокольчики, а глаза были, как обычно, обведены желтыми кругами. Шерсть на морде Мрака уже начала седеть. Следом шел его пятилетний сын Ворон. В правой руке Странник нес жезл со знаками своих подвигов. Это была тонкая ветка, украшенная несколькими орлиными перьями и полосками меха, которые должны были сделать обладателя неуязвимым для стрел и пуль. На левой руке висел щит, а в ладони он сжимал копье.

Воины двигались под мерный стук бубнов, звон колокольчиков на их леггинах и рубашках и скрип кожи. Одежда каждого была прокопчена до бледно-желтого или коричневого цвета или выкрашена в нежные зеленые и голубые тона. Некоторые натирали одежду глиной до молочно-белого оттенка. Длинные рубашки с бахромой были увешаны колокольчиками и кисточками из человеческих волос или звериных хвостов. Воинов защищали нагрудники из полых костей, подвешенных параллельными рядами. У некоторых имелись огромные серебряные ожерелья. Волосы были расчесаны, умаслены и распушены по плечам. Чтобы они казались длиннее, некоторые вплетали в свои прически еще и лошадиный волос. Пряди волос на макушке украшали перья или полированные серебряные диски, сверкавшие на солнце.

Каждый нес четырнадцатифутовое копье вертикально, и над головами раскачивался целый лес наконечников с пляшущими на ветру лентами. Винтовки и карабины, ради которых Странник со своими воинами неустанно устраивал набеги, хранились в специальных кожаных футлярах, притороченных у седла так, чтобы их можно было легко достать.

Кроме Маленькой Ручки и Изнашивающей Мокасины с ними было еще несколько женщин, но всего в этот раз их было меньше, чем обычно. В отличие от предыдущих лет, отряд будет более подвижным. Путь вдоль долины реки Северная Кончо, через плато Эдуарде к разлому Балконес, что вблизи Рио-Гранде, был теперь очень опасен. Охоту на индейцев вели не только рейнджеры, но и местные добровольцы. К тому же имелись еще и солдаты Соединенных Штатов. Но хуже всего было то, что все больше становилось поселенцев и каждый из них был вооружен и жаждал крови.

План Странника сработал прекрасно. Небольшие группы его воинов сеяли ужас и разрушения, грабя и сжигая все на своем пути к югу. Они убивали встречных техасцев и уродовали их тела, чтобы души не попали в рай. К тому времени, когда появлялся спешно собранный для погони отряд, индейцы уже были далеко. Покинув место налета, они сразу же разделялись: половина угоняла краденый скот, а остальные прикрывали отход. Они проехали сотню миль без остановки. Обычно они не оставляли техасцам лошадей или оставляли только самых негодных. А у каждого индейского воина, напротив, были запасные лошади. Когда один конь уставал, товарищ подводил другого, и воин перескакивал на свежего скакуна, даже не сбиваясь с шага.

Когда отряд подошел к горам возле городка Игл Пасс, при нем уже был большой табун лошадей и много скота. С гор открывался вид на хорошо знакомую тропу, по которой отряды налетчиков десятилетиями рассеивались по Мексике. Странник со своими воинами разбил в горах большой базовый лагерь, откуда небольшие группы воинов могли выезжать, опустошая разбросанные далеко друг от друга ранчо и беззащитные фермы Чиуауа и Коауилы. Оказавшись в Мексике, они могли действовать нагло, не заботясь о том, чтобы скрыть следы.

С появлением базового лагеря налетчики могли приводить в него скот и пленников и отправляться в новый набег. Немногочисленные женщины ставили временные типи из бизоньих шкур, наброшенных на установленные конусами короткие шесты. Мужчины срезали ветки для навесов и обкладывали ими каркасы небольших типи. Маленькая Ручка вместе с другими женщинами стала жить жизнью, очень напоминавшей ту, от которой они уехали, разве что работы было меньше. По мере появления пленных самые тяжелые работы стали поручать им. Когда Изнашивающая Мокасины не отправлялась в набег, она суетилась в лагере, заботясь о воинах Но-кони. Большинство из них относилось к этому добродушно, но с Жесточайшим у нее не раз возникали стычки прямо посреди лагеря.

— Оставь в покое мои мокасины! — орал он на нее.

— Они совсем порвались. Ходишь оборвышем, как какой-нибудь осейджи! — ревела она в ответ.

— Я сам могу их починить, назойливая корова!

— Да после твоей починки они становятся только хуже!

И все начиналось сначала. Когда ей не удавалось собрать у воинов груды вещей, требующих починки, Изнашивающая Мокасины беседовала с Маленькой Ручкой, которую взяла под свое необъятное крыло. У нее появилось немало новых лошадей, и этот поход доставлял ей огромное удовольствие. Каждый день к лагерю съезжались воины, вернувшиеся из набегов на земли к северу от Рио-Гранде. Наконец все они собрались, и Странник созвал совет, чтобы обсудить планы вылазок в Мексику.

— Маленькая Ручка, — спросила Изнашивающая Мокасины, — твой муж хорошо себя чувствует?

— Кажется, ему нездоровится.

— Что-то он бледноват. Что у него болит? Может, я смогу чем-то помочь?

— Не знаю, — пробормотала Маленькая Ручка.

Она боялась, потому что впервые за время знакомства с солнцеволосым она ощутила его страх. Она извинилась и покинула Изнашивающую Мокасины, чтобы разыскать его.

Медвежонок сидел один на высоком камне, блуждая взглядом по бесплодной бурой равнине, ощетинившейся кактусами и шавами.

— Солнцеволосый…

— Да, малышка?

— Как ты себя чувствуешь?

— Хуже.

— Ты знаешь, из-за чего?

— Да.

Маленькая Ручка дождалась, пока он продолжит.

— Холера.

— Ко-ле-ра?

— Болезнь белых. Та, что убила моего деда.

— А ты не ошибаешься?

— Нет. Из меня дерьмо хлещет, как вода.

— Может быть, ты поел плохого мяса, милый. — Маленькая Ручка подошла поближе, чтобы потрогать его лоб. — У тебя жар?

— Не подходи, малышка! Не приближайся! Найди Странника и попроси прийти сюда. Поскорее!

Маленькая Ручка развернулась и побежала за Странником. Когда они вернулись, Медвежонок сидел, прислонившись к камню. Его тошнило. Странник подождал, пока он закончит, а Маленькая Ручка подала принесенную воду. Первый глоток воды он выплюнул, чтобы избавиться от вкуса желчи во рту. Потом жадно приложился к фляге.

Воткнув на место деревянную пробку, он сказал:

— Не пей из этой фляги, малышка.

— Да, муж мой.

— Медвежонок, — обратился к нему Странник, используя его прежнее имя. — Ты уверен?

— Уверен. Забирай всех и уезжай из лагеря. Уезжайте как можно быстрее и как можно дальше. И, пожалуйста, позаботься о Маленькой Ручке.

— Я не уеду, муж мой!

— Уедешь. Не трогай мои вещи, брат. Я их сожгу, пока у меня будут силы. Но вы должны уехать. Сейчас же. Собирай всех. И не вздумайте возвращаться в этот лагерь. Скажи сестре, что я ее люблю. — Последние слова едва не утонули в новом приступе рвоты.

Он был слишком слаб, чтобы встать, поэтому расставил колени и изверг содержимое желудка.

— Медвежонок, я не могу бросить брата моей жены, дядю моих сыновей, своего друга.

Медвежонок протянул руку к фляге с водой.

— Именно поэтому ты и должен уехать. Здесь ты ничего не сделаешь. Я же не раненый, которого ты можешь бросить на спину своего коня и спасти. Если останешься, тоже умрешь. И о твоей семье некому будет позаботиться.

Странник постоял немного, молча глядя на него, потом вскинул руку в приветствии.

— Я буду молиться за тебя, брат. — Он развернулся, чтобы уйти. — Идем, Маленькая Ручка.

— Нет!

— Забери ее, Странник, — сказал Медвежонок.

Маленькая Ручка выхватила длинный смертоносный нож.

Чуть присев, она пристально посмотрела на Странника.

— Ты не сможешь убить меня, Маленькая Ручка. Ты же знаешь, что я успею отобрать нож, — тихим и спокойным голосом сказал Странник.

— Ты не успеешь его отобрать до того, как я вскрою себе горло. Возьмешь на себя вину за смерть жены своего шурина?

— Нет, Маленькая Ручка. Остановись, — печально сказал он. — Вот до чего дошло! Мы бросаем тех, кого любим… До какой же низости довели нас белые…

Странник вытащил из-под набедренной повязки мешочек с амулетами и положил его на землю у ног Медвежонка и Маленькой Ручки, вставшей рядом с мужем.

— Вот все, что я могу вам дать. Меня они защитили. Может быть, и тебе помогут. Я оставлю вам лошадей. И быков. Маленькая Ручка сумеет забить их и разделать. Мы оставим вам все необходимое. Если поправишься, возвращайся к нам, Медвежонок.

— Вернусь, брат.

Медвежонок даже не пытался благодарить Странника за мешочек с амулетами. Он знал, что ничего более дорогого у его зятя не было. Этот мешочек был не просто ценным — он был бесценным. То, что в нем находилось, Странник собирал всю жизнь. Медвежонок поднял мешочек и положил его на колени.

Вместе с Маленькой Ручкой он наблюдал, как Странник постепенно исчезает в лабиринте камней на пути к лагерю. Маленькая Ручка сходила с флягой к небольшому ручейку, бежавшему рядом. Она терпеливо дождалась, пока вода наберется через узкое горлышко.

— Когда они уедут, я устрою тебя поудобнее. — Она встала на колени рядом с ним и омыла прохладной водой пылающую жаром сухую кожу на его лице и груди. — Тебе нужно больше пить.

— Соли хочется, малышка.

— Я сварю тебе похлебку и как следует ее посолю.

Со стороны лагеря доносились крики людей, готовившихся к отъезду.

В узком проходе среди камней показалась Изнашивающая Мокасины.

— Маленькая Ручка, Эхо Волчьего Воя, — позвала она. — Я сложила пеммикан, джерки и немного вареного мяса возле вашего шалаша. Еще оставляю вам снадобья. Поскорее выздоравливай и возвращайся к нам!

— Конечно, матушка, — ответила Маленькая Ручка.

Изнашивающая Мокасины скрылась из вида. До них доносились отчаянные вопли. Это убивали женщин и детей, захваченных в Техасе, — они могли быть разносчиками болезни. Потом послышался удаляющийся топот копыт. Затем наступила тишина… Всего в несколько минут весть разлетелась по лагерю, и он опустел.

— Пойдем, муж мой. — Маленькая Ручка обняла Медвежонка за талию и помогла встать. — Когда полежишь и отдохнешь, тебе станет легче. Ты поправишься. Я обещаю.

Медвежонок был слишком слаб, чтобы спорить.

Надуа и Имя Звезды ехали к лагерю. Поперек спины вьючного мула были переброшены две туши. Они налетели на стадо антилоп, и каждой из женщин удалось заарканить по верткому животному. Теперь еды должно было хватить на неделю, и Надуа могла подумать о других вещах.

— Их нет уж почти два месяца.

— Да. Не думаю, что они вернутся до следующего полнолуния. Они воспользуются лунным светом для набегов. Надеюсь, обратный путь пройдет без сложностей. Потому что когда они вернутся, я с Глубокой Воды не слезу. Он у меня неделю будет ходить с набедренной повязкой в руке.

Надуа рассмеялась:

— А у Найденыша прошлой ночью была гостья.

— У Найденыша? — переспросила Имя Звезды. — А мне до сих пор казалось, что он еще мальчишка.

— Только не после прошлой ночи. Они думали, я сплю. А я слышала, как они хихикали в соседнем типи. — Для Найденыша женщины сделали собственное типи.

— Я скучаю по Страннику, сестра, — сказала Надуа. — И беспокоюсь о нем.

— Не трать время понапрасну, беспокоясь о Страннике. Побеспокойся лучше о том, будет ли дождь. На Странника можешь положиться — он всегда возвращается.

— Дождь обязательно будет, — ответила Надуа.

— Да. Но никто не знает, когда.

— И никто не знает, когда вернется Странник.

Они улыбнулись друг другу.

— Река так обмелела — не искупаться. Но хотя бы полежать в воде еще можно. Не могу дождаться… — сказала Надуа. — Конечно, вода горячая, как похлебка, но все же лучше, чем ничего.

Имя Звезды утерла пот со лба. Было так жарко, что она даже не предложила возвращаться в лагерь наперегонки, как делала это обычно. Без мужчин в деревне было тихо. Стеречь ее остались старики, мальчики и женщины, и они старались справляться с этим как можно лучше. Они к этому привыкли. Иногда отряды ходили в набеги по несколько лет. Возможно, именно поэтому было так важно, чтобы старики обучали детей. Часто они оказывались единственными, кто вообще мог этим заниматься.

Из задумчивости женщин вывело появление Найденыша, несущегося на лошади им навстречу. Он лихорадочно размахивал руками, показывая, чтобы они ехали назад. Перед ним в седле сидел малыш Пекан, а сзади, обхватив его за пояс, болтался Куана. Не задавая лишних вопросов, Надуа и Имя Звезды развернули лошадей и понеслись под прикрытие высоких и густых зарослей слив, дубов и опунций. Оказавшись в безопасности, они спрыгнули на землю, привязали лошадей к деревьям и тут же натянули луки, положив на тетиву по стреле. Следом подлетел на взмыленном коне Найденыш. Он передал младенца матери и повернулся, чтобы помочь спуститься Куане, но малыш уже соскочил и побежал к Надуа, тоже подготовив к бою свой крошечный лук.

— Белые, мама! Они спрашивали о тебе. Но я не дам им тебя забрать. — Куана уперся ногами в землю и натянул лук, твердой рукой целясь в сторону лагеря.

— Успокойся, Куана. Никто не сказал им, где твоя мать.

— Что там происходит, Найденыш? — спросила Надуа.

— Торговцы. Хромая Лошадь говорит с ними. Они спрашивали о тебе. Он ответил, что ты с мужем отправилась в гости к его отцу на Столбовую равнину. Это отобьет у них охоту поехать за тобой.

— Был бы здесь Странник, он бы их к деревне и близко не подпустил.

— Но Странника здесь нет. Хромая Лошадь сказал, что избавится от них как можно скорее. Вот! — Найденыш сунул руку в седельную сумку и вынул желудок, набитый пеммиканом. — Я принес еду. Сегодня можем переночевать вне лагеря.

— У нас тоже есть еда, Найденыш, — ответила Надуа, кивнув в сторону двух антилопьих туш. — Идем.

Она повела небольшую группу тем же путем, которым они с Именем Звезды приехали к лагерю.

— Так и не искупались в реке, — вздохнула Имя Звезды.

Надуа совсем не нравилось присутствие торговцев в деревне. Не только потому, что она боялась, что ее попытаются выкупить, но и из-за того, что белые разносили смерть. Она приходила в восхищение от зеркал, гребней, ярких бусин и тканей, как и любая другая женщина, но Странник заронил в ее душу страх перед ними.

«Возвращайся поскорее, Странник…»

Надуа и Имя Звезды рыли могилу для Собаки, когда в лагерь въехал Волчья Тропа.

— Отряд вернулся из набега, — сказала Надуа.

— Что-то они рановато, — сказала Имя Звезды. — Думаешь, что-нибудь случилось?

Они поспешили закончить работу.

Тело Собаки они нашли, вернувшись в лагерь утром после отъезда торговцев. Белые заглянули в типи Надуа, и Собака напала на них. Соседские дети сказали, что она вцепилась одному из мужчин в ногу, и тот пнул ее что есть силы по голове.

Куана и Черепаха, дочь Имени Звезды, вышли из-за типи. Черепаха сжимала в ладони букетик увядших цветов. Куана нес в сложенных чашкой ладонях горсть дикого винограда. Взрослые молча наблюдали, как они осторожно оставили традиционное подношение на могилке.

Женщины знали, что следующий визит Волчья Тропа нанесет им, поэтому ждали его снаружи типи. Когда Волчья Тропа подошел к ним, Копье уже ехал по лагерю, объявляя, что никто из воинов не погиб в бою и что захвачены сотни лошадей.

— Мы не ждали вас так рано, Волчья Тропа. Что случилось?

— Твой брат, Надуа…

— Что с ним? Он ранен?

— Нет. У него болезнь белых. Ка-ле-ра. Он просил бросить его. Мы не хотели. Маленькая Ручка осталась вместе с ним. Мы дали им еду. Возможно, он поправится, Надуа. — В голосе Волчьей Тропы звучали нотки мольбы. — Он был мне другом. Я любил его как брата. Не хотел его оставлять. Мое сердце все еще с ним. И с его женщиной.

— Я знаю, Волчья Тропа. Я тебя не виню.

«Мы должны оставить их!» — вспомнила она слова, сказанные Знахарке. Она вспомнила, как помогала ей собирать вещи, когда ее подруга Сова сгорала от лихорадки.

— Ты ничего не мог сделать, — громко сказала она. — И он еще может поправиться. Медвежонок говорил, что некоторые выживают.

Надуа рассеянно положила ладонь на взъерошенные волосы Куаны и отвела его в типи. Неужели на этот раз Медвежонок пропал навсегда?

Набег увенчался успехом, хотя и пришлось прервать его раньше срока. Но мысли о Медвежонке, умирающем где-то в холодных горах Северной Мексики, не оставляли ее. Она пыталась об этом не думать, хотя от желания разреветься щипало в носу и жгло в глазах. Странник вернулся и привел семьсот лошадей. Он не потерял ни одного воина в бою. Возможно, он вообще не потерял ни одного воина. Возможно, Медвежонок еще жив.

Где-то там, за деревней, Странник раскрашивал Мрака и себя, готовясь к триумфальному возвращению в деревню. Надуа чувствовала, как колотится ее сердце. Если бы ей не надо было одевать обоих детей, она вскочила бы на лошадь без седла и поскакала навстречу мужу. Трясущимися руками она помогала Куане одеваться. Встав перед ним на колени, она похлопала его по лодыжке. Его стопы утопали в брошенной на землю толстой медвежьей шкуре. Подняв ногу, он дал матери натянуть на нее новые леггины, которые она ему сшила. Леггины были выкрашены красным и украшены бахромой с металлическими колокольчиками, к каждому из которых был подвязан пучок конского волоса. Пока Надуа натягивала леггины, мальчик держал равновесие, положив ладонь на ее голову. Потом он натянул охотничью рубашку, ворот которой был украшен рядами поблескивавших белых оленьих зубов. Мать заставила его надеть парадные, расшитые бисером мокасины.

— Они тесные! — заупрямился мальчик.

— Ты просто их редко надеваешь. Они разносятся.

«Как раз к тому времени, когда ты из них вырастешь», — подумала она.

Мальчик морщился, пока мать расчесывала ему волосы и переплетала косы, потом он поправил маленький колчан из беличьей шкурки, висевший за спиной, и взял в руки игрушечный лук.

— Пойду покажу новый наряд Хромой Лошади и Волчьей Тропе, — сказал он, немного покрасовавшись перед матерью.

— Только не изваляйся в грязи, сероглазый! А если увидишь Найденыша, скажи, чтобы поспешил переодеться. Потом возвращайся — поедем навстречу отцу!

Ничего не ответив, Куана выбежал на освещенную ярким солнцем улицу.

Надуа раздумывала, что ей надеть. Она вынимала из чехлов одно платье за другим, пока ими не оказалась завалена вся кровать. Наконец она взяла в руки одно из них — сшитое по последней моде: с блузой и юбкой, скрепленными на талии швом, который был укрыт бахромой и расшитыми бисером накладками. Надуа совсем недавно закончила работу, и Странник этого платья еще не видел. Но она положила его на место — лучше надеть какое-нибудь знакомое платье, которое ему точно нравится.

Она выбрала наряд из более старых. Пончо было кремовожелтого цвета с воротом, расшитым красновато-коричневым узором и украшенным густой бахромой. Спереди и сзади свисали накладки в форме языков. Передняя была расшита бисером, а на задней были нанесены темно-синей краской горизонтальные полосы — по одной на каждый знак отличия Странника. Вдоль бахромы на длинных кожаных ремешках висели гроздья синих и белых бусин. Красные и белые бусины, вместе с обычными гроздьями маленьких колокольчиков, были разбросаны вдоль длинной бахромы по краю рукавов.

Она надела обтягивающие нарядные леггины и зашнуровала их крест-накрест, подвязав у колена. Отряхнув пыль с пяток, она сунула ноги в высокие мягкие мокасины. Они были бледно-желтого цвета с зелеными полосками спереди и шнуровались через отверстия по бокам. Голенища мокасин заканчивались широкими отворотами, украшенными длинной бахромой. Глядя на себя в зеркало, она стала раскрашивать лицо. Окунув пальцы сначала в медвежий жир, а потом в желтую краску, она провела полосу от носа к уху. Добавив под ней еще одну, Надуа повторила рисунок на другой стороне лица. Потом вытерла палец и нанесла на подбородок три красные линии, расходившиеся веером ото рта. Когда вернется Куана, она раскрасит лицо и ему. Но делать это заранее было бесполезно — все равно размажет.

Она надела на шею ленту из меха выдры с густым хвостом, свисавшим на спине, и полированной круглой раковиной спереди. Раковина была точь-в-точь как та, которую Орел использовал в качестве ставки в игре во время похода за медом четырнадцать лет тому назад. Она украсила сильные тонкие запястья несколькими мексиканскими серебряными браслетами и расчесала волосы. Едва она закончила вплетать в косы ленты из выдрового меха, как проснулся и захныкал Пекан. Она разжевала немного пеммикана и накормила им ребенка.

После этого Надуа вышла наружу, чтобы украсить лошадей. Наконец, когда все было готово, они поехали вместе навстречу воинам. Остальные жители деревни двинулись за ними, не переставая бить в барабаны, кричать и петь песни.

Странник наблюдал за их приближением. На крупе Мрака трепетал край подшитой красной тканью шкуры кугуара. Надуа сидела, выпрямившись в полный рост, и тонкое замшевое платье обтягивало ее крепкое подвижное тело. В колыбельке, подвешенной у седла, ехал малыш Пекан. Куана, нахмурив раскрашенное лицо, сидел на своем пузатеньком низкорослом коньке с провисшей спиной, словно миниатюрный воин. Он подрос за те пару месяцев, пока Странник его не видел. Да и Найденыш тоже. Странник понял, что скоро надо будет готовить его к поискам видения.

Взглянув на Надуа, он вдруг захотел на время стать самым молодым и неприметным погонщиком в отряде, чтобы незаметно для всех улизнуть вместе со своей возлюбленной. Он хотел отвести ее в какое-нибудь укромное местечко и заниматься с ней любовью всю ночь. Но он не был погонщиком. Он был военным вождем, вернувшимся с добычей и лошадьми. И с вестью о том, что он бросил любимого брата своей златовласой жены. Ему придется самому рассказать ей о произошедшим, но оказаться с ней наедине получится нескоро.

Его ждали на празднествах и танцах в честь удачного набега. В течение нескольких дней будут приходить гости, чтобы поздравить его и получить в ответ подарки. Он раздаст большую часть своей добычи, показав тем самым презрение к материальному благополучию и одновременно продемонстрировав уверенность в том, что он сможет добыть еще.

И ему тоже будут нести подарки. Семейства станут просить его дать имена детям. Воины будут искать совета. Мальчишки захотят обсудить правила поведения в поездке за видением. Или станут просить его нарисовать священные знаки на щитах, когда они вернутся из этих поездок. От него ожидали участия во всех советах и в переговорах с другими племенами и союзными народами. Но на иное Странник и не согласился бы. Ответственность давала ему силы. Но именно сейчас он хотел хотя бы на несколько мгновений сбросить ее груз, подарить жене привезенный с собой тончайший белый шарф, рассказать о брате. Больше всего ему хотелось снова почувствовать рядом ее нагое тело, заниматься с ней любовью до полного изнеможения, а потом лежать рядом, пока ее тепло снова не возбудит его. Она почти поравнялась с ним, и он приветственно поднял щит и копье. Надуа, Куана и Найденыш салютовали в ответ луками.

Большая часть жителей деревни уже давно спала, когда члены совета один за другим вышли из типи. Странник по дороге домой зашел на реку помыться. Одетый только в набедренную повязку и мокасины, он шел по тихому лагерю, неся пропотевшую рубашку и запыленные леггины в руке. Проходя мимо каждого типи, он прислушивался. Привычку к бдительности было трудно побороть. Он чувствовал свою ответственность за каждую семью, и то, что он слышал, заставляло его улыбаться — жены хорошо принимали вернувшихся воинов.

Когда он добрался до собственного типи, с таким знакомым рисунком солнца на покрышке, его собственная семья уже давно спала. Куана и Пекан лежали, свернувшись калачиками по другую сторону занавеса из бизоньей шкуры. Во сне они скинули с себя одеяла, и отец укутал их снова, а потом долго смотрел на них при свете тлеющих углей. Он видел, как они спокойно дышат, как трепещут во сне их длинные ресницы. Куана уже вымахал выше других мальчишек своего возраста, и из-за длинных ног стал напоминать жеребенка.

В полумраке Странник выскользнул из набедренной повязки и мокасин и повесил одежду на веревку, натянутую между шестами типи. Он наслаждался ощущением от прикосновения шкур, расстеленных на полу, которые щекотали его усталые ноги. Он чувствовал себя чистым, усталым и, в каком-то смысле, разочарованным. Жаль, что скорбь нельзя смыть так же просто, как пот и пыль. Всю дорогу до Мексики и обратно он наблюдал, какое опустошение оставила новая эпидемия болезни белых. Возможно, что и брата Надуа она тоже уже убила.

Он сел на постель, скрестив ноги. Надуа тоже лежала без одеяла — ранним летом ночи стояли теплые. Странник нежно провел рукой по гладкому телу, ощущая ладонью его знакомые изгибы. Она вздохнула и повернулась, чтобы он мог коснуться ее груди. Он хотел заговорить, но она его опередила:

— Волчья Тропа рассказал мне о брате, любимый. — Она взяла в руки ладонь Странника, поцеловала ее и прижала к щеке. — Знаю, что ты ничего не мог сделать.

— На юге все так плохо, как он и говорил.

— Я хочу съездить за его костями. И за костями Маленькой Ручки, если она умерла вместе с ним.

— Поедем вместе. Дождемся весны — дадим им шанс вернуться. А потом поедем их искать. — Странник устало прилег, но почувствовал на подушке что-то твердое.

— Это Найденыш сделал для тебя, — сказала Надуа. — Он очень старался успеть, пока тебя не было. Он считает тебя братом волка и родичем медведя.

На подушке лежал кнут искусной работы. Двухфутовый хлыст из сыромятной кожи был сложен вдвое петлей и вставлен в отверстие, просверленное вертикально в полированной костяной рукоятке. На месте кожаную ленту удерживала туго забитая в боковое отверстие костяная пробка. Рукоятка была украшена изящной резьбой с изображением волка и расшитым бисером ремешком для ношения на руке. Еще одно небольшое отверстие было проделано на конце рукоятки, возле ремешка, его украшали пучок птичьего пуха и воронье перо, подвешенное на плетеном шнуре из конского волоса.

— Бисером за него расшивала я, но остальное он сделал сам.

— Он хорошо справился.

— Скажем ему об этом. Куана тоже приготовил для тебя подарок, хотя его куда больше интересуют подарки, которые могут достаться ему.

— Я тебе тоже привез подарок, золотая моя.

Она повернулась и обвила его руками, ощущая ладонями каждую линию его гладкого и стройного тела.

— Ты не мог привезти мне лучшего подарка, — пробормотала она. — С возвращением, мой путник.

— Ты всегда была со мной. В моих мыслях.

Она коснулась ладонями его красивого серьезного лица. В тусклом свете исходящих от гаснущих углей и заглядывавших в дымовое отверстие звезд она пристально всматривалась в него, не в силах выразить свою любовь словами.

Большую часть времени Странник проводил на пастбище, занимаясь с Вороном, жеребенком Ветра и Мрака. Конь уже был обучен не хуже обычной охотничьей лошади, но Страннику этого было мало. Он учил Ворона подавать сигналы ушами, помахивая ими, если вблизи находится бизон, или наклоняя вперед, если приближается человек. Внешне Ворон был точной копией Мрака, но характеры у них были разные. Жеребенок всегда хотел угодить хозяину, тогда как у Мрака подход к обучению был более деловой, как будто он понимал, что хорошая работа со Странником нужна ему для собственной пользы.

Куана был на пастбище вместе с отцом, но скоро ему наскучило наблюдать за обучением Ворона, и он отправился практиковаться в стрельбе из лука на дальность.

— Сероглазый! — Куана тут же бросился бежать на зов отца. — Садись на лошадь и покажи, как ты ездишь!

Мальчик чуть отступил назад, разбежался, прижав локти к бокам и изо всех сил отталкиваясь ногами. В последний момент он подпрыгнул и ухватился за петлю, вплетенную в длинную черную гриву Ворона. Одновременно он поймал ногами стремена и вскочил на спину коня. Он уселся поудобнее и посмотрел сверху вниз, ожидая дальнейших команд отца. Но в этот момент Странник щелкнул языком, и Ворон сорвался с места галопом. Куана качнулся назад и едва не скатился на землю, но удержался, отчаянно вцепившись в гриву. Он подпрыгивал в седле и скользил то в одну сторону, то в другую, пока не сумел поставить колени правильно, крепко стиснуть ими бока коня и остановить его. После этого мальчик недовольно посмотрел на отца:

— Это было подло!

— Радуйся, что это случилось здесь, а не перед твоими приятелями. Уж они-то тебе этого точно никогда бы не забыли и стали бы напоминать всякий раз, когда вы, уже состарившись, собирались бы покурить, — улыбнулся в ответ Странник. — Что ты усвоил?

— Внимательно следить за лошадью.

Они вдвоем отправились к реке, где обтерли Ворона пучками травы, пока тот пил. Куана ухаживал за ногами коня, потому что выше ему пока было не дотянуться.

— Когда мы здесь закончим, ты покажешь мне, как стрелять? — спросил он. — Хромая Лошадь обещал, но сказал, что лучше тебя никто не стреляет.

— Пока я привязываю Ворона, найди несколько бизоньих лепешек.

Куана стремглав бросился в кусты у реки и насобирал там целую охапку больших высохших дисков.

— Теперь поставь одну лепешку возле ствола вон того тополя и иди сюда.

Мальчик выполнил указание. Он понимал, что нужно пользоваться каждой минутой, которую можно провести с отцом.

— Покажи мне свой лук, сынок.

Странник поднял его, прикидывая длину. Лук уже не доставал мальчику до пояса.

— Ты быстро растешь. Пора делать новый. Или я этим займусь, или Хромая Лошадь. Покажи, как ты кладешь стрелу и натягиваешь тетиву. Привыкай держать стрелы в левой руке наконечником вниз. Тогда ты не порежешься случайно, потянувшись в спешке за стрелой.

Странник встал на колено, чтобы лучше видеть. Он обхватил сына руками, помогая ему встать в правильную стойку.

— Когда натягиваешь лук, держи тетиву, а не стрелу. Для того мы и делаем надрез на древке, чтобы стрела плотно сидела на тетиве. Не надо зажимать ее пальцами. Древко стрелы должно свободно лежать между указательным и средним пальцами, а большим пальцем придерживай конец стрелы, чтобы не дрожала:

Ребенок сосредоточенно натягивал лук, щурясь и от напряжения чуть высунув ЯЗЫК;

— Расслабься, сероглазый. Действуй обеими руками. Левая толкает, правая тянет. Левый указательный палец должен слегка придерживать другой конец древка там, где оно пересекает лук. Нужно, не глядя на стрелу, научиться чувствовать, что древко находится посередине тетивы. Натягивай лук быстро и плавно, одним движением. Не трать время на прицеливание, иначе не справишься. Стреляй сначала на дальность — увеличивай силу выстрела. Точность придет сама. Наложил, поднял, натянул, выпустил. Попробуй.

Первая стрела ушла далеко в сторону.

— Ты в последний момент задержался. Не раздумывай. У тебя должно получаться так же легко, как махнуть рукой друзьям. Или украсть кусок мяса из котелка.

Куана попытался еще раз.

— Я почти попал!

— «Почти» — мало. «Почти» в котелок не положишь. — Странник взял собственные лук и колчан. Его стрела оказалась в воздухе и по дуге понеслась к цели еще до того, как Куана сумел положить свою стрелу на тетиву. Стрела отца ударила в центр лепешки, разбив ее, и Куане пришлось бежать, чтобы заменить мишень.

Весь день они упражнялись в стрельбе. Ближе к вечеру Странник начал катать лепешки, чтобы Куана учился стрелять по движущейся цели.

Пока мальчик практиковался, Странник понемногу делился с ним премудростями:

— Если стрелы отсырели, целься выше. Мокрые стрелы летят не так далеко. А еще лучше — просто старайся держать их сухими. От влажности слабеют жилы, которыми примотаны перья. Я люблю, когда перья закреплены только по концам. Мне кажется, что так стрела лучше летит. Но Хромая Лошадь с этим не согласен. Попробуй так и эдак и решай сам. Стрелы очень важны. Стрелять можно из любого лука. Но никогда не соглашайся на стрелы с неидеальным балансом. Или неправильной длины. Нужную длину узнать очень просто. Приложи стрелу к руке: ее длина должна быть равна расстоянию от локтя до кончиков пальцев.

Наконец солнце почти скрылось за горизонтом и прохладные тени поползли по равнине, охлаждая их вспотевшие тела.

— Пора домой, — сказал Странник. — Стой на месте, я тебя подберу.

Он отвязал Ворона и отъехал на сотню футов. Развернув коня, он галопом понесся к ребенку, стоявшему неподвижно у него на пути. Хотя казалось, что копыта коня вот-вот сомнут и затопчут его, Куана даже не шелохнулся. Он смотрел на отца спокойными глазами цвета грозовых облаков, чуть напрягшись, чтобы тому было легче его подхватить. Ворон пронесся так близко, что, останься Куана на месте, его длинная набедренная повязка затрепетала бы на ветру. Но Странник уже нагнулся и забросил сына на спину коня.

Куана обхватил отца за пояс, и они понеслись к деревне. Нокони, как обычно, встали лагерем на самом высоком холме в этой части Пиз-Ривер. Когда они подъехали к крайним типи, Куана вцепился в плечи отца и привстал на корточки. Твердо поставив ноги, он медленно встал, упираясь коленями в спину Странника.

— Мама! Мама! Гляди!

Надуа смотрела, как они носятся по лагерю, распугивая детей и собак. Потом она нагнулась, чтобы поднять Пекана, ухватившегося за обрывок кожи. В другой конец обрывка вцепился его любимый щенок, и они, рыча друг на друга, тащили его каждый в свою сторону. Надуа прижала Пекана к бедру, когда Ворон внезапно остановился прямо перед ней и встал на дыбы. Щенок, поджав хвост, взвизгнул и убежал за типи. Но, как и Куана, Надуа даже не шелохнулась, хотя поднятая копытами пыль осела на ее мокасинах.

Не успел Ворон остановиться, как Куана прыгнул к матери, вытянув руки и высоким детским голосом издав воинственный клич. Надуа рассмеялась и отскочила в сторону, сильнее прижав к себе Пекана. Куана мягко приземлился на корточки и перекувырнулся через голову. Вскочив на ноги, он начал торопливо рассказывать матери, как провел день.

Пришел Найденыш с охапкой травы для Ворона и Мрака, который уже стоял на привязи возле типи. Из своего типи вышли Имя Звезды и Глубокая Вода со своей дочкой Черепахой. За ними показался Волчья Тропа. Пока они шли ужинать, громче всех говорил Куана.

Когда с едой было покончено и мужчины расселись поговорить и покурить, Надуа и Имя Звезды удалились из типи и остановились подышать свежим воздухом. У самого горизонта на западе последние лавандовые отсветы заката уступали место темно-фиолетовому с золотой россыпью ночному небу. Насекомые, которых в конце лета было великое множество, завели свой ночной концерт, а от подножья холмов доносились голоса тысяч луговых собачек, готовившихся уйти на ночь в свои норы. Прохладный ветер нежно ласкал лица сестер. Где-то вдалеке юноша играл на самодельной флейте для своей возлюбленной вечернюю серенаду. Звуки флейты разносился по всему лагерю.

Вокруг взимались огромные волны бескрайней равнины, напоминавшей океан. Казалось, на таких просторах команчи должны были ощущать собственную ничтожность. Но сознание того, что они способны выжить где угодно, наоборот, придавало им уверенности. Первозданная красота этих мест заставляла их с еще большим упрямством отстаивать свое право странствовать там, где им вздумается. Это был их дом, который они любили во всех его проявлениях.

Надуа и Имя Звезды долго стояли молча, и только когда последние отблески солнца погасли и в небе заблестели звезды, женщины вернулись в освещенное мягким светом типи.

Странник сидел в типи совета Пахаюки и осматривался по сторонам. Ему вдруг показалось, что он вернулся на десять лет назад, в тысяча восемьсот сороковой год. Этот совет напомнил ему о том, как они собрались после резни в Доме Совета в Сан-Антонио, когда техасцы перебили большую часть вождей пенатека. Даже Бизонья Моча был здесь — как всегда, упрямый и непреклонный. Большинство лиц, которые он увидел в совете десять лет назад, были ему не знакомы. Многих из присутствовавших сегодня он тоже не знал.

Когда Надуа и Странник со своим боевым отрядом шли на юг, в сторону Мексики, они наткнулись на племя Пахаюки у верховий Колорадо, в местах, где те охотились издревле. Эпидемия холеры отступила, и племя Ос казалось таким же большим и благополучным, как и прежде. Но Странник понимал, что впечатление обманчиво. Он почувствовал перемены еще до того, как Пахаюка заговорил о них.

Он почти не изменился. Он был слишком толст, чтобы на лице появились морщины, и слишком невозмутим, чтобы на нем отразились все перенесенные ужасы. Глубокая Вода упомянул о многочисленности племени, и теперь Пахаюка рассказывал, почему так вышло:

— Многие из них бежали от болезни белых. От той, которую называют ка-ле-ра. Нас она тоже поразила, и многие из Ос умерли. Но их было не так много, как в других племенах. Долгие месяцы выжившие собирались вокруг нас. Они ставили типи на краю лагеря, пока нас не стало столько же, сколько и в былые дни. Но сейчас все по-другому. Эти люди потеряли часть своих семей. Они потеряли вождей. Потеряли веру в то, что старая магия может их спасти. Рвота, понос или лихорадка наводят на них панику, даже если речь идет о тех, кого они любят. А белые торговцы привозят все больше виски. Многие воины уже жить без него не могут. Но сейчас техасские вожди слабы. Не чета. Ла-мару и тому рейнджеру, Эль-Дьябло. Их великий совет в Осетине посылает людей со сладкими речами и подарками. Они ждут, что мы возьмем палку для письма и отдадим им землю Народа, будто это лошади или бизоньи шкуры. Они требуют, чтобы я вместе с другими вождями говорил от имени всего Народа. Мы снова и снова объясняем им, почему не можем этого сделать. Но белые глупы. Они слышат только то, что хотят слышать. И не держат обещаний. Поэтому мы продолжаем нападать. И они снова едут к нам с дарами, чтобы остановить нападения.

Когда он закончил свою речь, Бизонья Моча принял трубку и заговорил:

— Соединенные Штаты заключили договор с Техасом. Они говорят, что теперь они — одно племя. Но я так не думаю. Соединенные Штаты присылают таббай-бо, солдат, но они совсем не похожи на техасцев. Таббай-бо — пешие солдаты. Или пешие солдаты на конях. У них яркая, красивая одежда — красная, синяя, оранжевая. Но они не умеют сражаться. И не умеют ездить верхом. У них старые ружья, которые стреляют неточно и недалеко. Нужно только держаться за пределами досягаемости и дразнить их. Они не охотятся на нас, как техасцы, и не нападают на наши деревни. Лучше уж я буду драться с шайенами, апачами или осейджами. Драться с таббай-бо — все равно что с детьми. — Бизонья Моча повернулся к Страннику. — Мы рады видеть наших братьев-нокони. Что вы собираетесь делать? Если вы идете в набег на Мексику, многие наши молодые воины захотят пойти с вами.

— Мы идем в Мексику за добычей и на поиски костей Эха Волчьего Воя, сына Наконечника и брата моей жены. Он там заболел ка-ле-рой, и мы не знаем, жив он или нет. Мы хотим выяснить, что с ним. По пути туда и обратно будем нападать на техасские поселения. Мы с радостью возьмем с собой и ваших воинов. Действовать станем как в прошлом году — разделимся на небольшие отряды, будем нападать на техасцев, забирать и убивать все, что сможем, и скрываться.

Отряд Странника покинул лагерь Ос, увеличившись в численности: к ним присоединились двадцать пять воинов, некоторые — с женами и детьми.

— Теперь Куане будет с кем играть, — сказала Надуа, когда они выехали во главу колонны. — Жаль, мы не взяли с собой Пекана. Знахарка и Разбирающая Дом хотели его повидать.

— Ему лучше дома, с Именем Звезды и Изнашивающей Мокасины. Если только Изнашивающая Мокасины вконец его не избалует. Ты достаточно времени провела с семьей, золотая моя?

— Времени с ними никогда не бывает достаточно. Но я была рада видеть их и знать, что они в безопасности.

— Ты переживала за них, верно?

— Да. И дело даже не в этой болезни белых. Я волновалась за Знахарку.

— Мне показалось, что она нисколько не изменилась, — сказал Странник.

— Она никогда не меняется. И, как обычно, настаивает, что все может делать сама. Но она уже очень стара.

К ним присоединились Найденыш и Куана. Куана колотил пятками по бокам своей старой клячи в тщетной попытке заставить ее идти галопом, как боевого скакуна.

— Найденыш, ты сегодня спал? — спросила Надуа. — У тебя усталый вид.

— Все хорошо. Только горло немного болит. Странник, а когда мы начнем нападать на техасцев?

— Скоро. А что, не терпится?

— Конечно! Я уже получил видение. Я теперь взрослый. Пора начинать собирать собственный табун.

— Я поеду с Найденышем, — громко заявил Куана.

— Тебе рано, сероглазый, — ответил Странник.

— Я тоже хочу! — В глазах цвета грозовой тучи выступили слезы, готовые пролиться дождем по его щекам. — Я тоже буду собирать табун!

— Потерпи. Рано еще.

Куана хмуро посмотрел на отца. Странник ответил ему мягким взглядом, каким смотрит койот на деревенскую собаку, с которой сошелся слишком близко, и ребенок опустил голову.

— Куана, ты позаботишься о тех лошадях, что я угоню в этом набеге? — спросил Найденыш. — Если да, то я отдам тебе одну из них.

— Хорошо! — Лицо мальчика просветлело. — А я смогу выбрать любую, какую захочу?

— Сначала выберу я, братишка, а потом — ты.

Они поехали дальше, и Куана болтал о лошадях так, будто в свои шесть лет уже знал о них все.

Когда Странник вернулся во главе своего небольшого отряда, рядом с ним на почетном месте ехал Найденыш. С его копья свисал свежий светловолосый скальп. Нокони и их союзники танцевали до глубокой ночи, отмечая первый подвиг Найденыша.

Странник и Надуа вместе с другими кидали подарки к его ногам, пока он отплясывал в центре круга. Некоторые бросали на площадку для танцев палочки — по одной за каждого коня, которого они дадут новому воину. Любой мог выхватить подарки из круга и оставить себе, но так поступали немногие. Это считалось унизительным.

Наконец, уже за полночь, Надуа отправилась спать вместе со своей семьей в шалаш из ветвей. Прошло не больше часа, как она проснулась от голоса Найденыша.

— Надуа, мама… — шептал он из соседнего шалаша.

— Да, Найденыш… — тихо ответила она, затем встала и надела мокасины.

Укутавшись от холода в одеяло, она подошла к его постели.

— Мне плохо…

Во взгляде его больших темных глаз чувствовалась боль, а длинные вьющиеся черные волосы облепили потный лоб. Лицо его осунулось. Надуа приложила ладонь к его щеке.

— Тебя рвало? Понос был?

— Нет. Горло болит. Я с трудом могу глотать. — Казалось, даже говорить ему было трудно.

— Я заметила, что ты сегодня ничего не ел.

— Я не ел уже два дня. Глотать больно.

— Сейчас схожу за снадобьями.

Она вернулась с мешочком и развела костер, чтобы осветить шалаш и согреться. Сидя у огня, она рылась в снадобьях, пока не отыскала молотые ягоды паслена. Они оказывали легкое наркотическое действие, и она часто пользовалась ими, чтобы унять боль в горле или зубную боль.

— Съешь их, Найденыш. Утром дам еще.

Юноша попытался проглотить, но поперхнулся:

— Не могу…

Надуа смешала их с жиром, чтобы они легче прошли в горло, и протянула ему:

— Ты должен.

Он попробовал и на этот раз смог проглотить несколько ягод. Надуа раскидала ногой в стороны камни побольше и легла, не снимая с себя одеяло.

— Я останусь с тобой. Позови, если понадоблюсь.

Первые лучи солнца едва осветили восток, когда Надуа проснулась от того, что кто-то тряхнул ее за плечо. Она села и увидела посеревшее лицо Найденыша. Он тяжело и прерывисто дышал, и у нее на глазах лицо его сначала покраснело, а потом стало пурпурным от удушья. Она принялась лихорадочно рыться в мешочке и вытащила полый стержень от птичьего пера. Встав на колени у постели юноши, она скомандовала:

— Открой рот!

— Что случилось, золотая моя? — подошел к ней Странник.

— Он не может дышать. Что-то его душит…

Найденыш вздрогнул, когда Надуа протолкнула ему в горло конец стержня мимо преграды, перекрывавшей горло. Он закрыл глаза от боли, но лицо оставалось невозмутимым.

— Подавился куском мяса?

— Он не ел почти два дня.

Найденыш лежал на спине, по-прежнему закрыв глаза, и его тощая грудь вздымалась и опадала. Он втягивал прохладный воздух короткими вдохами через трубку прямо в легкие.

— Странник, раздуй огонь и подогрей бульон от вчерашнего мяса. Я не хочу его здесь оставлять.

Странник повиновался. Он никогда не сомневался в способностях своей жены к врачеванию. Спустя несколько минут он принес в большом изогнутом роговом черпаке дымящийся бульон. Надуа набрала немного бульона в рот и наклонилась над Найденышем. Прижав губы к его губам, она с силой дунула, отправляя бульон через трубочку в его горло. Большая часть стекла по подбородку и щекам больного, но часть все же попала внутрь. Надуа настойчива повторяла операцию, пока не закончился бульон.

— Как думаешь, что это, золотая моя?

— Не знаю. Открой рот как можно шире, Найденыш, — велела она и заглянула, повернув его голову так, чтобы лучи утреннего солнца лучше осветили рот. — Там все опухло, а глотка покрыта толстой белой пленкой. На вид она сухая и твердая, а вокруг все покраснело и воспалилось. Странник, я раньше такого не видела.

— Сможешь ему помочь?

— Не знаю. Позови Стареющего.

Стареющий был с ними с тех пор, как они покинули земли Ос. Он уже был совсем стар и почти полностью лыс, если не считать нескольких длинных белоснежных волосков, торчавших то тут, то там на морщинистом черепе и напоминавших размятые и выбеленные волокна агавы, из которых вьют веревки. Присоединяясь к отряду, оружия он с собой не взял. Судя по всему, лошади его тоже не интересовали. Надуа спросила, зачем он пошел с ними. В ответ он ткнул в нее дрожащим иссохшим пальцем, похожим на куриную кость, и затем описал им вокруг себя широкую дугу.

— Хочу перед смертью повидать старые охотничьи земли, дочка.

Каждый день он упрямо ехал с отрядом. Ехал один, верхом на старом сером коне с провислой спиной, таком же костлявом и унылом, как и его всадник. Стареющий всю дорогу бормотал себе что-то под нос, показывая на каждый холм и овраг, на каждую речку и скалу. Казалось, он учил отряд молодых воинов в первом походе, знакомя их с местностью, по которой они шли.

Странник описал болезнь Найденыша, и Стареющий оставил свой бубен и орлиные перья. Быстро перебирая кривыми ногами, он подошел, все еще бормоча себе под нос:

— Хоть какая-то польза от шайенов.

Из складок мешковатой набедренной повязки он вытащил мешочек для амулетов.

— Что ты сказал, Стареющий? — С возрастом Надуа стала больше уважать умения Стареющего как лекаря и понимать, почему даже Знахарка обращалась к нему, когда не в силах была сама вылечить больного.

— Я сказал, что есть и от шайенов какая-то польза, — продолжал бормотать он, занимаясь больным, и Надуа наклонилась поближе, чтобы лучше видеть и слышать. — Еще тогда, после стычки в Доме Совета в Саи-Антонио… Десять лет назад это было. Когда мы вели переюворы с шайенами. Помнишь, Странник, мы им еще отдали лошадей? Очень много лошадей. Помнишь, как мы отдали огромный табун этим никчемным шайенам, Странник? Или ты тогда еще не родился?

— Я уже родился. Я слышал об этом, Стареющий.

— Тогда я познакомился с одним их шаманом. Очень сильным шаманом. Он меня этому и научил…

С помощью тонкой стальной иглы Стареющий пытался нанизать колючки на кусок жилы. Наконец, сдавшись, он сунул все в руки Надуа — его собственные слишком сильно дрожали, да и зрение было недостаточно острым для такой работы.

— Вот, дочка. Все равно это женская работа. Урод… — вернулся Стареющий к рассказу о шайене. — Тот шайен был самым уродливым человеком, какого я только встречал. Но сильным. Он спас жизнь Крючконосому, тому белому торговцу с Канейдиен. Нам об этом сам Крючконосый и рассказал, когда Осы ходили туда несколько лет назад. А Крючконосый — единственный белый на моей памяти, кто никогда не врал.

Надуа закончила нанизывать колючки, и Стареющий смазал их бизоньим мозгом. Держа жилу двумя пальцами, он аккуратно нанес массу вокруг колючек.

— Сядь, мальчик…

Надуа помогла Найденышу сесть и поддерживала его, внимательно наблюдая за процедурой. Тонкой палочкой, покрытой зарубками, Стареющий затолкал колючки прямо в распухшее горло Найденыша. Надуа и Странник изо всех сил держали задыхавшегося и вырывавшегося юношу. Стареющий посмотрел тому в рот, не переставая бормотать и напевать. Он потянул жилу обратно осторожным движением, будто удил рыбу. Когда колючки показались изо рта Найденыша, они были облеплены голубовато-белой пленкой, сухой и твердой, как древесная кора.

— Лучше?

— Да.

Найденыш повалился на постель и принялся судорожно втягивать воздух.

— Я снова могу дышать, — прохрипел он.

— Да, шайены кое в чем разбираются. Не во всем, но кое в чем.

Стареющий принялся собирать свои вещи.

— Можно оставить мне это? — Найденыш указал на твердый комок дифтерийной пленки. В ней была сила. Она чуть не убила его. Он осторожно взял комок и отложил его в сторону. Потом, когда ему станет лучше, он уберет ее в свой мешочек для амулетов.

Он подергал шамана за набедренную повязку, чтобы привлечь его внимание. Говорил он жестами, чтобы поберечь горло:

— Во время набега я угнал коней. Можешь взять себе любых.

— Не стану. На что они мне? У меня есть мой старый боевой конь, Молния. — Старик кивнул в сторону клячи, щипавшей траву стертыми до самых корней желтыми зубами. — Это и так моя последняя поездка. Оставь лошадей себе, юноша. Ты молод. Тебе понадобятся лошади, чтобы выкупить жену. Женщины обходятся дорого и с каждым годом становятся все дороже. Когда я был молод, хорошую, работящую жену можно было получить за одну лошадь и несколько одеял.

Не переставая ворчать, Стареющий, переваливаясь на кривых ногах, отправился к источнику совершать утреннее омовение. Надуа слегка дотронулась до руки Найденыша, поправляя его одеяло. Тот улыбнулся ей, закрыл глаза и уснул. Пока он спал, Надуа соорудила для него волокушу.

Отряд продолжил путь по пустынным землям к северу от Рио-Гранде. В этом мире красок, видимо, еще не изобрели. Каменистые холмы были окрашены в нейтральные оттенки коричневого, желтого, бурого и охры. Глубокие овраги заросли непролазными запыленными кустарниками, пронизанными высокими пиками кактусов и кишащими длинными желтыми гремучниками. Это была враждебная и безжалостная земля, охраняемая сотнями миль шипастых агав, кактусов и мескитовых кустов, в кровь царапавших ноги.

На второй день они нашли место прошлогоднего лагеря в горах. Отряд поехал ставить лагерь в другом месте, а Странник, Волчья Тропа и Надуа принялись бродить среди упавших стоек для сушки мяса, кострищ и сваленных в кучи хрупких веток, нарубленных год назад. Они искали хоть какой-нибудь след Медвежонка. Но нашли только кости животных и пленных, убитых годом ранее. Большая часть костей была обглодана дочиста, и эти разбросанные повсюду останки невозможно было опознать. Они были белые и сухие, как сама окрестная земля.

— Странник! — крикнула Надуа, помахав ему рукой. — Они живы!

Они присели на корточки возле выложенной в форме клина груды камней. Каждый камень означал день пути, который им нужно было проехать. Острие клина указывало направление. Надуа подбирала камень за камнем, считая их, пока не увидела под одним из камней маленький кожаный мешочек. Осторожно развязав его, она вытряхнула на ладонь локон бледно-золотистых волос, скрутившихся в кольцо, словно тончайшая золотая нить, отрезанная от катушки. Посередине локон был перетянут обрезком жилы, привязывавшим к нему другой клочок волос — черных и кудрявых.

Надуа подняла ладонь, чтобы показать находку Страннику и Волчьей Тропе; и улыбнулась им. После этого, сложив волосы обратно в мешочек, она положила его в мешок побольше; висевший у нее на поясе рядом с расшитым бисером чехлом для шила.

Когда отряд разбился на мелкие группы, Надуа отправилась со Странником, Волчьей Тропой, Хромой Лошадью, Испанцем, Куаной и Найденышем, все еще слабым после болезни. Из-за Найденыша они выехали из лагеря последними. Обернувшись, Надуа увидела на вершине горной гряды, возвышавшейся над широкой долиной, одинокую фигуру. Стареющий сидел верхом на Молнии и озирал раскинувшиеся перед ним земли. Со своего места он мог видеть на семьдесят миль вглубь мексиканской территории.

Надуа помахала ему копьем Странника, которое везла! Но тот или не увидел ее, или не обратил внимания. Наверное, он вспоминал те времена, когда тысяча воинов со своими семьями шла этой тропой грабить одинокие мексиканские ранчо. А может быть, он вспоминал те почести и дары, которыми осыпали его трусливые испанцы, и тот страх, который внушали команчи, куда бы они ни направились.

Теперь на тропе за их спиной раскинулся грязный и уродливый форт белых — словно спящая у входа в типи собака, о которую спотыкаешься, когда выходишь ночью по нужде. Глядя на небольшие группы мужчин и женщин, рассыпавшиеся по обширной бурой долине у его ног, Стареющий с облегчением думал о том, что он уже стар и пришло его время умирать. Он сидел так весь день, наблюдая за переменчивыми тенями облаков на бледно-буром дне долины. Смотрел, как маленький одинокий койот бежит среди мескитовых кустов и кактусов. Он задирал голову вверх, когда по земле скользила тень парящего в вышине ястреба, и чувствовал дуновение ветра — спутника всей его жизни. Старик молча наблюдал, как закат окрашивает в яркие полупрозрачные цвета клубы ватных облаков, более прекрасных в бескрайнем небе, чем витражи какого-нибудь собора. А когда краски стали блекнуть, Стареющий развернул Молнию и отправился на место, которое примет его кости.

Поздней осенью тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года Бизонья Моча снова приехал в лагерь нокони. В этот раз с ним было десять семей.

— Что привело тебя к нам, Бизонья Моча? — спросил Странник. — Ты кочуешь словно гуси или бизоны — то на север, то на юг. Теперь опять подался на север.

— Хватит с меня пенатека! — Бизонья Моча спешился и развязал подпругу. — Пахаюка больше не команч. Он — белый с красной кожей.

Тяжелым шагом он вошел в гостевое типи, швырнул на пол свое седло и пристроил сверху седельные сумки. Пока его кроткая жена Красная Нога разгружала вьючных лошадей и разбирала вещи, Бизонья Моча сидел с мужчинами под навесом у типи Странника. Он сердито накинул на голову накидку из бизоньей шкуры и скрестил руки на подтянутых к подбородку коленях, не столько чтобы сдержать распиравший его гнев, сколько чтобы унять дрожь от холодного ноябрьского ветра.

— Ты голоден, Бизонья Моча? — спросила Надуа.

— Да.

Остальные сидели молча и ждали, пока гость сам расскажет, что происходит. Он съел мясо, принесенное Надуа, вынул трубку, раскурил ее, сложив ладони чашечкой, чтобы ветер не задул огонь, и с хмурым видом сделал несколько затяжек. Трубка его немного успокоила, и он перешел сразу к делу:

— Они хотят засунуть нас в загон, словно скот. Помнишь того таббай-бо, солдата, по имени Марси? Того, что прокладывал тропу пять лет назад и принес нам ка-ле-ру. Теперь они с этим агентом Нейборзом хотят, чтобы мы переехали на крошечный клочок земли, оставались там и больше не воевали с техасцами. Санако ответил им, что это техасцев нужно отправить в загон, потому что все неприятности только от них.

— Мы видели у Бразоса людей, которые крадут землю, измеряя ее палками, — сказал Хромая Лошадь. — Пахаюка же не согласится, верно?

— Он подумывает об этом. Осталось мало влиятельных вождей, способных ему противиться. Пахаюке нравятся дары, которые он получает за сладкие речи. И он уже старый. Ему уже за шестьдесят зим. Он такой толстый, что может запыхаться даже тогда, когда идет справить нужду. Скоро придется возить его на волокуше. Можешь себе представить вождя, который ведет воинов в бой, сидя в волокуше? — Бизонья Моча выбил пепел из трубки и раскурил ее снова. — Он может и согласиться, Странник. Дела идут плохо. Дичи мало. Осенняя охота была неудачная. Зима будет долгой и тяжелой.

— Я знаю. Мрак поглядывает на тополевую кору. Похоже, понимает, что ему придется есть ее зимой.

— Тропы и караваны белых нарушили кочевья стад и распугали дичь, — продолжал Бизонья Моча. — Они убивают бизонов и оставляют их гнить. Убивают все, что движется. А грохот их ружей распугивает тех, в кого они не попали.

Команчи для охоты по-прежнему предпочитали лук и стрелы. Ружья и порох они берегли для двуногих мишеней.

— За мной последуют и другие пенатека. Они хотят продолжать набеги.

— Мы с радостью примем их, — ответил Странник.

В деревянном доме Пахаюке было неловко. Дощатый пол выглядел странно и шевелился под ногами, обутыми в мокасины. Из-за скрипа вождю казалось, что он постоянно наступает на каких-то мелких зверюшек. Стульев подходящего ему размера в доме не было, до он все равно не стал бы садиться. Он стоял перед столом, отделявшим его от коменданта форта. Никакой трубки, никакого костра, никакого кружка мужчин, обсуждающих дела так, как их положено обсуждать. Люди постоянно входили и выходили, прерывая Пахаюку, что было невежливо и даже на грани унижения. Полковник Нейл говорил и слушал, не прекращая подписывать бумаги. Рядом стоял и переводил Джим Шоу.

В пыли у дверей полковника лежало тело, ожидавшее погребения. После долгих холодов быстро потеплело, и похороны нужно было провести как можно скорее. Пахаюка бодрствовал над телом всю ночь, сидя возле своего типи, общаясь с духами и размышляя. Саван, которым было окутано тело, чуть отсвечивал в бледном свете луны, и края его хлопали на ветру, словно призрак пытался порвать путы.

Пахаюка с четырьмястами пятьюдесятью соплеменниками встал лагерем возле форта, куда они пришли за продовольствием, которое обещал им агент. В их резервацию на одном из рукавов Бразоса продовольствие всегда доставляли с запозданием, но еще никогда задержка не была такой долгой. Теперь же тело, лежавшее за дверью, давало Пахаюке еще один повод для беспокойства — этот человек умер от оспы. Солдаты форта сразу же выстроились в очередь к лазарету за прививкой.

— Еду привезут, вождь. Реки вздулись из-за весенних паводков. Обозам трудно до нас добраться.

— Полковник, дети моего племени голодают. Они просят есть. Животы наших женщин пусты. Моим воинам приходится смотреть, как их любимые худеют с каждым днем. Бизонов в резервации нет. Мы хотим выйти за ее пределы на охоту. Подумайте, каково было бы вам смотреть, как голодает ваша семья…

— Я не могу вас выпустить, — ответил Нейл, а сам подумал: «Этому-то немного поголодать только на пользу. Да и его гороподобной женушке тоже не вредно». — Это для вашей же безопасности, Пахаюка. Правительство Соединенных Штатов постановило, что любые индейцы, найденные за пределами резервации, будут считаться враждебными, и с ними поступят соответствующим образом. Не я придумал этот закон. Я просто выполняю приказ.

Шоу пришлось немало попотеть, чтобы объяснить команчу, что такое приказ. Нейл принялся перебирать бумаги в надежде, что это заставит вождя уйти. Он был занятым человеком, а труп на пороге уже начал разлагаться — его запах проникал в открытое окно.

«И где черти носят эту похоронную команду? Гниющий труп и толпа угрюмых грязных индейцев на пороге. Черт! А ведь утро так славно начиналось…» — подумал он.

Пахаюке в голову не приходило умолять полковника. Он рассказал о своем деле со всем возможным красноречием, и в просьбе ему было отказано. Как будто мало было унижения в том, что ему приходится просить разрешения на охоту! Он не собирался ронять свое достоинство, вступая в споры. Но у него была еще одна просьба.

— Полковник…

Нейл сердито поднял голову.

— Мои люди могли заразиться белой болезнью. Вы можете дать «приказ» своему доктору поцарапать нас, чтобы не допустить болезни? — Пахаюка быстро уяснил не только понятие субординации, но и что такое профилактическая медицина.

— Нет. Вакцины едва хватит на солдат и офицерские семьи. Нам нечем привить четыре сотни индейцев. Шоу, скажи вождю, чтобы он увел своих людей к агентству и ждал там, пока прибудет продовольствие. Я больше ничего не могу для него сделать.

— Бритт! — рявкнул он в отрытую дверь. — Где шляется этот черномазый?!

В дверях показалась черная лоснящаяся физиономия ординарца.

— Куда запропастились эти чертовы пэдди с лопатами? У меня там труп уже завонял — пусть зароют поскорее.

— Слушаюсь, сэр! — и физиономия исчезла.

Пахаюка развернулся и вышел навстречу теплому опьяняющему мартовскому солнцу. Он крикнул Заслоняющей Солнце, Серебряной Капели и Ищущей Добра, чтобы они собирались в дорогу. Потом жестом подозвал к себе Ласку, окруженную кучкой солдат. Рядовым жены не полагались, и вокруг форта как грибы после дождя росли бордели или, как их называли, «свинофермы». Некоторым удавалось «лакомиться» втихаря, спрятав свою возлюбленную где-нибудь вдали от любопытных глаз. Особенно ценились женщины-чероки, считавшиеся признанными красавицами. Но на сотни миль вокруг не было женщины прекраснее, чем девятнадцатилетняя Ласка. И она прекрасно это знала. Белые стаями увивались вокруг нее, куда бы она ни приехала, и это была еще одна проблема для Пахаюки.

Униженный и разъяренный Пахаюка ввалился в свое типи, где разыскал среди пожитков водонепроницаемую сумку, в которой хранились благодарственные письма всевозможных белых вождей. Скрестив ноги, он уселся перед костром и, пока жены, дочери и внучки выносили пожитки и разбирали типи, скармливал все эти бумаги огню, одну за другой.

Пахаюка с Осами направился от форта в сторону агентства, чтобы солдаты не последовали за ним, но едва скрылись из виду здания команды лесорубов, команды водовозов и команды охотников, Пахаюка повернул на северо-запад к Пиз-Ривер, в земли нокони. Осы успели дойти до самого южного из притоков Пиз-Ривер, когда разразилась оспа. Как только над типи начали раздаваться вопли скорби, Ласка оседлала свою лошадь и отправилась одна на поиски Надуа и Имени Звезды. Болезнь пришла и в их семьи.

Надуа опоздала. Когда они с Именем Звезды, Волчьей Тропой и Лаской подъехали к знакомому типи Разбирающей Дом с большим желтым солнцем на покрышке, они увидели у входа Пахаюку с воздетыми руками. Его правая коса была отрезана, а лицо выкрашено в черный цвет. Он возносил молитвы о душах своей сестры Знахарки, племянника Рассвета и жены племянника Разбирающей Дом.

С криками и плачем Имя Звезды и Волчья Тропа бросились разыскивать свою мать. Черную Птицу болезнь пощадила, но лицо ее было покрыто оспинами. Она причитала, сидя в своем типи. В скорби она срезала верхние фаланги на среднем и безымянном пальцах левой руки. Клочья ее волос валялись вокруг нее на земле.

Словно в тумане стояла Надуа у входа в типи своей матери. Они не могли умереть! Только не Знахарка, не Разбирающая Дом и не всегда спокойный Рассвет! Только не все вместе! Ищущая Добра потянула Надуа за рукав, чтобы оттащить в сторону. Хоть Надуа и была на четыре фута выше, Ищущая Добра обратилась к ней, как в детстве:

— Малышка, лучше выйди, а мы сожжем типи вместе с ними.

Ищущая Добра повидала немало горя, но все равно по щекам ее катились слезы. Надуа словно не слышала ее. Она замерла у входа, глядя на знакомые вещи. Вот квадратное зеркало, украшенное перьями и колокольчиками, все еще висит на колышке. Вот сделанный из шкуры выдры колчан Рассвета висит рядом с его луком. Вот у постели Знахарки валяется ее сумка из кроличьей шкурки, а содержимое сумки разбросано по земле. В остальном все в типи казалось совершенно мирным, как будто хозяева просто уснули.

Заливаясь слезами, Надуа пересекла типи и начала собирать раскиданные листья, пакетики с порошками, коренья и складывать все это обратно в сумку. Плотно завязав горловину, она повесила сумку на пояс.

Тела лежали на постелях под одеялами из бизоньих шкур. Она встала над трупом бабушки, с трудом заставив себя положить ладонь на край одеяла. Она должна была это увидеть, иначе так и не смогла бы поверить в произошедшее. Она откинула одеяло, и ее едва не вырвало при виде того, во что болезнь превратила доброе, милое и приветливое лицо старой женщины. То же самое она повторила с матерью и отцом. Потом она отправилась искать Волчью Тропу и Имя Звезды. Пахаюка все еще пел свою песнь у входа, и ей пришлось обойти его.

Она привела товарищей с собой. Ласка и Ищущая Добра помогли им вытащить закутанные тела на улицу и погрузить их на лошадей. После этого они сели верхом на своих коней, и небольшая похоронная процессия двинулась через остатки лагеря к оврагам у берегов реки. Они похоронили Знахарку, Разбирающую Дом и Рассвета, уложив их тела в глубокие расщелины и завалив камнями, чтобы до них не добрались падальщики. Когда они умерли, Ищущая Добра благоразумно, пока не наступило окоченение, уложила их тела как полагается: с подтянутыми к подбородку коленями. Они набрали большие охапки цветов, росших повсюду, и положили их на могилы вместе с подношениями пищи. Надуа оставила лук и колчан Рассвета на камнях его могилы.

Когда шок немного отступил, мысли Надуа вернулись в прошлое, и она стала вспоминать тех, кого потеряла: она вспомнила легкий смешок бабушки, тихие поучения Разбирающей Дом, вечерние разговоры с ними у костра, мягкий голос Рассвета, учившего ее стрелять и ездить верхом… Ее тело начало сотрясаться от рыданий. Крича и завывая, она схватилась за нож и принялась кромсать свои густые светлые волосы. Она резала запястья и груди, что есть сил дергала себя за остриженные волосы. Ее крики скорби были направлены прямо в нависшее над головой небо. Так, стоя на коленях и раскачиваясь взад-вперед, она прорыдала несколько часов. Наконец Надуа повалилась на землю и уснула прямо на улице. Ищущая Добра и Ласка укрыли одеялами ее и Имя Звезды, тоже уснувшую от истощения, потом сели на собственные одеяла и долго молча смотрели на женщин.

Надуа горевала еще день. Потом она сожгла типи родителей. Имя Звезды и Волчья Тропа помогли ей перебить коней Рассвета, держа их за поводья и перерезая глотки. Когда они втроем, забрав с собой Черную Птицу, ехали мимо уцелевших двух или трех десятков типи лагеря, Надуа заметила девочку, сидевшую в одиночестве перед своим типи. Она остановила лошадь:

— Где твои родители, дочка?

Девочка посмотрела на нее уныло, будто не расслышала вопроса.

— Где твоя семья? — снова спросила Надуа.

— Умерла.

— Вся?

— Вся.

— А как тебя зовут, девочка?

— Куюси, Куропатка.

— Поедем с нами, Куропатка.

Надуа протянула девочке руку, и она залезла на спину Ветра, устроившись позади. Когда они двинулись в путь, собаки семейства Куропатки поднялись и потрусили вслед за ними.

Ветер уже стала слишком стара для долгой езды. Но для усмирения только что пойманных диких мустангов она еще вполне годилась. Сейчас она была привязана к молодому жеребчику, черному с россыпью больших и маленьких белых пятен. Вот уже три дня пегий был вынужден неотступно следовать за Ветром после того, как Куана указал на него отцу:

— Я возьму вон того.

— Уверен?

— Да.

— Он не особенно красивый.

— Мне все равно. Он мне нравится.

— Мне он кажется не слишком дружелюбным. Ты уже придумал ему имя или подождешь, пока не будешь уверен, что справишься с ним?

— Я с ним справлюсь. Его зовут Хорек. Из него выйдет хороший конь. Он умный, резвый и верткий. Я к нему уже давно присматриваюсь.

Странник улыбнулся про себя. Его уроки не прошли даром — Куана выбрал себе действительно хорошего коня. А ведь ему пришлось изучать мустанга на расстоянии двадцатифутовой привязи — ближе Хорек не подпускал никого, за исключением разве что Надуа. Вот уж кто умел завоевать доверие даже самой дикой лошади. А этот конь был как раз из таких.

Странник поймал этого пегого, завалив его на землю. Многие пытались провернуть этот трюк, но не многим он удавался. Он прострелил коню мускулистую часть шеи чуть выше позвоночника. Выстрел парализовал скакуна на две или три минуты — этого хватило, чтобы опутать его веревками. Промахнись Странник хоть на толщину волоса, он перебил бы коню позвоночник. Немало мустангов из-за этого окончили свой путь в котле в качестве ужина.

Когда пришло время объезжать коня, Куана обратился к матери.

— Почему ты не попросишь отца, или Хромую Лошадь, или Волчью Тропу?

— Потому что они все сказали, что лучше тебя объезжать лошадей не умеет никто.

Пришлось Надуа отложить штопку и пойти с ним. Теперь Хорек недобро посматривал на них, выглядывая из-за хвоста Ветра. Из-за длинной пряди волос на лбу он напоминал упрямого мальчишку. Он был невелик. Странник мог бы опереться на его спину локтями. Он был жилистым и крепким на вид, с большим туловищем, тонкими ногами; грива и хвост были усеяны колючками. Кости узкого черепа заметно бугрились, а крупные острые уши были настороженно повернуты вперед. Пятна на шкуре были разбросаны беспорядочно, словно кто-то плеснул на него белилами из ведра. Густая, запыленная зимняя шерсть облезала клочьями от весеннего тепла, поэтому конь казался грязным и побитым молью.

— Куана, хочешь отвести его на реку и оседлать, пока он будет в воде?

— Нет, я сяду на него здесь. — С тех пор как Куана побывал на мексиканском ранчо дяди, он мечтал объездить своего первого настоящего коня так, как это делали вакеро.

— Тогда нам надо надеть на него подпругу и протянуть веревку вокруг холки и груди, чтобы ты мог цепляться. Посмотрим, так ли ловко ты управляешься с лассо, как хвастаешь. Я заставлю его брыкаться, а ты лови задние ноги.

На самом деле Куана не только хвастал: при любой возможности он устраивал засады и ловил арканом Надуа, Найденыша, Куропатку и Пекана. Он прятался в ветвях деревьев над тропами и набрасывал петлю на головы проходивших мимо. Он ловил собак, пока они не начали обходить его стороной. Даже глупые курицы старались держаться от него подальше.

Куана свернул веревку на мексиканский манер и подошел к Хорьку сзади. Конь прижался в Ветру и краем глаза наблюдал за мальчиком. Куана беззаботно напевал себе что-то под нос, пока Надуа не начала приближаться к коню. Хорек инстинктивно брыкнулся, и Куана мгновенно накинул петлю на задние копыта. Веревка двигалась так быстро, что уследить за ней было невозможно, и Куана туго затянул петлю прежде, чем Хорек понял, что произошло. Он разозлился, и поймать с помощью лассо передние ноги оказалось труднее. Наконец коня привязали между двумя деревьями, широко расставив его ноги, чтобы ему было труднее держать равновесие. Надуа отвязала недоуздок и увела Ветер. Потом она накинула на шею Хорька еще одну длинную веревку и обернула один ее конец вокруг дерева. Затянув широкую кожаную подпругу вокруг коня, она перевязала второй веревкой его грудь. Куана вскочил на коня, не прибегая к помощи стремян. Хорек вздрогнул и прижал уши. Мальчик просунул ноги под веревку и крепко сжал колени.

— Готов? — спросила Надуа.

— Готов, — ответил он.

Надуа отвязала заднюю веревку. Хорек не шелохнулся.

— Да он уже совсем ручной. Что ты с ним сделала, мама? Он даже не брыкается!

Надуа отвязала переднюю веревку и дернула за нее, чтобы стащить с копыт. Вот только копыт на месте уже не было. Хорек сперва дернулся назад, потом наклонился вперед, едва не достав носом до земли. Он кружился на месте, будто пьяный. Он складывался посередине и резко подпрыгивал, таща за собой Надуа, по-прежнему державшую веревку. Она бежала следом и смеялась, глядя на Куану, скакавшего на спине коня будто капля воды на раскаленной сковородке. Хорек грациозно выплясывал на задних ногах, потом вдруг резко закачался на передних, подбросив задние высоко к небу. Наконец Куана не удержался и взлетел по широкой дуге. Его тело подпрыгнуло, ударившись о землю. Некоторое время он лежал неподвижно, давая боли немного утихнуть. Хорек подошел к нему и озабоченно фыркнул в ухо, а потом принялся искать коренья, которые Куана иногда ему приносил.

Когда подбежала Надуа, Куана ворочался на земле и смеялся. Хорек щекотал его, дуя на живот и ребра и тыкаясь мордой в поясницу. Он пытался добраться до мешочка с едой, который висел у Куаны на поясе. Надуа погладила коня по шее и дала ему чертополоха, чтобы отвлечь. Пока конь осторожно жевал его, блаженно закрыв глаза, Куана откатился в сторону, встал и похромал за матерью, на ходу выдергивая из руки большие колючки кактусов.

— Я принесла сумку со снадобьями, — сказала Надуа. — Думала, тебе понадобится. Сейчас смажу эту ссадину.

Колени Куаны были ободраны и кровоточили.

— Потом. Я хочу снова на него сесть.

Пока Хорек наслаждался второй порцией чертополоха, Куана снова вскочил ему на спину. Конь несколько раз вяло подпрыгнул, а потом начал резвиться. Сначала он принялся гарцевать, натянув наброшенную на шею веревку, которую Надуа все еще держала в руках, и несколько раз обошел ее рысью.

— Сейчас я отвяжу веревку с шеи, — крикнул Куана. — Он учится так быстро, что уже к вечеру будет слушаться моих коленей!

Он нагнулся вперед, чтобы ослабить узел. Хорек с мягкой грацией перебросил мальчика через голову. Куана лежал на спине, удивленно глядя на коня. Надуа согнулась пополам и присела на корточки от смеха.

— Да, это займет больше времени, чем я думал, — сурово сказал Куана.

Хорек стоял, покорно склонив голову, будто падение было ужасной ошибкой, за которую он от всей души извиняется.

— Сероглазый, ты выбрал самого умного коня, которого я видела со времен Мрака. Он не выдает своих намерений даже ушами. Меня он тоже одурачил.

Мальчик встал, отряхнулся и снова направился к коню, стараясь не хромать.

— Подожди, сероглазый. Дай ему отдохнуть, — сказала Надуа, разглядывая Хорька.

— Я должен сесть снова. Я должен показать ему, кто здесь главный.

— Не думаю, что с ним это сработает. Он просто хочет, чтобы ты понял — ты его не победил. Он хочет дружить, но на собственных условиях. Почему бы тебе не отвести его на реку и не напоить, не вытереть? Выбери все колючки из хвоста и гривы, почисти его. Говори с ним, как с другом. Тогда завтра он наверняка позволит тебе ездить на нем.

— Ты так думаешь?

— Да.

— Хорошо, как скажешь. — Куана подобрал повод, но не стал его тянуть, а просто перебросил через плечо.

Хорек тонким ржанием позвал Ветер следовать за ними. Он успел привыкнуть к старой кобыле за те три дня, пока был привязан к ней в буквальном смысле. Надуа развернулась было, чтобы вернуться к своим занятиям в типи.

— Мама, пойдем с нами! Я приготовлю нам лапки кузнечиков.

— Не понимаю, как вы, мальчишки, можете играть целый день, перекусив всего лишь этими лапками? Мне кажется, на ящерицах мяса было бы больше.

— Его больше. Но кузнечики вкуснее.

— Ты что, собираешься и Малыша съесть?

Куана испуганно посмотрел на нее.

— Я ни за что не съем Малыша! Это же лучший борец в лагере!

Надуа это прекрасно знала. Весь угол типи, отведенный для Куаны, был завален вещами, которые тот выиграл, делая ставки на Малыша. Мальчишки нередко связывали двух кузнечиков коротким обрезком жилы и заставляли их драться или убегать. То насекомое, которое первым оказывалось на спине, считалось проигравшим. Куана часто выигрывал благодаря Малышу — огромному кузнечику размером почти с кулак его владельца. Куана прозвал его Малышом, чтобы другие мальчишки охотнее делали ставки на своих кузнечиков. Но слава о нем разошлась так широко, что в племени уже никто не отваживался ставить против него, и Куана берег бойца на случай, если рядом встанут лагерем посторонние.

Куана шагал рядом с Надуа, в красках описывая дальнейшую работу с Хорьком. Время от времени ему приходилось переходить на бег, чтобы не отстать от длинноногой матери. Кони шли следом. Всякий раз, когда Хорьку казалось, что ему уделяют недостаточно внимания, он толкал мальчика мордой между лопаток, едва не сбивая его с ног.

Сержант Мак-Кенна накрыл спину коня мешковиной и аккуратно уложил поверх нее вальтрап, тщательно разгладив складки. Стереть спину коня значит напроситься на наказание и, что еще хуже, — на всеобщее презрение. Но Мак-Кенна и без того был бы осторожен.

Кейси лечил язву на коже своего скакуна каломелью, но когда он попытался присыпать ранку белым порошком, порыв ветра швырнул его прямо в лицо, и Кейси громко чихнул.

— Мак, а ветер здесь всегда так дует?

— Не-а. Недельку-другую подует, потом передумает и на какое-то время усилится. Когда-нибудь тебе понравится постоянно жрать едкую пыль. Человек способен вытерпеть что угодно, кроме снятой кожи. Я как-то видел, как тонкава сдирали кожу с живого пленника. Бедолага недолго протянул после этого.

— Боже правый!

— Личинки на твоем коне есть?

— Ага. Никогда такого не видел. Эти чертовы мухи откладывают яйца в любую ранку, в любой порез.

— Это они умеют… Вот черт! — пробормотал Мак-Кенна. — А вот и горнист. Хоть бы они уже потеряли где-нибудь эту адову трубу. Сдается мне, эти офицерики из Вест-Пойнта жизни себе не представляют без горна. У капитана Оукса, наверное, горнист постоянно наготове и трубит всякий раз, когда капитан изволит пускать газы. Знаешь, что Сэм Хьюстон говорит о выпускниках Вест-Пойнта? Проще положить куриные яйца в орлиное гнездо и вырастить из них орлов, чем вырастить генералов из бездарей. Хотя, по правде сказать, они не хуже многих. Еще бы поменьше дудели в свои дудки, и цены бы им не было.

Шерстяные штаны Мак-Кенны были заношены до дыр. На внутренней поверхности бедер и на седалище виднелись кожаные заплаты. Расстегнутая до середины свободная рабочая куртка когда-то была темно-синей, но сейчас выцвела и отдавала лиловым. В подмышках темнели пятна пота, а воротничок истрепался. С утра он умылся, но на лице уже снова осел слой пыли.

Он положил легкое калифорнийское седло на спину своего серого коня и затянул подпругу. Затем отряхнул большое кожаное покрывало, служившее ему и матрасом, и подстилкой, и накрыл им седло, продев седельную луку в отверстие в коже. Покрывало защищало седло и спину лошади от дождя.

Кейси набил седельную сумку суточным пайком из пеммикана и сухарей, картошки, муки, чая, сахара и сала. Прежде чем пристроить плоскую деревянную флягу поверх седельной сумки со свернутым одеялом, Кейси сделал глоток и скривился:

— Уже нагрелась, а еще только семь утра! Надеюсь, сегодня мы найдем речку и в ней будет вода. Мне бы не помешало помыться.

— Нам всем бы не помешало, — сморщил нос Мак-Кенна. — Теперь я понимаю, откуда пошло выражение «вонючие солдафоны».

Он вскочил в седло.

— Седлай коней! Стройся!

Послышался звон шпор и лязг металла.

— На четверки рассчитайсь! Приготовиться! По коням! — Седла заскрипели под весом всадников. Всего их было двадцать четыре. — Четверками напра-во! Марш!

Солдаты роты «А» отправились на очередное патрулирование. Из-за горниста их было слышно издалека. К тому же их действия были ограничены районом к югу от Ред-Ривер и к северу от границы с Мексикой. Но им удалось лишить команчей той свободы, которой они пользовались раньше при набегах. Поначалу кавалерия часто срывала набеги, натыкаясь на следы индейских отрядов и преследуя их на сотни миль. Капитан Оукс со своими людьми показал, что более тяжелые и откормленные зерном лошади способны гнать более легких индейских лошадок по пересеченной местности на три сотни миль, если патрули сменяют друг друга. Они дрались с команчами и убивали их, не неся потерь со своей стороны, и снова загнали налетчиков в глушь Столбовой равнины и на высокогорные равнины вдоль Ред-Ривер и Канейдиен.

Теперь охотиться стало трудно. Редкие отряды индейцев отваживались ходить на юг. Патруль двигался по территории, нанесенной на карту полковником Робертом Ли и его саперами. Их вели разведчики-делавары, выслеживавшие команчей. С однообразием их будней могло бы поспорить разве что однообразие пейзажа. По дороге Кейси, уроженец Виргинии, ворчал в косынку, которую носил на лице в тщетной попытке защититься от пыли:

— Похоже, Бог создал Техас, чтобы сплавить сюда все излишки колючек и паразитов.

— Здесь было бы чудесно, если бы только была вода, — ответил Мак-Кенна.

— В аду — тоже.

— Не унывай, Кейс! Нас скоро отправят в Юту.

— Да, ходит такой слух. Думаешь, это правда?

— Было бы как раз в духе наших медяшек. Ни один из них старше капитана не отличит собственную задницу от ушей.

— Черт, Мак… Да мы и следа команчей не видели уже больше месяца.

— И как думаешь, почему?

— Мы их побили.

— Кейси, ты мне нравишься. Но если ты и впрямь так думаешь, то мозгов у тебя не больше, чем у наших медяшек.

— А где они тогда, по-твоему?

— Там. — Мак-Кенна махнул рукой куда-то в сторону севера и Столбовой равнины. — Они говорят, что мы не можем воевать на Столбовой равнине, потому что «там нет воды». Даже если и так, значит, команчи научились без нее обходиться!

— Единственный способ уделать паразитов — это задать им хорошую трепку. Тогда те, кто останется, будут тебя уважать и станут следить за поведением. Так нет же! Приходится стоять на границе со шляпой в руке и ждать, пока они выйдут поиграть. Хоть команчи и краснопузые дикари, но они не дураки. Совсем не дураки. Определить предел наших возможностей им не труднее, чем дальность боя наших карабинов. Они просто будут держаться вне досягаемости.

— Черт, да какая разница?! — обреченно воскликнул Мак-Кенна. — Мы можем драться с индейцами в Юте так же, как и здесь.

— Но мы дрались со многими из них и прогнали. Уж это ты должен признать!

— О! Я с готовностью это признаю. Потому что их и раньше прогоняли. Беда только в том, что они всегда возвращаются. Уж пора было это усвоить.

Перекрывая стук подков и лязг амуниции, зазвучал баритон сержанта Мак-Кенны:

Солдаты подхватили припев. Откуда-то из задних рядов ирландский тенор подхватил второй куплет, и чем дольше тянулось утро, тем похабнее становились куплеты.

Нокони пришлось отступить в глушь Столбовой равнины. Они разбили лагерь у ручья, впадавшего в Ред-Ривер недалеко от его истоков. Надуа и Имя Звезды поставили типи под самым большим тополем на плато. Рядом журчал прозрачный чистый ручей в двенадцать футов шириной и в два фута глубиной. Вдоль него тянулись тополя и заросли густой дикой ржи. По обе стороны долины громоздились двадцатифутовые утесы из песчанистого красного суглинка. На равнине за утесами возвышались округлые холмы, изрезанные постоянными ветрами.

Ниже по течению обширные земли были заняты шестифутовыми сливовыми деревьями. Они стояли так тесно, что их кроны переплетались, а ветви, полные плодов, сгибались почти до самой земли. Среди деревьев росли дикие розы, смородина и крыжовник. Все это дополнялось густой массой опунций, образовавших сплошное одеяло, на котором грелись толстые змеи и ящерицы.

На краю лагеря Куана соревновался с другими одиннадцати-и двенадцатилетками в стрельбе из лука. Судил соревнование Хромая Лошадь. Мальчишки состязались в том, у кого больше стрел окажется в воздухе к тому моменту, когда первая упадет на землю. Стрелы взмывали в небо стаями птиц.

Большинство мужчин, кто не охотился и не ремонтировал снаряжение, проводили время за игрой, собравшись вокруг бизоньих шкур, расчерченных мелом. Вместо костей использовали две гладкие четырехдюймовые палочки, плоские с одной стороны и изогнутые с другой. Игрок зажимал палочки большим и указательным пальцами и подбрасывал их или просто ронял на плоский камень посреди шкуры. Результат броска зависел от того, в какие сектора, размеченные мелом, падали палочки.

Некоторые пенатека, приехавшие с Бизоньей Мочой, играли в покер засаленной колодой кожаных карт. Среди игроков был и сам Бизонья Моча, укрывавшийся от солнца под потрепанным черным зонтом. Игре в брэг, или покер, пенатека научились у солдат в Кэмп-Купере, когда зимовали там, и эта игра им очень понравилась. Стоило пенатека выучить правила, и солдаты начали проигрывать. Ни один белый не умел блефовать так ловко, как они.

Кто-то из женщин работал в тени деревьев, другие играли в кости или учились пинать мяч. Семилетний Пекан устроился со своими приятелями среди корней огромного тополя. На его фоне дети казались совсем крошечными. Девочки ставили маленькие типи, а мальчики с игрушечными луками охотились на белок.

Надуа сидела перед своим типи, а Имя Звезды выдергивала тонкие бледные волосы на лице сестры.

— Ой!

— Извини. Я и так стараюсь быть осторожной.

— Мама, гляди! — Пекан подбежал к ним, неся в руке бутылку.

Она была измазана красной глиной и заткнута деревянной пробкой.

Вытащив пробку, Надуа потрясла бутылку, пальцем пытаясь пододвинуть сложенный лист бумаги поближе к горлышку.

— Где ты это нашел?

— В земле возле тополя. Что говорят волшебные знаки?

— Не знаю…

Надуа уставилась на бурые строчки, вившиеся червячками на пожелтевшей бумаге. Она ничего не помнила из скудных уроков грамоты двадцатилетней давности. И все же она изучала записку, понимая, что она что-то должна означать. Чернила выцвели, но буквы были выведены твердой рукой образованного человека:

16-го дня июня месяца 1852 года экспедиция в составе капитана Р. Б. Марси, капитана Дж. Б. Мак-Клеллана, лейтенанта Апдеграффа и доктора Дж. Г. Шумарда с пятьюдесятью пятью солдатами роты «Д» Пятого пехотного полка встали лагерем на этом месте, пройдя вдоль северного притока Ред-Ривер до самого истока.

— На дереве тоже есть отметки, мама. Идем! — Он потянул ее за рукав к тополю.

Часть коры была срезана, и на расчищенном месте была вырезана надпись: «Картографическая экспедиция, 16 июня 1852 года».

— Должно быть, это белые оставили, — сказала Имя Звезды.

— Должно быть, да. Но какой белый отважился зайти сюда?

Записка и отметки на дереве не на шутку встревожили Надуа. Нокони селились там, где белые прежде не появлялись, кроме редких команчеро, которых и белыми-то было сложно назвать. Армия Соединенных Штатов временами была крайне медлительна, но отчет капитана Марси о картографической экспедиции четырехлетней давности наконец-то попал на столы тех, кто принимал решения. Марси доказал, что патрули и целые военные колонны с обозами могут пересечь Столбовую равнину и найти по пути хорошую воду и продовольствие.

Марси был обстоятельным человеком с острым глазом, отличной памятью и безграничным хладнокровием. Он не просто исследовал территорию — он взял с собой художников и картографов. Он подробно описал флору и фауну, почвы и горные породы. Он описал лучшие маршруты, расписав продолжительность дневных переходов и расстояния между водопоями. Отчет Марси был готовым руководством для любого, кто решит пересечь эту глушь, и найти первого желающего им воспользоваться было лишь вопросом времени.

Когда вечером вернулся Странник, Надуа показала ему записку и отметины на дереве. Он разглядывал их, пока совсем не стемнело.

— Белые…

— Точно они, — ответила она.

— Белые были здесь и оставили сообщения. Они оставляют сообщения только для других белых.

В сгущавшихся сумерках Надуа почувствовала ярость Странника. Ее же охватило лишь отчаяние. Идти было больше некуда. Белые будут преследовать их повсюду. Даже здесь, на Столбовой равнине! Чудовищность открытия поразила ее. Ей показалось, что вот-вот из-за деревьев покажутся белые и начнут стрелять.

Она оглянулась через плечо на стройные ряды тополей и мелькающие тени летучих мышей. Сухой треск броненосца, продирающегося через кусты, заставил ее вздрогнуть. Сердце заколотилось. Надуа ненавидела белых. Она искренне желала найти способ покончить с ними навсегда.

— Конные таббай-бо уходят, — сказал Странник. — Разведчики Бизоньей Мочи с юга сообщают, что в фортах их не осталось. Там теперь только неповоротливые пешие солдаты. Скоро полная луна. Я собираюсь в новый набег на жилища и деревни Техаса. Что тебе привезти?

— Скальпы! — яростно выпалила Надуа. — Привези мне столько скальпов, сколько сможешь. И я хочу пойти с тобой.

— Слишком опасно. Даже без конных солдат на юге теперь полно белых. Я не хочу потерять тебя, золотая моя. Я беру с собой погонщиком Куану. И я привезу тебе скальпы. Я за ними и еду.

При свете догорающего костра в центре типи Надуа быстро собирала вещи. Снаружи бледно-розовые отсветы солнца, все еще скрытого за горизонтом, лишь начинали намекать на приближающийся рассвет. Отряд Странника уехал несколько часов назад, и Надуа собиралась отправиться следом. К тому времени, когда Странник ее обнаружит, будет уже слишком поздно отправлять ее домой. К нему она могла поехать и одна, но знала, что обратно он ее одну не отправит. Это было трудно логически обосновать, но он всегда так поступал. И все же она попробует настоять на своем. Раньше ей это часто удавалось.

Она взяла только запасные мокасины, набор для шитья, смену одежды, немного пеммикана и джерки, лук со стрелами и одеяло из бизоньей шкуры.

Все, чем она пользовалось ежедневно, и так было сложено в мешочки, висевшие на поясе. С собой у нее имелись кремень и трут, шило в небольшом кожаном футляре с плотной крышкой и кожаными завязками, удерживавшими крышку на месте. В отдельном мешочке лежали краски, зеркало, щипчики и расческа, которую когда-то подарила ей Разбирающая Дом.

Она стояла в центре типи, мысленно перебирая содержимое сумки со снадобьями. Все было собрано. Она решила взять с собой еще топор и старое одеяло, купленное Рассветом у торговцев и подаренное ей двадцать лет назад. Оно давно выцвело и стало тонким, но это была память о родителях. Она надела леггины, одну из набедренных повязок Странника и старую охотничью рубашку Найденыша, которую откладывала до того времени, когда Куана достаточно подрастет. Рубашка оказалась ей маловата — она туго обтянула пышную грудь. Надуа широко развела руки и несколько раз резко двинула ими назад, пытаясь немного растянуть мягкую кожу. Тяжелая бахрома по низу рубашки доходила ей почти до колена.

Она продела конец ремня в петли на широких ножнах, украшенных бисером, и туго затянула ремень на талии. Та часть ножен, которой касалось лезвие ножа, была подбита медными гвоздиками. Наконец она убрала за уши пряди волос, которые еще недостаточно отрасли после того, как были острижены в знак скорби по родителям.

— Ты едешь за Странником, мама? — Зевнув, Куропатка приподнялась на локте.

Она называла Надуа мамой, но никак не могла заставить себя назвать Странника отцом. Иногда Надуа вспоминала, как смущалась она сама в присутствии Странника, когда была в возрасте Куропатки.

— Да. Позаботься о Пекане. Вчера он остался у друга. Имя Звезды поможет тебе, когда будет нужно.

— Странник на тебя разозлится.

Надуа с любовью посмотрела на девочку:

— Это будет не в первый раз.

Она знала, что Странник на нее никогда не злился по-настоящему.

Надуа повесила лук и колчан за спину и взвалила седло на плечо. Зажав под мышкой свои вещи, она пошла через спящую деревню, осторожно ступая среди стоек для сушки мяса. Проходя мимо типи Имени Звезды, она остановилась и поскребла по шкуре там, где, как она знала, должно быть изголовье кровати ее подруги. Это был их старый сигнал, еще с детства. Имя Звезды с сонным видом вышла на улицу, кутаясь в бизонью шкуру.

— Едешь за ним?

— Да. Устала сидеть дома.

— Я тоже. Но я пока не могу участвовать в набегах. — Имя Звезды слегка похлопала себя по округлившемуся животу.

— Пожалуйста, присмотри за Пеканом и Куропаткой, пока меня не будет.

— Хорошо, — ответила Имя Звезды и зевнула. — Я делаю новую пару седельных сумок. Привези парочку скальпов на украшения. — Имя Звезды широко улыбнулась, и в глазах ее заплясали чертики.

Надуа рассмеялась.

Птицы уже проснулись, они весело щебетали и шуршали среди деревьев. Собаки, принюхиваясь, расхаживали по лагерю. Надуа услышала первые дрожащие ноты утренней песни Копья. Пора было ехать. Она обняла Имя Звезды и отправилась по дороге к пастбищу. Волочившаяся за ней бахрома седельных сумок оставляла в пыли волнистые следы.

Надуа спокойно въехала в базовый лагерь отряда, когда воины ужинали. Найти их было нетрудно, ориентируясь по столбам дыма от сигнальных костров на вершинах холмов и от тех костров, на которых они готовили пищу. Странник вернулся к прежнему методу набегов. Он был уверен, что поселения снова беззащитны: рейнджеров распустили, а конные солдаты покинули Техас. Поэтому разведчики Странника разъезжались из временного лагеря на поиски лошадей и скота техасцев, затем отряд разделялся и отправлялся грабить, после чего животных пригоняли на базу.

Временные укрытия располагались посреди рощи огромных темно-зеленых дубов, кроны которых образовывали над ними плотный свод. Местность вокруг была пересеченная и дикая. Повсюду — лабиринты холмов, высоких и узких гряд и глубоких извилистых оврагов, заросших кустами и деревьями. В этих местах белые появлялись редко, хотя они находились всего в одном дне неспешной езды от уединенных ферм и небольших групп хижин к северо-западу от Остина.

В этом сентябре техасцы снова с ужасом наблюдали за восходом полной луны — луны команчей. Когда ее сияние заливало верхушки деревьев и кустарников, растекалось по дверным косякам и просачивалось сквозь щели в ставнях, никто не мог спать спокойно. Поселенцы проклинали этот свет.

Стояли сумерки, и луна еще не взошла, когда Надуа ехала среди костров лагеря, временных стоек для сушки мяса и щитов, стоящих на треногах. Она кивала воинам и разговаривала с ними, проезжая мимо, пока не нашла Изнашивающую Мокасины, которая готовила еду под сенью огромного корявого старого дуба. Она, как обычно, поехала с отрядом, чтобы пополнить свои и без того немаленькие табуны.

— Изнашивающая Мокасины, а где Куана и Странник? — спросила Надуа.

Изнашивающая Мокасины подняла голову от кипевшего в бизоньей шкуре мясного варева и кивнула в направлении, откуда только что приехала Надуа, при этом ее многочисленные подбородки на шее сложились наподобие оборок:

— Выслеживают тебя.

— Меня?

— Да. Они уже два дня за тобой следят.

Надуа спешилась и привязала кобылу — ту самую, буланую, цветом напоминавшую койота, которую Странник подарил ей тринадцать лет назад. Кобыла с черной гривой и хвостом, в черных чулках и с черной полосой вдоль спины. Кончиком ножа Надуа выловила из шкуры, подвешенной над огнем на треноге наподобие котелка, кусок бизоньего мяса.

Не обращая внимания на золу от горячих камней, с помощью которых похлебку доводили до кипения, она вцепилась зубами в мясо. Сквозь облако пара она увидела, как Странник и Куана верхом на лошадях приближаются к ним. Надуа отошла от костра, чтобы поприветствовать их.

Она погладила Ворона по шее, а Хорек, обнюхав ее всю в надежде на угощение и ничего не обнаружив, слегка прикусил Надуа за плечо.

— Изнашивающая Мокасины говорит, что вы два дня следите за мной.

— Да, — ответил Странник. — Я учил сероглазого читать следы.

Он соскользнул с Ворона, который тут же начал щипать траву. Прикосновение его руки к руке Надуа и было приветствием.

— Мама, я видел странных зверей! Я таких раньше никогда не встречал! — Куане не терпелось рассказать ей. — Мне никто не верит, а когда я привел отца посмотреть на них, они исчезли. — Сероглазый, — сказал Странник, — осторожнее, или получишь новое имя — Исоп, то есть Лжец или Болтун.

— Но я их видел! Их было двое. Они больше лося и цветом похожи на койотов. У каждого на спина два больших горба, как у бизона, а ноги длинные, тонкие и с большими плоскими ступнями. И они ели мескиты. Не бобы, а сами колючки. И кактусы тоже.

— Врунишка, — отозвался Хромая Лошадь, сидевший с трубкой возле костра вместе с другими воинами. — Иди расскажи нам снова об этом двугорбом бизонолосе цвета койота.

Мужчины рассмеялись.

— Я же говорил, что они мне не верят. Но я их видел.

— Может быть, они тебе привиделись? Не знаю… — сказала Надуа.

Не думаю. Я в это время писал. Можно ли получить видение, когда писаешь, отец?

— Наверное, это возможно.

— Куана, — снова позвал Хромая Лошадь.

— Дядя хочет тебя видеть, сероглазый.

— Он просто хочет подразнить меня, — откликнулся Куана, но все же сжал пя тками бока Хорька и поехал к воинам.

— Он иногда рассказывает удивительные истории, но эта, пожалуй, лучшая, сказала Надуа, когда они шли к шалашу Странника. — Как давно вы узнали, что я еду за вами?

— Я ожидал, что ты поедешь. Слишком уж легко ты согласилась, когда я велел тебе остаться. Разведчики заметили тебя на следующий день после нашего отъезда.

— Ты злишься на меня?

— Да. Потом я тебя поколочу. Но пока я слишком голоден.

Он сложил седельные сумки и снаряжение на землю и вернулся к костру Изнашивающей Мокасины. Покончив с едой, он присоединился к Хромой Лошади, Испанцу, Глубокой Воде, Жесточайшему и другим воинам, которых выбрал для этого похода. Куана торжественно раскуривал трубку и следил за костром. Его руки дрожали от желания все сделать как надо. Надуа расстелила одеяла под деревьями, откуда могла со стороны наблюдать за членами совета, завернувшимися в шкуры и рассевшимися вокруг костра. Пока они передавали из рук в руки священную трубку, их голоса в неподвижном ночном воздухе звучали то громче, то тише. Все они были сильны, умны и хорошо ей знакомы. Рядом с ними ей было спокойно и уютно.

Вокруг перемигивались светлячки, пели сверчки. Отсветы костра плясали на лицах воинов. Она слышала голос Странника, обсуждавшего доклады разведчиков. Он изучал местность в поисках самых удобных маршрутов и безопасных путей к отступлению. Потом они запели боевую песню. За ними подхватывали и другие, пока не запел почти весь лагерь. Когда песня затихла, Странник затянул одну из своих волшебных песен. Едва смолкла последняя нота, как Надуа услышала рядом ржание Ворона, а где-то вдалеке завыл одинокий волк. Ее глаза закрылись, а губы расплылись в улыбке. Она была там, где и хотела быть.

Надуа услышала мягкие шаги приближающегося Странника, услышала легкий шелест снимаемых леггинов и падающей на землю набедренной повязки. Она развернула толстое одеяло так, чтобы на нем было место и для Странника. Для этого ей пришлось раскутаться, и она задрожала от холода. Он лег рядом и укрыл ее и себя собственным одеялом. Она наслаждалась его теплом и прикосновениями. Он обнял ее и уткнулся носом в шею.

— Женщина…

— Да?

— Ты готова принять побои?

Прежде чем она успела ответить, его губы плотно прижались к ее губам.

Когда Надуа проснулась, косые золотые лучи солнца пробивались между стволов, дробясь среди листвы на множество лучиков поменьше. Столбы света смешивались с клубами дыма над костром Изнашивающей Мокасины. Вокруг стояли коровы, с любопытством разглядывая Надуа большими карими глазами. Длинные струйки зеленой слюны тянулись из их ртов. Она села и помахала коровам рукой. Они вдруг развернулись и в испуге понеслись к остальному стаду, пригнанному воинами. Обитатели лагеря уже проснулись и начали готовиться к новым налетам. Они разделились на маленькие отряды, каждый из которых должен был пойти своей тропой. Надуа начала гадать, что же привезет Странник по возвращении.

Руф Перри закончил жарить кофейные зерна и высыпал их из чугунной сковородки на квадратный обрезок оленьей кожи, стараясь не потерять ни единого зернышка — ведь каждое было на вес золота. Положив мешочек с зернами на плоский камень, он начал дробить их другим камнем.

— Руф, может ли что-то пахнуть лучше, чем хороший кофе? Ну, кроме бродящей браги или хлеба, который печет моя жена. А то я уже второй месяц завариваю жареный ячмень…

Палестайн Хокинс сунул руку за пазуху и вытащил оттуда клочок льняной пакли, такой же светлой, как его собственные выгоревшие на солнце волосы. Оторвав немного, он убрал остатки, образовав непримечательный бугорок под грязной домотканой охотничьей рубашкой, и начал чистить винтовку.

— Да ты — просто ходячий склад, Пал. Что еще ты там припрятал у себя на пузе?

Палестайн отложил винтовку в сторону и развязал веревку, служившую поясом. Выправив рубашку из мешковатых штанов, он стал выкладывать на землю один мешочек за другим.

— Так… Посмотрим… Вот — лоскуты для починки окаянных мокасин. Табачок и кремень. Немного мяса, немного хлеба. — Он развернул вощеную тряпицу с лепешками и отломил кусок для Руфа. — Сделан из той самой кукурузы Сэма Хьюстона.

— Ты ведь был при Сан-Хасинто, Пал?

— Ага. Мне всего пятнадцать было. Я видел, как Сэм вытащил из кармана пожеванный початок и помахал им перед носом у трусливого слизняка Санта-Анны. Сэм сказал ему тогда, что два дня сражался, имея из еды только несколько зерен кукурузы. Потом разделил оставшиеся зерна между теми, кто был рядом, и велел нам посеять их и заботливо вырастить на память об этом дне. Умеет старина Сэм играть на публику!

Перри взял кусок лепешки и съел его.

— Там, где ты его хранишь, хлеб хотя бы просаливается как следует, особенно в жаркий день.

— Человек всегда должен держать самое необходимое под рукой, Руф, — сказал Хокинс. — Или под животом — это у кого как получается.

— Ты напоминаешь мне одного приятеля.

— Ты ведь не о Ное Смитвике?

— Ты его знаешь?

— Я о нем слышал. Всякий раз, когда речь заходит о жратве, кто-нибудь да вспомнит о Ное.

— Ты слышал когда-нибудь о том, как Ной с Большеногим Уоллесом ночью отправились на разведку в деревню уэйко?

— Кажется, нет. А если и слышал, все равно рассказывай. Хорошая байка перед обедом улучшает аппетит…

Хокинс срезал кончик сигары кривым охотничьим ножом, восемнадцатидюймовое лезвие которого украшала витиеватая тонкая надпись: «Арканзасская зубочистка». Вернув свои запасы на законное место под рубашкой, Хокинс снова занялся винтовкой. Со стороны речки доносились крики Карлина и Данна, купавшихся и стиравших одежду, и плеск воды.

Перри тряхнул головой, убирая с глаз густую прядь черных волос, и насыпал молотые зерна в котелок, чтобы сварить кофе. Потом откинулся на седло и вытянул перед собой длинные ноги. Руфус Перри больше не был прежним румяным юнцом. Ему уже исполнилось тридцать четыре, и на его правой щеке багровел длинный шрам, оставленный стрелой. В угольно-черных волосах уже пробивались первые жесткие седые волосы.

— Значит, дело было так… Большеногий и Ной вместе с ребятами спрятались прямо в индейской деревне и планировали ударить на рассвете. Поскольку ждать им оставалось еще пару часов, старина Ной свернулся калачиком и захрапел, что твое стадо кабанов в поисках последнего желудя. Ну Большеногий его разбудил и давай распекать! Ной отвечает: «Кэп, никогда не упускай возможности пожрать и поспать, потому что не знаешь наверняка, когда получится в следующий раз».

— Да, на него это похоже.

— Вот… А индейские собаки услыхали их вечеринку и подняли вой. И начались скачки… Ной с Большеногим были в фаворитах — уж им-то было что терять. И тут Ной кричит: «Кэп! Гляди-ка! Там бизоний бок на костре жарится. Может, перекусим?» А там уже следом за собаками и краснокожие в погоню пустились, и Большеногий ему в ответ: «Ной, я занят!» И дал стрекача — только пятки замелькали, что поршни у паровой машины, которая вот-вот рванет. А Ной — тот отрезает здоровый кусок мяса прямо на бегу и швыряет остальное за спину. А индейцы уже так близко, что Большеногий потом клялся, что даже запах их дыхания уловил. Воняло, будто протухшей приманкой на медведя. А он прямо земли под ногами не чует — так быстро бежит. Через пару миль они добегают до деревьев у реки и падают без сил, пока индейцы с собаками бегут в другую сторону. И тут до Большеногого дошло, что со всей этой беготней у него разыгрался аппетит. Поворачивается он к Смитвику и говорит: «Ной, думаю, теперь-то я до тех ребрышек дозрел». А тот смотрит на него так испуганно и говорит: «Поздно, приятель. Я их уже съел». И показывает пару косточек, гладких, как ствол твоей винтовки. Он на бегу умудрился умять целый бизоний бок!

Они оба рассмеялись.

Перри обернулся к реке, где оставались двое их товарищей.

— Что-то они расшумелись.

— Здесь все спокойно. Нападений в этих местах не было. Вот ребята и веселятся.

— Говорят, в округе видели следы индейцев.

Перри наливал кофе в большую оловянную кружку, когда стрела с гудением разрезала воздух и вонзилась ему в плечо. Перри схватил винтовку и тут же выронил — рука онемела. Выхватив кольт из поясной кобуры, он стал стрелять левой рукой и одновременно пятиться к лошади. Стрелы жужжали вокруг, словно потревоженные насекомые. Руф услышал ржание своего коня — одна из стрел воткнулась тому в глаз. Конь Хокинса вырвал из земли колышек и в панике ускакал прочь. Перри и Хокинс побежали зигзагами к огромному поваленному дереву. Пока Перри неловко пытался перезарядить револьвер непослушными пальцами, Хокинс вытащил стрелу из плеча товарища. Теперь налетчики уже кричали во весь голос, будто свора собак, загнавшая на дерево енота. Данн и Карлин выбрались из реки и, позабыв об одежде, побежали к лошадям.

— К реке, Пал! — крикнул Перри и бросился в сторону берега.

Стрела угодила ему в бедро и наполовину вышла с другой стороны. Еще одна оцарапала ему макушку. Ослепший от крови, он споткнулся и упал на четвереньки возле лошади Карлина. Хокинсу стрела попала в спину, и его парализовало ниже пояса. Кольт выпал из его руки, и он не мог дотянуться до оружия. Перри попытался подползти, чтобы помочь.

— Беги, Руф! Ты мне уже не поможешь! Карлин, Данн, ради бога, заберите его! — кричал Хокинс.

Но его не слышали. Лошади понеслись к реке, и Перри кинулся Следом за ними. Он успел уцепиться за хвост лошади Карлина, когда они влетели в глубокий и быстрый поток. Намотав хвост на одну руку, Перри другой держал револьвер над водой. Лошадь перетащила его через реку на низкий противоположный берег.

Первый команч, который был выше остальных и бегал быстрее, первым оказался возле Хокинса, прикинувшегося мертвым. Перри видел нелепые черные круги вокруг глаз воина, который подобрал выпавший револьвер, заткнул его за пояс и наклонился, чтобы снять с Хокинса скальп. Палестайн широко взмахнул ножом, и налетчик, согнувшись, повалился на землю. Но к нему тут же устремились восемь воинов.

Перри утер кровь с глаз и приподнялся на локтях. Поддерживая револьвер рукой, он тщательно прицелился. Попасть с такого расстояния было бы чудом, но он обязан был попытаться. Он навел ствол на голову Палестайна и, церед тем как выстрелить, успел заметить его благодарный взгляд. Потом он потерял сознание.

Перри не видел, как пуля убила его друга. Он не почувствовал, как Данн забрал его револьвер и нож, прежде чем они с Карлином уехали. Не видел он и того, как команчи утащили в кусты своего вождя. Не прошло и минуты, как поляна, на которой располагался лагерь, опустела.

Очнувшись, Перри с трудом добрался до зарослей и, тяжело дыша, повалился на землю. Он прижал рубашку к голове, чтобы остановить кровь, а остальные раны залепил грязью и листьями. Так он пролежал до захода солнца, когда смог подползти к реке, чтобы напиться. Потом он свернулся калачиком среди дубовых корней и уснул.

На следующее утро он пустился в путь к Остину, лежавшему в семидесяти пяти милях. Спустя семь дней, изголодавшийся и покрытый коркой грязи, он рухнул на пороге первой же хижины на окраине Остина.

Странник лежал без сознания на волокуше, которую Хромая Лошадь и Глубокая Вода соорудили для возвращения в базовый лагерь. Надуа еле сдержала крик, когда подняла одеяло и сняла с раны окровавленные листья и траву, которые Глубокая Вода наложил в качестве временной повязки. Внутренности выпирали из чистого пурпурного разреза на гладком золотистокоричневом животе Странника. Она принялась лихорадочно копаться в сумке со снадобьями. Дрожащими пальцами она вытащила мешочек с лечебными кореньями. Пережевывая корень, она одновременно обжигала колючки на листе опунции. «Что бы сделала бабушка?» — попыталась она успокоить себя мыслями о Знахарке. Приходилось ли ее бабушке видеть любимого, самого дорогого в мире человека вскрытым, словно олень? Возможно, приходилось. Знахарка никогда не рассказывала о своем муже. Он умер давным-давно. Но Разбирающая Дом как-то сказала Надуа, что Знахарка очень его любила. «Что ты делала, когда он умер, бабушка? И что делать мне?» — спрашивала себя Надуа. «Помоги мне, Знахарка», — безмолвно просила она.

Очистив рану, она промыла ее теплой водой. Глубоко вдохнув, она наклонилась над неподвижным телом Странника. Нежными, но твердыми движениями ладоней она вернула внутренности на место. Потом она выплюнула сок корня в рану. Странник негромко застонал. Она посмотрела в его темные ясные глаза. Он улыбнулся ей, прежде чем снова закрыть их. Его лицо оставалось спокойным. Надуа сделала разрез вдоль листа опунции, но не до конца. Расправив разрезанный лист, она поднесла его к ране.

— Изнашивающая Мокасины…

— Да, дочка? — тут же отозвалась за ее спиной женщина.

— Плотно соедини края раны.

С громким кряхтением, треща суставами, Изнашивающая Мокасины опустилась на колени рядом со Странником и ладонями плотно прижала друг к другу края разреза. Надуа приложила сверху лист кактуса, разрезанной стороной к ране.

— Подержи…

Изнашивающая Мокасины слегка прижала кактус, пока Надуа рвала на полоски свое старое одеяло. Этими полосками она закрепила лист кактуса. Покончив с этим, она чуть отклонилась назад, усталая и обессиленная.

— Мама, он выживет? — Из-за ее плеча выглянул перепуганный Куана.

— Думаю, да. Если только в рану не попала зараза.

Изнашивающая Мокасины провела для Странника обряд бизона. Почти всю ночь она пела над ним и потрясала погремушкой, сделанной из бизоньей мошонки. Она обмахивала его голову бизоньим хвостом, кружа свое массивное тело в танце. Потом она сунула хвост себе в рот и подула на Странника. Когда все было закончено, Изнашивающая Мокасины завернулась в одеяла и уснула.

Надуа и Куана просидели у волокуши всю ночь, укрывшись накидкой и прижимаясь друг к другу, чтобы согреться.

Хромая Лошадь разбудил их на рассвете:

— Надуа, надо уходить. Разведчики видели белых. Возможно, они ищут нас.

— Он потерял много крови. Мы можем задержаться еще на день?

— Хромая Лошадь прав, золотая моя, — тихо сказал Странник. — Нужно уходить немедленно. Сероглазый…

— Да, отец… — Несмотря на прохладное утро, Куана был в одной набедренной повязке, и его кожа покрылась пупырышками.

— Веди лошадей и скот. Побыстрее!

Мальчик бросился выполнять распоряжение, даже не надев мокасины.

— Отличный сын растет, Странник, — сказал Хромая Лошадь. — Он угонит много лошадей и будет тебе утешением в старости. А еще он умеет рассказывать удивительный истории. Горбатые лоси… — Хромая Лошадь хихикнул и отправился собирать вещи.

Стоя на месте, нагретом спавшей коровой, Куана обрезал ветки с длинного ивового прута, которым собирался погонять скот. Тепло было так приятно его замерзшим босым ногам! Куана оглядывал лошадей и коров, угнанных воинами его отца, и его распирало от гордости. С прутом в руке мальчик разбежался и запрыгнул сзади на Хорька, упершись руками в круп коня, чтобы половчее сесть в седло. Хорек уже мог бы и сам гнать стадо, но Куана превращал эту работу в настоящее представление. С гиканьем размахивая прутом, свистевшим в воздухе, он погнал животных к лагерю.

Отряд выступил через час после рассвета. Часть воинов предпочла задержаться и устроить еще несколько набегов, поэтому отряд, следовавший за волокушей Странника, был не таким многочисленным. Перевалив через высокий хребет, они застыли в изумлении. Под ними длинной извилистой вереницей по сухому дну долины шествовали полсотни горбатых лосей, о которых говорил Куана.

— Глядите! — прошипел Куана. — Дядя, ты должен мне коня!

Со стороны Хромой Лошади было достаточно рискованным биться об заклад, что таких зверей не существует.

— Можешь взять любого, кроме того, на котором езжу я сам.

Надуа развернула вьючную лошадь так, чтобы Страннику с волокуши была видна долина. Она стояла, рассеянно убирая обрезанные волосы за уши. Надуа всегда так делала, когда была встревожена.

— Что это за звери? — спросила она.

— Не знаю, золотая моя. Никогда таких не видел.

Обоз, двигавшийся перед ними, состоял из двугорбых верблюдов — бактрианов, привезенных вместе с верховыми дромадерами[23] из-за моря за тридцать тысяч долларов. Животные входили в состав еще одного детища Джефферсона Дэвиса — Верблюжьего корпуса. С их помощью он надеялся решить транспортные проблемы в войне в Большой американской пустыне. Затея должна была увенчаться успехом: верблюды идеально подходили для этой местности и для этого климата. Они ели колючки и мескиты, к которым мулы даже не притрагивались. Их ноги были привычны к раскаленной каменистой почве. Они плодились и размножались. Некоторые даже начали убегать, вроде той парочки, которую видел Куана. Но они не привлекали солдат с такой силой, как сотня гарцующих чистокровных лошадей, подобранных по масти.

С высоты гребня Надуа не могла слышать ругань, раздававшуюся вдоль колонны неуклюжих верблюдов, двигавшихся своей раскачивающейся походкой. Большинство таббай-бо просто не могло усидеть на горбах, а тех, кто смог, постоянно укачивало. И все они чувствовали себя полными идиотами. Большинство из них в конце концов пойдет пешком в базовый лагерь — Маленький Египет, как прозвали Кэмп-Верде.

Команчи наблюдали за странной процессией, пока она не скрылась за плоской скалой, а потом продолжили путь домой.

— Как думаешь, Хо-сей найдет, кому можно их продать? — спросила Надуа.

— Я спрошу, — рассмеялся Странник и тут же поморщился от боли. — Разведчики видели следы отрядов. Теперь конных солдат нет, и другие тоже наверстывают упущенное за год, пока нам мешали их патрули.

Странника очень беспокоило то, что он получил ранение как раз тогда, когда снова появилась возможность для набегов.

— Так всех лошадей и быков угонят, пока я поправляюсь…

— Не тревожься, непоседа, — сказала Надуа. — Белые всегда приводят новых. Осенью Хо-сей купит у тебя много скота.

От слабости Странник провалился в глубокий сон. Он спал часами, не обращая внимания на тряску и покачивание волокуши. Радом с ним был зарыт в одеяла, словно новая игрушка, револьвер Хокинса. На это ушло целых двенадцать лет, но он наконец-то заполучил многозарядник Кольта.

В январе тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года губернатор Техаса назначил Джона Рипа Форда старшим капитаном и верховным командующим восстановленного отряда рейнджеров. Рип распорядился отследить все без исключения пути передвижения враждебных или предположительно враждебных индейцев, чтобы нанести по ним сокрушительный удар, и не терпел никаких помех своим планам, от кого бы эти помехи ни исходили.

К концу апреля Форд собрал свои силы — сотню закаленных в боях и походах техасцев и сто одиннадцать индейцев-разведчиков: анадарко и тонкава. Разведчиками командовал сын их индейского агента, девятнадцатилетний Салливан Росс, приехавший из колледжа домой на каникулы. В этой экспедиции обходились без горнов, без звенящих сабель, без учений, без тяжелых фургонов, без костров и без роскошных лагерей. Рип Форд следовал примеру Джека Хейза — разбивал лагеря, не разводя костров, и передвигался быстро, тихо и налегке.

Выслушав доклад вождя Пласидо, Форд обернулся к высокому серьезному молодому человеку, ехавшему рядом.

— Что сказал вождь, Сал?

— Он говорит, следы ведут через Ред-Ривер в сторону Территории Оклахома. Говорит, рейнджерам никогда не разрешали туда заходить. Хочет знать, повернем ли мы назад.

— Мне приказано драться с индейцами, а не учить географию, — ответил Форд. — Когда Пласидо вернется, скажи ему, что его люди отлично потрудились.

— Больше всего на свете они любят охотиться на команчей. Особенно если их поддержит сотня белых с револьверами и «Спрингфилдами», когда они загонят добычу.

— Они — отличные разведчики.

— Да, это так. Перестали бы они еще есть друг друга…

— Да не могут они есть друг друга! — Форд многое повидал, но иногда и его можно было привести в ужас.

— Мой отец подозревает, что едят. В резервации. Беременных женщин там больше, чем зарегистрированных рождений. Намного больше.

— Они едят собственных младенцев?

— Варят их. Об этом ходят слухи, но поймать их за этим не удается. Так что это может быть и враньем. Люди поверят любым россказням о них, потому что они едят своих врагов.

Форд вспомнил вечер после боя на Плам-Крик и отрубленные руки и ноги в огромном котле вперемешку с картошкой, морковкой и зеленью. Больше ему на эту тему говорить не хотелось.

— Похоже, собирается дождь, — сказал Форд.

— Надеюсь, нет, — ответил Росс. — Когда эти чертовы кожаные штаны намокают, они становятся похожи на кожу трупа, пролежавшего в воде дня три.

Выйдя к Ред-Ривер, колонна тут же рассыпалась. Рейнджеры бросились к реке, чтобы напиться и наполнить фляги, пока лошади не подняли муть со дна. Разведчики докладывали, что команчей в округе нет, поэтому солдаты разделись и залезли в воду. Они натирались песком и ревели непристойные песни. Их кожа была бронзовой или пунцовой выше плеч и ниже локтей и молочно-белой на всем остальном теле.

Сидя на берегу и терпеливо ожидая, когда солдаты помоются, Форд курил сигарету, свернутую из кукурузного листа. Рядом присел на корточки Пласидо. Через спину его коня был перекинут недавно убитый олень — их будущий обед. Охотой занимались в основном разведчики, потому что луки и стрелы производили меньше шума.

— Есть закурить, капитан? — спросил Пласидо.

Форд вытащил из кармана рубашки еще одну сигарету и протянул ее тонкава. Потом прикурил ее от своей собственной и искоса посмотрел на Пласидо. Он пытался представить себе этого преисполненного достоинства старика поедающим человеческого младенца. И вспоминал услышанный им как-то рассказ о том, что больше всего тонкава любили готовить пищу, забивая горящие щепки в тело еще живого пленника и объедая полупрожаренное мясо вокруг них… Лучше об этом не думать! Ни одному белому не под силу понять, как воспринимают мир индейцы и почему они делают то, что делают. «Самые ненадежные создания Господа», — как отозвался о них один из его солдат.

Но какими бы ни были их кулинарные пристрастия, тонкава были храбрыми союзниками. Временами усердие Пласидо в выслеживании команчей напоминало фанатизм. И повсюду он таскал с собой одну стрелу, не похожую на его собственные. Это была стрела с тремя красными полосками вокруг древка.

— Вождь, — заговорил Форд, чтобы прервать молчание, хотя Пласидо, казалось, им не тяготился. — Почему вы никогда не охотитесь на индеек? Они же тут повсюду.

Тонкава ненадолго задумался, пытаясь составить ответ на английском:

— Бить индейка — нехорошо. Олень — он видеть индеец, он говорить: «То ли это индеец, то ли это пень». Индейка кричать: «Индеец, ей-богу!» и улетать. — Пласидо несколько раз взмахнул локтями вверх-вниз и издал тревожное кулдыканье, от которого чуть в отдалении тут же поднялась на крыло стайка индеек. — Мы есть здесь, капитан?

— Нет, сначала переправимся, как обычно. В это время года река может подняться на шесть футов, пока мы едим.

Спустя сутки они были уже в глубине территории команчей и двигались на север к Канейдиен. Разведчики находили множество вражеских следов и еле сдерживали возбуждение. Рейнджеры держали оружие наготове.

Надуа и Странник сидели перед входом в свое типи, нежась на тёплом майском солнце, словно две ящерицы. Весенние цветы, трава и листья скрывали не только шрамы земли. Они скрывали и шрамы на сердце. Красота весны придавала новый смысл жизни, какими бы горестями та ни была наполнена в прошлом.

Словно в ответ на тесноту, царившую при долгой зимовке тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, типи нокони широко рассыпались по склонам Антилопьих холмов. За окраиной деревни узкие тропинки, протоптанные некованными копытами и обутыми в мокасины ногами, петляли по ковру из цветов, запахом которых был густо напитан воздух. Время от времени пес или ребенок сходил с тропы, и только колышущиеся травы и цветы отмечали его путь. Мерно гудели пчелы. Надуа насчитала восемь колибри. Другие птицы сновали туда-сюда вокруг невысоких дубков и мескитовых кустов, окаймлявших лагерь.

На шестах типи трепетали ленты и перья. Большое желтое солнце, нарисованное на типи Надуа, казалось, пульсировало, радостно излучая собственное тепло. Весело перестукивала связка оленьих копыт. Неподалеку тринадцатилетняя Куропатка и Черепаха, двенадцатилетняя дочь Имени Звезды, с несколькими подругами скребли огромную бизонью шкуру. Куропатка оказалась девочкой работящей. Она была коренастая и угрюмая, и блеск в ее глазах появлялся лишь тогда, когда рядом был Найденыш.

Ни Куану, ни Пекана, ни их друзей никто не видел с самого рассвета, когда они уехали.

Дети помладше смеялись, играя и бегая наперегонки, а за ними носились собаки. К стенам типи были прислонены длинные, узкие, похожие на ножницы волокуши. Снаряжение было свалено в груды на помостах, чтобы не намокло во время дождя. Издалека доносился треск погремушки Копья и стук его барабана. Должно быть, он кого-то лечил.

Найденыш сидел у входа в свое типи, усердно вырезая и пригоняя друг к другу детали нового испанского седла с высокими луками.

Перед соседним типи Изнашивающая Мокасины вела светские беседы с женщинами постарше. Она сидела под любимым укрытием от жары — большим желтым зонтом, сиявшим, словно маленькое солнце. Изнашивающая Мокасины выменяла его у Жесточайшего на двух лошадей. Тот очень не хотел расставаться с трофеем и упорно торговался. Их крики разносились по всему лагерю. Надуа даже испугалась, что в азарте торга Изнашивающая Мокасины просто зашибет маленького воина. Но в конце концов она получила заветный приз и соорудила треногу, которая удерживала зонт над ее головой.

Вокруг женщин суетились и царапали землю несколько кур во главе с запыленным петухом. Если поблизости не было кустов или деревьев, куры несли яйца прямо в типи Изнашивающей Мокасины. Когда лагерь переезжал на новое место, Изнашивающая Мокасины складывала яйца в зияющий провал между грудей, чтобы они не остыли.

Ее петух, которого она величала не иначе как Старый Хрыч, отличался особой неприязнью к мужчинам и собакам. Собак петух дрессировал с юности: он бросался на щенков, яростно крича и хлопая крыльями, и целился в глаза и нежную морду. В результате все собаки обходили его на почтительном расстоянии.

Куану же он просто пленил. Мальчик нередко наблюдал с безопасного расстояния за тем, как петух методично обходит и топчет каждую курицу. Однажды Куана попытался подкрасться к нему сзади с куском толстой шкуры. Петух атаковал и глубоко вонзил когти в кожу. Куана решил, что сможет заполучить целое состояние, если сумеет забрать Старого Хрыча у Изнашивающей Мокасины и выставить его на петушиные бои. Но спешить было некуда — пока что Старый Хрыч оставался единственным петухом в деревне.

Неподалеку от Надуа и Странника крошечная птичка, не обращая внимания на царившее в лагере оживление, купалась в пыли. Она хлопала крыльями и пушила перья, чтобы пыль забилась между ними и избавила ее от клещей. Странник чистил старый карабин Холла, который взял на складе на берегу залива восемнадцать лет назад. Теперь он редко им пользовался, предпочитая более новый «Спрингфилд», купленный у Тафойи и его команчеро. Это было оружие, официально состоявшее на вооружении армии Соединенных Штатов. Хо-сей, имевший острый нюх на нечистых на руку людей, разыскал в Новой Мексике офицеров, готовых обменять оружие на техасский скот.

Старый «Холл» ни на что уже не годился. Соединение между патронником и стволом разболталось. При выстреле порох с грохотом взрывался возле самого уха. Но Странник не мог заставить себя выкинуть оружие. Старый пятизарядный «Кольт Патерсон», который он забрал у белого полгода назад, лежал перед ним, завернутый в тряпицу. Это была самая ценная вещь в его доме, и он планировал почистить револьвер следующим.

Рана, полученная во время набега прошлой осенью, полностью зажила, оставив лишь блестящий рубец поперек живота. Хромая Лошадь сделал татуировку — расходящиеся от шрама линии. Рана еще не перестала чесаться, а Странник уже отправился в новый набег. Повсюду по ту сторону границы он со своими воинами и другими отрядами Народа оставлял горящие фермы и вздувающиеся на жарком солнце трупы.

Теперь, сидя на солнце, он медленно и неторопливо работал, полируя до блеска латунную спусковую скобу и протирая каждую деталь механизма куском мягкого промасленного ситца. Надуа стояла рядом на коленях и расчесывала ему волосы. Страннику нравилось, когда она это делала. Время от времени он закрывал глаза и становился похож на пса, которому чешут спину чуть повыше хвоста. Страннику было тридцать девять, но выглядел он на десять лет моложе.

— Сиди спокойно. — Надуа дернула его за прядь волос.

Он недавно помыл голову, и волосы все еще были немного влажными. Густые, цвета воронова крыла, в распущенном виде они свисали ниже пояса и слегка вились от того, что почти всегда были заплетены в косы. Расчесывая их, Надуа видела медный отблеск на солнце и несколько серебристых нитей. Надуа была уже почти три месяца беременна, и сегодня утром она рассказала об этом Страннику. Она знала, что он ею гордится. В общем, день был прекрасен. Когда Надуа решила, что Странник совсем расслабился, она завела речь о том, что занимало ее мысли.

— Ходит слух, что твой отец хочет приехать. Говорят, он собирается разбить лагерь вместе с нами и повидать внуков.

— Я слышал об этом.

— Ты с ним встретишься?

Ответом послужило гробовое молчание.

— Мой непоседа, ты не видел Железную Рубашку уже пятнадцать лет.

— Да хоть пятьдесят — все равно не хочу его видеть. Он опозорил меня так, как никто другой.

— А вдруг он хочет извиниться?

— Железная Рубашка? Он этого не умеет.

— Его приезд — тоже своего рода извинение. Он уже старик. Ты — его единственный сын. Неважно, что он когда-то сделал. Он заслуживает того, чтобы перед смертью увидеть внуков.

— Надуа, ты всегда умела уговаривать меня сделать то, что ты хочешь. Но не в этот раз. Я никогда больше не заговорю с Железной Рубашкой. Ему закрыт путь в мое типи. Злейший мой враг получит приют, если попросит. Но только не мой отец. Сувате, вот и все.

Надуа больше не проронила ни слова, продолжая заплетать ему косы в полной тишине. Не отрываясь от работы, она изучала его профиль — неподвижный и словно вырубленный из камня. Острые углы скул и носа выдавали его силу, а полные чувственные губы и подбородок — нежность. Но теперь его лицо превратилось в прекрасную маску, скрывавшую мысли, таившиеся под ней. День вдруг утратил свое очарование.

Они не разговаривали друг с другом до самого вечера. Чем дальше, тем более плотным казалось молчание, словно сплетенная в кокон шелковая нить. Надуа боялась заговорить. Боялась, что звук ее голоса может повредить любви, которую, как она знала, скрывало молчание Странника. Она с облегчением восприняла возвращение Пекана, полного вестей о том, как прошел его день. Быть может, его болтовня усмирит гнев Странника… Но Странник отвечал так односложно, что Пекан быстро отказался от попытки его разговорить.

— Пекан, — спросила Надуа, — а где Куана?

— Не знаю. Вон Найденыш едет. Может, он знает?

Найденыш привязал коня возле своего типи и подошел к ним.

— Найденыш, ты не видел Куану?

— Нет. Может быть, он остался сегодня у друзей. Он говорил об охоте на тех горбатых лосей, которых мы видели. Никто из мальчишек не верит, что они существуют, а Хромая Лошадь притворяется, что их не видел, и это Куану очень злит. Он очень хочет подстрелить или поймать такого зверя.

Надуа не смогла сдержать улыбки, представив себе, как Куана пытается заарканить верблюда.

— Куропатка, идем есть! — позвала Надуа, и они вошли в типи.

Тем вечером Куана не вернулся домой. Но он не охотился на верблюдов. Верхом на Хорьке он поехал в одиночестве на запад на поиски Железной Рубашки. Он слышал немало рассказов о своем деде и очень хотел его увидеть. Когда опустилась ночь, он наткнулся на небольшой охотничий лагерь из пяти типи. Они принадлежали квахади из племени Железной Рубашки, и те настояли, чтобы мальчик поужинал с ними. Они предложили ему переночевать, чтобы утром отправиться к основному лагерю, расположенному в трех милях.

Он уже позавтракал и начал подтягивать подпругу Хорька, когда с юга на них налетели тонкава. Обитатели лагеря бросились во все стороны, стараясь добраться до лошадей. Куана вскочил на Хорька и погнал его на восток, к лагерю отца. Влетев в него на взмыленном коне, он спрыгнул на землю и тут же выпалил срывающимся голосом:

— Отец! Они напали на дедушку!

— На Железную Рубашку? — Странник отложил в сторону недоделанную стрелу.

— Да! Кажется, это тонкава. С ними белые. Их там сотни!

— Скажи Копью, пусть разнесет весть. Потом сразу возвращайся сюда — поведешь нас к ним.

Куана побежал искать глашатая, а Странник нырнул в типи.

— Ты поможешь ему. — Это не был вопрос.

— Конечно! Они не просто напали на моего отца! Они напали на Народ! Это тонкава и техасцы.

Надуа молча вручила ему боевую одежду и собрала оружие и боеприпасы, пока он спешно одевался и раскрашивал лицо черным. Уже через несколько минут он вместе с Куаной ехал во главе полутора сотен воинов. Надуа вместе с другими женщинами принялась разбирать деревню, готовясь к бегству.

Воины нокони остановились на вершине высокого холма, с которого был хорошо виден лагерь Железной Рубашки. Странник отправил протестующего Куану обратно — помогать матери и Куропатке. Потом он оценил положение. Долина внизу казалась ожившей из-за множества людей. Триста наспех раскрашенных воинов племени Железной Рубашки носились на лошадях взад-вперед по краю лагеря. Каждый из них хвастался умением ездить верхом и выкрикивал оскорбления нападавшим. Они тянули время, прикрывая отступление женщин и детей.

Окрестные холмы потемнели от семей, собравших все, что успели, и рассеявшихся во все стороны, гоня перед собой животных. Вдали затихали крики женщин, звавших отбившихся детей. Напав утром на охотничий лагерь, тонкава лишили рейнджеров преимущества неожиданности. Форд последними словами ругал своих разведчиков, наблюдая, как два команча галопом понеслись предупредить основной отряд. Теперь его тонкава вели себя так же дико, как и их враги. Они яростно вопили, размахивали руками и выкрикивали оскорбления, а воины-команчи кружили вокруг них, вызывая на бой.

Техасцы, бородатые, ободранные и покрытые пылью, оказавшись в окружении индейцев, напоминали глаз бури. Они настороженно наблюдали за круговоротом тел, проверяя оружие или жуя табак. Они были в полной готовности и ждали только сигнала Форда. Тот не спешил. Спектакль тянулся уже почти час, когда Странник появился на вершине холма. И тут Железная Рубашка дал им ту самую возможность, которой ждал Форд. С вершины холма Странник наблюдал, как его отец выехал перед своими воинами. Ветер доносил лишь обрывки его слов до того места, где оставались незамеченными нокони. Железная Рубашка призывал воинов следовать за ним и покончить с белоглазыми и их трусливыми стервятниками-тонкава раз и навсегда.

— Я — само волшебство! — кричал он. — Я неуязвим! Мое дыхание сдувает пули!

Он размахивал копьем и щитом над головой, дразня безмолвных техасцев. На нем был металлический доспех — пластинки, нашитые внахлест, будто черепица, поверх охотничьей рубашки. Его огромный головной убор, напоминавший бизонью голову, был украшен перьями и красными фланелевыми лентами, трепетавшими на кончиках рогов. Он разъезжал перед строем, не обращая внимания на выстрелы.

— Оспа, — окликнул Пласидо своего лучшего стрелка. — Его железная куртка не защищает голову. Стреляй по ней.

Джим Оспа — единственная неподвижная фигура посреди хаоса — тщательно прицелился и выстрелил. С приглушенным лязгом Железная Рубашка повалился с коня и остался лежать неподвижно. Квахади умолкли, ошеломленные. Это было невозможно! Этого-то момента и ждал Форд. Магия побеждена! Квахади деморализованы. Форд сплюнул между зубов табак и дал приказ атаковать.

Дальше все происходило почти одновременно.

Форд бросил техасцев и тонкава с гиканьем и стрельбой в атаку на почти вдвое превосходящего противника. И тут же с высоким переливистым кличем, едва не обгоняя собственный голос, с холма устремился Странник. Его воины, готовые к бою, следовали за ним. Но Странник задумал совсем другое. Не замедляя бега коня и топча все на своем пути, он бросился туда, где пал его отец. В гуще боя Странник разглядел коня Железной Рубашки и не упускал его из вида. Конь никогда не отходил далеко от своего хозяина и друга.

Чтобы добраться до тела, понадобилась целая вечность. Странник почти инстинктивно уворачивался от ударов, не переставая сдавливать коленями бока Ворона и вести его почти по прямой. В суматохе схватки было трудно сохранить направление, но он упорно двигался к тому дубу, возле которого пал Железная Рубашка. Он защищался, когда возникала необходимость, но делал это, даже не задумываясь. Шум и запахи — острый запах пота и сладковатый запах крови — были ему хорошо знакомы.

Он так стремился добраться до тела отца, что даже не замечал скакавших рядом воинов — Глубокую Воду и Хромую Лошадь. Они отбивали предназначенные ему удары и защищали его спину щитами и собственными телами. Когда он добрался до нужного места, над телом старика уже стоял Пласидо. Он собирался снять доспех и вырезать сердце Железной Рубашки, чтобы потом, когда будет время, съесть его и получить вместе с ним силу врага. Он поднял голову, едва Странник соскочил с коня. Они смотрели друг на друга, стоя над телом. Прошло двадцать лет с тех пор, как Пласидо со своими воинами убил его друга, разрезав его на куски, но Странник еще хорошо помнил его лицо. Да и Пласидо не забыл Странника. Он знал, что именно этот человек убил его семью и сжег его деревню.

Участники боя рассыпались по полю, и Форд использовал тактику Хейза, снова и снова атакуя команчей и не давая им создать знаменитое магическое кольцо окружения, потому что хоть в этом приеме и не было никакой магии, он был достаточно эффективным. Вскоре битва превратилась в отдельные стычки с бегущими команчами. Глубокая Вода и Хромая Лошадь бросились в драку и теперь отбивались от догонявших их рейнджеров, оставив обоих вождей наедине друг с другом. Они стояли лицом к лицу.

— Твой отец? — жестом спросил Пласидо у Странника, по внешнему сходству уловив их родство.

— Да.

— Твоя стрела? — Он поднял древко с тремя красными полосками.

— Да.

— Ты убил мою семью.

— Да. Я отомстил.

— А я — еще нет.

— Я буду драться с тобой. У тебя будет возможность отомстить.

— Нет. Мне не нужна твоя жизнь. Мне нужно больше. Я слышал о тебе, Странник, и о твоей златовласой жене, и о твоих детях. Желтый скальп твоей женщины украсит мое копье. Всякий раз, когда ты будешь отправляться в набег или на охоту, ты будешь тревожиться о том, что можешь застать по возвращении. Однажды ты вернешься к груде углей на месте своего типи. Твоя женщина будет изнасилована и изувечена, а дети — сожжены заживо… — По лицу старого вождя катились слезы. — Как это было с моими…

Он повернулся спиной к Страннику и, не обращая внимания на пятизарядный кольт у того в руке, сел на коня и медленно уехал. Странник молча наблюдал за ним, потом наклонился и, быстро подняв тело отца, уложил его на спину Ворона. Здесь ему больше нечего было делать.

Многозарядные ружья и револьверы вновь обратили в бегство его воинов, немногие из которых были способны похвастаться подобным оружием. Они не могли противостоять белоглазым. Пусть рейнджеров и было вдвое меньше, но оружие делало каждого из них впятеро сильнее.

Он быстро поскакал в том направлении, куда бежала его семья с остальным племенем. Все его мысли были только о том, как их защитить. Угроза Пласидо наполнила его сознание ужасом. Ред-Ривер больше не служила барьером, сдерживающим белых солдат и их союзников. Впервые в жизни Странник начал понимать, как чувствует себя загнанный зверь.

Странник и Надуа, их семья и восемь или девять десятков их друзей выехали на вершину самого высокого холма над Ред-Ривер. Нокони уходили от преследования рейнджеров в течение двух дней, пока разведчики Странника не доложили, что погоня прекратилась. Наконец-то у них появилась возможность похоронить Железную Рубашку.

На холмах, расстилавшихся перед ними во всех направлениях, листва деревьев трепетала на ветру, словно множество маленьких семафоров. Ветер хлопал краями одеял, в которые завернулись скорбящие, и длинными лентами, вплетенными в гривы и хвосты коней. Странник вел свой народ на погребальный обряд. Он тянул свою дикую и печальную песнь уже около часа. Время от времени раздавался отчаянный женский крик. Теперь было уже поздно мириться с Железной Рубашкой в этой жизни, и Странник жалел о своем упрямстве.

Надуа, одетая в траурные одежды, сидела на своей буланой кобыле с черной гривой. Она придерживала тело свекра, усаженное на боевого коня. В то утра Надуа и Имя Звезды согнули колени вождя, для чего пришлось сломать его ноги, и подвязали их в нужном положении. Несмотря на запах, который уже начал исходить от тела, они омыли его и нанесли на лицо красную краску, а глаза залепили красной глиной из реки. Они нарядили его в лучшую одежду, которую только смогли отыскать в суматохе двухдневного бегства. После того как все желающие смогли взглянуть на него в последний раз, они завернули тело вождя в одеяла и связали их. Потом привезли его сюда, откуда он мог посмотреть на землю, которую так любил. Он ехал, сидя на коне, и Надуа с Именем Звезды поддерживали его с обеих сторон.

Тринадцатилетний Куана нес копье, щит и лук деда. Когда Странник закончил свою песнь, он вместе с Найденышем, Хромой Лошадью и Глубокой Водой снял завернутое в одеяла тело с коня. Они опустили вождя в глубокую расщелину у самого края обрыва. Странник спустился в провал, чтобы аккуратно усадить тело Железной Рубашки лицом на запад.

Надуа подвела коня вождя к краю расщелины и, прежде чем тот понял, что происходит, перерезала ему горло. От воздуха, вырывавшегося из легких, кровь запузырилась. Конь умер, издав страшный хрип, и его кровь потекла ручейками, которые жадно впитывала сухая земля. Воины помогли затолкать лошадь в расщелину и уложить рядом с телом Железной Рубашки. Потом все по очереди подходили к краю расщелины и забрасывали ее подобранными поблизости камнями, пока она не сравнялась с поверхностью. Куана воздел руки и поднял лицо к небу. Закрыв свои темно-серые глаза, он пропел молитву о душе деда. Но пока он пел сквозь наворачивающиеся слезы, он думал о том, как повезло Железной Рубашке — он умер в бою, и теперь ему обеспечено место на небе. Куана вознес еще одну молитву, безмолвную, Великому Отцу над Солнцем. Он помолился о том, чтобы и самому умереть в бою. Надуа принесла дикие цветы и положила их рядом с оружием, которое Куана оставил на могиле. Другие женщины принесли в качестве подношения пищу. Потом все сели на лошадей и поехали обратно в лагерь.

Стоял июль, и равнины изнывали от солнца, которое день за днем высоко поднималось в раскаленном добела безоблачном небе. Пыльные вихри кружились над холмами, разбрасывая на своем пути листья, ветки и мелкие камни. Хромая Лошадь называл их духами мертвых. Собаки тяжело дышали, лежа в скудной тени от мескитовых кустов. В воздухе пахло пылью и конским навозом. Река совсем пересохла, не считая оставшихся нескольких лужиц, присыпанных грязью. Надуа приходилось бросать на поверхность траву и всасывать воду через этот своеобразный фильтр, чтобы в рот не попали мухи и прочие насекомые, которых было слишком много. На следующий день они собирались двинуться в путь, чтобы поискать место получше, с источником.

Стены типи были подвернуты примерно на фут, и на месте их удерживали раздвоенные палки. Приближался вечер, и москиты завели свой обычный сумеречный концерт. Надуа решила опустить края типи, чтобы вместе с друзьями посидеть внутри, где дым от костра давал им немного отдохнуть от назойливых насекомых. Едва она убрала последнюю палку, как тяжелый сверток кожи расправился и упал на землю. Из складок выскочил огромный скорпион и запрыгнул ей на руку. Она стряхнула его, и сотни малышей, ехавших на спине матери, разбежались во все стороны.

Она раздавила всех, кого смогла найти, и вернулась внутрь, чтобы продолжить разговор с Именем Звезды и Изнашивающей Мокасины. Дочь Имени Звезды, Черепаха, шила при свете костра первую пару мокасин. Куропатка вела себя беспокойно. Она то и дело вставала и выходила из типи. Надуа знала, что она стоит там, с тоской глядя на типи Найденыша.

Ласка тоже была с ними. Ее муж наконец-то покинул племя Пахаюки и взял ее с собой. Ей было двадцать два, и она по-прежнему была прекрасна. Но лицо ее осунулось и было печально. Многие из тех, кого она любила, умерли, другие впали в отчаяние. Мать Ласки, Ищущая Добра, погрузилась в себя и редко разговаривала с другими.

Пахаюка вернулся в резервацию на притоке Бразоса. По словам Ласки, сделать это его убедил друг, агент Нейборз. Но мир так и не наступил. Техасцы обвиняли пенатека в каждом налете. Они утверждали, что Нейборз нянчится со своими индейцами и покрывает их бесчинства. А иногда и сами белые налетали и угоняли коней у команчей. Или крали их у других белых, оставляя индейские стрелы и следы мокасин.

Резервация была слишком мала, но Осы опасались выезжать на охоту за ее пределы, а когда отваживались, то понимали, что сами рискуют стать добычей: любой техасец, заметивший их, мог тут же открыть огонь. Индейцам не разрешалось владеть огнестрельным оружием для охоты или самообороны. Но даже если бы оно и было, то любая попытка обороны немедленно повлекла бы за собой возмездие.

— А наши женщины… — сокрушалась Ласка. — Они продают себя белым мужчинам за виски и куски ткани. Что с нами стало, сестры? Как можно рожать детей, обрекая их на такую жизнь?

— Ты должна родить много детей, дочка, — ответила Изнашивающая Мокасины. — Дети — наша единственная надежда. Погляди на Надуа — она снова на сносях. Месяца через три родит мужу третьего ребенка.

— На твоем месте, Надуа, — сказала Имя Звезды, — я бы попросила Странника взять еще жену или двух, чтобы тебе можно было поменьше работать. Он может себе позволить трех или четырех жен, если захочет.

Глубокая Вода собирался взять вторую жену, и Имя Звезды была этим довольна: еще одна пара рук в хозяйстве позволит ей снова ходить в набеги вместе с Глубокой Водой.

— Может быть, Странник тебя не любит, Надуа? Иначе он бы женился еще на ком-нибудь, чтобы облегчить тебе жизнь, — поддразнила Ласка.

Надуа даже не удостоила ее ответом. Она могла бы усомниться в том, что взойдет солнце, или что за зимой придет весна, или что бизоны будут по-прежнему кочевать миллионными стадами, но она никогда не усомнилась бы в том, что Странник любит ее. Единственной жене вождя приходилось нелегко: дел у нее всегда было невпроворот. Но ни ей, ни Страннику никогда не приходило в голову менять привычный ход своей жизни.

Слушая разговоры женщин, она задумалась о том, что предстоит в ближайшие месяцы Куане. В типи Найденыша, всего в тридцати футах от них, мальчик готовился отправиться на поиски видения, и старшие давали ему советы. Сейчас говорил Странник. Он рассказывал об обязанностях мужчины, о его долге перед семьей, племенем, духами и самим собой:

— Команч не пресмыкается перед своими духами, как другие народы, — сказал Странник. — Он не умоляет и не говорит, что недостоин. И не нуждается в глупой воде, пасленовых ягодах или вокови, кактусовых бутонах, чтобы получить видение. Его видение приходит без посторонней помощи, силой его собственной воли. Он очищает тело, чтобы стать достойным. Он открывает разум, чтобы общаться с духами. Он избавляется от отвлекающих его чувств, боли и голода. Он учится быть совершенно свободным от этого мира и парить над ним подобно орлу. Он восходит на новую вершину бытия и понимает, что такое быть частью мироздания.

— Когда вернешься, племянник, ты станешь мужчиной, — сказал Хромая Лошадь. — И ты никогда больше не будешь смотреть на жизнь прежними глазами.

— Ты больше не сможешь поступать как ребенок, — добавил Глубокая Вода. — Ты должен быть храбрым, мудрым, рассудительным, верным дружбе. Ты должен быть щедр с другими.

— Но самое важное, — продолжил Странник, — ты должен полагаться на себя. В конце концов, только в себе ты можешь быть уверен всегда. Выслушивай всех, кто дает советы, но поступай по-своему.

Никто даже не обсуждал вероятность того, что Куана не получит видения. Если такая мысль его и беспокоила, то он не подавал виду. Он сидел с торжественным видом, положив на колени мешочек для амулетов, который сшила для него Надуа из целой шкурки скунса, оставив свисающий хвост. Скунсы были сильными зверями. Они не боялись ничего. Этот бесстрашно забрался в их типи однажды ночью два года назад и укусил семилетнего Пекана за палец. Ребенок зарылся в одеяла, которые скунс пытался разорвать, чтобы добраться до него. Куана убил зверька, отрубив ему голову ножом.

— Расскажи, Куана, как животные могут нам помочь, — потребовал отец.

Куана рассказал:

— Медведь может исцелять раны, он может вернуть меня к жизни. Орел и ястреб обладают сильной магией в бою. Магия волков поможет мне ходить босиком по снегу, как они. Койот подскажет мне будущее.

Разговор затянулся до поздней ночи, когда остальная деревня уже погасила костры и улеглась под одеялами. Странник был уверен, что его сын получил лучшую подготовку, какую только мог получить.

Поздним вечером, спустя три недели, Куана медленно въехал в лагерь. Он изменился: казалось, что он повзрослел, и его осанка была преисполнена большего достоинства и уверенности, чем до отъезда на поиски видения. Он спешился и привязал Хорька. Мать с отцом ждали его у входа в типи, и им не было нужды спрашивать, видел ли он видение, — все было написано на его лице. И никому в голову не пришло расспрашивать о нем. Этот жизненный опыт предназначался только для него одного.

— Как нам теперь звать тебя, сын мой? — спросил Странник.

— Куана. Я должен сохранить имя, данное мне матерью.

Надуа заметила, как отстраненно он смотрел теперь на отца, как будто Куана видел теперь не просто человека, а нечто большее, то, что за его пределами.

— Имя Звезды, Куропатка, Изнашивающая Мокасины, Ласка и я сделали тебе типи, Куана.

— Мое сердце радуется, мама. Я привезу вам всем подарки, когда отправлюсь в первый набег в качестве воина.

— Заходи, поешь и отдохни.

Надуа показалось, что он похудел за время отсутствия. Наверное, он постился дольше обычных четырех дней. Его не было очень долго.

— Отец, — сказал он, запуская руку в котелок с мясом, — желтоногие, конные солдаты, вернулись. Я видел их патруль. Я следил за их лагерем. Хотел угнать у них лошадь, но охраны было слишком много.

Он сказал это будничным тоном, но сердце Надуа дрогнуло. Она представила себе, как Куана подкрадывается к патрулю желтоногих. А если бы его заметил часовой?..

Трудно было его отпустить, признать, что он больше не ребенок. И раньше-то нелегко было смотреть, как он уезжает из лагеря играть с друзьями, зная, как опасны бывают мальчишечьи игры. Но теперь игра станет смертельной и опасность возрастет многократно. Надуа на мгновение захотелось остановить время, отсрочить неизбежное изменение. Ей захотелось снова увидеть неугомонного любящего ребенка с наивными глазами, которым он был когда-то. Сын, о котором она заботилась во время болезни, которого кормила, которому помогала и которого могла слушать часами, вдруг стал чужим.

Она отбросила эту мысль. Это было недостойно. Конечно же он должен стать воином! Иное было бы немыслимо! Она улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ знакомой задорной улыбкой бесенка. Словно понимая, что она чувствует, он повалил ее на одеяла и начал щекотать. Они возились и смеялись, как в ту пору, когда он еще был маленьким.

— Осторожно, сероглазый! — окликнул его Странник. — Твоя мать сейчас не в самом подходящем состоянии.

— А я и не заметил, — сказал Куана, слегка похлопав Надуа по большому животу. — И когда мне ждать сестру?

— Осенью. Через два месяца, — ответила она. — Ты ведь хочешь сестру, да?

— Ну… да. Брат у меня уже есть. Мне нужна сестра, чтобы заботилась обо мне и помогала тебе. — И он тут же снова заговорил серьезно: — Отец, а когда мы отправимся в набег? Мне нужно добыть ку.

— Сначала поохотимся. Бизон может быть более опасным противником, чем человек. А теперь расскажи о желтоногих. Сколько их было? Какое у них оружие? Были ли при них фургоны? Где они разбили лагерь?

Задавая все эти вопросы, Странник помогал Куане отрепетировать его первый доклад совету племени. Он хотел быть уверенным, что мальчик помнит все, что нужно, и расскажет об этом, как положено. Услышав, как Куана в мельчайших подробностях рассказывает об увиденном, Странник понял, что беспокоиться не о чем.

От звука кавалерийского горна у Надуа свело живот. Еще не рассвело, но она принялась напряженно вглядываться, будто могла что-то рассмотреть в кромешном мраке сквозь стены типи. На стороне Странника одеяла были еще теплые, и она слышала, как он возится в типи, подбирая в темноте оружие. Рог с порохом звякнул о металл винтовочного ствола. Надуа сдержала крик, когда почувствовала первые схватки. Страннику не надо было этого знать — у него и так забот хватает.

— Куана, за мной! — крикнул он. — Пекан, веди лошадей! Куропатка, помоги Надуа! Спасайте все, что сможете! Встретимся у брода в десяти милях выше по течению.

Он опрометью бросился к выходу, за ним последовал Куана. Снаружи слышались крики — воины бежали защищать свои семьи, а женщины собирали все, что могли, и готовились спасаться бегством. Издалека до Надуа доносились ружейные выстрелы.

Когда боль утихла, она тяжело поднялась на ноги и, пошатываясь, направилась к выходу. На фоне светлеющего неба она видела мечущиеся фигуры. Воины, кто бегом, кто верхом, спешили к краю лагеря. Они задержат солдат, насколько это возможно, но времени оставалось очень мало. Она надела платье через голову, с усилием натянув его на живот, схватила сумку со снадобьями и мешочек пеммикана, собрала несколько одеял и сверху положила лук и стрелы. Выпрямившись, она постаралась не обращать внимания на тянущие боли в животе и жжение в пояснице.

Три волокуши были прислонены к стене типи. Нокони переезжали с места на место так часто, что временами даже не разбирали их. Куропатка и Надуа лихорадочно трудились, сталкиваясь между собой и в спешке перепутывая веревки. Когда появился Пекан с лошадьми, они привязали волокуши к вьючным животным.

— Пекан, где Мрак? — крикнула Надуа.

Она слышала, как приближаются выстрелы и крики. К тому же становилось все светлее. Прошло всего несколько минут, но казалось, будто она попала в ловушку, словно насекомое, угодившее в тягучую смолу, стекающую по сосновому стволу.

— Я привел самых сильных лошадей, — ответил Пекан. — Тех, которые нам пригодятся.

— Приведи Мрака!

— Он старый…

— Приведи Мрака! — крикнула она на грани истерики.

Ей приходилось кричать, чтобы быть услышанной сквозь вой собак и плач детей, зовущих своих матерей. Мальчик развернулся и понесся обратно к пастбищу. Надуа вбежала в жилище и схватила круглое серебряное зеркальце, висевшее на колышке. Испанскую уздечку она перебросила через руку. Пятнадцать лет эта уздечка была самым ценным ее сокровищем, и Надуа скорее была готова потерять жизнь, чем этот подарок Странника. Она сунула вещи под одеяла, которыми были укрыты вьюки, и снова почувствовала приступ боли. Надуа согнулась пополам, опершись на шесты волокуши и сжав в руке лук и стрелы.

— Куропатка, я рожаю! Мне придется ехать на третьей волокуше! Ты погонишь лошадей!

«Нет, пожалуйста, — прошептала она. — Только не сейчас!»

В полусотне футов от нее, завернувшись в одеяло, Имя Звезды привязывала сумки к подпруге своей лошади. Из тени за ее типи выскочил человек в потрепанной шляпе с широкими полями.

— Имя Звезды, беги!

Имя Звезды обернулась, и Мак-Кенна выстрелил. Одно из типи уже полыхало, и сквозь дым и пыль Надуа видела, как упала Имя Звезды. Она наложила стрелу, натянула лук и выстрелила прежде, чем Мак-Кенна успел перезарядить оружие и снова спустить курок. С удивленным выражением на лице он повалился лицом на землю, собственным весом вогнав стрелу в грудь еще глубже, так что она вышла сзади.

Подъехал Найденыш. Свесившись с коня, он поднял Имя Звезды и положил ее на буланую кобылу Надуа. Куропатка, сидевшая на лошади, придерживала тело перед собой. Найденыш схватил винтовку и поднял ее, салютуя Надуа.

— Теперь ты — воин! — крикнул он. — Странник послал меня помочь вам уйти.

Надуа опустилась на переплетенную раму волокуши, накрытую грудой одеял, и заткнула лук с колчаном под один из ремней, связывавших всю конструкцию. Найденыш начал нещадно хлестать лошадей кнутом. Они галопом понеслись по лагерю, и волокуша затряслась на камнях и разбросанной утвари. Шипастые ветви мескитовых кустов хлестали Надуа по лицу и рукам, оставляя длинные красные следы. Она цеплялась за раскачивающиеся шесты с такой силой, что побелели костяшки расцарапанных в кровь пальцев. К тому же она сильно ушибла левую руку о ствол дерева, мимо которого они проезжали.

Борясь с головокружением, тошнотой и болью, она изо всех сил старалась не потерять сознания, иначе ей грозило выпасть из волокуши прямо под копыта лошадей. В лагере смешались беснующиеся лошади и бегущие люди. Мулы с истошными криками лягались, разбрасывая плохо привязанную поклажу.

Лошадь вильнула в сторону, уклоняясь от оказавшегося на пути растерянного ребенка, и Надуа едва не скатилась на землю. Небо уже стало свинцово-серым. Среди кустов в лагере показались похожие на призраков фигуры солдат. Их силуэты за ветвями и листьями напоминали маскировочный узор на крыльях мотылька. Когда Куропатка, Найденыш и Надуа нырнули в крутой овраг за деревней, звуки стрельбы стихли. Их заменили раскаты грома.

Спустя час, когда они добрались до брода на реке, полил дождь. Вода прибывала, и течение становилось все более бурным, но к мелкому месту переправы уже стеклась сотня беглецов. В беспорядке они бросились в реку. Лаяли собаки, сносимые вниз течением. Маленькие дети цеплялись за волокуши и трясли головами, когда их обдавало брызгами. На одной из волокуш ехали трое детей, и каждый из них одной рукой крепко держался за жердь, а в другой сжимал крошечного скулящего щенка. Женщины несли копья своих мужей, используя их в качестве ориентиров, которые помогали собраться их рассеявшейся семье.

Стиснув зубы от боли — роды вот-вот должны были начаться, — Надуа искала глазами Пекана, Странника и Куану.

— Куропатка! — позвала она.

— Да, мама?

— Имя Звезды?

— Убита, — склонив голову всхлипнула Куропатка.

Ее слезы, смешиваясь с дождем, капали на безжизненное тело Имени Звезды, лежавшее поперек холки лошади. Надуа была слишком ошарашена, чтобы полностью осознать известие. Скорбеть она будет потом.

— Найденыш, привяжи тело моей сестры на спину другой вьючной лошади, — распорядилась она. — Куропатка, разыщи Изнашивающую Мокасины. Я сейчас начну рожать.

Переложив тело на другую лошадь, Найденыш выехал вперед, чтобы расчистить путь среди людей и животных, сгрудившихся у самой воды.

«Странник! Где ты, Странник?!»

Надуа вздрогнула, когда ее окатило ледяной водой, которая оказалась даже холоднее, чем ливший крупный дождь. Раздавались оглушительные раскаты грома, от которого, казалось, готово было разверзнуться само небо. Выбравшись на другой берег, они остановились, чтобы поискать Изнашивающую Мокасины и остальных членов семьи Надуа.

Толпа беглецов проносилась мимо. Люди расталкивали друг друга в попытке поскорее забраться на осыпающийся высокий берег. Кто-то подобрал ребенка, выпавшего из волокуши и оставшегося незамеченным. Матери носились среди лошадей в поисках пропавших малышей. Вокруг люди покрепче привязывали поклажу и перераспределяли груз лошадей, чтобы те не выбивались из сил. Иногда на одной лошади ехало по три или четыре ребенка. Они сидели друг за дружкой, и каждый обхватывал сидящего впереди за талию. Их огромные глаза были полны ужаса. На противоположном берегу реки появились всадники. Среди них был и Странник.

— Надуа! — Крик вырвался откуда-то из глубин его души, когда он пустил Ворона вскачь через реку.

Только когда он оказался рядом, она заплакала навзрыд. Он нежно обнял ее.

— Все хорошо. Я здесь.

— Пожалуйста, не уходи. — Она сжала его ладонь, чувствуя себя беспомощной и неповоротливой, не в силах ни шевелиться, ни бежать, ни защищаться.

— Я останусь с тобой.

Она начала успокаиваться:

— Прости, Странник. Я испугалась.

— Я тоже испугался, золотая моя. Я боялся, что ты ране на. — Он заметил гримасу боли на ее лице. — Ребенок?

— Да.

— Куропатка, найди Изнашивающую Мокасины! Она переправлялась рядом со мной.

Он убрал мокрые волосы от лица Надуа и наклонился над ней, укрывая от дождя. Она в жизни не видела ничего прекраснее его больших темных глаз.

— Изнашивающая Мокасины никак не хотела уходить из деревни, пока не получит ку за таббай-бо, — улыбнулся он, и эта улыбка согрела ее, несмотря на холодный дождь.

— Странник! — крикнул Найденыш. — Вон Куана. И Пекан показался на той стороне. С ним Мрак.

Странник вскочил на коня и поскакал вдоль берега, ожидая сыновей.

— Он забрался слишком далеко вниз по течению! — тихо сказал он Найденышу. — Пекан!

Странник кричал и размахивал руками, но гром заглушал его голос. Конь мальчика вошел в воду. За ним следовал Мрак.

— Зыбучий песок? — спросил Найденыш.

— Да. — Странник галопом устремился к младшему сыну.

Пекан перебрался без затруднений, а вот Мрак оступился на песке и увяз. Когда повод натянулся, Пекан обернулся и увидел, что произошло. В панике он начал тянуть за веревку в тщетной надежде вытащить Мрака. Но чем больше конь сопротивлялся, тем глубже он увязал. Выпучив глаза, он изо всех сил пытался высвободить ноги. Он заржал, увидев приближающегося Странника, проверяющего дно перед собой тупым концом копья. Странник принял повод у Пекана.

— Прости, отец, — всхлипнул мальчик, но Странник не обратил внимания на его слова. Он смотрел лишь на любимого коня.

Зыбучие пески в этом месте были особенно коварны. Странник понимал, что чем больше сил Мрак тратит, чтобы выбраться, тем глубже он увязает. А Мрак сопротивлялся изо всех сил.

Толпа, собравшаяся в ожидании переправы, пришла в движение. Кто-то пустил слух о приближении солдат. Толкаясь и пихаясь, люди бросились к броду. Странник перевел взгляд с Мрака на волокушу, на которой лежала завернутая в одеяла Надуа. Изнашивающая Мокасины нашла ее и махала ему рукой, чтобы он поспешил. Он вынул револьвер из промасленного кожаного футляра. Надуа увидела, как он навел оружие на голову Мрака. Она закрыла глаза и вздрогнула, услышав выстрел.

Они снова пустились в путь, и Странник, Найденыш, Куана и Пекан изо всех сил гнали лошадей. Дождь перешел в ливень, в густую завесу острых, как иглы, капель, разносимых ветром.

— Нужно найти укрытие! Ребенок выходит! Скоро покажется голова! — Изнашивающей Мокасины приходилось кричать, чтобы ее было слышно сквозь гром, ветер и дождь.

— Укрытия нет!

Странник завел их в овраг, где не было хотя бы ветра. Вместе с Куаной и Найденышем он держал натянутые шкуры над Надуа, пока Куропатка и Изнашивающая Мокасины помогали младенцу появиться на свет. Никому не пришлось говорить Страннику, что его третий ребенок — девочка.

Изнашивающая Мокасины обтерла крошечное тельце как могла, запеленала ребенка и уложила среди одеял Надуа. Вместе с Куропаткой они спешно привязали поверх волокуши раму из тонких веток и накрыли ее шкурами, чтобы хоть немного защитить мать и дитя от дождя.

Ливень продолжался весь день и всю ночь. На следующее утро люди едва заметили наступление рассвета. Небо по-прежнему было затянуто тучами, и лил дождь, под которым они снова проехали целый день. К ночи дождь немного утих, но никто не спешивался для ночевки. Вода выгнала из нор тарантулов, и земля была покрыта ими, словно живым ковром. В ту ночь всем пришлось спать верхом или не спать вовсе.

Похоронив Имя Звезды, они провели неделю, прячась в пещерах или ночуя на открытом воздухе, постепенно собирая рассеявшихся нокони. Потом они вернулись на место своей деревни, чтобы спасти все, что можно было спасти. Тот самый дождь, который досаждал им во время бегства, спас большую часть типи. Промокшая кожа никак не хотела разгораться, когда солдаты вернулись в погоне за уцелевшими. Если бы кавалеристы были техасцами, а не армией Соединенных Штатов, они разгромили бы все, что не удалось сжечь. Для кавалерии охота на индейцев была работой, для техасцев — вендеттой. Кавалерии еще только предстояло осознать — чтобы уничтожить Народ, придется уничтожить весь их образ жизни.

Тем не менее дождевая вода ручьями текла через типи и подмочила многие вещи. Зверье растащило большую часть продовольствия. Рамы для сушки мяса валялись на земле и были пусты. Табуны разбежались, а типи были разгромлены солдатами, которые искали оружие и трофеи.

Когда в сумерках команчи въехали в покинутую деревню, дул холодный ветер. Стая ворон, казалось, запуталась в хитросплетении веток, черневших на фоне белесого неба. Птицы встревоженно каркали. Пока мужчины и мальчики разыскивали разбежавшихся лошадей, женщины рылись в промокших вещах.

Надуа была рада, что удалось собрать все, что можно было спасти, и они уехали на следующее утро. В этом месте ей было неспокойно, словно тут обитали призраки. Впрочем, так оно и было. Тела убитых лежали там, где упали или куда их оттащили волки. Надуа не могла без слез глядеть на типи Имени Звезды. Когда длинная колонна нокони двинулась в путь, Изнашивающая Мокасины поехала рядом с Надуа.

— Ты нашла колыбель, дочка.

— Да. Она так и лежала в типи. Даже не поврежденная.

— Вид твоей дочери, лежащей в колыбели, словно бальзам на старую рану или жаркий костер в холодный день. У нее такой спокойный вид, когда она спит. Маленькая предвестница надежды на будущее. Глядя на нее, я верю, что все будет хорошо. Ты уже дала ей имя?

— Нет. Куана называет ее Гусеницей, потому что она двигается очень похоже, но настоящего имени у нее пока нет.

— У меня есть для нее имя.

— Для меня будет честью, если ты назовешь ее.

— Пусть ее зовут Гоюсана Коно, Лежащая в Колыбели.

— Значит, так ее и будут звать — Тотсана Коно. Но я, наверное, буду звать ее Топсана, мой прекрасный маленький Цветочек.

Всю дорогу Надуа размышляла о том, какое будущее ожидает ее дочь. Оно казалось неопределенным. Приближалась зима, а мяса было мало. Придется долго и упорно охотиться, чтобы возместить утраченное. Потеря запасов еды случалась с ними и раньше, но они выживали. Они всегда выживали. Надуа лелеяла эту мысль, словно крошечный тлеющий уголек в безрадостном мире.

Давно уже она не видела сна, в котором время останавливалось. Того кошмара, в котором все стояли неподвижно, повернувшись к отверстию в бревенчатой стене. За ней было что-то ужасное, зловещее. Лязгал металл, и все вокруг словно взрывалось. Надуа бежала, падала, кричала, тщетно пытаясь вырваться из схвативших ее сильных рук…

Когда она проснулась, страх все еще сдавливал горло, и стук сердца эхом отдавался в голове. Она лежала, боясь пошевелиться, и вслушивалась в тишину. Она слышала легкое дыхание детей и Куропатки. Снаружи легкий ветер звенел металлическими колокольчиками на чехле щита, стоявшего у входа. Клочок ледяного неба, видимый через дымовое отверстие, поблескивал звездами. Она смотрела вверх, и голова ее кружилась от страха и усталости после долгого перехода и голода. Типи раскачивалось вокруг нее. Ей казалось, что она парит в небе, словно ястреб, и смотрит на звезды сверху вниз, как будто в глубокий омут. Звезды казались ей маленькими камешками, блестевшими на дне.

Рядом заворочался Странник, и его присутствие разогнало морок. Она как можно плотнее прижалась к нему всем телом, вдохнула аромат его кожи, пахнущей костром, поплотнее укутываясь вместе с ним в теплое, мягкое одеяло. Рука Странника нежно двинулась вверх вдоль ее живота и ребер, остановилась и легла на грудь над самым сердцем. Он почувствовал, как оно бьется, словно маленький зверек в клетке.

— Наступила зима, — прошептал он, уткнувшись ей в шею. — Они не придут. Мы в безопасности.

Его сильные пальцы нежно скользнули вдоль ее тела, и густые черные волосы легли на ее плечи.

Больше года прошло со времени нападения на деревню Надуа, и год этот выдался тяжелым. Нокони постоянно меняли стоянки, уклоняясь от кавалерийских патрулей, рыскавших в южной части их земель. Охота той осенью была неудачная — бизонов отыскивали с трудом. Хотя уже стояла середина декабря, Странник со своими сыновьями и воинами племени продолжал охотиться. Женщины, дети и старики, как обычно, заботились о себе сами.

Племя разбило становище у ручья, впадавшего в реку, где красные скалы давали убежище от ветра. Луговые собачки, огромной «деревней» жившие в дюнах за утесами, обычно предупреждали о появлении чужаков настороженным лаем. Но сейчас они попрятались в норы и заткнули входы травой и землей, предвещая бурю.

— Мама, скоро будет песчаная буря, — сказала Куропатка.

— Знаю, — тяжело дыша, на бегу ответила Надуа. — Отвлеки его!

Броненосец, за которым она гналась, петлял, отчаянно пытаясь скрыться от нее. Он бежал напролом сквозь мескитовые кусты и заросли кактусов, покачиваясь всем телом. Небо было темно-серое. Тучи висли над самой головой, напоминая огромные гранитные валуны. Надуа уже чувствовала, как мелкие песчинки жалят лицо и руки. Короткие волосы развевались космами вокруг головы. Она измазалась в грязи, когда упала в погоне за животным.

Наконец ей удалось ухватить зверька за хвост. Она подняла его задние лапы в воздух, стараясь не отрывать передние от земли. Броненосец яростно царапал каменистую землю мощными когтями, разбрасывая во все стороны мелкие камни и высохшие горошины кроличьего помета. Если бы она совсем оторвала его от земли, зверь мог бы извернуться и вырваться, и тогда она, слишком уже уставшая, чтобы продолжать погоню, упустила бы добычу. «Старею, — подумала она. — Нет уже во мне прежней выносливости».

Куропатка приняла у нее броненосца.

— Держи крепче, иначе вырвется, — сказала Надуа.

— Знаю.

Девочка ухватила животное за бока и понесла к типи. Броненосец не сдавался, тщетно перебирая лапами в воздухе и болтая головой из стороны в сторону. Надуа пошла за ней, пригнувшись и склонив голову, чуть щурясь, чтобы защитить глаза от песка, поднятого холодным декабрьским ветром. Она чувствовала, как колотится сердце в груди, и прижала к нему ладонь, словно пытаясь успокоить. Голова кружилась, дышать было тяжело, и легкие горели от ледяного воздуха. На мгновение она ощутила уныние — под стать унылому ландшафту вокруг. Дюны были покрыты хрупким кустарником цвета ржавчины, а неровные холмы на севере напоминали сломанные зубы. Река и ручей были скованы тонкой коркой льда.

Надуа понимала, что не смогла бы дальше гнаться за броненосцем. Она уже была не в силах пробежать несколько миль. А ведь когда-то ей казалось, что она может без остановки бежать целую вечность! Она вспомнила, как весело они носились наперегонки со Странником. Тогда ее ноги еще легко гнулись в суставах и она могла соревноваться с ним на равных, словно грациозная антилопа. Но она давно уже не та гибкая девушка, которой была когда-то.

Как хорошо было вернуться в типи и укрыться от настырного ветра! Куропатка уже вскрыла панцирь броненосца и начала отделять мясо. Оно у броненосцев было очень вкусное. Хотя в любом случае они бы его съели. Надуа берегла запасы пеммикана — они еще пригодятся, когда зима разгуляется по-настоящему и наступит Месяц, Когда Дети Плачут от Голода. Пока же зима только играла с ними, словно кошка, которая ловит мышь, а потом отпускает, чтобы поймать снова. Сначала наступят холода, потом будет несколько дней тепла. Но бабье лето не могло обмануть Надуа. Она точно знала, сколько еды нужно ее семье, чтобы спокойно пережить зиму. И в этом году еды было слишком мало.

Песчаная буря царапала типи тысячами мелких настойчивых коготков. Неподходящее время снимать лагерь и менять стоянку. Но часть жителей деревни уезжала. Они собирались вместе с Изнашивающей Мокасины отыскать мужчин. Надуа слышала шум и крики людей, собиравших вещи и строившихся в колонну. Лаяли собаки в предвкушении путешествия и охоты вместе с мальчишками на мелкую дичь.

«Пусть идут, — подумала Надуа. — Можно собраться и завтра».

Она бросила мясо броненосца в котелок вместе с остатками мяса коня, которого забил Найденыш. Надуа поморщила нос, уловив запах, идущий от котелка, — конину она не любила. Мясо мула на вкус было лучше — больше походило на говядину. Конина была жилистая, плохо пахла и имела особый сладковатый привкус.

Как она ни скучала по Страннику и обоим мальчикам, она с облегчением думала о том, что содержимым котелка нужно накормить всего троих. К тому же Куропатка никогда не жаловалась, а Найденышу и вовсе было все равно что есть, лишь бы еды было в достатке. Он походил на проголодавшегося пса, который с одинаковым удовольствием съел бы и отборный кусок мяса, и отбросы. Но когда еды было мало, Найденыш молча отдавал часть своей порции младшим детям.

Лежащей В Колыбели уже исполнилось пятнадцать месяцев. Мать называла ее Цветочком или иногда, по настроению, Гусеницей. Девочка колотила большим изогнутым роговым черпаком Надуа по чугунной сковородке. Чтобы замахнуться черпаком, ей приходилось держать его обеими руками, но делала она это с огромным воодушевлением, как и все остальное.

— Куропатка, — позвала Надуа, — покорми девочку!

Куропатка пристроила ребенка на колени. Зачерпнув пальцами немного холодной кукурузной каши, она принялась кормить Цветочек. Потом она разжевала немного пеммикана и дала девочке.

— Где Найденыш? — спросила она.

— Поехал с Изнашивающей Мокасины до конца долины. Он скоро вернется.

Найденыш оказался человеком редких качеств. Свое положение полувоина-полуслуги он воспринимал с изяществом и достоинством. После нападения кавалеристов он стал чаще оставаться дома. Он понимал, что Страннику необходимо покидать семью, чтобы командовать охотой и набегами, поэтому оставался защищать Надуа, Куропатку и малышку Цветочек. Хотя Найденыша так и не усыновили, Надуа считала его своим сыном. Глядя на ровные белые зубы, сверкающие в быстрой и застенчивой улыбке, и густые черные ресницы, обрамляющие глаза, стоило ли удивляться, что Куропатка воспринимала его вовсе не как брата? Надуа знала, что постель девушки по ночам часто пустует и что она находится в типи Найденыша.

В задумчивости, не обращая внимания на знакомый шум ветра и суету уезжавших, Надуа гоняла по чугунному котелку кусочек мяса броненосца. Едва ей удалось насадить мясо на кончик ножа и поднести его ко рту, как послышался топот копыт. Она прислушалась. Стук приближался с юго-востока. Не с той стороны!

Куропатка подбежала к выходу.

— Солдаты! — взвизгнула она.

Надуа выронила нож, подхватила дочь и побежала к лошади, привязанной возле типи. Положив девочку на спину лошади и придерживая ее рукой, Надуа вскочила в седло. Потом она завернула Цветочек в одеяло, которое было накинуто на плечи. Вместе с Куропаткой, скакавшей за ней, она направилась к устью ручья. Место там было мелкое и без зыбучих песков. Надуа щурилась, в суматохе силясь разглядеть сквозь стену песка хоть что-нибудь.

Бегство нокони ускорилось, когда загремели первые выстрелы. Женщины побросали все, что пытались спасти, и изо всех сил хлестали вьючных животных. Поклажа падала на землю или волочилась следом. Рейнджеры, стреляя на скаку, влетели в лагерь. Большинство женщин закутались в бизоньи шкуры и одеяла, и было невозможно отличить их от воинов. Впрочем, на любезности у рейнджеров времени не хватало — хоть это и были женщины, они успевали отстреливаться.

Впрочем, для людей вроде Иезекииля Смита разницы все равно не было никакой. Он с одинаковым рвением охотился что на команчей, что на мексиканцев. Он радостно вскрикивал всякий раз, когда индеец падал на землю, и пускал коня вскачь, топча детей и раненых.

Надуа управляла лошадью с помощью щиколоток, коленей и бедер. Одной рукой она обнимала дочь, а другой прикрывала глаза. Из-за песка почти ничего не было видно, но зато она могла слышать. И она знала, что за ними гонятся. Надуа напряглась, услышав щелчок затвора и ожидая выстрела.

Не успела в ее голове пронестись мысль о том, что она почувствует, когда пуля попадет в цель, как раздался выстрел. Потом она услышала боевой клич. Оглянувшись через плечо, она увидела, что стрелял Найденыш. Он скакал позади, пытаясь задержать белых.

Устье ручья было уже совсем рядом. Проскочив его, они смогут рассеяться в лабиринте утесов и оврагов. И тут Надуа увидела полсотни человек на гребне пологого холма на другом берегу ручья. Косынки, которые они натянули на лица, чтобы защититься от пыли и песка, придавали им еще более зловещий вид. Они открыли огонь по женщинам, детям и старикам, пытавшимся переправиться через ручей. Сал Росс все рассчитал правильно, расставляя сто двадцать рейнджеров и разведчиков-тонкава по позициям. Часть сил он отправил, чтобы отрезать путь к отступлению.

— Скачите вдоль ручья! — прокричал Найденыш, указывая карабином направление.

Куропатка вскрикнула и выпала из седла, получив пулю в бок. Найденыш галопом погнал коня к ней. Уцепившись рукой за петлю, вплетенную в гриву коня, он свесился, укрываясь лошадью, словно щитом. В последний момент он нагнулся и, подхватив девушку, усадил ее позади себя. Она повисла, обхватив его руками за пояс и прижавшись щекой к спине. Надуа развернулась, чтобы помочь им.

— Не останавливайся! — крикнул Найденыш.

Краем глаза Надуа заметила, как двое мужчин подняли ружья и выстрелили. Она увидела, как содрогнулись тела Куропатки и Найденыша, когда одна из пуль пронзила ее и вошла в него. Она увидела, как они упали. И тогда она погнала лошадь прочь. Ее дочь испуганно заплакала и вцепилась в руку Надуа, пригнувшейся, чтобы прикрыть ее от пуль. Надуа с ужасом думала о том, что одна из них может пробить ее насквозь, как Куропатку, и попасть в ребенка.

Найденыш приподнялся на колени и приложил ладонь к груди Куропатки, надеясь почувствовать биение сердца. Но его не было. Он встал и отбросил разряженное ружье. Он взял в руки лук и успел подстрелить одного из преследователей, прежде чем получил еще одну пулю. Не обращая внимания на кровь, льющуюся из ран на груди и плече и стекающую по руке, он подошел к дереву. Прислонившись к нему спиной, он начал громким и чистым голосом петь свою предсмертную песню:

Он сжимал нож в здоровой руке и продолжал петь, пока белые налетчики носились вокруг. Они, казалось, слушали и восхищались его отвагой, давая ему закончить песню. Потом один из них поднял винтовку и прицелился в голову Найденыша. Найденыш не обращал на него внимания. Он смотрел прямо перед собой, словно бы сквозь окружавших его людей.

Грянул выстрел.

Найденыш умер еще до того, как его тело сползло по шершавой коре на землю. Все вышло так, как он хотел. Он погиб в бою и обеспечил себе место в раю. И он отвлек врага от Надуа и ее дочери. Лишь двое продолжали ее преследовать по узкой долине, скача навстречу песчаной буре.

Надуа слышала их и понимала, что более крупные кони преследователей нагоняют ее лошадку. Скоро она окажется в пределах досягаемости их винтовок. В отчаянии она подняла Цветочек над головой, надеясь, что эти белые не станут стрелять в ребенка. Многие из них щадили детей.

— Проклятие! — выругался Росс. — Это скво! Догоняй ее, Том!

Ему пришлось перекрикивать ветер и сухой кашель лейтенанта Каллигера. Он развернулся и направился обратно к деревне, а Каллигер пришпорил своего коня и начал нагонять Надуа.

Они неслись галопом уже несколько миль. Конь Надуа перепрыгивал через камни и кусты. Конь Каллигера неотступно следовал за ней. Это был чистокровный скаковой жеребец, и лейтенант им очень гордился. Его конь был в своей стихии. А вот Том Каллигер — нет. Он кашлял и сплевывал мокроту. Голова его раскалывалась, а глаза горели от песка. Лицо его было красным и обветренным. Он не переставая ругался вполголоса.

Долина становилась все уже, и у выхода из нее утесы смыкались. Там, в источнике, окруженном покрытой ледяной коркой грязной трясиной, начинался ручей. Надуа в поисках выхода направила лошадь ближе к утесу. Она пыталась загнать лошадь вверх по склону, но копыта увязали в рыхлом песке. Словно загнанный зверь, она повторяла попытку за попыткой, пока лошадь совсем не выбилась из сил.

Тут в голове у Надуа прояснилось, и она успокоилась. Противник не пытался стрелять в нее. Он был из тех глупых белых людей, что не убивают женщин. Во всяком случае, преднамеренно и без причины. Он ее недооценивал. Он не считал ее опасной, хотя она и была полноправным воином, уже убивавшим врага в бою. Это было унизительно, но означало, что хотя бы жизнь ее дочери может быть спасена. Жаль только, что при ней ребенок, а не лук и стрелы. Жаль, что Цветочек не оказалась в безопасном месте, с отцом. Она была здесь, с ней. И, чувствуя опасность, сидела молча, вцепившись в мать, которая оказалась беззащитна.

Надуа развернула лошадь и ждала, когда подъедет враг. Одеяло она накинула на голову и закрыла лицо, чтобы укрыться от песка и спрятать голубые глаза. Но Каллигер, лишь мельком глянув на нее, приказал ехать к деревне. Кашель все еще донимал его, и пленница со своей лошадью только добавляла проблем. Надуа время от времени металась в стороны, пытаясь скрыться в кустах и выбраться из долины, и Каллигеру постоянно приходилось перехватывать ее. Его норовистому коню не нравилась роль пастушьей лошади, и он все время становился на дыбы и упрямился. Каллигер проклинал себя за то, что поленился прихватить веревку. Впрочем, он не был уверен, что женщину удалось бы связать — она отлично ездила верхом. Каллигер понимал — не будь она обременена ребенком, ему бы ни за что не удалось догнать ее, не говоря уже о том, чтобы привести в деревню.

Еще по пути к стоянке команчей она довела ирландца до белого каления. Наконец он взвел курок винтовки и направил ее точно в центр корпуса пленницы, где перед ней ехало дитя. Он гневно посмотрел на нее, давая понять, что больше не потерпит хитростей и пристрелит ребенка. Он бы этого не сделал, но знал, что команчи ожидали бы именно этого. Они сами постоянно убивали слишком беспокойных пленников. И не всегда милосердно тратили на это пулю.

Не отводя ствола от женщины, он погнал ее туда, где в укрытии типи стоял Сал Росс. С ним был вождь Пласидо. Ветер немного утих, и песок стал потихоньку оседать. Лишь небольшие вихри проносились над самой землей, больно кусая за щиколотки. Но холод стоял невыносимый. Обе лошади были покрыты коркой замерзающей пены. Каллигер спешился и постарался успокоить своего скакуна. Привязывая коня, он разразился неуемной бранью:

— Черт бы все это побрал, Росс! Я загнал отличного коня из-за какой-то грязной старой мерзавки-скво. Надо было просто пристрелить ее и не мучиться, — ворчал он. — Пресвятая Богородица! Ты только погляди, как дрожит Принц. Весь в мыле! Как бы воспаление легких не подхватил в такую-то погоду! У меня того и гляди колокольчики зазвенят…

Каллигер откашлялся и сплюнул мокроту.

— Колокольчики зазвенят? — переспросил Росс.

— Ну да. Есть такая новая песенка в Бостоне. На каждом углу ее поют…

Каллигер успел пропеть несколько строк, пока Росс набрасывал петлю на шею буланой лошади Надуа и крепко привязывал веревку к торчащей жерди типи. Хозяйка типи во время атаки уже готовилась к отъезду, и покрышка была наполовину снята. Пока Росс привязывал лошадь, порыв ветра отбросил одеяло с лица Надуа. Она опустила глаза, но недостаточно быстро, и Росс их заметил.

— Гляди-ка, Том! Да она — белая.

— Белая? Черта с два! Старая грязная скво. Нужно скормить ее псам. Или тонкава, — добавил он.

— Мы взять, — выступил вперед Пласидо.

Едва увидев ее глаза, он понял, кто она такая. Из-под морщинистой маски стоика на миг проглянула почти мальчишеская радость. Как долго он ждал этого момента!

— Придержи коней, вождь. Вы будете есть армейские пайки вместе с остальными, — сказал Росс. — У индейцев не бывает голубых глаз, Том. Говорю тебе, она — белая. Как думаешь, кто она?

Он подошел поближе, чтобы разглядеть ее. Она угрюмо смотрела в ответ, но, не сводя с него глаз, старалась с помощью периферийного зрения оценить обстановку и шансы на спасение. Шансы были невелики. В деревне было полным-полно волонтеров Росса. Они разбрасывали вещи из коробок и мешков в поисках сувениров. Некоторые скальпировали тела, в основном женские, которые были разбросаны по холодной земле. Иезекииль Смит был в полном восторге. Он срезал длинную полосу кожи со спины трупа и пританцовывал, размахивая ею, будто лентой.

— Сделаю из нее ремень, парни! Буду править себе бритву! — кричал он.

Надуа понимала, что если и получится сбежать, она с дочерью окажется в холодную погоду без оружия и инструментов. Даже нож она выронила, торопясь спасти дочку. Да и ребенок был одет не по погоде.

— Том, — сказал Росс, — скажи сержанту Спенглеру, чтобы расставил дозоры вокруг лагеря. Мы задержимся здесь на пару дней, пока погода не улучшится. А может быть, и мужчин поймаем, когда они вернутся домой. Устроим им сюрприз.

Когда Каллигер ушел, подъехали два человека. На поводу они вели лошадь, в которой Надуа узнала коня Найденыша.

— Угадай, кто тут у нас, капитан! — крикнул Келли.

— Повар-мексиканец говорит, что это старый добрый вождь нокони, — добавил Грант. — Мы разделили его скальп. На память.

У каждого на поясе висело по окровавленной косе с куском кожи. Один из них спихнул тело Найденыша на землю. Со скорбным криком Надуа спрыгнула с лошади. Положив Цветочек на землю, она подбежала к неподвижному телу Найденыша. Завернувшись в одеяло, она встала перед ним на колени и, взяв его руку, уже начавшую коченеть, в свои, безутешно зарыдала, раскачиваясь всем телом. Он был словно маленький зверек, душа которого покинула тело и забрала с собой тепло.

Цветочек заплакала вместе с матерью, и Келли взял ее на руки. Он неловко похлопывал ее, стараясь успокоить, но девочка от этого только еще громче плакала. «Женщины и дети… — подумал Росс. — Ничего не скажешь — велика победа». Мужчина, лежавший перед ними, был единственным воином во всем лагере. «Что ж, — продолжил он устало размышлять, — единственный способ их победить — принести войну в их дом». Но когда осела пыль, трудно было смириться с мыслью о том, что их противниками были только женщины, дети да старики. Даже Келли и Гаррет были раздосадованы. Они стояли и беспомощно смотрели, как скорбит Надуа — очень уж это напоминало скорбь их собственных женщин.

Келли качал девочку на руках, пытаясь отвлечь ее. Как и многие техасцы, он был одет в порыжевшие самодельные штаны, пузырящиеся на коленях и болтающиеся на поясе на помочах. Растянутые шерстяные носки морщились на щиколотках складками, прикрывавшими верхний край заношенных и залатанных мокасин. Куртка на нем была бесцветная и бесформенная.

Келли и другим даже в голову не приходило сравнивать себя с мертвецом, лежавшим перед ними. Даже без скальпа Найденыш оставался красавцем. Его облегающие леггины с бахромой повторяли очертания мускулистых ног. Рубашка на нем была идеально подогнана по фигуре. Каким-то непостижимым образом Найденыш казался победителем. Даже мертвый он внушал уважение.

Вскоре плач стал действовать на нервы мужчинам. Как и белые женщины, скво команчей просто не знали, когда нужно остановиться. Гаррет пытался улыбаться девочке, которую укачивал Келли. Он строил гримасы, чтобы рассмешить ее, но плачь перешел в вопли ужаса. Именно эти вопли и пробились наконец к сознанию Надуа сквозь завесу скорби. Если девочка разозлит белых, они могут вышибить из нее дух ударом о дерево.

Когда она встала и протянула руки к дочери, одеяло свалилось с головы. Все увидели, что грязные спутанные волосы под одеялом — светлые.

Принимая Цветочек у белого, она смотрела прямо на него. Ее синие глаза были полны ненависти. На мгновение Росс забеспокоился. Если бы у нее под одеялом был нож, она бы без раздумий пустила его в ход. Он испытал огромное облегчение, когда женщина склонилась над малышкой и начала что-то напевать, чтобы успокоить ее.

«А может быть, Каллигер и прав, — подумал Росс. - Блондинка или нет, но она остается скво. Такая же женщина команчей, как и рожденная в типи под бормотание шамана. Ну и взгляд…»

— Думаешь, она этому вождю… жена?

Последнее слово далось Келли с трудом. Ему было трудно понять, как белая женщина может быть женой команча. Он знал белых женщин, которыми команчи пользовались. Но это были жертвы, рабыни, почти что имущество. А женщина, отдающаяся добровольно? Это было выше его понимания. Интересно, ей это нравилось?

Слух о том, что убитый и есть знаменитый вождь нокони, наводивший ужас на весь Техас уже двадцать пять лет, разлетелся по отряду. Солдаты подходили, чтобы взять что-нибудь на память. Они отрезали куски от охотничьей рубашки, которую Надуа сшила для Найденыша, и от его леггинов. Двое затеяли перебранку из-за его мокасина. Надуа нянчила Цветочек на руках и наблюдала за ними. Ее лицо не выражало ничего, но Росс видел презрение за этой маской.

Пласидо тоже молча наблюдал за происходящим. Мексиканский повар, бывший пленник, должно быть, забыл язык команчей более основательно, чем хотел признать. Это не был Странник, хоть женщина и определенно была златовласой женой Странника. Возможно, убитый был членом семьи или любимым рабом. Может быть, повар не все понял из его слов.

Неважно. Уходя вместе с остальными, чтобы продолжить разграбление деревни, Пласидо улыбался про себя. Странник был жив. Он вернется когда-нибудь, после отъезда белых. Тонкава знали, что техасцы могут просидеть здесь хоть до конца времен, но не сумеют поймать Странника в ловушку. Пласидо жалел лишь о двух вещах: о том, что он не увидит лица Странника, когда тот вернется в разоренный лагерь, и что он не может оставить (в качестве привета от старого знакомого по имени Пласидо) обнаженное тело его голубоглазой жены гнить на земле перед сожженным типи.

Свет и жар от бивачных костров той ночью дополняли горящие типи. Несколько жилищ на время оставили, чтобы укрываться от холодов, но большая часть людей предпочитала спать снаружи, под предлогом дурного запаха в типи. На самом же деле многие опасались, что духи убитых владельцев типи вернутся и будут мстить. Хотя более вероятным было возвращение охотников. В этом случае добровольцам Росса не хотелось оказаться в ловушке, поэтому они складывали шалаши и сидели вокруг костров.

Надуа сидела у костра с Россом, Каллигером и еще несколькими белыми. Она старалась держаться от них как можно дальше, но далеко уйти она не могла. Ночью стоял лютый холод, а на Цветочке был только один мокасин. Надуа пыталась разыскать другую пару, когда солдаты позволили ей выбрать из собственного имущества те вещи, которые она возьмет с собой. Но ее типи было разграблено, и запасная пара крошечных мокасин, расшитых бисером, исчезла. Наверное, кто-то взял их в подарок какому-нибудь ребенку.

В типи она попыталась отыскать нож или какое-нибудь оружие, но ничего не было. К тому же во время поисков с нее не спускали глаз. Никто не обращался с ней дурно, но рядом всегда находился человек с винтовкой. Прекрасная испанская уздечка, подаренная Странником двадцать лет назад, исчезла. То же случилось с ее красивыми платьями и зеркальцем в серебряной оправе. Ей удалось отыскать лишь свое седло, которое белый счел бы неудобным, несколько простых платьев для себя и для дочери, несколько одеял да шкуру кугуара. Еще ей удалось собрать сумку со снадобьями, когда-то принадлежавшую Знахарке. Потом она вышла и издалека молча наблюдала, как техасцы подносят огромные пылающие ветви можжевельника к дому и имуществу ее семьи, к зимним запасам еды. Слезы катились по ее лицу при виде пламени, пожиравшего типи, уничтожавшего стежок за стежком его аккуратные швы. Она чувствовала, как вместе с шестами и кожаной покрышкой корчится и сгорает ее собственная жизнь. А вокруг весело перешучивались и смеялись техасцы.

Теперь она сидела рядом с ними в глубокой скорби. Она отказывалась говорить с переводчиком или смотреть на кого-либо. Она держала Цветочек на коленях, укрывшись с ней одним одеялом. В руке она сжимала единственную ценную вещь, которую упустили белые, — гладкое золото монеты с орлом и цепочки было согрето теплом ее ладони. Кончиками пальцев она чувствовала выпуклый рисунок. Сжимая монету, она вспоминала Ищущую Добра и ту ночь, когда пришла весть о гибели брата Странника. Это была та самая ночь, когда Странник попросил ее позаботиться о его боевом коне. Она вспоминала времена, когда играла этой монетой, лежавшей на сильной голой груди Странника. Она часто наматывала цепочку на пальцы, когда они, закончив заниматься любовью, молча лежали рядом. Он всегда оставлял ей эту монету, когда уезжал, — словно частичку себя и частичку прошлого, напоминание о брате, который погиб, и об Ищущей Добра.

Другой рукой Надуа рассеянно растирала босую ножку дочери, пытаясь ее согреть. Вдруг она заметила, что один из мужчин вертит в руках маленький мокасин. Она пристально смотрела на него, пока он не обратил на нее внимание. Он уставился на Надуа, потом перевел взгляд на босую ногу девочки, а затем — на мокасин в своей руке. Ему явно хотелось оставить сувенир себе, но в конце концов он протянул ей мокасин. Надуа кивнула, и Цветочек слезла с коленей. Подковыляв к человеку, она взяла мокасин и вернулась к матери. Надуа обула ее и снова закутала в одеяло.

Росс озадаченно наблюдал за ними. Кто она такая? Она упрямо отказывалась отвечать на любые вопросы. Ходили слухи, что это Синтия Энн Паркер, пропавшая больше двадцати четырех лет тому назад. Это было возможно. Ей могло быть около тридцати трех лет. Под солнцем ее лицо приобрело густой загар, а вокруг глаз разбегались мелкие морщинки. Она была грязна, но чистых здесь и не было. Росс все еще чувствовал после бури пыль в ушах и на волосах. Ее волосы были коротко обрезаны и убраны за уши — такая прическа вообще никому не была к лицу.

И все же, если учесть, какой тяжелой была ее жизнь и сколько лет прошло, она была привлекательной женщиной. Черты лица ее были правильные, а рот широкий и волевой, с чувственным изгибом полных губ. Но больше всего поражали ее глаза. Они были большие, выразительные и яркосиние. Должно быть, в молодости она была очень красива. В каком-то смысле она и сейчас оставалась красавицей. Было в ней ощущение силы и достоинства.

Если это действительно была девочка Паркеров, ей повезло: ее семья стала очень влиятельной в Техасе. И они никогда не прекращали ее разыскивать. Скорее всего, они с радостью примут ее обратно, чего нельзя было сказать о многих вернувшихся пленницах. Ей будет лучше вдали от этой грязной, опасной и унизительной жизни. Но Росс на мгновение задумался, откуда у него такое чувство, будто он обрекает прекрасного дикого зверя провести остаток своих дней в клетке?

Прошла почти неделя, прежде чем уцелевшим при нападении удалось отыскать Странника и его воинов. Три женщины с плачем въехали в их лагерь. Одной из них была Изнашивающая Мокасины. Странник схватил ее за плечи и встряхнул, что было под силу не каждому.

— Где Надуа?

— Не знаю… — рыдала Изнашивающая Мокасины.

— Что с ней?

— Не знаю…

— Кто это был?

— Техасцы…

— С ними был еще кто-нибудь?

— Тонкава. Я видела Пласидо;..

— Ты должна была ее видеть! Где она?!

Странник кричал, совсем обезумев от горя, — угроза Пласидо не выходила у него из головы. Куана впервые видел, как его отец потерял самообладание.

— Я не знаю! Не знаю! Они очень многих убили! — всхлипывала Изнашивающая Мокасины.

Задержавшись лишь для того, чтобы взять оружие, Странник вскочил верхом на Ворона и понесся на восток, к лагерю на Пиз-Ривер. За ним на Хорьке последовал Куана. Они ехали без еды и без отдыха, пока не оказались на утесе, возвышавшемся над деревней. Легкий снег сыпал с неба, словно просеянная мука. Он смягчал очертания обугленных остатков типи и стоек для сушки мяса. Лагерь был пуст — женщины опасались возвращаться, пока не вернутся мужчины. Они пробирались в деревню лишь для того, чтобы порыться в грудах сожженных вещей в поисках того, что еще можно было спасти, а потом возвращались в укрытия.

Даже на самом утесе были видны следы нападения. Седло валялось там, где упало. Повсюду были разбросаны коробки и сумки, выпавшие из вьюков. По мере того как Странник с сыном спускались по тропе в долину, следы стали попадаться все чаще: игрушечные луки и стрелы, платья, одинокий мокасин, черпаки и котелки, изящно расшитые сумочки, разбитое зеркало, инструменты, перья, лоскутья кожи и обрывки веревки. Вот альбом дагерротипов, украденный в каком-то из налетов. Намокшие страницы уже начали разваливаться. Вот длинный изогнутый рог для пороха, оббитый медными гвоздиками. Вот стеклянные бусы, коралловыми аспидами растянувшиеся в жухлой траве…

Первое тело Странник и Куана нашли на краю лагеря. Видимо, нападавшие не заметили его, когда собирали убитых. Остальные трупы, которых оказалось двадцать шесть, были сложены штабелями. Они застыли в тех позах, в каких их застала смерть. Руки и ноги торчали из штабеля, будто необре-занные ветви. Было так холодно, что даже волкам не удалось разгрызть тела — они почти ничего не смогли съесть.

Вот конь, умерший от голода прямо на привязи. Его тело колыхалось, словно животное пыталось встать. Когда Странник и Куана приблизились к нему, из тела лошади показался стервятник. Внутри были и другие птицы. Они проделали себе проход под хвостом коня и пировали внутри, пока конь окончательно не промерз.

Странник и Куана медленно ехали среди руин под аккомпанемент хлопавших на ветру почерневших и полуобгорелых покрышек типи. Жалобно завыл одинокий пес. Они подъехали к своему типи и остановились. Посреди обугленной груды вещей, скопленных ими за всю жизнь, лежала совершенно неповрежденная стрела. Вокруг ее древка были нарисованы три красные линии. Странник уставился на нее, будто увидел призрак. Его сердце бешено стучало, пока он искал следы Надуа и своей дочери. Не найдя их, он чуть успокоился. Если бы Пласидо исполнил свою угрозу, он оставил бы их останки там, где враг обязательно бы их увидел.

Странник и Куана подъехали к сваленным в штабель телам и принялись растаскивать их в стороны, ища Надуа. Ее среди них не оказалось, но здесь были жены многих их друзей. Они оба не могли сдержать слез, занимаясь этим скорбным трудом.

— Что теперь будем делать? — спросил Куана, когда они закончили работу.

— Дождемся воинов. Они скоро будут. Они захотят похоронить родных.

— А что потом будешь делать ты?

— Разыщу ее.

Спокойное выражение лица Странника обеспокоило Куану не меньше, чем его крики.

— Где ты будешь ее искать?

— Там же, где нашел двадцать четыре года назад, — на востоке.

Странник вытащил нож, обрезал косы и бросил их к своим ногам. Косы были длиной в три фута. Это была его гордость. Он ушел оплакивать потерю в одиночестве. Это была странная Скорбь — оплакивать еще живого человека.

Мексиканский повар Сала Росса кормил Надуа наравне с солдатами. Хлеб зачерствел до состояния чугунной чушки и был безвкусным, словно пыль. Она медленно пережевывала еду, мысленно разыскивая Странника в пустынных просторах. Когда она доела, повар снова попытался с ней заговорить. Она отвернулась, подтянула край пончо и принялась кормить Цветочек.

Она сидела, обняв ребенка. Ее успокаивало прикосновение крошечного ротика и ладошек к ее груди. Она чувствовала себя защищенной от врагов, словно мягкая сердцевина в твердой оболочке из ненависти и презрения. Она не слышала, что говорил повар, и тот, пожав плечами, возвел глаза к небу и ушел. Когда дочь наелась и прижалась к груди, Надуа тихо запела, и эта песнь была одновременно и колыбельной, и плачем скорби.

Наблюдая за Надуа, Сал Росс пытался понять, что она чувствует. Его тревожило, что белая женщина ведет себя как дикарка. Возможно, с ней обходились слишком грубо, чтобы она могла снова стать цивилизованным человеком. Как бы то ни было, после приезда в форт это будет уже не его проблема. Он уже направил гонца доложить в Кэмп-Купер, а потом сообщить Паркерам, что Синтия Энн спасена. Хотя, если это и в самом деле была Синтия Энн Паркер, у Росса были все основания сомневаться, что она обрадуется воссоединению с семьей.

При виде грубых строений Кэмп-Купера на месте опустевшей резервации Бразос, Росс испытал облегчение. Чтобы защитить своих подопечных от мстительных техасцев, агент Нейборз увел пенатека на индейскую территорию и в Оклахому из, как он выразился, диких земель Техаса. Поэтому в Кэмп-Купере не осталось команчей, которые могли бы попытаться помочь этой женщине с побегом, но там еще был переводчик, с помощью которого от нее можно было получить информацию. Сал Росс был бы рад избавиться от своей подопечной. Хотя вернее было бы назвать ее пленницей. Он так и не смог заставить себя связать ее после всего, что она пережила, но всю дорогу рядом с ней приходилось круглосуточно держать охрану. Несмотря на то что она все время ехала молча, глядя прямо перед собой, Росс понимал, что пленница искала любую возможность, чтобы улизнуть.

Надуа сохраняла невозмутимое выражение лица, когда они приблизились к форту белых. Лишь легкое подрагивание губ выдавало ее ужас. Когда они въехали на вытоптанный плац, она увидела ожидавших ее женщин. Бледные женщины были похожи на личинки в пышных платьях и шалях. Они наверняка будут ее пытать. Именно так и поступали с пленными врагами самые мстительные из женщин. Надуа отчетливо представила собственную смерть — медленную и мучительную. Она собралась с силами, чтобы встретить конец с достоинством и мужеством женщины Народа.

Приветствовать ее эскорт вышли комендант и офицеры форта. Они сопроводили рейнджеров к большой белой парусиновой палатке. Росс жестом приказал Надуа спешиться. Она выполнила приказание, прижимая к себе Цветочек. Она смотрела, как мужчины заносят ее скудное имущество в палатку и складывают возле аккуратно заправленной койки.

Треща, словно сороки, женщины перепорхнули через плац и нагнали их. Ухватив Надуа за руки, они потащили ее к длинному приземистому покосившемуся зданию, в котором жили семьи офицеров. Сами они называли его курятником. За ними вразвалочку шла необъятных размеров чернокожая женщина, чья-то рабыня. Она качала головой и сочувственно цыкала. Надуа вздрогнула, услышав этот звук, Так похожий на сигнал тревоги ее собственного народа.

Женщины не ослабляли хватку. Они не собирались упустить такую волнующую находку. Спасение Надуа было самым интересным событием в гарнизоне с тех пор, как Молли, жена лейтенанта, наткнулась среди мужниных книг на томик Рабле, избранными отрывками из которого она потчевала прочих офицерских жен в отсутствие супруги полковника.

Стены дома замкнулись вокруг Надуа, и она сосредоточила внимание на большой деревянной лохани с горячей водой, стоящей перед очагом. Потолок был такой низкий, что ей казалось, будто он вот-вот упадет и раздавит ее. Массивная мебель теснилась в комнате, словно стадо бизонов в узком каньоне. Потемневшие деревянные стены не могли пропускать свет так же, как кожаная покрышка ее типи. Единственным веселым пятном в этой комнате был огонь, ярко пылавший в большом каменном очаге.

Чернокожая женщина нежно взяла Цветочек на руки и встала у дверей, укачивая ребенка огромными руками и вполголоса что-то напевая ей. В полумраке казалось, что ее блестящие белые зубы и большие круглые глаза парят в воздухе отдельно от черного лица. Впервые со времени нападения девочка улыбалась и смеялась, пытаясь сунуть пальцы в рот няньки. Статью женщина напоминала Изнашивающую Мокасины и была такой же грубоватой, что неизменно нравилось детям. Надуа успокоилось. Что бы ни случилось с ней, возможно, ребенка пощадят.

Надуа позволила раздеть себя и искупать в лохани у огня. Во всяком случае, умрет она чистой. Она предположила, что ее готовят к празднеству в честь победы. В окружившей ее толпе она не заметила, как одна из жен вынесла ее одежду и отдала ординарцу, чтобы тот ее сжег. Женщина несла старое замызганное рабочее платье и мокасины в вытянутой руке, словно это была дохлая мышь.

Надуа отмыли, и теперь она стояла, бесстрастная и молчаливая, на грубом дощатом полу и дрожала от холода. Остальные суетились вокруг, поднимая юбки и блузки и обсуждая, что из одежды будет смотреться на ней лучше всего. Для них она была проектом, куклой, которую нужно было одеть ради благотворительности. В этом Богом забытом форпосте цивилизации они считали, что ей было хуже, чем им, что ее нужно было пожалеть и тем самым отвлечься от собственной безотрадной жизни.

Хозяйка каштановой шерстяной юбки застегнула ее на талии Надуа, пока другая женщина застегивала сине-белую ситцевую блузку. Они решили обойтись без панталон — никто не хотел брать на себя риск, пытаясь надеть их на Надуа. Завязывая узел на желтом льняном шейном платке, Молли, молодая жена лейтенанта, смотрела Надуа в глаза и печально качала головой.

— Бедная, бедная женщина, — причитала она. — Бедняжка.

Надуа была женой вождя. Среди Народа она была уважаемой целительницей. К ней обращались за советом все женщины племени. При переездах она носила копье и щит мужа. И она ехала во главе колонны на его лучшем боевом коне. Ее любил мужчина, равного которому ни одна из них никогда не встретит. Она была готова умереть в мучениях, под долгими пытками женщин врагов ее мужа. Но она не была готова к доброте или жалости. Простое сострадание в бледно-зеленых глазах женщины подействовало на Надуа так, как не подействовала бы боль и жестокость, — она заплакала.

Прежде чем кто-нибудь успел сообразить, что происходит, она рванулась мимо жены лейтенанта, мимо ошарашенной негритянки и выскочила за дверь. Не сдерживая слез, она побежала через плац, на ходу срывая одежду, душившую ее и стеснявшую движение. В мокрых волосах заблестели льдинки, но после удушливой атмосферы дома холодный ветер ласкал грудь, словно быстрый ручей. Что бы ни произошло, она оставалась женой Странника и должна быть одета, как женщина Народа.

Негритянка тяжело бежала за ней, размахивая одеялом, чтобы укрыть ее. Мужчины, слонявшиеся вокруг плаца, с удивлением наблюдали за всем этим зрелищем, надеясь, что она сорвет с себя всю одежду до того, как ее поймают. Малышка Цветочек с плачем ковыляла за матерью. Когда подбежали женщины, Надуа уже была в парусиновой палатке. Она стояла на шерстяной юбке, брошенной в лужу под ногами. Она натянула лучшее из платьев, что было среди ее вещей, и теперь искала пару леггинов.

Женщины столпились у входа, хихикая и обсуждая, что делать дальше. Кто-то поднял девочку на руки и поставил в палатку. Она подбежала к матери и обхватила руками ее колени. Надуа держала в руке леггины и вызывающе смотрела на врагов. Она была в западне и отчаялась найти выход.

— Она совсем как дикий зверь, — прошептала Молли.

— Оставим ее здесь под охраной, и пусть успокоится. Ей пришлось очень нелегко, — сказала жена полковника.

У нее были серо-стальные волосы, глаза того же цвета и совершенно военная выправка. Будь она мужчиной, непременно дослужилась бы до генерала. По пути к офицерскому дому она прочитала целую лекцию:

— За столько лет среди дикарей она, наверное, сошла с ума. Даже предположить трудно, каким зверствам она подвергалась и каким низменным вещам была свидетелем…

Остальные слушали ее, затаив дыхание. Офицерским женам не терпелось услышать подробности о «низменных вещах».

— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы вернуть ее в семью и в лоно Господа, но мы не можем позволить ей заразить нас своими языческими обычаями. Столь распутное поведение свидетельствует о полной безнравственности. Держитесь от нее подальше, девочки. Вы поняли?

— Да, мэм, — ответили те хором.

Это был один из самых коротких дней в году, и стемнело очень рано. С темнотой пришла Молли. Густая грива золотисто-рыжих волос блестела в отсветах костерка часового, словно нимб. Она улыбнулась ангельской улыбкой часовому, гревшему руки над костром. Он так давно был без женщины, что разрывался между желанием благоговейно броситься перед ней на колени и стремлением повалить ее на землю и овладеть ею. Вместо этого он просто тупо уставился на женщину.

— Я пришла навестить бедную женщину, которую вы охраняете, рядовой.

— Полковник приказал никого к ней не пускать, кроме тех, кто приносит еду. — Рядовой обрел дар речи, но время от времени срывался на фальцет, отчего его лицо в свете костра краснело еще сильнее.

— Разумеется, полковник имел в виду мужчин. Я здесь с визитом милосердия. Всего на несколько минут.

Прежде чем солдат нашелся, что ответить, она скользнула в палатку и остановилось у входа. В палатке было холодно и темно и пахло затхлой парусиной. В полумраке Молли разглядела мать и дитя, завернутых во множество одеял и сидящих в обнимку на кровати. На секунду ее охватил страх. Что, если женщина действительно одичала? Вдруг она нападет? Молли тихо заговорила по-испански, используя тот скудный запас слов, который усвоила в форте Бэском, что в Новой Мексике.

— Senora, tienes frio?[24]

Ответа не последовало. Новенькая коническая печка в центре палатки была пуста. Женщина вынула из нее дрова и пыталась развести костер на земле, но ей нечем было его разжечь. Молли медленно подошла к дровам, не спуская глаз с Надуа. Она наклонилась, подняла трут и растопку и сложила все обратно в печку. Потом вышла и принесла горящую головню из костра часового. Она подожгла дрова и убедилась, что огонь не погаснет. Подержав руки над разогревающимся металлическим листом, она улыбнулась Надуа.

— Пеле frio la bebe?[25]

Надуа кивнула. Молли развела руки, без слов спрашивая разрешения взять ребенка. Надуа передала ей девочку. В глазах ее были слезы. Молли качала девочку на руках, чуть отодвинув одеяло, чтобы разглядеть ее лицо. Огромные карие глаза ребенка напоминали глаза олененка, удивленно взирающего на окружающий мир.

— Que hermosa eres[25][26]… — тихо сказала ей Молли. — Сото se llama la ninita?[27] 

— Топсанна, flor. — Это было первое слово, которое произнесла Надуа.

— Flor — цветок. Маленький цветочек прерий. Черноглазая красотка Сьюзен. — Молли донесла ее до кровати и села рядом с Надуа.

Она пыталась подобрать еще какие-нибудь слова.

— Que puedo hacer para ti?[28]

— Нокона... — Надуа заплакала, не в силах больше сдерживаться.

— Que es, pobrecita?[29] — Молли обняла ее за плечи, и Надуа прижалась к ней, содрогаясь от рыданий.

— Нокона… — только и могла сказать она.

Женщины сидели обнявшись. Девочка притихла между ними. Когда Надуа наконец перестала плакать, Молли сунула руку в корсет и вынула элегантный носовой платок, отороченный кружевом. Она вытерла Надуа глаза и дала ей высморкаться. Один уголок платка она приберегла для собственных слез.

— Теперь ложись, милая, и поспи. Туго тебе пришлось.

Молли больше не думала говорить по-испански. Слова уже не имели значения — только сам факт разговора. Она нежно уложила Надуа на кровать, придвинув к ней Цветочек. Укрыв их обеих одеялами, она проверила печку и выскользнула из палатки.

Она не видела, как Надуа слезла с шаткой койки и стащила все одеяла на землю перед печкой. Среди них она и улеглась, прижав к себе дочку. Она тихо плакала всю ночь. За стенами форта выли волки, большими стаями бродившие по голым холмам.

— Донеси мои слова до Странника, братец Волк. Скажи ему, где я. Скажи, что я люблю его. Приведи его ко мне. Прошу тебя, брат мой.

Едва она провалилась в беспокойный сон, как в предрассветной темноте заиграл побудку звонкий горн. Надуа вскочила, и сердце замерло в ее груди — она испугалась нового нападения. Но спустя мгновение она вспомнила, где находится. Она снова легла и закрыла глаза, словно это могло ее оградить от происходящего вокруг. Ей очень хотелось снова услышать утреннюю песню Копья. Если бы она зазвучала, это бы означало, что все опять идет так, как заведено.

Бен Киггинс, переводчик Кэмп-Купера, играл в карты в бараке, который официально именовался солдатской казармой. Северный ветер со свистом врывался в щели между бревнами, из которых выпала глина. Солдаты затыкали дыры тряпьем, но никогда не удавалось закрыть их все. Темно-синие армейские одеяла, занавешивавшие окна в северной стене, чуть колыхались при каждом порыве ветра.

Картежники сгрудились перед печкой. Посреди одеяла, вокруг которого собрались игроки, лежала потрепанная черная фетровая кавалерийская шляпа. В шляпе лежала кучка долговых расписок, кисетов с табаком, парочка небольших ножей и несколько монет. Денег на ставки почти ни у кого не было. Солдаты были так поглощены игрой, что даже не подняли головы, когда открылась дверь.

— Бен! — позвал вошедший капрал.

Киггинс проворчал что-то в ответ.

— Киггинс, ты нужен в палатке скво. Ей предстоит кое-что узнать.

— Проклятие! — Киггинс бросил потрепанные засаленные карты. — Черт бы ее побрал!

Он встал и вышел. На одеяле остался лежать открытый стрит[30].

Палатка Надуа натягивала веревки и раскачивалась на пронизывающем ветру. Сама она сидела внутри на небольшом грубом сосновом ящике, поставив локти на колени и подперев подбородок ладонями. Она смотрела в никуда, и слезы тихо капали в пыль. Ее дочь дремала в гнезде из одеял возле печки.

Дядя Надуа, Айзек Паркер, сидел на краю койки, наклонившись вперед и положив руки со сцепленными пальцами на колени. Его седые волосы были коротко острижены и зачесаны над широким лбом. Он поднял голову, когда вошел Киггинс, и посмотрел на него добрыми и бесхитростными бледно-голубыми глазами. Очертаниями его рот походил на рот Надуа.

— Я уже был готов отступиться, — сказал он. — Казалось, мои слова до нее просто не доходят. Я уже собирался уходить и сказал: «Бедная Синтия Энн». Упоминание имени затронуло что-то в ее душе. Она похлопала себя по груди и сказала: «Синти Эн. Я — Синти Эн». Хвала Господу! Я знаю теперь, что это и в самом деле моя пропавшая племянница. Бог избавил ее от рабства.

Казалось, брат Айзек вот-вот начнет читать проповедь или, того хуже, молитву, и Бен Киггинс поспешил его остановить:

— О чем я должен ее спросить?

— Спросите, помнит ли она свою мать. Скажите, что ее мать умерла, но мы можем побывать на ее могиле. Скажите, что ее младший брат Сайлас и сестра Орлена хотят ее повидать. Скажите, что я — брат ее отца. Мы с женой были бы рады, если бы она приехала к нам жить.

Киггинс жестом прервал его:

— Давайте по порядку, мистер Паркер.

Он присел на корточки рядом с Надуа, чтобы их глаза оказались на одном уровне. По-испански, на языке жестов и с помощью нескольких слов на языке команчей он передал ей слова дяди.

— Нокона, — только и ответила она.

— Это тот вождь, что был ее мужем?

Айзек Паркер даже не запнулся, произнося это. Он был готов к тому, что увидит, когда встретится с племянницей.

— Да. Его убили, когда он защищал ее. Она очень тяжело это восприняла. — Киггинс снова обернулся к Надуа и напомнил, что Нокона убит.

Он спросил, хочет ли она вернуться за его телом. Команчи часто таскали с собой кости — отвратительный и мрачный обычай. Надуа показала несколько быстрых жестов, стараясь сдержать слезы.

— Она говорит, что он не умер. Она хочет найти его. Говорит, с ним ее сыновья.

— Скажи ей, если она поедет с нами, мы сделаем все, чтобы снова разыскать ее семью. Обещаю.

Надуа ему не поверила. Она взглянула на Киггинса, потом на высокого гладколицего старика на койке. Айзек Паркер смотрел на нее ясными глазами. Его глаза завораживали ее. Они говорили с ней без слов, умоляли ее. Она тряхнула головой, чтобы сбросить наваждение, и снова уставилась на камешки, пыль и ветки на полу палатки. Он ей нравился. Его глаза обладали силой, заставлявшей ее верить ему. Это был какой-то обман.

Костяшки переплетенных пальцев Паркера побелели от напряжения. Почти… Ему почти удалось до нее достучаться.

— Мистер Киггинс, — тихо сказал он, — объясните моей племяннице, что я — ее дядя. Как будет «дядя» на языке команчей?

— Ара.

— Ара, — повторил он, и Надуа подняла голову, услышав знакомое слово.

— Скажите ей, что она — дочь моего дорогого покойного брата. Мы с ней одной крови. Скажите ей, что у нее есть большая семья в Восточном Техасе и они все хотят снова увидеть свою родственницу. Я понимаю, что она любит своего мужа и сыновей и хочет снова их увидеть. Мы ей поможем. Скажите ей, что мы много лет ждали возможности повидаться с ней и наши сердца полны радости. Объясните это ей. — Паркер говорил, обращаясь к Киггинсу, но не сводил глаз с Надуа.

Речь получилась долгой. Когда Киггинс договорил, она принялась разглядывать лицо дяди, пытаясь прочитать и понять его. Она изучала морщинки вокруг глаз и рта. Они были оставлены смехом, не злобой. Прямота взгляда и размер зрачков показывали, что он не лгал. Его глаза были живыми и выразительными, а не пустыми, как у многих в форте. Губы его были расслаблены и спокойны, а не напряжены. У него были глаза и рот рассказчика, как у Кавойо, Дающего Имена. Впервые с ужасного, трагичного дня песчаной бури у нее появилась надежда. Она была невесома, хрупка и слаба, как крылышко мотылька, но это была надежда. Она сказала лишь одно короткое слово по-испански:

— Voy, я еду.

Айзек Паркер, не тратя времени, подготовился к отъезду вместе с племянницей. Одно дело было отправляться на поиски вождя команчей, и совсем другое — когда команч сам разыскивает тебя. По совету Тома Каллигера он продал кобылу Надуа квартирмейстеру форта.

— Эта скотинка очень шустрая, — сказал Каллигер. — Поверьте, если вы возьмете ее с собой и ваша племянница до нее доберется, то вы увидите напоследок только ее пятки да задницу. Прошу прощения за выражение. На вашем месте я не стал бы ее искушать.

Но когда Айзек стал грузить ее вещи в фургон, Надуа наотрез отказалась уезжать без лошади. Она сложила руки на груди и сказала по-английски единственное слово, которое успела выучить:

— Нет.

— А я-то думал, что у команчей скво покорные и забитые, — ворчал Паркер, выкупая лошадь обратно.

— Наверное, просто они в вас никогда не стреляли, — ответил квартирмейстер.

Наконец фургон тронулся в путь в сопровождении небольшого отряда солдат, направлявшегося на восток. Женщины Кэмп-Купера стояли на ветру, который колыхал запыленные подолы их длинных черных пальто. Молли помахала им вслед, и жена полковника заметила обеспокоенное выражение на ее лице.

— С ней все будет хорошо, — сказала она.

— Надеюсь.

— Я это знаю.

— Но откуда?

— Я рассмотрела сиденье фургона ее дяди.

— И что это вам дало? — Молли взглянула на жену полковника так, словно та вдруг стала совсем другим человеком.

— Сиденье потерто с дальней стороны. О характере человека можно узнать по тому, как он сидит в фургоне. Щедрый человек всегда сидит сбоку, чтобы оставалось место для попутчиков, которых он может подобрать по дороге. Скупой садится посередине. С ней все будет хорошо.

Когда фургон проехал последние здания, Надуа начала оглядывать холмы в поисках следов Странника и его отряда. Ее уши напряглись в ожидании его сигнала. Она вниматель-но слушала каждый птичий крик. Надуа знала, что он придет за ней, но также понимала, что попытка напасть на форт не принесет результата. Она попыталась представить, какова вероятность того, что он найдет их небольшой отряд. Он не сможет выследить ее, хотя она и настояла на том, чтобы сохранить свою кобылу, в надежде, что Странник наткнется на след ее копыт. Местность вокруг форта была настоящим лабиринтом тропинок, оставленных отрядами лесорубов, водовозов и охотников. Здесь же были следы людей, вывозивших мусор на телегах и сваливавших его в окрестные овраги. Тут проходили патрули и обозники, маркитанты, торговцы и просто гости. Встречались вытоптанные участки, на которых военные по воскресеньям проводили скачки, и тропинки, которые вели к «квартирам» — небольшому скоплению хижин, служивших приютом проституткам. Но хоть она и понимала, насколько безнадежно ее положение, она не переставала искать и воображала, как он выскочит из-за густых зарослей можжевельников и дубов, которыми были покрыты холмы. Она не раз представляла себе эту сцену, пока мулы неторопливо шли вперед.

В то самое время, когда Надуа медленно ехала на восток вместе с дядей, Странник совещался с Глубокой Водой, Хромой Лошадью и другими членами совета племени. Они собрались вокруг костра у входа в большую известняковую пещеру, защищавшую их от северного ветра. Было слышно, как в глубине пещеры громко жалуется подругам Изнашивающая Мокасины. Было похоже, что она собирается организовать собственный набег, чтобы отомстить белым за нападение.

Семьи собрали те немногие вещи, которые удалось спасти из старого лагеря, и бежали сюда. Теперь они держались вместе — кому посчастливилось, укрылись в этой пещере и в соседней. Остальные поставили временные шалаши из кустов, шкур и одеял. Они делились едой, но ее было мало. Несколько коробок пеммикана избежали огня и по какой-то причине остались нетронутыми зверьем. Причина выяснилась, когда женщины вскрыли коробки: белые помочились туда, испортив всю еду.

Члены совета обсуждали потери. Положение было отчаянное. Их ожидала худшая часть зимы, коварная и безжалостная, будто сова в засаде над мышиной норой. В ближайшие месяцы жить станет труднее.

— Предлагаю идти на Столбовую равнину, — сказал Глубокая Вода. — Там мы сможем отыскать племя отца Странника или другие группы нокони. Они помогут нам и одолжат коней для охоты.

— Ни у кого нет коней, подходящих для охоты, — сказал Странник.

— Тогда мы должны отправиться к ближайшим поселениям и угнать лошадей у них. Они заготавливали корм, чтобы их лошадям было чем питаться зимой.

— Идите куда хотите, — сказал Странник. — Я пойду своим путем.

— На восток? — спросил Хромая Лошадь.

— Да.

Повисло молчание. Хромой Лошади говорить об этом было трудно, но все-таки проще, чем другим воинам — многие были моложе Странника и не так хорошо его знали.

— Посмотри вокруг, Странник. Это — твой народ. Они покинули свои племена, чтобы следовать за тобой. Они ушли, потому что восхищаются тобой. Они верят в твою силу, в твою магию. Они теперь нокони — странники. Ты сделал их не менее уважаемыми, чем квахади. Теперь ты им нужен. Ты не можешь покинуть их.

— Есть и другие вожди.

— Нет. Вождей осталось мало, а таких, как ты, не осталось вовсе. Среди молодежи — точно. Если ты уйдешь, эти люди сдадутся и умрут. Твоя магия сильна. Она сможет провести нас через эти испытания. Без нее их ждет только новая скорбь.

— Моя магия не защитила нас. Она не защитила даже мою собственную семью. — В его голосе звучала горечь. — Жаль, что меня не было там, когда напали техасцы.

— Ты пойдешь с нами?

Странник смотрел в огонь неподвижным взглядом, но Хромая Лошадь видел, какая буря бушует под маской невозмутимости.

— Странник, когда наши люди придут в себя, когда дети перестанут плакать от голода, терзающего их животы, когда мужчины перестанут стыдиться того, что их семьи голодают, я пойду искать ее вместе с тобой.

— Ты просишь меня сделать выбор между моей женщиной и моим народом…

— Да.

Никто больше не проронил ни слова, будто они вдвоем были наедине. Наконец, Странник тихо сказал:

— Я думал, что у меня уже более чем достаточно причин ненавидеть белых. Но все те причины, взятые вместе, не сравнятся с этой.

Сквозь бесстрастную маску Странника Хромая Лошадь видел гнев. Он струился из его черных глаз, точно огонь сигнальных костров на вершине холма в ночи. Он останется с ними.

— Мое сердце всегда рядом с твоим сердцем, брат, — сказал Хромая Лошадь. — Мы разыщем ее, сколько бы времени ни понадобилось на это.

Полная осенняя луна ярко блестела на черном бархате неба, выныривая из-за подсвеченных перламутрово-серых облаков и тут же снова скрываясь за ними. В ее свете заброшенный форт казался обиталищем призраков. В частоколе зияли дыры, повсюду виднелись заросли лиан. Большей части одной из стен не было — лишь обугленные пеньки остались на том месте, где разгулялся непотушенный костер. Хижины внутри форта за прошедшие годы разобрали, чтобы построить новые дома. Двор за прогнившими и упавшими воротами по грудь зарос травой.

Странник уже час сидел верхом на Вороне, разглядывая форт Паркер возле реки Навасота. Рядом терпеливо ждал Куана, а вот Хромая Лошадь начал терять терпение.

— Нужно ехать, брат. Здесь нам делать нечего. Эти стены ничего нам не расскажут и не подскажут, где ее искать. А белых вокруг больше, чем москитов вокруг застоявшегося пруда.

— Скоро поедем.

— Это здесь ты встретил маму? — спросил Куана.

— Да. На этом самом склоне. Она тогда была совсем девочкой. Голубоглазой и златовласой девочкой.

— А как нам снова ее найти?

— Не знаю. Я был уверен, что они снова привезут ее сюда, в это место. — Он не мог поверить, что ее здесь нет.

— Тут на сотни миль разбросаны сотни жилищ белых, — сказал Хромая Лошадь. — Не можем же мы объехать их все и расспрашивать, где ее искать! Мы не можем проверить каждый дом, не можем собрать людей и напасть. Их здесь слишком много. Ее вообще может не быть в этих местах.

Хромой Лошади не по душе была такая прямота, но это нужно было сказать. Он был готов следовать за Странником повсюду. Он был готов сразиться с любым врагом бок о бок с ним. Но он не мог позволить ему дурачить самого себя.

Хромая Лошадь понял, чем все закончится, еще тогда, когда обнаружил первые скопления домов на месте одиноких хижин. Остальные воины большого боевого отряда нокони разделились и отправились в набеги, но Странник упрямо продолжал двигаться на восток. Его друг и сын последовали за ним. Наконец они оказались в опасном лабиринте троп и дорог, полей и заборов, вырубленных деревьев. На холмах путеводными маяками светились далекие окна.

Здесь не было и следов кэддо или уичита, тонкава, кичива или каранкава. Как будто и не было их никогда. Как будто магия белых способна была стереть даже память о них. Если бы Странник не смотрел сейчас на форт, он бы тоже решил, что это был сон. Земля казалась совсем другой: леса были вырублены, дикие травы сменились аккуратными рядами полей.

«Ты ошибался, отец», — подумал он, вспомнив, как Железная Рубашка сказал когда-то: «Мы стареем и умираем, но земля не меняется никогда». Белоглазые изменили и землю. Как много они разрушили всего за двадцать пять лет! Еще через двадцать пять лет Страннику исполнится шестьдесят семь, как сейчас Пахаюке. Какие изменения увидит он, если проживет так долго? Вдруг он отчетливо представил свое будущее, увидев себя чужаком на собственной земле. Дрожь охватила его, и эта дрожь была вызвана не холодным осенним ветром. Если он не может найти свою золотоволосую жену, он должен искать смерти в бою.

Впервые Странник признал, что может ее не отыскать. Он знал, что Хромая Лошадь прав. Никогда он еще не чувствовал себя таким слабым и беспомощным. Он был готов нестись на лошади неизвестно куца, выкрикивая ее имя. Он был готов врываться в каждое приземистое квадратное жилище и требовать, чтобы ее вернули. От отчаяния он запрокинул голову и издал громкий волчий вой. Когда насмешливое эхо замолкло вдали, он подождал ответа. Он знал, что Надуа узнает его зов. Если она была поблизости, она должна была ответить. Но в ответ из темноты донесся лишь заливистый лай собак с чьего-то двора.

— Теперь ты вернешься, Странник?

— Еще нет.

— Тогда мы останемся с тобой.

— Нет. Вам двоим лучше вернуться к остальным. Мне будет трудно прятаться здесь, а втроем это будет еще сложнее.

— Ее может не быть в Техасе.

— Она здесь. Я это знаю. Я еще не могу отступить, Хромая Лошадь.

— Я останусь с тобой, отец.

— Нет.

— Она — моя мать. Я тоже ее люблю!

Куана никогда не спорил с отцом — он понимал, чем это грозит. Но в этот раз он должен был попытаться. Странник, кажется, это понял.

— Нет, — ответил он тихим и спокойным голосом.

Куана и Хромая Лошадь развернули коней и вскоре скрылись в темноте.

Осенью тысяча восемьсот шестьдесят первого года, когда Странник разыскивал Надуа вокруг старого форта Паркеров, она была от него в сотне миль. Ее дядя Айзек построил свой маленький каркасный дом возле форта Берд двадцать лет назад. Бердвиль стал первым постоянным поселением в верховьях Тринити, но так и не разросся. Столицей графства недавно выбрали деревню к юго-востоку — Форт-Уэрт.

Дом Айзека и Бесс Паркер стоял фасадом на запад, словно азартный игрок, садящийся так, чтобы видеть дверь. Запад был дикой, непредсказуемой стороной. Именно оттуда совершали набеги команчи. Каждый вечер после захода солнца, когда Надуа заканчивала дневные дела, она садилась на жесткий стул с прямой спинкой, стоявший на покосившемся деревянном крыльце. Лицо ее всегда казалось отстраненным, но в такие моменты она была еще дальше. Ее взгляд отказывался сосредоточиваться на розовых кустах, обрамлявших крыльцо, или на высоких деревьях и небольших холмах, возвышавшихся вокруг дома. Она смотрела на далекий горизонт, к которому стремилась всю свою жизнь. Она привыкла к бескрайним просторам и большим расстояниям, которые манили ее свободой и каждодневными переменами. Дядя Айзек называл это «взглядом прерии».

Ее внимание сосредоточивалось на происходящем вокруг лишь тогда, когда она играла с дочерью или занималась домашним хозяйством. Она безропотно рубила дрова и таскала воду. Она научилась прясть, и ей это, похоже, нравилось. Нередко по вечерам она чесала шерсть, складывая аккуратные пряди в корзину возле стула.

Бесс Паркер наблюдала за неподвижно сидевшей Надуа. Они все наблюдали за ней, постоянно. За первые два месяца жизни у них она пыталась сбежать девять раз. Им пришлось продать ее лошадь. Буланая едва не унесла ее за пределы досягаемости во время первого побега. Поймать ее удалось только благодаря тому, что с ней была малышка Цветочек.

К тому же привольная жизнь и изобилие овса окончательно испортили характер буланой. Она подпускала к себе только Надуа. Чем больше ее баловали, чем лучше с ней обращались, тем несноснее она становилась. Дошло до того, что она укусила Айзека Паркера за руку. Надуа не проронила ни слова, когда ее уводили. Лишь две слезы скатились по ее щекам. Пришлось поселить ее в комнате без окон и с дверью, запиравшейся снаружи на засов.

— Как думаешь, о чем она размышляет, Паркер?

Любимое кресло Бесс, как обычно, стояло возле переднего окна, чтобы она могла шить при дневном свете и одновременно наблюдать за племянницей. Муж сидел рядом.

— Не знаю, матушка. — Айзек отложил тонкую газету, которую читал, снял очки и потер глаза. — С ней так трудно разговаривать.

— Было бы легче, если бы она выучила христианский язык. Она не глупа, но более упрямых людей я в жизни не видела.

— Сразу видно, что она из Паркеров.

— Только снаружи.

— Она очень опечалена, матушка. Она хочет видеть своих детей. Я обещал ей это. Сказал, что помогу.

— Я знаю. Тебя беспокоит, что ты не можешь сдержать это обещание.

— Я даже не могу объяснить ей, почему я не способен его сдержать. Я пытался рассказать ей о войне, о том, что все мужчины или ушли, или нужны здесь на случай прихода янки. С ней некому пойти. А команчи и кайова снова стали нападать на нас. Они всегда знают, когда наша оборона ослаблена. А она смотрит на меня таким взглядом — обиженным, гордым и печальным одновременно. Иногда я задумываюсь, правильно ли я поступил, привезя ее сюда.

— А что еще ты мог сделать, Паркер? Оставить ее с дикарями? Конечно, ты поступил правильно. Они же язычники. Боюсь, Паркер, что и ее душа будет проклята, если мы не достучимся до нее. Я наконец-то выкинула эту ее ужасную сумку из кроличьей шкуры. Чего в ней только не было! Страшно сказать… Засушенная мышь, кроличья лапа, куски сушеных внутренностей, когти и зубы, вонючие корни и листья и куча таких вещей, о дьявольском предназначении которых я боюсь даже и думать! Как же она разозлилась, когда обнаружила пропажу! Я впервые видела ее такой. У нее всегда был такой отсутствующий вид. А тут она сказала больше, чем за все время после своего приезда, и я рада, что не поняла ни слова. Она разбила хороший кувшин. Просто швырнула его о стену.

— Мы купим новый. Не думаю, что она хотела тебе навредить.

— Я тоже так не думаю, раз уж она снова стала прежней молчуньей. Да и кувшин — это пустяки. Это всего лишь вещь. Но она перепугала меня до смерти. Она такая хорошая помощница, так ухаживает за ребенком. И я привыкла к дикому выражению ее глаз — она не имеет в виду ничего плохого. А еще я взяла остатки ее индейской одежды и закопала ее. Хватит уже и того, что она сидит, завернувшись в одеяло, словно скво. Мне не важно, что думают соседи, но я устала от людей, которые приходят просто поглазеть, как будто это какое-то шоу уродов, бродячий цирк. А она ведет себя так, будто и не замечает их!

— Думаю, она и в самом деле их не замечает, матушка.

Большой Лук сразу же заметил перемену во взгляде Странника. Он спросил об этом Хромую Лошадь, ехавшего рядом.

— Нет, — ответил Хромая Лошадь. — Гнев его не оставляет. Смех исчез. Я не видел и не слышал его смеющимся с тех самых пор, как почти два года назад белые забрали его женщину.

— Есть и другие женщины. Я готов поделиться любой из моих.

— Для него других женщин не существует. У него никого не было с тех пор. Он даже говорить об этом отказывается. Но что-то похожее на радость я впервые заметил в его взгляде после твоего предложения совершить этот налет.

— Я так и знал, что нападение на лагерь Пласидо его заинтересует. Шауни и кэддо правы: пора объединить силы и бороться с белыми и их союзниками. А тонкава стало просто отыскать с тех пор, как они перебрались в резервацию.

Отряд шел по холмистой равнине. Трава колыхалась вокруг ног коней. Насколько хватало плаз, вокруг не было ничего, кроме травы. Они двигались вдоль реки Уошита на Территорию Оклахома, где поселился Пласидо.

Странник дал команду остановиться, чтобы осмотреть обрушившуюся хижину. Дом был построен на склоне холма, служившем заодно и задней стеной. Другие три стены были сложены из двух рядов больших торфяных кирпичей. Трава и цветы густым ковром покрывали обвалившуюся крышу. Жилище было уже давно заброшено. Покосившаяся парусиновая дверь все еще болталась на сломанной жерди, служившей притолокой. Кто-то вывел углем на грязной серой парусине:

Почта — 250 миль.

Лес —100 миль.

Вода — 20 миль.

Ад — 6 дюймов.

Куана нырнул в дом и осмотрелся. Со стропил свисали потрепанные и запыленные полосы мешковины. Ткань была натянута, чтобы грязь меньше осыпалась внутрь дома. В углу валялся старый соломенный матрас. Большую часть соломы из него уже растащили по своим гнездам мыши и крысы. На полу он нашел сломанный трехногий табурет и ржавую форму для изготовления свечей. В воздухе сильно пахло пылью, пометом и дохлыми насекомыми. Куана с облегчением выбрался наружу и снова вскочил на коня.

Чуть дальше они обнаружили три доски, сколоченные вместе наподобие оружейной пирамиды. Они так и не пришли к единому мнению, что это такое, но были точно уверены — это дело рук белых. Откуда им было знать, что это — «жучок», метка на границе владений какого-то поселенца. Не знали они и о том, что пятью месяцами ранее президент Линкольн подписал закон, даровавший сто шестьдесят акров земли любому, кто может возделывать их. Вскоре равнины будут усеяны новыми метками и новыми хижинами. Странник и его воины понятия не имели, что новый стальной плуг позволяет разрезать плотный ковер из корней бизоньей травы, выворачивая на поверхность длинные черные полосы плодородной почвы. Они также не знали, что шум этих плугов, напоминающий звук рвущейся ткани, вскоре заменит токование тетеревов и долгий протяжный свист одиноких ястребов. Но они знали то, чего не знали ни поселенцы, ни правительство Соединенных Штатов: что в этих засушливых землях ста шестидесяти акров недостаточно, чтобы прокормить человека.

— Странник, — окликнул товарища Большой Лук, — у твоих воинов отличные винтовки.

— Да, — с гордостью ответил тот. — Нам их продал Тафойя. Война между белыми помогла его торговле скотом. Синие куртки хорошо платят ему за техасский скот. А он хорошо платит нам.

— Отец, приближается Бизонья Моча со своими пенатека.

К семнадцати годам Куана стал почти шестифутовой копией своего отца. У него был тонкий ястребиный нос и высокие скулы на смуглом овальном лице. Его глаза были серые, с голубым отблеском. Обычно они были полуприкрыты и задумчивы, точь-в-точь как у его двоюродного деда Дэниэла. Рот его был похож на рот матери — такой же широкий и полногубый. Густые черные волосы были распущены и зачесаны за уши.

Странник выехал вперед, чтобы встретить Бизонью Мочу и обнять его. Какими бы ни были их разногласия в прошлом, теперь Странник считал Бизонью Мочу своим товарищем. Он был из тех, кто понимал, что значит жить без вмешательства белых, без их предательства и болезней. Вместе они поехали к основному лагерю, куда стекались отряды. Больше трех сотен воинов — шауни, делаваров, кэддо, кайова и команчей — в этот вечер пасли своих коней вместе. Их одеяла и аккуратные кучки оружия и седельных сумок группировались согласно племенной принадлежности владельца. Но у костров они сидели все вместе, бахвалясь и поддразнивая друг друга. Их вожди разместились в центре, среди разбросанного в беспорядке снаряжения и боевых коней.

Это было хрупкое перемирие, особенно если речь шла о делаварах. Однако солдаты в резервации были конфедератами, а делавары были в союзе с северянами. К тому же среди них было много смешанных браков с шауни, которые и затеяли этот удар возмездия. Остальным не было дела до того, кто с кем воюет в войне белых. Они знали только, что эта война оттягивает от фронтира солдат и боеспособных мужчин, оставляя его без защиты.

В лагере было тихо. Даже мальчишки, присматривавшие за конями, сновали от табуна к табуну молча. Чтобы разузнать, как дела у других племен и народов, они переговаривались, используя язык жестов. Не было громкого пения или стука барабанов. Игроки тоже вели себя тихо, из-за чего азартные игры проходили спокойнее обычного. И все же, несмотря на тишину, это был самый большой отряд, собиравшийся так близко к форту, с тех пор, как семь лет назад кавалерия начала патрулирование.

Когда около полуночи совет завершился, Странник направился за пределы лагеря. Он пошел мимо спящих фигур, мимо воинов, куривших небольшими группами. Огоньки их трубок напоминали маленькие мерцающие звезды. Он осторожно пробирался в темноте, обходя кучки свежего лошадиного навоза, присутствие которых угадывал по запаху. Этот запах навевал воспоминания о жарких днях, проведенных на пастбище с Ветром и той девочкой, которая потом стала его женой. Боль в сердце была такой же сильной, как от той раны на животе, которую она залечила. Он потер пальцами длинный шрам. Ночь будет полна воспоминаний.

Он вспомнил ее глаза, прекрасные, словно ясное летнее небо. Она была такой серьезной девочкой. Трудно было не улыбнуться, когда она сосредоточенно морщила лоб, чтобы запомнить, чему он ее учил. Странник шагал сквозь ночную мглу, сжав кулаки. Как ему хотелось протянуть руку и коснуться ее, коснуться ее густых волос цвета меда! Как хотелось видеть ее рядом, чувствовать ее запах, когда она ездила, ходила или спала рядом с ним. Он страстно желал еще хоть раз почувствовать тепло ее нагого тела.

Он сел, скрестив ноги, на холодный влажный песок у реки. Слабый плеск воды, всегда такой разный и такой одинаковый, заглушал прочие звуки и помогал сосредоточиться. Его народ не умел писать. Они запоминали то, что нужно было знать. А у Странника запоминать выходило лучше, чем у многих других. Он начал с воспоминаний о самом первом дне, о том набеге, когда он подхватил ее и закинул на Мрака позади себя. Вспомнил, как она крепко обхватила его пояс тонкими ручками. Для него она была всего лишь ребенком. Он взял ее только потому, что обещал Пахаюке найти девочку для Рассвета и Разбирающей Дом. Он не пинал ни ее, ни других во время плясок отряда в ту первую ночь. Но только потому, что он вообще никогда этого не делал, а не потому, что она что-то для него значила.

Когда же она стала для него чем-то большим, чем пленный ребенок? Он день за днем перебирал в памяти возвращение в лагерь Пахаюки. Все случилось в то утро, когда он наклонился, чтобы разрезать ремень, стягивавший ее горло, и она посмотрела ему в глаза. Когда она решила, что он собирается ее убить. Тогда она и перестала быть его пленницей и сама пленила его. Он вспомнил, как наблюдал за ее играми с другими детьми в лагере Пахаюки и как ее длинные светлые волосы развевались на бегу.

Когда боль стала невыносимой, он закрыл глаза и позволил слезам катиться по щекам, пока не успокоился снова. Потом он вернулся к воспоминаниям. Так, путешествуя в свое прошлое, он просидел в полной неподвижности всю ночь в окружении видений и голосов. Незадолго до того, как первые розоватые отблески рассвета появились на горизонте, он занимался с ней любовью в последний раз. Он делал это медленно, осторожно и с величайшей нежностью. Когда все закончилось, он легонько поцеловал ее на прощание и навсегда запомнил спокойное лицо спящей любимой женщины.

Он почти завершил свою магическую песнь и молитву, когда услышал топот копыт на крутом берегу.

— Отец?

— Я здесь.

Пора было идти. Он встал и пошел туда, где его ждали Куана и Хорек. Он легко запрыгнул на спину коня и сел позади сына. Они поехали обратно в лагерь. Когда они приблизились к нему, до них донесся шум приглушенных разговоров, звон металла, фырчанье коней и стук копыт. В этот день Страннику предстояло встретиться с двумя своими старыми врагами — Пласидо и смертью. И он был готов к это встрече.

Отряд разделился на две части и ворвался в спящее агентство. Одна половина в поисках добычи атаковала административное здание, склад и лавку. Остальных Странник повел галопом к лагерю тонкава, находившемуся в пяти милях. При их приближении женщины, набиравшие воду в мятые жестяные ведра, подняли крик. Но было слишком поздно. Воины налетели на деревню, стреляя в любого, кто выбегал из хижин, сооруженных из веток и полотна. Женщины и дети, старики и те немногие воины, кто не уехал на охоту, пытались отбиваться. Но они ничего не могли поделать против новых многозарядных ружей Генри с патронами бокового огня, которыми были вооружены команчи. Странник приобрел у Тафойи и раздал своим воинам две дюжины таких ружей, которые еще были редкостью даже в армии Соединенных Штатов. В тысяча восемьсот шестьдесят первом и тысяча восемьсот шестьдесят втором годах фирмой «Винчестер» было выпущено совсем немного ружей Генри, и значительная часть из них попала к команчам. Странник и знать не желал, кто среди белых оказался изменником, продавшим Тафойе армейское оружие. Ему не было дела до этого.

Он выехал в центр деревни и спешился посреди визжащих от ужаса и разбегающихся тонкава. С винтовкой в руках, луком и стрелами за спиной и револьвером за поясом, он кричал, перекрывая шум:

— Пласидо!

С каждым выкриком он стрелял из винтовки, пока ствол не перегрелся, а магазин на пятнадцать патронов не опустел. Некоторые из подстреленных им только успели выскочить голышом из своих постелей. Теперь, пытаясь в пыли добраться до безопасного убежища, они напоминали Страннику огромных слизней, медленно ползущих по земле. Он не стал тратить патроны, чтобы добить их. Кто-нибудь сделает это за него, пустив в ход нож. Снимать скальпы он тоже не стал — ку ему хватало на всю оставшуюся жизнь. Пусть их возьмет теперь какой-нибудь молодой воин.

Тут он увидел Пласидо, идущего навстречу сквозь облака дыма и пыли. Странник отбросил разряженную винтовку и снял один мокасин. Засунув в него большой камень, он раскрутил мокасин над головой и зашвырнул его подальше. Потом он повернулся к Ворону, терпеливо ожидавшему, чтобы унести его прочь. Он крикнул на коня и взмахнул руками. Ворон отбежал на несколько шагов и снова остановился в ожидании. Пласидо ускорил шаг, он быстро приближался. Странник вынул из-за пояса кольт и прицелился Ворону в голову.

— Встретимся в раю, брат, — только и успел сказать он.

Грянул выстрел, и конь упал, взбрыкнув в последний раз длинными ногами. Странник отбросил револьвер. Теперь он был привязан к этому месту. Он не мог ни убежать, ни уехать. С ножом наготове он повернулся лицом к Пласидо.

Пласидо тоже держал в расслабленной руке длинный охотничий нож. Он был старше Странника больше чем на десять лет, выше ростом, и руки у него были длиннее. И он по-прежнему пребывал в отличной форме. Воины принялись ходить кругами, не сводя глаз друг с друга. Мышцы на их плечах и руках поигрывали под загорелой кожей. Странник отскочил назад, когда Пласидо завершил ложный выпад, широко взмахнув ножом по дуге и оставив красную черту чуть выше шрама на его животе.

Странник понимал, что должен подобраться к противнику поближе, иначе длиннорукий Пласидо победит. Он бросился вперед и схватил старого вождя на замахе за запястье. Они сцепились и стояли, раскачиваясь, изо всех сил стараясь достать друг друга ножами. Они оба понимали, что поединок нужно закончить как можно быстрее. Вокруг бушевала битва. Странник боялся погибнуть до того, как сможет отомстить, или, что еще хуже, если кто-нибудь из его собственных воинов или союзников-шауни убьет Пласидо, лишив его этой возможности.

Странник вывернул свое запястье, вырвав его из железной хватки Пласидо. Использовав инерцию, он нанес удар снизу вверх, вскрыв старику горло. Когда на него хлынула теплая кровь, Странник снова почувствовал себя пятнадцатилетним юнцом, только что убившим своего первого гризли. Пласидо растянулся на земле. Странник, тяжело дыша, ногой перевернул мертвое тело на спину.

Он вскрыл грудь и брюшину Пласидо от шеи до пупка и сделал диагональные надрезы на его туловище, руках и ногах, чтобы Пласидо попал в рай покалеченным и изуродованным. Потом он сорвал с убитого набедренную повязку и отрезал пенис и яички. Раздвинув ножом челюсти Пласидо, он запихнул гениталии в рот убитого вождя. В загробной жизни Пласидо будет лишен любых удовольствий.

Странник постоял немного с закрытыми глазами. Его руки, голова и грудь были залиты кровью. Он был истощен, но истощение было не физическим, а эмоциональным. Он много лет ждал этого момента, и теперь все было кончено. Даже увечья, нанесенные трупу, не принесли ему удовлетворения. Пласидо был уже мертв, поэтому в другой жизни эти увечья будут не столь значимы. Больше он ничего не мог сделать и поэтому чувствовал себя обманутым. На то, чтобы заставить Пласидо страдать, просто не было времени.

— Отец!

Два выстрела грянули почти одновременно, но все же шестнадцатилетняя жена Пласидо оказалась быстрее Куана. Странник почувствовал удар пули в голову. Она распорола кожу и вырвала кусок кости из черепа. Когда он упал, Куана и Хромая Лошадь бросились на помощь. Они подхватили его на полном скаку и забросили на спину Хорька позади Куаны, после чего галопом пошали коней в безопасное место.

Вместе с другими воинами нокони они три дня ехали на запад, привязав Странника к запасной лошади. Они были уверены, что солдаты бросятся в погоню. Даже в разгар гражданской войны белые не могли допустить безнаказанного нападения на государственный объект. Странник большую часть времени был без сознания, и Куана, как сумел, перевязал ему голову. Но когда Странник пришел в себя, он сорвал повязку, обнажая страшную рану с зазубренными краями, из которой хлестала кровь.

— Дай нам Помочь тебе! — в отчаянии крикнул Куана.

— Нет! Не трогай!

— Мухи отложат в рану яйца. Будет заражение.

— Я знаю… — И Странник снова потерял сознание.

К тому времени, когда они добрались до стоянки племени, кожа вокруг раны стала болезненной и опухла. Она дурно пахла и была холодной на ощупь. А еще в ней копошились маленькие белые личинки, прогрызавшие путь к мозгу. Воины внесли Странника в типи и уложили на одеяла. Куана и Хромая Лошадь сели рядом. Большинство остальных членов племени в ожидании сгрудилось снаружи.

— Где Пекан? — шепотом спросил Странник.

— Не знаю, — ответил Куана.

Странник попытался приподняться, но силы его оставили. Он смог лишь ненадолго приоткрыть глаза.

— Ты бросил своего брата?

— Мы пытались спасти твою драную шкуру, — ответил Хромая Лошадь. — Пекан, скорее всего, с Жесточайшим. Он присматривал за лошадьми. С ним все будет хорошо. И еще, брат… — Хромая Лошадь нагнулся ниже, сообщая хорошую новость: — Мы взяли больше сотни скальпов. Народ Пласидо уже никогда не оправится от этого налета.

Странник расслабился. Его рот, по-прежнему плотно сжатый от боли, чуть изогнулся. Куана понял, что его отец решил умереть, но попытался спасти его:

— Позволь мне позвать Изнашивающую Мокасины. Она поможет тебе.

— Нет. Если твоя мать не может помочь, то помощь мне не нужна. — Его голос перешел в шепот, и Куана нагнулся, чтобы лучше слышать. — Сын мой…

— Да, отец?

— Борись с ними. Никогда не становись красно-белым, как кофейные вожди. Белые люди работают, а работающий человек не может мечтать. Но только мечты открывают нам путь к мудрости.

Голос его пресекся. Свою предсмертную песнь он пропел неслышно, лишь шевеля губами. Его сердце дрогнуло в последний раз и остановилось.

Каждый день на протяжении трех лет Надуа спрашивала дядю Айзека, когда они отправятся искать Странника и ее сыновей.

— Скоро, — всегда отвечал тот. — Как только закончится война.

Но война все не кончалась. Белые люди не прекращали набегов в плохую погоду или когда было выгодно заключить перемирие с врагами. Они все сражались и сражались год за годом.

— Синтия Энн, уже темно и холодно. Вы с девочкой замерзнете, — позвала из дверей Бесс и, втянув голову, шепнула мужу: — Девочка и так больна. Ей надо лежать в постели, а не сидеть на холоде среди ночи.

— Постель ей уже не поможет, матушка. Оставь их в покое, — ответил Айзек Паркер.

«Они боятся, — решила Надуа. — Боятся ночи и полной луны. Боятся Народа, Странника». Команчи нападали на поселения все ближе и ближе. Дороги были переполнены людьми, бежавшими на восток. Тетя и дядя Надуа собрали все, что могли увезти в старом фургоне. К задней доске они привязали корову, а по бокам повесили клетки с квохчущими курами. Созвав собак, они закрыли окна ставнями и отправились сюда, в дом Сайласа, младшего брата Надуа, и его жены Амелии. Надуа оказалась еще на сотню миль дальше от земель нокони.

Каждый день она молилась о набеге, которого так боялась ее семья и их соседи. Она молила духов, если они были, прислать воинов к этому дому, к этой милой тюрьме с белым штакетником забора и длинной просторной галереей под пологом вьюнка. Она защитит жителей этого дома, попросит сохранить им жизнь. Но она уедет со Странником и его отрядом.

— Синтия Энн, иди в дом!

Надуа медленно встала и поставила колыбельку Цветочка в углу у очага. Девочка тихонько всхлипнула от боли, словно понимала, что плакать бесполезно. Ее суставы покраснели, опухли и стали болезненными на ощупь.

Ревматизм — так это называла Бесс.

Три дня Цветочек изрыгала все, чем ее кормили. Она ослабла и зачахла. Взяв ее на руки, Надуа тихонько напевала колыбельную команчей:

Девочке было пять лет. Она говорила на языке белых. Языком команчей она пользовалась лишь тогда, когда оставалась наедине с матерью. Они часами сидели по вечерам на крыльце, пока холод или москиты не становились совсем невыносимыми. Только тогда они садились на стул возле очага.

Тетя Бесс пыталась требовать, чтобы Надуа говорила с девочкой по-английски, но та в ответ лишь молча смотрела на нее с упрямым видом, и Бесс уступала. Так каждую ночь Надуа рассказывала дочери истории о Народе. Иногда воспоминания начинали душить ее, и тогда приходилось останавливаться.

Зимой она рассказывала сказки о Старом Койоте. Летом — о купании в реке и о детских играх или описывала поездки по равнинам на лошади, летевшей, словно ветер. А еще она рассказывала Цветочку об отце, которого та не знала. Надуа понимала, что для ребенка все рассказы звучат одинаково. Сказки были для нее так же реальны, как и рассказы матери о детстве. Отец был мифическим героем, вроде Старого Койота.

Надуа убрала длинные черные волосы с сухого лба Цветочка. Она почувствовала ладонью жар. Тетя Бесс вызвала для нее белого доктора. Тот осмотрел ее горло, заглянул под веки, а потом ушел, покачав головой. В его глазах Надуа прочитала бессилие.

Надуа сделала для дочери все, что смогла. Но ее сумка с целебными кореньями и травами исчезла. Ей позволили собрать лишь некоторые травы, известные белым, а многие из тех, которыми пользовалась Знахарка, в этих местах и вовсе не росли. Силы ее тоже оставили. С течением времени Надуа чувствовала, как они иссякают, словно река в засуху. Духи избегали этих мест, где земля была искалечена плугами, деревья вырублены, а пни сожжены.

Наконец Цветочек впервые за два дня уснула. Надуа прижала ее покрепче и пожелала ей выздоровления. Через два слоя ткани она чувствовала жар ее тела. Рука начала неметь, но она не решалась пошевелиться, боясь, что дочь проснется и снова будет страдать от боли.

Паркеры, казалось, все понимали. Они задули те свечи, которые не унесли с собой, и тихо разошлись по спальням. Миссис Паркер вернулась с одеялом и осторожно укрыла Надуа и ее дочь. Надуа взглянула на нее, в ее глазах стояли слезы.

— Бедная малышка… У тебя ведь, кроме нее, никого нет? — пробормотала миссис Паркер, погладила Надуа по голове и положила прохладную ладонь на горячечный лоб девочки. — Бедная заблудшая душа…

Она отправилась спать, шелестя длинной юбкой по дощатому полу. Ее свеча отбрасывала огромные колышущиеся тени. После ее ухода остался только огонь в очаге, теплый, мерцающий и успокаивающий своим потрескиванием. Надуа начала клевать носом и вскоре уснула.

Она проснулась внезапно и поняла, что что-то не так. Тело Цветочка было холодным. Надуа лихорадочно принялась прощупывать сердцебиение девочки. Она слегка встряхнула ее, пытаясь разбудить, но душа малышки покинула тело, пока мать спала. Она отправилась в долгое путешествие в полном одиночестве. Тело ее скоро окоченеет.

Вопль Надуа наполнил комнату с толстыми стенами. Он вырвался из дома и уотремился в темноту в поисках детской души. В этом голосе звучали годами сдерживаемая тоска и скорбь. Плач матери был такой силы, что казалось, будто он разрывает ее изнутри.

— О Господи! — Бесс Паркер стояла в дверях спальни, прижав кулаки к губам, и смотрела широко распахнутыми от ужаса глазами.

Айзек Паркер и его племянник Сайлас прибежали с длинными свечами в руках и пытались разглядеть, что происходит.

— Прекрати, Синтия! — крикнул Айзек. — О Боже!

Он отдал свечу жене и бросился, чтобы перехватить руку Надуа, но она была слишком сильна. Нож оцарапал его руку, вспоров кожу. Женщина обнажила грудь, покрасневшую от крови, хлеставшей из длинных разрезов. Прежде чем Айзек успел среагировать, Надуа положила два пальца левой руки на стол и отсекла их. Нои этой боли было недостаточно, чтобы заглушить муки ее сердца. Она уже поднесла лезвие к горлу, когда Айзек схватил ее за руку.

Сайлас и Амелия держали Надуа, пока Айзек выкручивал из ее руки мясницкий нож. Она повалилась на пол, всхлипывая и скребя ногтями доски. Бесс металась по комнате, собирая ножи, топорики и вообще все, что могло бы послужить оружием. Она спрятала их в своей спальне, а потом вернулась и опустилась на колени рядом с Надуа. Не обращая внимания на кровь, она обняла безутешную мать и стала рыдать вместе с ней, укачивая ее, будто ребенка.

Надуа потребовалась неделя, чтобы выплакаться досуха. Потом она сидела на крыльце в тусклом свете зимнего дня. Весь день и до глубокой ночи она смотрела на запад. Вместе со слезами ушли и последние надежды снова увидеть Странника. Она отказывалась от пищи, которую приносили Бесс и Амелия. Есть стоило только для того, чтобы жить.

Изумительный аромат кофе перебивал все прочие запахи. Армейские повара мешками сыпали на железные противни зеленые бобы, а потом обжаривали и мололи их. И вот уже на берегу ручья Медисин-Лодж кофе кипел в трех десятках чугунных котлов по двадцать галлонов. Почти готовый кофе был таким густым, что его, казалось, можно было резать. Люди стекались к котлам, чтобы зачерпнуть напиток жестяными кружками или кубками, сделанными из рогов или оленьих копыт.

Даже в октябре на юге Канзаса солнце продолжало немилосердно жарить. Под навесами из веток вспотевшие повара, ругаясь на чем свет стоит, раздавали хлеб, бобы и солонину сотням индейцев, понятия не имевших о том, что такое очередь. Накладывая порции бобов, повара стучали жестяными черпаками по жестяным тарелкам. За скопищем обозных и санитарных телег громко ревели быки — их забивали на ужин. Повсюду жужжали полчища мух.

Полевые кухни работали днем и ночью. Так было нужно — они должны были обеспечить пищей четыре тысячи индейских воинов с семьями и тысячу солдат, сопровождавших делегацию из Вашингтона.

Была осень тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года, и на переговоры собралась самая многочисленная группа представителей народов южных прерий. Здесь были кайова, кайова-апачи, южные шайены, арапахо и команчи. Сэм Хьюстон сказал как-то об индейцах: «Или накормите их, или убейте. Даже оставив в стороне соображения гуманности, накормить выйдет дешевле». Конгрессмены с ним согласились. Комитет, назначенный для изучения индейского вопроса, в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году доложил, что убийство одного индейца обходится в миллион долларов. Поэтому-то и было принято решение организовать эту встречу.

Зрелище было непривычным как для глаз, так и для ушей. Повсюду раздавались крики и боевые кличи, топот копыт, стук барабанов и звуки горка, громкие команды сержантов. Тут проходили скачки и строевые упражнения. Повсюду было множество лент из фланели и ситца, знамен, трепетали перья, сверкали сабли. Стройные ряды островерхих армейских палаток с тщательно выровненными трубами походных печей были окружены желтоватыми коническими типи, разбросанными по зеленым холмам. Многие типи, особенно у шайенов, были ярко раскрашены сценами охоты и геометрическими орнаментами. Повсюду было множество животных: приземистые индейские лошадки, мулы, крупные кавалерийские лошади, волы и быки паслись на многие мили во все стороны. Собаки возбужденно носились целыми стаями вместе с мальчишками.

Пенатека прибыли накануне вечером из резервации на Территории Оклахома, что на юге. Здесь же были ямпарика и квахади. Пришли и нокони, хотя народ Странника так больше никто не называл. Из уважения к погибшему вождю они сменили название на дерт-санау-юка — Те, Кто Часто Меняет Место. Или, как их нередко называли другие, Бродяги.

Обязанности гражданского вождя племени, когда-то основанного Странником, взял на себя Хромая Лошадь. Он усыновил Куану и Пекана, а когда Пекан умер от холеры, оплакивал его как родного сына. Но как бы тепло ни относился Куана к старому другу отца, он часто с ним не соглашался. Спорили они и на этот раз:

— Дядя, как ты мог даже подумать о том, чтобы подписать бумагу белых?! Эти бумаги всегда врут!

Куане исполнилось двадцать два, и у него были все задатки для того, чтобы стать вождем. Решение Хромой Лошади присоединиться к другим вождям на мирных переговорах было для него оскорблением памяти Странника. К тому же оно угрожало будущему Куаны как воина.

— Мы не можем противостоять переменам, сынок. Даже твой отец говорил, что за время жизни человека все изменяется. Нельзя убить перемены так же, как убивают гризли или юта.

— Ничто не могло изменить моего отца. Он никогда не отдал бы землю, которую мы любим!

— Мы ничего не отдаем. Нельзя отдать землю. Черные значки на бумаге не значат ничего. Белые дают обещания, и мы даем обещания. Они свои никогда не выполняют. Так с чего нам выполнять свои? Одеяла, которые они пообещали нам два года назад, оказались такими хлипкими, что разваливались под нашими седлами. Мы даже не стали возвращаться за остальными. А большую часть обещанного и вовсе до нас не довозят. Но здесь они раздают подарки. У них есть седла и уздечки, сахар и кофе, табак и краска и множество прочих вещей.

— Но только не оружие и боеприпасы, — напомнил Куана.

— Нет. Это нам придется добывать самим или покупать у Хо-сея и его людей…

Хромая Лошадь согнулся в приступе кашля, терзавшего его изнутри. Сплюнув, он увидел капельки крови. В то утро он заметил их впервые. «Да, старость — молчаливый враг, — подумал он, изучая красные пятнышки. — Подкралась ко мне, точно паук к добыче, и завесила мне глаза паутиной».

Но взамен возраст наделил его четким внутренним зрением. Он знал, каким будет будущее. Он видел, на что способны белые. Он жалел о тех временах, когда был так же ослеплен оптимизмом и высокомерием юности, как сын его любимого друга. В молодости жизнь была намного проще и полна перспектив.

К группе воинов, сидевших вместе с Куаной и Хромой Лошадью, подошел высокий, худой, чуть сутулящийся человек. Филип Мак-Каскер был официальным переводчиком на переговорах. Его любили и уважали все племена. Он был вторым мужем Ласки, дочери Ищущей Добра. Он женился на ней после того, как ее первый муж погиб на охоте. Он понимал Народ так, как мало кто из белых.

Он сел рядом с Куаной и принял переданную ему трубку. Густые вислые усы обвили мундштук. Сделав затяжку, он передал трубку дальше. Филип Мак-Каскер вежливо осведомился у каждого о семье, обсудил погоду и похвалил новые винтовки «Ремингтон» с качающимся затвором, которые стали появляться на фронтире. Потом он тихо шепнул Куане:

— Можем поговорить наедине?

Куана кивнул и встал. Вместе они поднялись на заросший травой холм, возвышавшийся над огромным лагерем.

— О чем ты хотел поговорить, Ма-кас-ка?

— У меня вести о твоей матери.

— Она жива? — Куана схватил Мак-Каскера за руку, словно собираясь вытрясти информацию из него.

— Нет, брат, — ответил Мак-Каскер. — Мои вести ранят острее ножа. Я не хочу вонзать их в сердце брата, но должен.

Он умолк.

— Они убили ее? Пытали? — Куана был готов в одиночку сразиться со всей белой расой.

— Нет. К ней были добры. С ней обращались как со своей. Но она отказалась стать белой. Она всегда была одной из Народа. Она умерла от разбитого сердца.

— Когда?

— Три или четыре года назад. Ей устроили хорошие похороны и проводили с почетом. Женщины оплакивали ее и оставили цветы на могиле.

— Ты знаешь, где она похоронена?

— Я могу выяснить. Но тебе туда нельзя, Куана. Они так боятся команчей, что убьют тебя.

— А моя сестра?

— Умерла от лихорадки. Ей было пять. Все любили ее.

Куана вдруг ощутил полное одиночество. Его матери не было в живых уже три или четыре года. А что делал он, когда жизнь оставила ее? Ел, спал, лежал с женщинами, может быть, даже играл, пока она страдала? Почему он не почувствовал ее ухода? Должно же было быть хоть какое-то послание от ее духа, какое-то отклонение в повседневном порядке вещей, какое-то прощание. Каково ей было жить среди чужаков, бывших ей семьей? У него было так много вопросов, но он понимал, что на большинство из них у Мак-Каскера, скорее всего, нет ответа. Он попробовал начать с простого.

— Белая родня моей матери — что они за люди? Мак-Каскер поразмыслил над ответом и сказал:

— Они хорошие люди. Очень уважаемые среди белых.

И очень религиозные.

— Религия белых… — презрительно фыркнул Куана.

— Религия остается религией. Ты не можешь не признать, что белые обладают сильной магией.

— Плохой магией. Их оружием служат болезни и разрушение Матери-Земли.

— Паркеры живут далеко от земли команчей. Она им не нужна. И они не приносят болезней.

— Пау-керы?

— Паркер. Это имя народ твоей матери использует для всей семьи. Они ставят его после личного имени.

В серых глазах Куаны загорелся странный огонек — предвестник идеи, ранее его не посещавшей. Он вдруг увидел перед собой прекрасные синие глаза матери. Ребенком он обожал эти глаза за их свет, за их смех и нежность, а не за странный цвет. Это были глаза белого человека. Его вдруг озарило: он не был один! У него были родственники, которых он никогда прежде не видел и может никогда не увидеть. Белые родственники.

— Семья моей матери — моя семья. Я тоже Паркер.

— Да, верно. Самый настоящий.

— Куана Паркер! — Ему понравилось, как это звучит.

— Приятно познакомиться, мистер Паркер, — рассмеялся Мак-Каскер и протянул костлявую ладонь.

Куана энергично пожал ее.

— Ма-кас-ка…

— Да?

— Но это ничего не меняет. Белоглазые все еще мои враги, и я буду воевать с ними до самой смерти. Они убили всю мою семью и уничтожают племя моего отца. Скоро Те, Кто Часто Меняет Место, станут таким же посмешищем для воинов, как и пенатека.

У их ног тысячи людей пришли в движение. Глашатаи разных племен разъехались по своим лагерям, стуча в бубны и созывая воинов к открытию переговоров. Большинство из них готовились все утро. Каждый тщательно раскрасил себя и надел лучшую одежду. Рубахи и леггины были богато украшены. Кони были увешаны лентами, перьями и колокольчиками и густо покрыты краской. Постепенно суета становилась более упорядоченной — всадники начали стекаться на равнину к тому месту, откуда они должны будут выехать. Вожди племен уже решили, каким будет их парадный выход.

— Пойдешь с ними, Куана?

— Нет. Я отсюда посмотрю.

— А я должен идти. Им понадобится переводчик.

Куана обнял Мак-Каскера. Обхватив его плечи, он посмотрел ему прямо в глаза. Оба мужчины были выше шести футов.

— Друг, — сказал Куана, — ты принес печальные вести, но я перед тобой в долгу за то, что узнал о судьбе матери и сестры.

— Моя жена и ее семья очень любили твоих родителей.

— Скажи Ищущей Добра и Ласке, что мое сердце скорбит вместе с ним о смерти Пахаюки. Я слышал, что он умер, но не знаю как.

— Холера. Этим летом она особенно разгулялась.

— Скоро стариков не останется. Их типи опустеют, а костры остынут. Кто их заменит?

— Вожди команчей должны измениться, Куана. Остановить белых вы не в силах так же, как не в силах остановить ветер или повернуть вспять реки. И одним из этих вождей будешь ты. Ты должен сделать выбор. Продолжишь упрямо держаться старых обычаев — станешь как бизон, слепо бредущий к обрыву. Но теперь я должен спешить. Белые будут меня искать.

Мужчины распрощались, и Мак-Каскер побежал вниз по склону, широко расставив для равновесия руки. Куана стоял и смотрел на разворачивающееся перед ним представление. Кавалерия выстроилась в длинную колонну по четыре. Во главе колонны ехали четыре гражданских представителя и три генерала. Индейцы построились огромным треугольником, напоминавшим наконечник стрелы, направленный на солдат. Возникла долгая пауза. Живописная темная масса вооруженных всадников покачивалась на фоне желтой травы, покрывавшей склон. Вдруг клин пришел в движение. Воины пришпорили лошадей и понеслись во весь опор.

Когда они достигли края огромной равнины, острие клина развернулось и понеслось по кругу. Всадники отделялись от него ровными рядами, пока не образовали пять концентрических колец, каждое из которых неслось во всю прыть. Огромные кольца двинулись в сторону белых, смещаясь к ним по мере того, как ближайшие к солдатам всадники описывали все более широкие дуги, а дальние — подходили все ближе.

Примерно в полусотне ярдов от колонны настороженных солдат колесо вдруг остановилось так же резко, как и пришло в движение. Раздался дикий переливистый клич нескольких тысяч глоток. Черный Котел от шайенов, Сатанта от кайова, Десять Медведей от команчей-ямпарика и Хромая Лошадь от дерт-санау-юка медленно выехали вперед. Каждый из них сопровождал к колесу по паре уполномоченных.

Воины расступились, открыв аккуратный проход через пять кругов. Вожди вели уполномоченных между рядами воинов в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом перьев на щитах и копьях да перезвоном колокольчиков на рубашках и леггинах. В центре их ожидал молодой воин с изысканно украшенной трехфутовой трубкой, чаша которой была изготовлена из гладкого полированного красного катлинита. Он осторожно держал трубку на вытянутых руках. Покрытый резьбой мундштук был украшен пучками орлиных перьев, полосками белого горностаевого меха и подвеской, искусно расшитой бисером. После церемонии курения трубки начались переговоры.

Куана остался с квахади, отказавшимися от участия в переговорах. В конце каждого дня, за ужином из жареного мяса, мула Большой Лук докладывал о ходе переговоров. Свет костров мерцал на темных холмах и был виден на многие мили во всех направлениях. Ночной воздух холодил кожу, словно черный атлас. Издалека доносился приглушенный шум многолюдного лагеря. До усыпанного звездами неба, казалось, можно было достать рукой.

— Как идут переговоры? Чего требуют белые? — спросил Куана.

— Как всегда. Мы должны пойти другим путем или будем страдать и умирать. Белые хотят помочь нам.

— Ну тут они хотя бы не врут. Они хотят нам помочь страдать и умирать, — вставил словечко Глубокая Вода.

Большой Лук терпеливо продолжил:

— Они говорят, что отведут часть лучших земель исключительно для нас, пока их все не разобрали белые поселенцы.

— Пусть только попробуют! — злобно бросил Бизонья Моча.

— Они оставят нам землю, на которой и нескольким семьям не прокормиться. — Имя Солнца из племени ямпарика, с годами округлившийся, но все еще отличавшийся могучим телосложением, обвел окружающих хмурым взглядом. — Я сказал им, что лучше останусь в прерии и буду жрать навоз, чем позволю запереть себя в резервации.

— Тебе не придется есть навоз, брат. Бизоны никуда не денутся, — сказал Куана. — Вот когда те, кто в резервации, станут жить лучше, чем мы на Столбовой равнине, тогда и придет наше время туда пойти.

— Что сказали вожди Народа, Большой Лук? — спросил Бизонья Моча.

— Десять Медведей говорил дольше всех. Он сказал: «Вы хотите отправить нас в резервацию, построить нам дома и устроить типи для больных. Мне они не нужны. Я родился в прерии, где ветер дует свободно и ничто не заслоняет свет солнца. Я хочу умереть там, а не в окружении стен. Когда я был в Ва-син-тоне, Великий Белый Отец сказал мне, что вся земля команчей — наша, и что никто не должен мешать нам жить на ней. Так зачем вы просите нас отказаться от рек, солнца и ветра ради жизни в домах? Если бы техасцы держались подальше от моих земель, мир был бы возможен. Но те земли, на которых, по вашим словам, мы должны жить, слишком малы. Техасцы забрали лучшие места с самой густой травой и лучшими лесами. Если бы все это у нас оставалось, мы могли бы согласиться с тем, о чем вы просите. Но теперь поздно. Белые отобрали землю, которую мы любим, и теперь мы хотим лишь кочевать по прерии до самой смерти». Он еще много говорил, но это было самое важное, — подытожил Большой Лук. — Когда стемнело, я пошарил по фургонам, — со странной озорной улыбкой продолжил он. — Там и в самом деле много подарков. Один фургон полностью набит котелками, сковородками и ведрами. В другом — зеркальца, коробки с киноварью и бусы. Мои женщины будут в восторге, да. — На приятном гладком лице Большого Лука возникло блаженное сладострастное выражение. — Как же они будут любить меня, когда я принесу им столько чудесных вещей…

— Большой Лук! — Куана был потрясен. — Ты не подпишешь бумагу!

— Нет, конечно. Но подарки возьму. Для них все индейцы на одно лицо.

— А какие еще подарки там есть? — спросил Бизонья Моча, и разговор затянулся на всю ночь.

Когда последний день переговоров завершился, уполномоченные, устроившись на парусиновых табуретах возле своих палаток, слушали раздававшиеся вокруг бой барабанов, пение и смех. С ними, широко расставив ноги, опершись локтями на колени и положив подбородок на ладони, сидел Филип Мак-Каскер. Он неотрывно смотрел на костер, пока остальные курили и поздравляли друг друга с успешным окончанием дела. Мак-Каскер не обращал на них внимания и думал о недавней поездке в Вашингтон. Заставить вождей поставить подписи под договором было пустяком в сравнении с тем, чтобы заставить конгресс утвердить этот договор, а потом соблюдать обещания.

Вашингтон… Само слово нагоняло на Мак-Каскера тоску. Он был рад вернуться на запад. В городе все еще царил беспорядок после пяти лет сражений. В парках по-прежнему стояли временные лазареты. Булыжные мостовые были разбиты окованными железом колесами тяжелых орудий и зарядных ящиков. Почти все деревья вырубили — они пошли на дрова для костров. Потомак был завален нечистотами и мусором. Он просто вонял. Весь город вонял.

И посреди всего этого бардака люди пытались руководить расколотой на два лагеря страной. Мак-Каскер не мог винить конгресс за то, что тот уделяет индейскому вопросу меньше внимания, чем следовало бы. В сравнении с проблемами реконструкции Юга эта казалась сущим пустяком. За прошлый год триста восемьдесят четыре человека были убиты собратьями-техасцами, в то время как индейцы убили двадцать шесть.

В Вашингтоне люди цинично винили в проблемах с индейцами мстительных белых, искателей легкой наживы, нечистых на руку обозников, подрядчиков и железнодорожников, снабжавших армию. Они тыкали пальцами в федеральную администрацию по делам индейцев, которая, безусловно, прогнила насквозь. Они обвиняли побежденных техасских сторонников Конфедерации в преувеличении ущерба от налетов индейцев. Погони за индейцами давали федеральным оккупационным войскам хоть какое-то занятие, отвлекавшее их от нападок на техасцев.

Положение было совершенно невыносимое. Мак-Каскер отчетливо представлял себе, что произойдет, когда уполномоченные вернутся в Вашингтон. Конгресс утопит договор в бесконечных обсуждениях, а то и вовсе положит его под сукно. Индейцы потеряют терпение, разочаруются и снова начнут нападать. Одни политики были людьми благонамеренными, но понятия не имели о сложности проблемы. Другим не было дела до индейцев после того, как удалось заполучить их земли.

Мак-Каскер видел войну, которая продолжалась годами и уже обошлась в миллионы долларов и тысячи жизней. Пока есть молодые люди, подобные Куане Паркеру, она не закончится.

И это будет война самого страшного типа, в которой жертвами станут женщины и дети. Мак-Каскер тряхнул головой, чтобы отогнать видение. Он ощутил необходимость уйти подальше от белых с их разговорами об убийстве ради развлечения и обсуждениями индейских скво. Мак-Каскера тошнило от их чопорного самодовольства. Он встал и пожелал всем спокойной ночи. Забрав скатанный тюфяк из палатки, он отправился на поиски Куаны и квахади.

На следующее утро его разбудила ужасная какофония. Воины вокруг при свете тлеющих углей вскакивали и хватались за оружие.

Мак-Каскер рассмеялся.

— В чем дело, Ма-кас-ка? — спросил Куана.

— Горны! Господи, я совсем забыл! В одном из этих фургонов было три тысячи горнов из армейских излишков. Эти кретины, похоже, раздали их вместе с остальными побрякушками, а индейцы явились за подарками с первыми петухами. Все, парни, не видеть нам теперь покоя! Вперед и с песней! А от того мула что-нибудь осталось? Что-то я проголодался.

Они не спеша поели и собрали вещи, после чего медленно двинулись через основной лагерь, презрительно глядя на толчею вокруг обозных фургонов. Индейцы с полными руками разбегались во все стороны.

— Только поглядите на Лягающегося Орла! — воскликнул Мак-Каскер.

Упомянутый достойный вождь кайова был одет в мокасины, набедренную повязку и высокий черный цилиндр, украшенный длинными красными лентами. Четыре ленты свисали вдоль его спины почти до самой земли.

— Что будешь делать дальше, Куана? — спросил переводчик.

— Я могу тебе доверять, Ма-кас-ка?

— Да, брат. Мое дело — переводить, а не разносить сплетни или выдавать тайны.

— Мы будем нападать на новые тропы, по которым гонят скот. Белые люди стали гонять большие стада на север через Техас. Мы будем угонять их скот и продавать Хо-сею Тафойе возле Китаке.

— Да уж, — усмехнулся Мак-Каскер. — Кроткие могут унаследовать землю, но скотом им не владеть никогда. Значит, ты вернешься в Техас.

— Конечно. Это мой дом. Я останусь на Столбовой равнине с квахади и буду нападать оттуда.

— Значит, ты даже думать не станешь о том, чтобы сдаться и получать выплаты в резервации? Они будут платить каждый год. — Мак-Каскер знал ответ заранее.

— Нам не нужны их подарки. Мы будем брать то, что нам нужно. Скажи белым вождям, что квахади — воины. Мы сдадимся, когда желтоногие явятся на Столбовую равнину и побьют нас. — Куана поднял копье, приветствуя Мак-Каскера и поехал вслед за квахади.

— Прощай, Ма-кас-ка! — крикнул он, обернувшись. — Не забывай Куану Паркера! Может быть, ты еще услышишь мое имя в Техасе! — Куана улыбнулся.

Мак-Каскер помахал рукой ему в ответ. «Наверняка услышу, мистер Паркер».

Летом тысяча восемьсот семидесятого года светловолосый голубоглазый молодой охотник, недавно приехавший с востока, отстреливал бизонов, запасая мясо для армейских поставок. Он отправил пятьдесят семь шкур старшему брату в Нью-Йорк, чтобы тот попробовал их продать. Когда шкуры везли на открытой телеге по Бродвею, их заметила пара дубильщиков. Они прошли за телегой до конца пути и предложили брату охотника по три с половиной доллара за шкуру. Поэкспериментировав с этими шкурами, они заказали еще две тысячи штук по той же цене, всего на семь тысяч долларов. Придуманная ими новая технология дубления позволяла использовать шкуры, добытые в любое время года. Брат уладил свои дела, собрал вещи и отправился на Великие равнины помогать добывать шкуры. Так началась настоящая лихорадка. Тысячи мужчин хлынули за ним в надежде быстро разбогатеть.

Кристиан Шарпе оказал охотникам на бизонов огромную услугу, создав тяжелую винтовку с восьмигранным стволом, выдерживающим большое давление. Прицел этой винтовки был рассчитан для стрельбы на тысячу ярдов. Винтовка могла свалить взрослого бизона с шестисот ярдов, а меткий стрелок за день мог подстрелить две с половиной сотни животных.

Благодаря недавно подведенной железной дороге Додж-Сити стал оживленным торговым центром, к которому со всех сторон стекались фургоны. Запах огромных гор шкур и людей, их охранявших, можно было учуять издалека. К тому же и сами охотники обычно не отличались чистоплотностью. На дверях борделей Додж-Сити то и дело можно было увидеть таблички: «Охотникам на бизонов вход запрещен».

Чуть более чем через год, в конце октября тысяча восемьсот семьдесят первого года, Куана с отрядом молодых воинов ехал южнее Канейдиен в сторону каньона Бланко на краю Столбовой равнины. Они направлялись к лагерю снабжения Плохой Руки, или Трехпалого Кинзи, как называли полковника Рэнал-да Маккензи.

Куана со своим отрядом досаждал солдатам Плохой Руки уже несколько недель. Стремительный клин квахади налетал с высоких гребней холма, а затем рассеивался, прежде чем желтоногие успевали развернуться для бессмысленной массированной атаки. Теперь Куана решил отыскать лагерь снабжения, о котором докладывали разведчики, и избавить Плохую Руку от необходимости обеспечивать фуражом своих коней и мулов.

Конь Куаны всхрапнул и отскочил на несколько шагов в сторону. Куана погладил его по шее, чтобы успокоить. Конь был вороной и начищенный так, что блестел, как будто был сделан из вулканического стекла. Он был потомком Мрака, и старый Хорек очень ревновал к нему. Все кони были встревожены, и воины понимали причину. Высоко над гребнем, к которому они подъезжали, тучами кружили стервятники. Когда всадники поднялись на вершину, их окатила волна смрада. Долина перед ними была усеяна разлагающимися трупами бизонов. Но было в них что-то странное. Шкуры с бизонов были сняты, но мясо осталось гнить.

— Кто станет портить столько мяса? — В свои пятьдесят пять Жесточайший был намного старше остальных воинов в отряде.

— Белые, — ответил Куана, закрывая рот и нос косынкой, чтобы хоть немного защититься от вони.

— Объедем?

— Нет. У нас мало времени. Я хочу найти лагерь Плохой Руки до заката. Мы нападем при свете полной луны.

К началу атаки Маккензи как раз закончил ужин со своими офицерами, и они сидели, расслабившись, с сигарами и трубками в зубах. Когда до них донесся стук копыт, они тут же вскочили на ноги.

— Стадо взбесилось? — спросил кто-то.

— Нет, — устало ответил Маккензи. — Это Куана Паркер.

К тому времени им всем уже было хорошо знакомо имя молодого вождя. Техасцы даже испытывали извращенное чувство гордости за него. В конце концов, он был одним из них. И он заставил проклятых янки гоняться за ним по всей Ручке[31].

— Черт побери! — заорал кто-то. — Опять они!

Солдаты, хватая оружие, разбегались в поисках укрытия, когда первые всадники с криками влетели в лагерь. Из-под копыт коней во все стороны летели искры от разбросанных костров.

Во главе нападающих ехал сам Куана. Он был крупнее остальных всадников, а солдатам, которых нападение застало на своих двоих, казался и того выше. Лицо его было таким же черным, как и его конь. В отсвете костров выражение дикого восторга на его лице казалось гротескным. Колокольчики на охотничьей рубашке и леггинах бешено звенели всякий раз, когда он колотил пятками по бокам коня, чтобы оставаться впереди своих воинов.

В правой руке он сжимал отцовский револьвер. Левой рукой он крутил над головой одеяло, чтобы гнать перед собой перепуганный скот. Воины неотступно следовали за ним. Они пронеслись через лагерь. Их кони перескакивали через приземистые палатки рядовых, иногда обрушиваясь на них всем телом и путаясь ногами в парусине. Они переворачивали фургоны и разбрасывали снаряжение.

Потом так же внезапно они исчезли. А с ними исчезли и семь десятков лошадей и мулов Маккензи. Солдаты слышали доносившиеся из темноты оскорбления и насмешки квахади, с гиканьем гнавших перед собой приобретенный этой холодной звездной ночью скот. Маккензи наклонился, поправил свой стул и сложил его. «Все племена равнин — отменные конокрады, — подумал он. — Но команчи среди них — первейшие».

— Собирайте лошадей, которых они упустили. Едем за ними!

— Сэр, но ведь надвигается буря…

— Мы будем их преследовать, лейтенант.

Над головой, словно задуваемые свечи, одна за другой гасли звезды, закрываемые тучами. Холодный ветер усилился. «Проклятие! — усмехнулся про себя Маккензи. — Опять этот техасский “северянин”. Вечно он не вовремя. Впрочем, а когда бывает вовремя?» По крайней мере, для Куаны Паркера и его оравы головорезов дует тот же ветер. Хотя Маккензи и сомневался, что их это так уж сильно беспокоило.

Он бы немало порадовался на следующий день, видя, как его мучитель, опасаясь ответного удара военных, ведет всю свою деревню сквозь пургу. Мужчины, женщины и дети с трудом брели навстречу колючим ледяным иголкам, летевшим в лицо. Когда град сменился тяжелым мокрым снегом, им пришлось брести по колено в сугробах.

За следующие три года численность вольных команчей резко упала. Плохая Рука со своими солдатами выслеживал их, разоряя лагеря и запасы продовольствия, захватывая женщин и детей в заложники. Но в конце концов наибольший урон им нанесла не армия.

— Белые охотники на бизонов — вот твои враги…

Имя Солнца был уже стар. Он все еще рвался в бой, но не возражал, когда молодежь переходила из племени в племя. Куана собирал воинов для битвы, которая должна была навсегда изгнать белоглазых с их земель, и Имя Солнца рассказывал ему, куда направить основной удар.

Куана кивнул. По другую сторону встал, чтобы сказать слово, Эса Тай, Помет Койота, но ему пришлось сдержать нетерпение. Куана уже много раз слышал, что тот собирался сказать. Это был молодой вождь и очень сильный шаман. Нашлись те, кто видел, как от него отскакивали пули и как он изрыгал из себя патроны. Другие видели, как он поднимался на небо и говорил с Великим Духом. «Наверное, и Великому Духу он тоже надоел», — подумал Куана.

У Помета Койота были собственные причины ненавидеть белых — они убили его дядю. А еще его потребность в признании со стороны других была необычайно велика даже по меркам Народа. Но он был полезен. Воины стекались в отряд сплошным потоком. Куана и Помет Койота курили трубку с вождями разных племен и народов, отказывавшихся жить в резервациях.

Сейчас они гостили у ямпарика, вождем которых был Имя Солнца. Они обсуждали возможные цели для набегов и планировали место и время встречи. Когда Куана получил трубку, он завернулся в шкуру и заговорил:

— Я слышал слова Имени Солнца, и они нашли место в моем сердце. По пути сюда мы видели мертвых бизонов, усеявших прерии до горизонта. Когда-то стада кочевали в зависимости от времени года. Теперь осталась только смерть. Вороны и стервятники так отъелись, что разучились летать. Семь лет назад договор у Медисин-Ладж обещал нам, что белые люди не будут охотиться на бизонов южнее реки Аркан-юс, Но теперь их ружья слышны на берегах Канендиен. Они нарушают закон, а солдаты им не мешают. Они построили дома возле осыпающихся оси старого склада Крючконосого. Оттуда они отправляют на восток фургоны со шкурами. Они далеко от фортов. Патрули редко туда заходят. Предлагаю наметь на них и прекратить избиение битонов.

Пока воины обсуждали предложение Куаны, тот прорабатывал в голове план. К тому времени, когда совет завершился, у него уже было четкое представление о том, какую форму примут его ненависть и жажда мести. Сквозь моросящий дождь он отправился в гостевое типи Имени Солнца, где его поселили. Возле входа он увидел завернутую в одеяло фигуру. Человек дрожал от холода. Туман покрывал одеяло мелкими каплями, блестевшими в отсветах костра, горевшего в типи. Наверное, это одна из тех женщин, что готовили для него типи. Но почему она ждет снаружи? И тут человек закашлял, и Куана понял, что это не женщина.

— Хромая Лошадь! — воскликнул он от неожиданности. — Зачем ты пришел? Молодежь хочет убить тебя и пенатека за то, что вы приняли сторону белых.

Хромая Лошадь снова закашлялся, не в силах остановиться. Он поперхнулся кровью, попавшей в горло. Несмотря на легочное кровотечение, он несколько дней ехал под холодным весенним дождем, чтобы разыскать Куану.

— Заходи, — сказал Куана, осторожно взяв его за руку.

Он плотно закрыл за собой клапан входа, чтобы уберечься от посторонних глаз. Вместо промокшего одеяла он накинул на гостя теплую сухую шкуру. Большие и печальные глаза Хромой Лошади лихорадочно блестели. Его седеющие волосы были коротко острижены в знак траура, как у женщины. Глубокие скорбные морщины протянулись от ноздрей к опущенным уголкам рта. По изможденному лицу старика Куана понял, что тот голоден, и предложил ему часть мяса, оставленного первой женой Имени Солнца. Потом он повторил вопрос:

— Зачем ты пришел, дядя?

— Попросить тебя прийти в агентство, чтобы прекратить кровопролитие.

— И хорошо ли вам живется в резервации?

— Нет. Ты же знаешь. Продовольствие никогда не привозят вовремя или разворовывают. Мука идет вперемешку с пылью, мясо — с личинками. Я слишком стар для охоты, моя семья умерла. Мне приходится выпрашивать еду у офицеров в форте Силле.

И ты предлагаешь нам жить точно так же? Отказаться ради этого от старых обычаев?

— Куана, в конце концов они вас всех перебьют, если вы не сдадитесь и не пойдете в резервацию.

— И не дадим себя посчитать.

— Да, и если не дадите себя посчитать.

Последнее было ничуть не лучше прочих предложений белоглазых. Всем было известно, что пересчитывать Народ — плохая примета.

— Я любил твоего отца как брата, а тебя люблю как сына. Я не хочу видеть тебя пойманным и закованным в цепи. Они вешают отступников. Душат так, чтобы их души были обречены на муки. — Хромая Лошадь умолчал о том, что ужасную обязанность выбирать, кого из налетчиков казнить, белые возложили на него. — Я не хочу отправиться на поиски твоих костей, белеющих где-нибудь среди мертвых бизонов.

— Дядя, я знаю, что как народ мы обречены, если будем сражаться с белыми. Но они не оставляют нам выбора. Я лучше умру здесь от голода свободным человеком, чем стану пленником до конца своих дней.

— А твои жены и дети? Какое будущее ждет их?

— Мы сражаемся за их будущее.

— Тогда я желаю тебе удачи. Если один из нас убьет быка белого человека, чтобы накормить голодающую семью, белые приходят, чтобы нас наказать, они воюют с нами. Но они сами продолжают истреблять бизонов, которые нужны нам для выживания. Они не едят убитых животных, и это сходит им с рук. Я уже стар. Мои надежды давно иссякли и развеялись. Но мне нужна хоть какая-то надежда, чтобы молиться о твоем успехе.

Куана принялся рассовывать запасы пеммикана и вяленого мяса по седельным сумкам. Сверху он положил стопку одеял.

— Вот, — сказал он, — возьми. Это поможет тебе продержаться какое-то время. Я поеду с тобой до рассвета. После восхода солнца тебе будет опасно здесь оставаться.

Хромая Лошадь колебался.

— Бери, дядя, — тихо сказал Куана. — Ты сделал бы то же самое для моего отца или для меня.

Не в силах ответить, Хромая Лошадь взял еду и одеяла и вышел в ночь вместе с Куаной.

Билли Диксон, пошатываясь от изнеможения, вошел в салун Джима Ханрахана в крошечном селении Эдоуб-Уоллс. Как и остальные три здания, это было построено из двух рядов досок, вбитых в землю вертикально, между которыми была засыпана утрамбованная земля. Несмотря на утренней час, в салуне было несколько мужчин, выпивавших за грубой стойкой, сколоченной в основном из деревянных ящиков.

— Мне нужно выпить, Джим.

— Похоже на то, Диксон.

— Дадли и Уильямс мертвы. Боже… Мертвы!

— Что случилось? — Уильям Баркли Мастерсон, молодой щеголь, был, как всегда, элегантно одет и казался совершенно посторонним среди чумазых посетителей салуна.

— Индейцы… Они подперли им головы… — Билли Диксон опустошил стакан одним глотком и закашлялся.

— В каком смысле? — спросил Ханрахан, перегнувшись через стойку.

— Команчи подперли Дадли и Уильямсу головы, чтобы те видели, что с ними делают.

— Кажется, я уже не хочу это слышать, — пробормотал кто-то.

— Индейцы отрезали им язык и уши и засунули яйца в рот. Уильямсу вогнали кол в живот. И обоих порезали на аккуратные полоски. — Диксон ножом показал в воздухе форму разрезов, потом постучал стаканом по стойке, требуя добавки.

— А где были их пилюли? — спросил Ханрахан, наливая виски.

Большинство охотников носило с собой гильзы пятидесятого калибра, в которых вместо пороха был насыпан цианистый калий. Их называли «пилюлями». Выехать в прерию без такой «пилюли» было все равно что не позаботиться о лишней фляге воды. Если при нападении индейцев не было возможности спастись или отбиться, охотник всегда мог воспользоваться таким патроном.

— Не знаю, где были их «пилюли». Господи Иисусе! Нальешь еще, Джим? — Диксон обернулся к окружавшим его мужчинам: — Есть у кого-нибудь ружье на продажу? Я свое утопил в реке, когда убегал от индейцев. Потерял целый фургон шкур и все припасы.

— Похоже, слухи об индейцах не были преувеличены, — сказал Мастерсон. — Пойду-ка, проверю оружие.

— Эй, Бэт, не продашь мне то лишнее ружье сорок четвертого калибра с круглым стволом?

Диксон и Мастерсон были самыми молодыми в поселке и намного выше ростом, чем остальные. Они мало общались с местными, предпочитая общество друг друга.

Обитатели поселка провели тревожную неделю. Отовсюду в поисках убежища стекались охотники на бизонов со своими помощниками. Они рассказали о новых смертях — Антилопу Джека и Синего Билли нашли разрезанными на части.

В субботу двадцать седьмого июня тысяча восемьсот семьдесят четвертого года на тюфяках в двух лавках и салуне ночевали двадцать шесть мужчин. Единственной женщиной в поселении была миссис Олдс, помогавшая своему мужу держать ресторан при одной из лавок. Лошади были заперты в загоне из толстых заостренных кольев.

На гребне холма, с которого открывался вид на Эдоуб-Уоллс, на фоне предрассветного неба вырисовывался силуэт Куаны верхом на коне. Темно-серые тучи над головой напоминали слой волнистого сланца, образовавшийся на месте древнего речного русла. Но постепенно тучи начинали расходиться. Скоро снова должна была установиться ясная погода.

Если бы мать могла увидеть своего сына и его коня, она была бы поражена: в боевой раскраске они были почти точной копией Странника и Мрака. Надуа пришлось бы подойти поближе, чтобы заметить, что лицо у Куаны чуть шире, чем у отца, а глаза скорее темно-серые, чем черные. Приопущенные веки придавали его взгляду расслабленно-сонное выражение, которое подчеркивалось широкими скулами и чувственным ртом. Ан-фасом он походил на воина-команча, но в профиль было видно, что его нос лишен горбинки, как у матери.

Торс Куаны был обнажен. Мускулы на спине, плечах и груди блестели от бобрового жира; Замысловатые кисточки на концах красной набедренной повязки свисали ниже колен. Белые кромки на леггинах и на голенищах мокасин были покрыты сложным узором из бисера. В проколотых ушах висели чучела двух крошечных птичек. Толстые косы были перевязаны шелковистым мехом выдры. В пряди на макушке красовалось орлиное перо.

Постепенно за его спиной стали проявляться очертания и других людей. Здесь были квахади и ямпарика, шайены и кайова, коцотека и даже арапахо. Воинов каждого племени и народа вел собственный вождь. Помет Койота ехал чуть в стороне. На нем не было ничего, если не считать винтовки и копья. Себя и своего коня он выкрасил охрой, а волосы украсил полынью. Он утверждал, что другой защиты ему не понадобится — на это есть его Maгия. Куана почти поверил ему. Помет Койота предсказал, что в небе появится огонь как знак того, что Великий Дух поможет им. И огонь появился — сияющий шар с длинным дымным хвостом, еле заметным на черном небе. Он все еще был виден. Комета Коджа была необычно яркой. Туманная область вокруг ее ядра имела несколько четко выраженных слоев, заметных невооруженным глазом. Это было потрясающее зрелище.

Этот налет не мог окончиться неудачей. Даже если магия Помета Койота и была не так сильна, как утверждал он сам и его последователи, здесь было семь сотен отборных воинов — лучших представителей четырех племен. Куана хорошо продумал набег на лагерь белых, где было всего двадцать пять человек. К тому же все они спали.

Он ощутил волну восторга, поднимающуюся внизу живота. Скоро они с криками понесутся по покрытому цветами склону и перебьют охотников прямо в постелях. Они дадут белоглазым урок и выгонят их с равнин. После такого поражения никто не рискнет вернуться. Чернокожий горнист, дезертир из кавалерии, поднес горн к губам, готовясь трубить атаку.

Светало. Куана уже отчетливо видел четыре квадратных массивных здания, примостившихся на дне высокой долины. Отсюда они казались совсем крошечными. Но река Канейдиен была еще ниже, и очертания ее извилистого русла можно было угадать лишь по плавной линии деревьев и кустов, растущих вдоль берега. За рекой открывался великолепный вид на несколько рядов темно-синих холмов, раскинувшихся до самого голубовато-серого горизонта. Птицы запели в высокой траве. День обещал быть удачным для битвы.

Со своей позиции Куана не видел пятнышек света в окнах салуна Ханрахана. Не видел он и того, что люди внутри не спали. Под весом многих тонн сухой земли, покрывавшей крышу салуна, треснула одна из опор, отчего находившиеся внутри проснулись и последние два часа занимались ее заменой. Пока воины готовились к атаке, белые выстроились вдоль барной стойки, чтобы пропустить по стаканчику за счет хозяина.

Билли Диксон и Бэт Мастерсон вышли на свежий утренний воздух. Они справляли нужду, стараясь с помощью струй выписать в пыли свои имена, когда Били заметил какое-то движение на вершине холма. Мастерсон увидел, как он напрягся, и спросил:

— Что такое?

— Не знаю.

Они попятились к салуну, обшаривая тазами окрестные холмы, когда вдруг зазвенел горн. Словно по мановению волшебной палочки на холмах показались индейцы. Все они были раскрашены всевозможными оттенками охряного, красного и черного или белого и желтого. Их лошади были украшены лентами, перьями и узорами. Воины устремились вниз по покрытому цветами склону, и их боевые кличи слились в один переливистый хор, заполнивший собой долину. Казалось, что они спускаются прямиком с восходящего солнца, купаясь в его золотистых лучах.

Диксон и Мастерсон со всех ног бросились к двери салуна и принялись колотить в нее. Пули начали взбивать у их ног фонтанчики пыли. Дверь чуть приоткрылась, и они ввалились в помещение. Билли пристроил ствол своего ружья сорок четвертого калибра на край окна и принялся методично отстреливать всадников, пока они не приблизились на расстояние их выстрелов. Другие охотники, многие из которых были, не одеты, заряжали винтовки патронами из патронташей, наброшенных прямо поверх колючего шерстяного исподнего.

Издав восторженный клич, Диксон обернулся к приятелю:

— Вот это да! Их там, наверное, целая тысяча! Рад, что довелось такое увидеть! Жаль только, что это ружье — не мой «большой пятидесятый».

— Диксон, ты спятил! — Мастерсон присел возле деревянной стены, дрожащими пальцами загоняя патроны в свой «Ремингтон».

В ярости Куана направил коня прямо на дверь салуна, пытаясь проломить ее. Белые выбили землю из щелей между бревнами и открыли убойный перекрестный огонь через образовавшиеся отверстия. Куана отступил на безопасное расстояние и присоединился к всадникам, носившимся вокруг домов. Он свесился с коня и стрелял из-под его шеи. Но по-настоящему безопасная дистанция была слишком велика для винтовки Куаны. Грохот охотничьих ружей начал заглушать хлопки более легкого оружия нападавших. Сами охотники были способны распознать выстрелы каждого «большого пятидесятого» по тому, как владелец снаряжал патроны для него. Четырнадцатифунтовая винтовка Шарпса была способна послать пулю самодельного патрона, снаряженного ста десятью гранами пороха, на большее расстояние и с большей точностью, чем любое другое ружье. И хотя большинство мужчин в поселке мало смыслили в чем-то, кроме выпивки, игр, богохульства и разврата, стрельба была из тех редких занятий, в которых они знали толк.

Час проходил за часом, и день становился все жарче Священная война Помета Койота явно пошла не так, как он рассчитывал. Многие воины пали, и их тела нужно было вытащить. Конь под Куаной был убит, а сам он, пытаясь укрыться за гниющей тушей бизона, получил в спину отрикошетившую пулю. Рана оказалась несерьезной, но плечо и рука на несколько часов утратили подвижность. Ему показалось, что его пытался убить кто-то из собственных воинов.

Отряд отступил на гребень холма над поселком, чтобы выяснить, кто стрелял в вождя. Они не беспокоились о том, что охотники могут улизнуть. В загоне не осталось ни одного уцелевшего животного. Когда каждый воин поклялся, что не стрелял, вожди вынуждены были прийти к заключению, что это могла быть пуля белых.

Среди воинов поднялся ропот против Помета Койота, с отчужденным видом сидевшего на коне. И тут, словно знак, посылаемый богами, шальная пуля угодила в коня Помета Койота и убила его на месте. После этого уже никто не решался атаковать поселок. Остаток дня и весь следующий день они осаждали охотников, укрываясь за телегами, грудами шкур, кустами и ограждением загона. Наконец разочарованные воины начали разбегаться, побежденные меткой стрельбой и дальнобойными ружьями охотников. Помет Койота нашел себе другого коня и снова оказался на гребне холма. Он злобно смотрел на разъяренных вождей, окруживших его. Куана увидел, как один из них, сжимая в руке хлыст, приблизился к шаману.

— Я не виноват, что атака провалилась! — крикнул Помет Койота. — Шайен убил перед боем скунса! Он разрушил мою магию!

Его конь попятился от надвигавшихся на него людей.

«Возможно, сегодня умрет еще один скунс», — Куана развернул коня. Он вернется на Столбовую равнину. Здесь ему больше нечего делать.

В здании у подножья холма охотники потихоньку расслабились. Острый запах пороха выветривался, и кто-то сбегал к колодцу за водой. В салуне по-прежнему пахло немытыми телами, и этот запах от пережитого страха лишь усилился, но люди к этому привыкли.

— Бэт, дай мне свое ружье, — сказал Диксон.

— Зачем оно тебе? Индейцы отступили.

— Я вижу нескольких вон на том холме.

— Ты спятил, Диксон! Ты в них не попадешь! До них добрая миля!

— Спорим?

— Ну, давай. — Мастерсон пустил по кругу свою модную черную шляпу-котелок, в которую мужчины принялись кидать деньги.

Диксон прищурился и тщательно прицелился.

Куана увидел маленькое облачко дыма, вырвавшееся из окна салуна. Воин с кнутом упал еще до того, как до них донесся слабый звук винтовочного выстрела. На этом бой закончился. Индейцы рассеялись, окончательно деморализованные оружием, способным попасть в человека с расстояния в милю.

Близилась ночь. Мороз пробирал до костей. Ветер выл среди колонн и бесформенных глыб в узком ущелье у каньона Пало-Дуро. Куана поплотнее закутался в бизонью шкуру и присел на корточки поближе к уступу скалы, дававшей ему укрытие. Здесь, на высоком склоне каньона, он был один. Ниже, вдоль замерзшей реки, сгрудилась сотня типи. Только черные жерди, торчавшие из почерневших шкур вокруг дымового отверстия, выделяли жилища на фоне снега, покрывавшего все вокруг. В роще табун коней объедал кору с голых тополей. От мерзлого дерева лошадиные рты были расцарапаны в кровь, а земля под животными посерела от усеивавших ее обломанных веток. Но Куана был слишком далеко, чтобы видеть капли крови, падавшие с морд животных.

На другой стороне каньона, на таком же уступе, Куана уловил слабое движение — это был один из его часовых. Воины несли караул. Тем не менее он чувствовал себя одиноким и покинутым. Он выслушал участников совета, но решение нужно было принять самому. За этим он сюда и пришел, словно с высоты мог яснее увидеть будущее, прошлое и настоящее.

Куана смотрел сверху на неподвижную, безмолвную деревню. Он знал, что там остались люди, что они собрались у костров и полупустых котелков. Котелок его собственных жен и детей тоже был почти пуст. Они ели мясо собственных павших лошадей. Каждое утро мальчики протаптывали в снегу тропинки к табунам и подбирали умерших животных.

Замерзшие конечности приходилось отпиливать от туш. Но Куана хотя бы не слышал рыдающих от голода младенцев.

Стоял март тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Самая холодная зима на людской памяти миновала. В этот день отряд, отправившийся на поиски продовольствия, вернулся с телом Испанца. Его нашли одетым лишь в набедренную повя жу и мокасины. Он стоял, закинув руку на спину любимого боевого коня. И он сам, и конь промерзли насквозь. Снег осыпался с вьющихся седых волос, когда его сняли с вьючной лошади. Куана мысленно обратился к нему: «Здравствуй, старый друг моего отца. Ты покинул резервацию и виски, чтобы умереть здесь с нами. Ты предпочел покориться зиме и прерии, но не белому человеку».

Куана позволил себе на мгновение мысль о самоубийстве, но понимал, что не может этого сделать, каким бы простым ни казалось это решение. Он еще нужен семье, нужен племени. Но в условиях отчаянной нужды он чувствовал себя совершенно беспомощным. Плохая Рука со своими солдатами не давал покоя квахади всю осень и всю зиму. Собственные солдаты Маккензи мерзли, голодали и изнывали от жажды, проклиная командира, но им хотя бы не надо было защищать женщин и детей. Они могли постоянно находиться в патрулях, сгоняя племена с насиженных мест и заставляя их спасаться бегством даже в совершенно невыносимую погоду. Куана и его воины привязывали более слабых членов племени к коням, чтобы те не упали, потеряв сознание от холода и истощения. Двигаясь сквозь ревущий северный ветер, Куана нередко пускал в ход кнут или колотил луком своих воинов, которые ложились в снег и отказывались идти дальше. В течение дня снег таял, а к ночи замерзал блестящей ледяной коркой. Куана натирал сажей глаза детей, чтобы защитить их от ослепительного блеска снега, но от этого было мало толку. Открытые части их лиц распухли и покрылись волдырями. Глаза почти не открывались. Губы высохли и потрескались, а кожа слезала клочьями. Когда температура упала ниже двадцати, начали отваливаться отмороженные пальцы на руках и ногах.

Сугробы росли на глазах, и когда они достигли четырех футов, даже взрослому мужчине стало не под силу пробивать в них тропу. Приходилось ползти на четвереньках, ставя руки и ноги в ямки, оставленные впереди идущими. После того как участок тропы проползали двадцать или тридцать человек, снег оказывался достаточно утоптанным, чтобы могли пройти лошади и мулы. Весь скот пал еще в начале зимы — задохнулся от густого мокрого снега.

Непостижимым образом Куане все время удавалось на шаг опережать неутомимого Маккензи. Другие отряды оказались не столь везучими или изобретательными. К тому же их всех предал Хосе Тафойя. Худой старый команчеро сделал это не по своей воле. Когда Плохая Рука поймал его, тот прикинулся, что ему ничего не известно о местонахождении команчей. Но Маккензи отбросил в сторону любезности цивилизованного человека. Он приказал подвесить Тафойю на высоко задранном дышле фургона и держать его там, пока его память не просветлеет. Хосе был достаточно умен, чтобы запомнить тропы и убежища квахади.

Маккензи теперь не пытался угонять захваченных лошадей в форты. Когда он атаковал самый большой из оставшихся отрядов квахади, он приказал перестрелять тысячи лошадей. А потом сжег лагерь: типи, еду, одеяла — все. Куана рыдал, увидев картину разрушения. Неужели Помет Койота проклял их всех, когда напророчил зиму, какой никто не видел? Его предсказание на лето определенно сбылось. После неудачи у Эдоуб-Уоллс шаман сказал, что дожди прекратятся. Так и случилось.

Сидя на уступе, на лютом холоде, Куана мысленно вернулся в те дни. Два месяца племя шло по сухой выжженной равнине. Земля растрескалась, и ее поверхность корчилась от нестерпимой жары. День за днем жестокое солнце светило на белесом небе, а горизонт, казалось, дрожал. Колодцы, реки и ручьи пересохли. В поисках влаги команчи рыли ямы в сухих руслах. Они набивали рты влажным песком и пытались из него высасывать воду. Они надрезали уши коней и пили кровь. Наконец некоторые порезали собственные руки, чтобы смочить губы. Отощавшие воины с отсутствующим взглядом делились скудными запасами воды с детьми. Куана приставил часового к бурдюкам с водой. Его воины грозили взрослым смертью, если они посягнут на запасы, предназначенные малышам. Многие их лошади пали. У тех, что остались, спины были стерты в кровь от постоянных переездов. Стаи сорок носились вокруг табуна, время от времени пикируя и хватая обнаженную плоть лошадей, пока те не начинали с диким ржанием кататься по земле, пытаясь избавиться от этой муки.

Тем летом казалось, что сама природа желала поражения команчам, как будто белым удалось настроить против них Мать Землю. Когда в августе небо на востоке потемнело, они встали лицом к нему в ожидании прохладного ветра, предвестника дождя. Но чернота на горизонте оказалась не грозовыми облаками. Это были огромные стаи саранчи. Она налетела на землю живым бурлящим ковром, пожирая любое зеленое растение, которому удалось пережить засуху. Потом она объела ворс с одеял. Племя Куаны жарило ее и ело. Куана до сих пор помнил хруст панцирей на зубах.

Тогда, когда его кожа горела и жар пробирал до костей, ему казалось, что он никогда больше не узнает прохлады. Никогда не почувствует струй холодной воды на своем теле, никогда не пробежит босыми ногами по снегу и не запрокинет голову, ловя языком снежинки. Теперь же он дрожал на ветру.

Но хуже всего оказалась осенняя охота. Вернее, то, что должно было стать охотой. Бизонов в прерии не осталось. Охотничьи отряды проезжали сотни миль по равнинам в поисках их следов, но находили лишь трупы и кости. Стада в миллионы голов, покрывавшие прерии сплошным черным одеялом, исчезли.

Были те, кто считал, что бизоны вернутся, что они лишь ушли в другие места, как это бывало в прошлые годы. Но Куана понимал, что это не так, и ему пришлось примириться с тем фактом, что они и в самом деле исчезли. Но если могли исчезнуть бизоны, то было возможно все — любой ужас, любая трагедия. Голод — вот что заставляло племена одно за другим сдаваться и искать убежища в резервациях. Он оказался куда эффективнее, чем Плохая Рука, жестокая летняя засуха, саранча и зимние морозы.

— Я скорее останусь в прерии и буду жрать навоз, — сказал как-то Имя Солнца.

Что ж, белые позаботились о том, чтобы в прерии не осталось и навоза. Имя Солнца был последним, но и он в конце концов увел своих людей на восток. Куана смотрел, как он уезжает, свесив голову на грудь.

Теперь Куана знал, что на Столбовой равнине они остались одни — он и его небольшое племя из четырех сотен мужчин, женщин и детей. Они были последними команчами, жившими на свободе, какой бы горькой она ни была. Несколько дней назад из резервации прискакал гонец. Он принес требование Плохой Руки: «Сдавайся, или смотри, как умирают твои женщины и дети». И Куана понимал, что Кинзи не шутит.

Гонец сообщил Куане, что коль скоро тот не подписывал никаких мирных договоров с белыми, то он и не нарушал обещаний. Он защищал свою родину. Плохая Рука уважал Куану как смелого противника и обещал, что не допустит, чтобы его наказали как преступника.

Даже приняв решение, Куана не спешил покидать уступ. Он открыл ветру и холоду все свои чувства — пробовал его на вкус, нюхал, слушал. Он в последний раз окинул взором снежное великолепие каньона Пало-Дуро. Потом он встал и размял затекшие мышцы. Глядя на отсветы костров в сгущающихся сумерках, он начал медленно спускаться по извилистой тропинке на дно каньона.

Месяц спустя во главе оборванного и голодного племени он покинул Столбовую равнину. Голова его была высоко поднята, винтовка покоилась на коленях. Его любимая жена Ви-кеа везла щит и копье. Видимо, разведчики заметили их приближение, потому что Плохая Рука лично выехал им навстречу. Куана остановился, поравнявшись с полковником. Посмотрев ему прямо в глаза, он протянул свою винтовку и сказал лишь одно слово:

— Сувате, всё.