В кабинете было накурено. Табачный дым голубоватыми слоями висел между столами инспекторов уголовного розыска, вздрагивал при открытии дверей, постепенно двигался в сторону окна и неспешно выплывал на улицу, в теплый августовский день.

— Вы меня отравить вздумали? — воскликнул, войдя в кабинет, Иван Абрамов. — Сколько раз говорил: проветрите перед моим приходом помещение. Дышать же нечем!

Как атомный ледокол, крушащий неокрепший прибрежный лед, Иван рассек слои дыма, распахнул окно. Свежий воздух ворвался в кабинет, и вместе с ним влетел первый осенний ярко-желтый березовый листочек. Если бы Абрамов был философом, то он бы увидел в этом листочке послание матери-природы о бренности существования всего живого на земле, о неминуемой старости, которая отодвинет все сегодняшние проблемы на второй план. Иван учебник философии в руках не держал и в рассуждения на абстрактные темы никогда не пускался. Увидев лист, он подумал, что с ним делать: выбросить в окно или отправить в урну для бумаг? Решение принять не успел. На столе зазвонил телефон.

— Уголовный розыск! — за всех сразу представился Абрамов.

— Иван, ты вернулся? — обрадованно спросил дежурный по Машиностроительному РОВД. — Отлично! Ты-то мне и нужен. Собирайся, поедешь на зародыша.

— Чего? — взревел Абрамов. — Какого черта я на него должен выезжать? Кто сегодня дежурит от уголовного розыска? Прохоров? Вот пусть он и едет!

— Ты мне здесь права не качай! Понял? — повысил голос дежурный. — Здесь тебе не Кировский райотдел. У нас закон простой: я велел, а ты поехал. Какое сегодня число, помнишь? Сегодня на заводе «Химпром» аванс выдают. Как смена закончится, так в районе бардак наступит, а ты мне предлагаешь оперативную группу на какого-то зародыша отправлять? Девичья роща — твой участок, тебе и ехать.

Абрамов с ненавистью бросил трубку на рычаг, глухо выругался.

— Что, Ваня, не хочешь с новым зародышем познакомиться? — ехидно спросил сосед по кабинету Ярослав Филин. — Надо, друг мой, надо! Зародыша одного оставлять нельзя — толпа соберется, пересуды пойдут.

— Да пошел ты! — огрызнулся Абрамов, забрал со стола дежурную папку и спустился вниз.

Иван работал в Машиностроительном отделе милиции всего второй месяц, и за этот короткий срок он уже успел съездить на зародыша — только начинающего формироваться человечка, принудительно покинувшего лоно матери задолго до окончания срока беременности.

— Лучше бы я на пять убийств съездил! — сказал после работы Иван жене. — Ничего более отвратительного я в своей жизни не видел. Меня от вида этого зародыша вырвало прямо на месте происшествия.

Зародыш словно услышал Абрамова и стал мстить — сниться по ночам. В кошмарных снах он скалил зубы, пытался укусить Абрамова за палец, ползал по его телу. Через неделю кошмары прошли, — и на тебе, судьба подготовила новое испытание в том же месте с тем же составом участников.

— Запоминай! — совершенно спокойным голосом сказал Абрамову дежурный. — Зародыша нашли местные пацаны. На их крики прибежала работница с «Химволокна». Увидела зародыша, вернулась в общежитие, с вахты вызвала милицию. Я направил для проверки наряд патрульно-постовой службы. Сигнал подтвердился. Сейчас около зародыша собралась толпа любопытствующих. Место происшествия охраняет наряд милиции. Участковый уже на месте, берет объяснения с живущих в общежитии. До Девичьей рощи я дам тебе дежурный автомобиль. Машина тебя ждать не будет, мне она сегодня самому нужна. С транспортом в обратном направлении сориентируешься на месте. Позвонишь с вахты, и я пошлю за тобой или экипаж вневедомственной охраны, или автомобиль ГАИ. На дежурку не рассчитывай. Я не могу оставить без транспорта опергруппу. Обстановка в районе сегодня вечером будет сложная. На заводе «Химпром» возводят новый корпус. На стройке посменно работают шесть комсомольско-молодежных бригад. Песню «Каховка, Каховка, родная винтовка» знаешь? Так вот, те времена прошли. У нынешних комсомольцев-добровольцев не ратные подвиги на уме, а только водка, бабы и еще раз бабы. Прикинь: шесть бригад молодых мужиков получат аванс. Что они будут делать, куда пойдут? Дай бог, чтобы сегодня массовой драки не произошло, как в прошлом месяце. Так что, Ваня, забирай беби-бокс и дуй в Девичью рощу!

Беби-боксом в РОВД называли плотный полиэтиленовый пакет из-под импортного измерительного прибора. Принес его участковый, обслуживающий территорию машиностроительного завода «Красный октябрь».

— Держи! — сказал он дежурному. — Теперь будет в чем зародышей в отдел доставлять.

Название «беби-бокс» появилось спонтанно. Оно состояло из двух частей. Беби с английского переводилось как «малышка», а бокс — как «ящик». Правильнее предмет для транспортировки зародышей следовало бы назвать беби-пакет или беби-мешок, но как по-английски будет пакет или мешок, в отделе никто не знал, а слово «бокс» многие помнили со школьных времен. Беби-бокс был ценной вещью. После того как в нем доставляли зародыша в отдел судебно-медицинских экспертиз, пакет всегда возвращался на место, в дежурную часть. Там его мыли, сушили и готовили к новому использованию. Беби-бокс был вместительным пакетом. В него могла бы войти булка хлеба, и свободной пленки осталось бы еще на один оборот вокруг поклажи. Естественно, с хлебом в отделе никто не экспериментировал, но по объему беби-бокса можно было догадаться, что в него поместится, а что нет. С места происшествия до отдела беби-бокс доставляли кто как: кто в просторном портфеле, а кто-то просто нес в руках.

Водителем дежурного «уазика» в этот день был Степанов, молодой человек, всего год назад вернувшийся из армии. Как и все водители, инспекторов уголовного розыска он звал по отчеству независимо от возраста собеседника. Абрамов был единственным исключением. Его водитель звал по имени, чтобы подчеркнуть, что тридцатишестилетний Иван Абрамов — новичок в отделе, а он, Степанов, уже год крутит баранку. Ивану было безразлично, как к нему обращается безусый юнец: поначалу не до того было, а потом привык.

— Время и место появления зародышей вычислить невозможно, — авторитетно заявил Степанов, выруливая на дорогу. — Иной раз за месяц ни одного, а иногда бабы как с цепи сорвутся и каждую неделю по зародышу подкидывают.

— Сколько их всего за год поднимают? — спросил Абрамов.

— Тут вот какое дело: поднимают зародышей только с апреля и до первого снега. Тех, что выбрасывают зимой, мыши под снегом съедают. К весне от них даже косточек не остается. Ну, пацаны помогают! Сейчас еще каникулы, они по роще носятся и зародышей находят. Как в школу пойдут, так им не до развлечений станет.

Около Девичьей рощи Степанов остановился.

— Тебе туда! — указал он в глубь березового массива. — Иди прямо по тропинке. Увидишь толпу на полянке — это и есть место происшествия. О, вот еще что! У меня авоська в салоне завалялась. Возьми, всё не в руках беби-бокс нести.

Абрамов искренне поблагодарил водителя. Всю дорогу он мучительно думал, как понесет зародыша, и вот оно, решение проблемы — сетчатая сумка-авоська, с которой хозяйки ходят по магазинам.

«Надо бы эту авоську не выбрасывать, а в кабинете оставить», — подумал Абрамов и пошел по извилистой, хорошо утоптанной тропинке в глубь рощи.

Одним из пацанов, нашедших зародыша в этот день, был ученик третьего класса Олег. Спустя четыре года его родители переехали в другой район областного центра, и Олег рассказывал новым друзьям:

— Я тогда жил в Новой колонии. Новая колония — это не бывшая зона, а поселок, в котором жили иностранные рабочие, съехавшиеся со всего света помогать советской власти с индустриализацией народного хозяйства. В начале 1930-х годов они разъехались по домам, а название у поселка осталось. С развлечениями у нас было негусто. Играли в войнушку на стройке, в прятки, в догоняшки, в палки-банки. Летом главным развлечением был поиск зародышей.

Олег объяснил друзьям, кто такой зародыш и как он выглядит. Пацаны были в шоке, а рассказчик, гордый произведенным эффектом, продолжил:

— Зародышей обычно находили недалеко от тропинок в березовой роще. Мы вставали цепью, человека по три с каждой стороны тропинки, и шли через всю рощу от общежитий к трамвайной остановке. Обычно ничего не находили, но иногда везло. Тот, кто первым увидел зародыша, орал дурным голосом: «А-а-а!» — и все сбегались к нему. Зародыш, он страшный, на него жутко смотреть, так что с собой малышню мы не брали. В рощу шли только проверенные пацаны и обязательно только те, кто умел быстро бегать и не боялся боли, не был плаксой. Посмотрев на зародыша, мы находили палочку и начинали его переворачивать. Тут в напряженной тишине кто-нибудь обязательно неожиданно вопил: «А-а-а!» — и все бросались врассыпную. Потом опять сходились, и тут обычно появлялись взрослые. Если к нам выходил мужик, то он ловил первого попавшегося под руку пацана и начинал ему выкручивать ухо: «Я тебе покажу, сукин сын, как зародышей искать!» В этот момент надо было резко присесть, вырваться из его рук и дать деру. Если повезет, то убежишь с немного опухшим и покрасневшим ухом, а если нет, то вернешься домой с ушами как у Чебурашки, и будешь изворачиваться, выдумывать, почему у тебя уши в пельмени превратились. Я как-то пришел с опухшим ухом, ни в чем не признался, но папаня мне все равно ремня дал, так как понял, что я где-то нашкодил и был наказан незнакомыми людьми за хулиганское поведение. Иногда мужики никого не ловили, а просто пинали со всей силы под зад пацана, который ближе стоял, и мы все с воплями убегали. Словом, всяко было! Если к зародышу выходила женщина, то она начинала нас стыдить, грозилась, что все родителям расскажет и в школу сообщит. Спрашивается, нас-то за что стыдить? Мы-то к зародышам отношения не имели. Потом приезжала милиция, но мы к этому времени уже были в своем дворе, пугали девчонок рассказами о том, что зародыш шевелился и мог укусить. Славное было время, есть что вспомнить!

Местом происшествия была полянка в паре метров от широкой тропы, ведущей через березовую рощу от женского общежития к трамвайной остановке. Человеческий плод лежал рядом с кустом шиповника. Вокруг него столпились случайные прохожие. Они вполголоса переговаривались, обсуждая версии, откуда здесь мог появиться недоношенный человеческий плод. Патрульный милиционер стоял в трех метрах от зародыша. Абрамова он видел в первый раз — раньше по службе они не сталкивались. Иван был в гражданской одежде, но документы ему предъявлять не пришлось.

— Я из отдела, — сказал он.

Милиционер кивнул: «Понял!»

Абрамов уверенно подошел к плоду. Зародыш лежал на прошлогодней листве. Размером он был с обычную дворовую крысу. Голова плода была большой, скрюченные ручки и ножки были прижаты к телу, глаза — закрыты. По тельцу зародыша ползала большая зеленая муха, от вида которой Ивана чуть не стошнило. Приказав себе отбросить в сторону эмоции и надвигающиеся спазмы живота, он начал осмотр места происшествия. Вначале Абрамов отвел в сторону двух женщин и сообщил, что они будут понятыми. Женщины стали отнекиваться, говорить, что им надо срочно идти на остановку, но Абрамов был непреклонен: «На работу сообщу, что вы отказались исполнять законные требования сотрудника милиции!» Угроза подействовала, и женщины остались на месте. Остальные зеваки поспешили покинуть место обнаружения плода, чтобы не быть записанными в свидетели. Абрамов достал бланк осмотра места происшествия, в правом верхнем углу сделал первую запись: «23 августа 1978 года. 16 часов 35 минут».

Во время первого выезда Абрамова место обнаружения зародыша осмотр проводил инспектор ОУР Прохоров, опытный сотрудник примерно тридцати трех лет. Не привлекая внимания зевак, он объяснил Ивану особенности проведения следственных действий в роще.

— При обнаружении трупа на местности необходимо «привязать» его местонахождение к постоянным, хорошо заметным ориентирам. В жилом массиве это дома, трансформаторные будки, детские качели. На трассе — дорожные знаки и указатели. Здесь, в роще, ориентиров нет. Все деревья одинаковы, измерять расстояние до дороги или общежития никакой рулетки не хватит. Мы решили, что если зародыша находят в центре рощи, то будем указывать, что от него до женского общежития триста метров, а до трамвайной остановки — четыреста пятьдесят. Зародыш — находка специфическая. Точное место его обнаружения никто проверять не будет, так как он на фиг никому не нужен. Он не труп. Он — никто и ничто. В юридическом плане он — часть женщины, от которой она добровольно избавилась.

Начав описывать позу зародыша, Абрамов почувствовал, что за его действиями наблюдают, но не женщины-понятые и не милиционер, а еще кто-то. Он искоса, не отрываясь от протокола, посмотрел налево и увидел, что не все любопытные разошлись. Около дерева с вырезанным на коре неприличным словом осталась стройная девушка лет двадцати пяти, одетая в короткую юбку и водолазку.

«Пусть смотрит!» — решил инспектор и продолжил работу.

Описание места происшествия уложилось на половине листа, так как описывать, собственно говоря, было нечего. По идее, Абрамов должен был измерить линейкой длину плода, но это было выше его сил. От одной мысли, что ему придется прикоснуться к зародышу со сморщенным личиком, Арбамову становилось дурно.

Заполнив бланк осмотра, Абрамов повернулся в сторону незнакомки, встретился с ней взглядом. Девушка смутилась и ушла. Понятые, не читая, поставили под протоколом подписи и поспешили на остановку. Патрульный милиционер покинул место происшествия еще раньше. На полянке остался один Абрамов. Ему предстояло сделать самое трудное — поместить зародыша в беби-бокс. Иван осмотрелся. За его действиями никто не наблюдал, так что он мог не соблюдать неизвестно кем придуманные правила поведения на месте происшествия и действовать так, как считал нужным. Он положил пакет на землю рядом с зародышем, приподнял верхний край пленки и веточкой затолкал зародыша внутрь. Дело было сделано! Иван обернул холодное тельце зародыша пленкой, поместил сверток в авоську и пошел в общежитие, именуемое в народе Девичьим домиком. По пути ему вспомнилось, как по потемневшей коже зародыша ползала муха, и Ивана тут же стошнило. Единственное, что он успел сделать, когда почувствовал, как спазмами сводит верх живота, так это отвернуться от тропинки и извергнуть содержимое желудка в траву, а не посреди дороги.

— Какой у вас, товарищ милиционер, желудок слабый! — с нескрываемой иронией сказала девушка у него за спиной. — Я думала, что вы все сделаны из стали, а оказывается, что нет.

Абрамов сорвал лопух, вытер брызги с ботинок. Достал носовой платок, отер губы и только тогда повернулся к девушке. Конечно же, это была та самая незнакомка, которая с нескрываемым интересом наблюдала за его действиями во время осмотра места происшествия.

— Документы при себе есть? — спросил он.

— Нет, конечно! — удивилась странному вопросу незнакомка. — Какие документы, зачем? Вы меня в чем-то подозреваете?

— Как вас зовут, где живете и где работаете?

Девушка представилась. Абрамов ей не поверил. Накопленный в уголовном розыске опыт подсказывал, что незнакомка лжет. Просто так врет, на всякий случай.

— Значит, документов с собой нет? — повторил он вопрос. — Что же, придется провести личный обыск.

— Вы не посмеете меня обшаривать, — растерялась девушка.

По решительному виду инспектора она поняла, что он не шутит и сейчас начнет ощупывать ее в поисках незаконных предметов и документов. Звать на помощь было бесполезно. На тропинке, ведущей к общежитию, они были одни, к тому же у милиционера — власть, что хочет, то и будет делать. Иван посмотрел в красивые серые глаза незнакомки и хмыкнул, довольный тем, что сбил с нее ехидную спесь.

— Я не гестаповец, под одеждой потными руками шарить не буду, — заверил он, — а вот сумочку проверю! Что там у нас лежит?

— Не надо, — попросила девушка, — я сама достану.

Незнакомка поискала в сумочке и протянула инспектору пропуск на завод «Химволокно».

— Так-то лучше! — похвалил Абрамов.

Он поставил авоську с зародышем на траву, взял документ и прочитал вслух таким тоном, словно с самого начала догадался, кто стоит перед ним:

— Анастасия Сергеевна Журавлева!

Девушка окончательно смутилась. Она не знала, как ей реагировать на поведение инспектора и что ее будет ждать дальше.

— Что же вы, Анастасия Сергеевна, наше знакомство начали со лжи? Я ведь мог вас доставить в РОВД для выяснения личности. Вы странно вели себя на месте происшествия. Вначале наблюдали за мной, потом пошли на остановку, а в итоге оказались у меня за спиной. Ребеночек в пакете, часом, не ваш?

— Какой ребеночек? — поразилась Журавлева. — Зародыш, что ли?

— Потрудитесь точно и ясно отвечать на мои вопросы, а не давать оценку состояния обнаруженного человеческого плода. Это ваш ребенок или нет?

Последние слова Абрамов произнес с угрозой в голосе, чтобы Журавлева поняла, что разговор на тропинке может закончиться предъявлением обвинения. Какого? Не важно! Как говорится, был бы человек, а статья найдется.

— Зародыш не мой, — твердо заявила Журавлева. — Если вы доставите меня к врачу, то он подтвердит, что беременности у меня еще не было.

— Если плод не ваш, то чей?

— Понятия не имею!

Абрамов посмотрел в глаза девушке, кивнул: «Верю!»

Журавлева была обычной девушкой: не красавицей, но и не дурнушкой. Ивану бросилось в глаза, что у нее небольшая грудь, узкие бедра, вытянутая талия. Русые волосы были собраны в хвост, на носу — конопушки. Фигурой новая знакомая больше походила на девочку-подростка, чем на девушку двадцати пяти лет.

— Что же, Настя, поговорим! Зачем ты наблюдала за мной?

— Мы уже перешли на «ты»? — удивилась Журавлева.

— Конечно! Какие могут быть условности здесь, посреди березовой рощи? На каком дереве висит объявление, что я обязан соблюдать приказ министра внутренних дел СССР «О вежливом и предупредительном обращении с гражданами»? Нет объявления? Тогда продолжим. Зачем ты наблюдала за мной?

— Мне было интересно посмотреть, что происходит, когда обнаруживают зародыша. Я не знала, что вы его с собой понесете, думала машина приедет.

— Ты в Девичьем домике живешь?

— Конечно, где же еще?

— Тогда пошли. Нам по пути. Судя по пропуску, ты работаешь в цехе кордовой нити уже пять лет? Училище окончила или сразу к станку встала?

— Сразу. Меня на месте обучили, как за обрывами нитей смотреть.

На выходе из рощи Журавлева спросила:

— Вы можете честно ответить на один вопрос? Что бы вы сделали с женщиной, которая избавилась от плода?

— Как человек, как отец двух детей, я бы свернул ей шею, чтобы она не лишала жизни будущего гражданина нашей страны. Как сотрудник милиции, я буду действовать по закону. — Абрамов остановился, посмотрел в глаза девушке. — Я всегда действую по закону, нравится мне это или нет.

На вахте общежития Абрамова дожидался участковый, закончивший собирать объяснения.

— Шесть человек опросил, — похвалился он.

Абрамов ничего не ответил. Собранные коллегой объяснения информативной ценности не имели. Они были написаны только для прокурора района.

Прокурором Машиностроительного района в 1978 году был Эдуард Погосян, родившийся и выросший в Сибири. На родине предков, в Армении, он бывал только в отпуске. Погосян был перестраховщиком. Любимым его выражением было: «Больше бумаги — меньше вопросов!» По любому, даже незначительному, происшествию он велел собирать объяснения. Пока Абрамов работал на месте происшествия, участковый опросил первых попавшихся женщин, возвращавшихся с работы в общежитие. Объяснения были короткими: «Я, гражданка такая-то, по поводу обнаружения человеческого плода в роще ничего пояснить не могу. Кому мог принадлежать плод, не знаю». Сбор таких объяснений считался в РОВД работой бессмысленной, но требования прокурора сотрудники милиции игнорировать не могли, вот и опрашивали граждан на потеху всему свету.

— Кто нас назад повезет? — спросил Абрамов.

Участковый обреченно вздохнул и стал набирать номер телефона райотдела. Краем глаза Абрамов заметил, как около вахты появилась и исчезла молодая женщина в синей блузке. Иван прошел к лестничному пролету и крикнул:

— Свиридова! Спускайся, поговорить надо.

К вахте вышла женщина лет тридцати, курносая, скуластая, внешне неопрятная. Звали ее Марина Свиридова. Абрамов считал ее своим личным врагом. Он был уверен, что она была причастна к событиям, приведшим к гибели инспектора уголовного розыска Алексеева.

Свиридова была дерзкой женщиной с атрофированным чувством стыда. В первый раз, встретив Абрамова в коридоре общежития, она повернулась к нему спиной, задрала халат, обнажив неприкрытые ягодицы.

— Товарищ инспектор! Посмотрите, у меня тут прыщика нет?

Абрамов смутился, покраснел, но сумел взять себя в руки.

— Гражданка! — строго сказал он. — Прекратите безобразие, или я задержу вас!

— За что? — изобразила изумление Свиридова. — За то, что у меня прыщик на заднем месте вскочил? Разве за это можно арестовать?

— Гражданка! Вы ведете себя неподобающим образом в присутствии сотрудника милиции. Вы вышли в общественное место без нижнего белья!

— Здесь — женское общежитие, — дерзко парировала Свиридова. — Кого мне стесняться? Соседок по комнате?

Иван не стал ввязываться в бессмысленный спор и ушел на вахту. Поле боя осталось за Свиридовой. За несколько месяцев до этой встречи Свиридова проделала точно такой же номер с инспектором уголовного розыска Алексеевым. Встретив милиционера в коридоре, она не стала поворачиваться к нему спиной, а распахнула полы халата, под которым ничего не было.

— Товарищ инспектор, посмотрите, у меня вот тут, внизу живота, прыщик не вскочил?

Алексеев со скорбным видом осмотрел обнаженную снизу женщину и с сожалением сказал:

— Какие же у тебя кривые ноги! Мама в детстве не пеленала как надо?

Ноги у Свиридовой были обычные, без искривлений. На издевку инспектора она обиделась, обругала его охламоном и ушла к себе в комнату.

…Абрамов отвел Свиридову в дальний угол фойе.

— Ты что, прятаться от меня надумала? — спросил он. — Не твой ли ребеночек у меня в авоське?

Свиридова шарахнулась в сторону, но Абрамов успел задержать ее.

— Что, Марина, совесть нечиста? Не ты ли зародыша у тропинки подкинула?

— Ничего я про него не знаю, — зашипела Свиридова. — Незачем на меня чужие грехи вешать.

— Смотри, Марина! Дознаюсь, что ты к этим темным делам причастна, я тебя не пощажу.

Свиридова ничего не ответила и ушла на улицу.

Участковый сообщил, что транспорта в ближайшие пару часов не будет. Абрамов прикинул и решил, что до отдела проще доехать на общественном транспорте, чем дожидаться неизвестно чего. С зародышем в авоське он сел в трамвай и поехал в город.

«Интересно, как бы граждане отреагировали, если бы узнали, что у меня в свертке лежит? — подумал он. — Наверное, посторонились бы, чтобы к беби-боксу случайно не прикоснуться. Бедный человечек! Никому-то он не нужен, никому до него дела нет, кроме странной девушки по фамилии Журавлева. Проверить ее, что ли? Может, это ее плод? С другой стороны, кто мне даст время и возможность искать мать этого зародыша? Сегодня же вечером его увезут на экспертизу и после проведения исследований утилизируют».

В какой-то момент Ивану показалось, что зародыш пошевелился в пакете. Его пробил холодный пот. Осторожно, чтобы не привлекать внимания стоящих рядом пассажиров, он посмотрел на «беби-бокс». Все было в порядке. Зародыш не ожил и признаков жизни не подавал.

«Черт побери! — подумал Абрамов. — Если Девичья роща будет моим участком, то мне придется постоянно выезжать на место обнаружения зародышей. Не проще ли прикрыть эту лавочку? Ну и что, что никому до них нет дела? Я, как коммунист, могу настоять на проведении всестороннего расследования. Не сами же по себе зародыши лоно матери покидают! Кто-то помогает женщинам избавиться от нежелательной беременности. Если я найду этого человека, то спасу десятки жизней. Начальство такую инициативу не поприветствует, но в открытую препятствовать не будет. Завтра же найду время и начну розыск. Хорошо бы, если бы Свиридова оказалась причастна к зародышам! Тут-то бы она заплатила за Алексеева».

В дежурной части Абрамова встретили шуточками.

— Ваня! Ты, кроме зародыша, больше ничего не привез? Порнухи нет, а то мы бы в картишки перебросились.

— Закончилась порнография! — с усмешкой ответил Абрамов. — Как новую напечатают, так тут же привезу.

Шутки были связаны с первым посещением Абрамовым Девичьего домика. В тот день, пока он разговаривал с вахтершей, кто-то из девушек незаметно подсунул ему в папку с бланками протоколов колоду порнографических карт. Вернувшись в отдел, Иван стал доставать объяснение. Карты выпали, разлетелись по полу. Наряд дежурной части бросился собирать их, весело комментируя некоторые снимки. Скандала, на который рассчитывали обитатели Девичьего домика, не получилось. Замполит отдела отчитал Абрамова за невнимательность, карты изъял и спрятал в сейфе.

— Ты, Иван, в другой раз клювом не щелкай! — велел замполит. — В Девичьем домике надо держать ухо востро! Чуть зазеваешься — и беды не миновать! С Алексеевым вон как получилось!

— Со мной так не получится, — заверил Иван. — Я из другого теста сделан.

В пятницу утром Абрамов позвонил в областное бюро судебно-медицинских экспертиз, попросил к телефону дежурного патологоанатома.

— Вчера вам моего зародыша привезли, — начал он.

— Простите, не понял. Чьего зародыша привезли? Вашего?

— Зародыш, разумеется, не мой. Я не знаю, чей он. Вчера я изъял его с места происшествия и направил вам для исследования.

— Так понятнее. Что вы хотите? Чтобы мы побыстрее выслали вам заключение?

— Я хочу, — неожиданно жестким тоном заявил Абрамов, — чтобы этот зародыш хранился у вас до понедельника. В понедельник я привезу вам дополнительные вопросы для исследования.

Судебный медик мгновенно подхватил официальный тон.

— Товарищ Абрамов, — сказал он, — мне непонятны ваши требования. С каких это пор милиция вмешивается в регламент проведения исследований биологических объектов?

— В понедельник я привезу дополнительные вопросы и все объясню.

— Хорошо! — согласился эксперт. — Подождем до понедельника.

Эксперт положил трубку, поднялся на второй этаж, к начальнику отдела экспертиз трупов.

— Мне звонил инспектор Абрамов из Машиностроительного РОВД. Он требует, чтобы мы оставили вчерашнего зародыша на хранение. Я считаю, что если каждый инспектор будет указывать нам, что делать, то мы превратимся в филиал милиции и потеряем самостоятельность.

— Я понял! — сказал руководитель отдела и позвонил начальнику РОВД.

Абрамов тем временем пошел к начальнику следственного отдела Зубицкому Юрию Николаевичу. Иван не был хорошо знаком с ним, но был уверен, что Зубицкий найдет время и объяснит, почему обнаружение зародыша не считается выявленным преступлением. Начальник следствия выслушал инспектора, хмыкнул, закурил папиросу и спросил:

— С какого момента человек становится гражданином нашей страны?

— С момента получения паспорта, — не задумываясь, ответил Абрамов.

— То есть до получения паспорта ребенок не имеет никаких прав, и любой может его безнаказанно убить?

— Нет, конечно, не так. Ребенок становится гражданином с того момента, как на него будет выписано свидетельство о рождении… Черт, снова не то! Он же после выписки из роддома несколько дней без всяких документов живет.

— Не стоит путать гражданство и документы, подтверждающие гражданство. На ребенка, кстати, при выписке из роддома дают справку, на основании которой потом выписывают свидетельство о рождении. Но ты так и не ответил на вопрос — с какого момента новорожденный ребенок считается гражданином? Затрудняешься сказать? Я объясню. Как только младенец издаст свой первый крик, как только его легкие наполнятся воздухом, он становится человеком и гражданином. Если после первого вздоха он тут же умрет, то по статистике будет считаться умершим человеком. Если младенец умрет до того, как закричит, то он будет мертворожденным плодом. Появившись на свет, младенец своим криком оповещает окружающих, что он уже не внутриутробный плод, а человек. Зародыш отличается от новорожденного ребенка тем, что вне тела матери он существовать не может. Он — не человек, а плод, составная часть женщины, которая его вынашивает.

— Почему никто не расследует причины его преждевременного появления на свет?

— Кто этим будет заниматься? Вспомни, кого из должностных лиц ты видел на месте обнаружения зародыша? Никого. Скорая помощь не выезжает на место обнаружения зародышей, так как они мгновенно гибнут, покинув чрево матери. Скорая помощь ни мертвыми младенцами, ни трупами взрослых людей не занимается. Ее интересуют только живые лица. Патологоанатом и следователь прокуратуры не выезжают на место происшествия, потому что зародыш — это не человек, и его обнаружение не может иметь криминальный характер по определению. По инструкции МВД СССР на месте обнаружения зародыша должен работать участковый инспектор милиции. Наш прокурор-перестраховщик считает, что участковый не в состоянии грамотно оформить протокол обнаружения человеческого плода, и требует, чтобы этим занимался инспектор уголовного розыска. Послать прокурора куда подальше с его надуманными требованиями мы не можем, вот и приходится на место обнаружения зародышей выезжать сыщикам, а не участковым инспекторам.

— Есть же уголовная статья за незаконное производство аборта?

— Не путай божий дар с яичницей! Аборт — это участие постороннего лица в преждевременном прерывании беременности. Аборт — это хирургическая операция, а не преждевременный выкидыш. Государство установило монополию на оказание медицинских услуг и жестоко карает за ее нарушение. Любой человек, который займется врачеванием без согласия на то уполномоченных государственных органов, будет привлечен к уголовной ответственности. Государство разрешает проводить аборт только в специализированном медицинском учреждении и только лицам, имеющим специальные познания и навыки, то есть врачам. Аборт производится на ранних сроках беременности, а зародыш — это плод, которому примерно тринадцать-четырнадцать недель. Для того чтобы зародыш преждевременно покинул тело женщины, участие посторонних лиц не требуется.

— Предположим, что я дал женщине таблетки, от которых у нее произошел выкидыш. В моих действиях будет состав преступления?

— Нет! Человеческий плод до момента родов является частью женщины, и она вольна распоряжаться им по своему усмотрению.

— Все-таки… — с сомнением пробормотал Иван.

— Ты можешь понять одну простую истину? Зародыш это не человек! Если женщина отрежет себе палец, у нее будет состав преступления? Нет! Палец — это часть женщины, и она может сунуть его в кипяток или оттяпать топором, если ей делать нечего. Про аборты — забудь! Зародыши, которых обнаруживают в Девичьей роще, к абортам отношения не имеют. Кстати, почему ты заинтересовался этим вопросом? Сколько лет их поднимают, и никому дела не было до преждевременного прерывания беременности.

— Как сотрудник милиции и коммунист, я хочу знать, почему будущие граждане нашего государства не могут появиться на свет.

— Ах вот как! Тогда понятно.

При упоминании партии Зубицкий стушевался и поспешил закончить разговор, сославшись на неотложные дела.

Не успел Абрамов выйти от начальника следствия, как его пригласил к себе Александр Сергеевич Мустафин, начальник милиции Машиностроительного района. Мустафин принадлежал к сибирской ветви «городских» татар. Он был светловолосым и голубоглазым. По паспорту его звали Амир Салихович, но так как Мустафин жил среди русских, то с юных лет представлялся Александром Сергеевичем.

— Мне только что звонили из СМЭ. Объясни, что ты надумал? — спросил начальник милиции.

— Я не могу спокойно смотреть, как у нас под боком творится беззаконие, — начал Абрамов. — Почти каждый месяц в Девичьей роще находят зародышей, и никому до этого дела нет! Зубицкий объяснил, что преждевременное прерывание беременности — это не преступление, но все же! Я, как член партии и офицер милиции, желаю знать, откуда появляются эти зародыши и кто повинен в их смерти.

— Откуда они появляются, я могу тебе подсказать, — желчно усмехнулся Мустафин, — а насчет того, что кто-то должен нести ответственность за их появление… Тут ты не прав. Мы не можем заниматься самодеятельностью и устанавливать в одном отдельно взятом районе областного центра свои законы. Зародыш — вне юрисдикции нашего законодательства. Он — плод, который еще не прошел все необходимые стадии развития. Ты представляешь, как развивается человек? Если следовать твоей логике, то оплодотворенная яйцеклетка уже является человеком, а ведь это не так!

— У него руки, ноги есть, — попробовал возразить Иван.

— Ну и что, что есть? — повысил голос Мустафин. — Кроме рук и ног есть закон, и мы обязаны его соблюдать, а не заниматься местечковым законотворчеством. Зародыш не является человеком, и расследование обстоятельств его появления на свет в нашу компетенцию не входит.

— Понял, — устало выдохнул Абрамов.

— Теперь объясни: чего ты хочешь от судебных медиков?

— Я хочу, чтобы они исследовали зародыша и определили, почему он преждевременно появился на свет. Если роды состоялись под воздействием лекарственных препаратов, то пусть они сообщат, каких именно.

Мустафин задумался, постучал кончиками пальцев по столу и сказал:

— Проконсультируйся у Зубицкого, как правильно сформулировать вопросы. В твоем требовании ничего незаконного нет, но учти — я не хочу пожалеть о том, что протянул тебе руку помощи в трудную минуту. Никакой самодеятельности с зародышами! Девичий домик — опаснейшее место. Глазом не успеешь моргнуть, как опозоришься до конца дней своих и работу потеряешь.

— Александр Сергеевич, вы не находите связи между историей с Алексеевым и зародышами?

— Дождись результатов исследования, и тогда поговорим.

От начальника РОВД Абрамову пришлось пойти к замполиту.

— Иван, не подскажешь, что за блажь? Ты что, революцию учинить надумал? — набросился на него замполит. — Что за разговоры про партию? Ты прекрати членством в КПСС козырять! Тебе партбилет вручили не для того, чтобы ты им стращал направо и налево.

— Я никого партией не пугаю, — спокойно ответил Иван. — Кого я могу ею испугать? Вы, я, Мустафин и Зубицкий — коммунисты. В Уставе партии сказано, что основной принцип партийного устройства — это демократический централизм. Для партии мы все равны.

— Мустафин — член бюро райкома КПСС, так что по партийной лестнице он стоит выше тебя, — возразил замполит, а про себя отметил: «Ваня же когда-то собирался в политотделе работать! Неплохо подковался для рядового коммуниста».

— Я могу увидеть заключение служебного расследования по факту обнаружения Алексеева в Девичьем домике? — спросил Абрамов.

— Зачем тебе это? — не понял замполит. — История с Алексеевым лежит несмываемым пятном на нашем коллективе, и еще неизвестно, как она в ближайшие дни аукнется для нас для всех.

— Алексеева отравили. Зародыши не по своей воле на свет появляются…

— Не говори ерунду! — перебил Ивана замполит. — Ты полагаешь, что между отравлением нашего бывшего сотрудника и зародышами есть связь?

— Химия.

— Какая еще химия?! — от возмущения замполит аж подпрыгнул на месте. — Какая химия, мать твою? Ты что, думаешь, что в Девичьем домике есть подпольная химическая лаборатория? Ты знаешь, кто в нем живет? Девушки работают за заводе «Химволокно», но к химии как к науке они не имеют ни малейшего отношения. У них образование восемь классов или ПТУ. По-твоему, бывшие пэтэушницы в свободное от работы время проводят фармакологические эксперименты и разрабатывают новые психотропные вещества? Ты вообще соображаешь, о чем говоришь?

— Если Алексеева отравили, то кто-то приготовил яд.

— Если бы у него была голова на плечах, он бы не пил водку где не надо и работал бы до сих пор.

— У него действительно были проблемы с почками или это только слухи?

Замполит посмотрел в глаза Абрамова, помолчал и сказал:

— Завтра, после обеда, зайди ко мне. Я кое-что покажу, но об этом — молчок! И, ради бога, прекрати партию вспоминать. Дойдут слухи до райкома, нам всем не поздоровится.

На другой день Абрамов вновь был у замполита.

— Я работаю в Машиностроительном райотделе четвертый год. За это время сменилось трое инспекторов уголовного розыска, осуществляющих оперативное прикрытие женского общежития завода «Химволокно». Первых двух инспекторов назовем Иванов и Петров, третий — Алексеев. Иванов был падок на женщин. Курировать Девичий домик его поставили от безысходности, просто никого другого не могли подобрать. Он с самого начала под предлогом оперативной работы стал каждый вечер проводить в общежитии, подхватил венерическое заболевание, заразил им жену. В Девичьем домике он подцепил гонорею, или, наоборот, сам кого-то в общежитии заразил, неизвестно. Жена измены не простила и ушла от него, забрав детей. Иванов запил, неделю на службе не появлялся, и мы вынуждены были направить его на кадровую комиссию областного УВД. В день принятия решения у генерала было хорошее настроение. Он не стал увольнять Иванова из органов внутренних дел, а предложил ему пойти работать в сельский райотдел. Иванов с радостью согласился. Он до сих пор там трудится. После его перевода Девичий домик остался без оперативного прикрытия. Тут же начались кражи. Специфика женского общежития «Химволокна» в том, что в любое время суток в нем отсутствует треть жильцов. Завод работает круглосуточно, в три смены. В общежитии постоянное движение: одни приходят с завода, начинают готовить еду, другие только собираются на смену, третьи отдыхают после работы. При таком круговороте жильцов уследить за целостностью комнат сложно. По коридору постоянно кто-то ходит, замки во всех дверях одинаковые, воруй — никто не заметит. Посовещавшись, мы решили закрепить Девичий домик за инспектором Петровым. По службе он характеризовался положительно, за каждой юбкой не бегал. Мустафин с самого начала предупредил его, что женское общежитие — это террариум, полный ядовитых змей. С другой стороны, тот же Мустафин сказал, что Девичьей домик — это Клондайк информации, городской центр слухов и сплетен. Кто наладит в нем агентурную работу, тот будет знать все о происшествиях в районе. Я лично предупредил инспектора, сказал: «Фильм “Бриллиантовая рука” помнишь? Герой Папанова говорит: “Нет женатика, который бы на время не хотел стать холостяком”. В Девичьем домике живут четыреста двадцать девушек, мечтающих выйти замуж и остаться в областном центре. Смотри, не поддайся на их чары!» Он меня не послушал, и результат не заставил себя ждать. Как-то зимой его жена вышла во вторую смену на работу в трамвайно-троллейбусном депо. Петров сказал ей, что в пятницу будет дежурить, а сам занырнул в Девичий домик и остался в нем на ночь. Перед окончанием смены его жене позвонила девушка и сообщила, в какой комнате женского общежития ее супруг предается разврату. Жена уговорила водителя служебного автобуса довезти ее до Девичьего домика, поднялась на этаж и обнаружила полуголого супруга, распивающего спиртное в компании трех развязных девиц. Она надавала супругу пощечин и уехала домой. Петров после ее появления забыл про блуд и рванул следом. Каким-то образом он вымолил прощение, но жена поставила условие: «Никаких Девичьих домиков!» Пришлось ему перевестись в Ленинский район дежурным по спецкомендатуре. За то, что он пренебрег нашими предупреждениями, мы напоследок дали ему по выговору по партийной и по служебной линии. С таким послужным списком он теперь до пенсии будет в спецкомендатуре сидеть. Пару месяцев Девичий домик был без надлежащего оперативного прикрытия, и опять начались кражи. Воровать у девчонок особенно нечего, но любая кража оставляет неприятный осадок в душе. Человек, лишившийся даже ненужной вещи, чувствует себя беззащитным, растоптанным, униженным. Вновь перебрав кандидатов на оперативное прикрытие Девичьего домика, мы выбрали Алексеева. Он с неохотой согласился. Надо отдать должное, к поручению Алексеев отнесся со всей ответственностью. За год работы он обзавелся в общежитии сетью осведомителей и по их информации регулярно раскрывал кражи, совершаемые по всему району. Ему также удалось установить место переброса через забор готовой продукции и каналы ее сбыта. Мустафин на него нарадоваться не мог — наконец-то Девичий домик заработал!

Рассказывая об Алексееве, замполит не упомянул, что доверенный человек Мустафина под благовидным предлогом побывал в общежитии, поговорил с вахтершами и жильцами и убедился, что Алексеев не поддерживает с кем-либо из девушек личные отношения, жене не изменяет.

— Трагедия случилась в мае, — продолжил замполит. — Вот заключение служебного расследования. Можешь с ним ознакомиться, а можешь послушать, что я расскажу, так как в заключении пропущены некоторые моменты. В конце мая, в субботу, Алексеев пришел в отдел, отметился у начальника уголовного розыска и пошел работать на свой участок, а не в Девичий домик, который в этот день он посещать не собирался. В воскресенье, около полудня, его труп обнаружили на запасной лестничной клетке женского общежития. Мы, как могли, восстановили последние часы его жизни, но ни к какому определенному выводу не пришли. Жена Алексеева сообщила следственной комиссии, что он заранее предупредил ее, что будет дежурить в выходной день, то есть пойти в Девичий домик он решил не спонтанно, а еще в начале недели. В женском общежитии по субботам и воскресеньям разрешается прием гостей до двадцати часов. Вахтерша записывает визитеров в специальный журнал. После восьми часов вечера начинает сверять, кто покинул общежитие, а кто затерялся в нем. Журнал посетителей — пустая формальность, так как любой парень может назвать одну комнату, а сам пойти в другую. Алексеева, естественно, в журнал не записывали, так как он приходил в общежитие по служебным делам. В субботу вахтерша его не видела, как он прошел внутрь общежития — не заметила. Вахтерши в Девичьем домике пенсионного возраста, за посетителями бдительно не следят, часто отлучаются с рабочего места: то в туалет, то чай поставить, то перекусить в служебной комнате. В воскресенье утром одна из девушек отправилась по запасной лестнице общежития к подруге на другой этаж и увидела, что на лестничной площадке лежит пьяный мужик. Она не стала поднимать шум, посмеялась и пошла по своим делам. Через пару часов, когда она возвращалась, обнаружила того же пьяного мужчину в той же позе. Она решила разбудить его, стала тормошить и поняла, что он мертв. Алексеева обнаружили одетым в синее синтетические трико с белыми лампасами и растянутую майку. На ногах у него ничего не было — ни обуви, ни носков. И трико, и майка были велики для Алексеева. К тому же майку под рубашкой он не носил. Можно, конечно, предположить, что Алексеев в трико пришел в общежитие, но это маловероятно. Скорее всего, он переоделся в гостях или его, уже бесчувственного, переодели в то, что было под рукой. Мустафин, как увидел его труп, взбесился и решил обыскать все общежитие, но представитель областного управления не дал это сделать. Он сказал: «Ты что, рехнулся? Провести массовые обыски без санкции прокурора?! В какой комнате ты собираешься искать его одежду? Представь, что будет, если из Девичьего домика в областную прокуратуру поступит сто жалоб на незаконно проведенный обыск? С нас, по представлению прокурора, обком партии головы снимет и на всеобщее обозрение выставит». Мустафин не стал упорствовать, от проведения обысков отказался. На этом первый этап расследования смерти Алексеева был окончен. Труп отвезли в морг. Одежду Алексеева и его служебное удостоверение не обнаружили. Проведенным расследованием мы не смогли установить комнату или комнаты, где он весело и пьяно провел всю субботу. Его труп на лестничной клетке утром в воскресенье видели несколько девушек, но они решили, что это кто-то из гостей напился и лег спать там, где его водка свалила. В Девичьем домике не принято лезть в чужие дела, особенно связанные с мужчинами. Запасной лестничный марш в общежитии идет с четвертого этажа и до самого низа, но на улицу по нему выйти не получится — входная дверь закрыта уже много лет, чтобы с этого хода посторонние не могли попасть внутрь. Запасной лестницей пользуются редко, только чтобы с этажа на этаж перейти, если комнаты в одном крыле здания находятся… Теперь о втором этапе расследования, из-за которого и грянул скандал областного масштаба. Начальник уголовного розыска нашего РОВД, как только понял, чем дело пахнет, тут же перевелся в другой район дежурным по медицинскому вытрезвителю. Должность в офицерской иерархии самая унизительная, но ему было не до звезд на погонах. У него была одна цель — остаться в милиции и избежать строгого наказания. Итак, второй этап начался с заключения судебно-медицинской экспертизы трупа Алексеева. Сам понимаешь, что труп молодого здорового мужчины, сотрудника милиции, погибшего при невыясненных обстоятельствах, исследовали особенно тщательно. Смерть его наступила от острой почечной недостаточности, развившейся от токсического отравления. В первоначальном заключении служебного расследования состав препаратов и веществ, которые были обнаружены в крови Алексеева, были указаны так, как назвал их эксперт. Узнав об этом, примчался сотрудник КГБ и завопил: «У вас есть ум или нет? Вы что, решили состав яда в служебном расследовании указать?» С ним спорить не стали. Препараты и вещества в новой редакции заключения служебного расследования зашифровали так: первый препарат — «АС» — противовоспалительное средство, применяемое после хирургических операций. В свободную или рецептурную продажу оно не поступает. Второй препарат — «МС» — специфическое лекарство, применяемое при лечении гинекологических заболеваний. Третий — «ДС» — обычное средство от гипертонии. Оно отпускается в аптеке без рецепта. Кроме лекарственных препаратов, в крови Алексеева была обнаружена характерная комбинация минеральных веществ, усиливающая свойства лекарства «АС». Эксперт предположил, что эти вещества были получены из минерального удобрения, растворенного в этиловом спирте. Удобрение мы обозначили как «ЕС». Сами по себе препараты по отдельности и в любом сочетании между собой опасности для жизни или здоровья человека не представляют. При одновременном приеме их с алкоголем происходит сильное отравление с потерей памяти. Но и оно не смертельно! Несколько часов отравившийся человек будет в полубессознательном состоянии, потом придет в себя и сможет полностью контролировать свои действия. С Алексеевым получился казус, то есть случай, не вписывающийся в обычный ход вещей. У него оказались больные почки. Он скрывал болезнь, принимал соответствующие препараты. В тот роковой день смесь лекарственных веществ с водкой привела к отказу работы почек. Он бы, может быть, выкарабкался, но впал в бессознательное состояние. Время оказания медицинской помощи было упущено. Скорее всего, на лестничную площадку его притащили ночью еще живым, но без оказания экстренной помощи он скончался. Вот, в принципе, и все, что связано с его гибелью.

— Много он выпил? — спросил Абрамов.

— Эксперт считает, что не менее полулитра водки в течение десяти-двенадцати часов. Для здорового мужика за такой период времени это не доза. Даже под скудную закуску можно себя контролировать.

— Что он ел в тот день?

— Исследование содержимого желудка Алексеева показало, что он ел беляш, яичницу с вареной колбасой и хлеб. Беляш, скорее всего, он съел по дороге в общежитие. Еда, как ты видишь, самая обыкновенная. Любая из девушек в общежитии такую сможет приготовить.

— Его специально отравили? Не могли же препараты случайно попасть в водку?

— Трудно представить, что он по доброй воле проглотил горсть лекарств и запил их водкой.

— Лекарства полностью растворяются в спирте или на дне будет осадок?

— Осадок будет. Ты спросишь, почему он его не заметил? Мы тоже задавались этим вопросом и пришли вот к какому выводу: он пил последнюю стопку в темноте. Интим, романтика! Любимая женщина погасила свет, поднесла чарочку, а в ней — яд! Острая почечная недостаточность развилась у него ночью.

— Его нижнее белье исследовали на наличие следов недавнего полового акта?

— Он был без трусов. Мы, честно говоря, вначале не могли поверить, что Алексеев, примерный семьянин, отец двух детей, ударился в блуд. Но с фактами не поспоришь! Не Гегеля же он всю субботу изучал с развеселыми девицами. Для познания философии Гегеля водка не нужна. Что сказать, слаб человек! Особенно если он мужчина и вокруг него вьются четыре сотни девушек и женщин на любой вкус. Для работы в Девичьем домике не каждый подойдет. Мы считаем, что ты подходишь.

— Мне поблагодарить вас за доверие? — нахмурился Иван.

— Работай! Раскрывай преступления — это будет лучшая благодарность.

— Еще вопрос, о Петрове. Девушка позвонила его жене по телефону на вахте?

— Рядом с Девичьим домиком стоят три панельных девятиэтажных семейных общежития. На входе в одно из них висит уличный телефон-автомат. Мы думаем, что звонок в трамвайно-троллейбусное управление был сделан с него.

— Для того чтобы застучать жене гуляку Петрова, надо было знать, где она работает и в какую смену выйдет в этот день.

— Кто-то знал. Возможно, окольными путями собирал сведения о Петрове, а может быть, он сам проболтался, когда водки перебрал. Мы этот момент не исследовали. К последующим событиям он отношения не имеет. Скорее всего, это была обычная женская месть. Крутил с одной девицей, переключился на другую. Обиженная дама подловила момент и отомстила.

— Пока мне все понятно, — немного поразмыслив, сказал Абрамов. — Со мной такой номер в общежитии не пройдет. Когда будет принято решение по служебному расследованию?

— Первого сентября.

Замполит не стал рассказывать инспектору уголовного розыска, почему именно ему доверили осуществлять оперативную работу в женском общежитии завода «Химволокно». А там было что рассказать! Не каждый день такие повороты судьбы случаются.

Начальник Машиностроительного РОВД Александр Сергеевич Мустафин был приспособленцем, готовым подстроиться под любого начальника. При каждом удобном случае он демонстрировал свое уважение к руководству областного УВД. На совещании во время выступления генерала мог достать ежедневник и записывать наиболее важные положения из доклада. Генералу Мустафин нравился: на него не было жалоб ни от населения района, ни от подчиненных сотрудников. Он уверенно держал процент раскрываемости, не допускал происшествий с личным составом. Смерть Алексеева перечеркнула все достижения Мустафина, но не повергла его в уныние. Он решил держаться до конца.

Еще во время проведения служебного расследования по факту смерти сотрудника уголовного розыска Мустафин был вызван к генералу. Выслушав обвинения от начальника областной милиции, он сказал:

— Я признаю свои промахи в работе с личным составом, но хочу заметить, что у любого руководителя на моем месте были бы такие же проблемы с Девичьим домиком, как у меня. Женское общежитие завода «Химволокно» — уникальное место. В нем проживает четыреста двадцать молодых женщин в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти лет. Нравы в Девичьем домике более чем свободные. Пропускной режим — как тришкин кафтан: как ни латай его, дыры все равно просвечиваются. Представьте, четыреста женщин на любой вкус: темненькие и светленькие, порочные и невинные, толстые и худые. Любые! Все они хотят закрепиться в областном центре и остаться здесь жить. Вырваться из Девичьего домика можно двумя способами: выйти замуж за местного жителя с квартирой или ждать своей очереди на получение комнаты гостиничного типа. В очередь на КГТ незамужних иногородних женщин ставят только после десяти лет работы на заводе. В этой очереди придется отстоять еще лет пять, а то и больше. Рождение ребенка ничего не меняет: без десятилетнего стажа на заводе в очередь на КГТ не поставят. Лично мне директор завода объяснил это так: «Если мы будем предоставлять отдельное жилье матерям-одиночкам, то у нас завтра работать некому будет. Все в декрет уйдут!» Женщины из Девичьего домика буквально охотятся на мужчин. Не столько для развлечения или удовлетворения половых потребностей, сколько для создания семьи. Пускай временной, но со своим жильем. Кого я могу направить в этот вертеп? Кто сможет устоять перед женскими чарами? Или импотент, или дряхлый старик, да и то старика девицы смогут расшевелить при желании. Самый крепкий семьянин не устоит перед соблазном уединиться с понравившейся девушкой в ее комнате.

— Так уж и не устоит! — усмехнулся генерал.

— Вода камень точит. Раз, два он отошьет девицу, потом подумает и решит: «Почему бы и нет? Один разок, всего один, никто же не узнает!» Мой личный агент наводил справки в общежитии и ни от одного человека не услышал, что Алексеев с кем-то из девушек проводит времени больше, чем того требуют интересы службы. Произошедшее с ним несчастье для меня было двойным ударом. Я не ожидал, что у него в Девичьем домике есть любовница.

— Ты хочешь сказать, что оперативная работа в Девичьем домике в принципе невозможна? — нахмурился генерал. — Неужели у тебя не найдется сотрудника, для которого семейные ценности дороже сиюминутных развлечений?

— У меня все женатые сотрудники — добропорядочные семьянины. Алексеев был одним из самых надежных, но не устоял. Для оперативной работы в Девичьем домике нужен дубовый парень, упертый, для которого ничего нет, кроме поставленной задачи.

Присутствовавший при разговоре начальник политотдела УВД Мерзляков насторожился, словно в докладе московского начальника неожиданно услышал свою фамилию.

— Мне бы подошел человек с обостренным чувством брезгливости, — продолжил Мустафин. — Желательно такой, кто бы уже обжегся на женщинах и относился к ним с настороженностью и недоверием.

— Ты предлагаешь мне заняться подбором кадров? — спросил генерал.

— Нет-нет! Прошу прощения. Я не так выразился.

— Разрешите, товарищ генерал? — попросил слова Мерзляков. — Я знаю такого человека. У него даже прозвище Дуболом. Он чрезмерно брезглив, но не в физическом, а в моральном плане. Женщин, которые ходят в брюках или курят, он искренне считает проститутками.

— Позволю напомнить, — не дожидаясь разрешения начальника УВД, сказал Мустафин, — что в этом гнездовье разврата женщины и в юбках, и без юбок есть.

— Как без юбок? — не понял генерал. — В чем они тогда ходят?

— В халатах, которые зад едва прикрывают. Это же женское общежитие, кого им стесняться?

— Товарищ Мерзляков, чем сейчас этот ваш Дуболом занимается? — спросил генерал.

— Работает в уголовном розыске Кировского РОВД. Хотел на должность инструктора в политотдел пролезть, но я такого ретрограда не могу допустить до работы с личным составом. У товарища Абрамова стойкая неприязнь ко всему прогрессивному. Для него измена жене будет изменой самому себе, а на это он, конечно же, не пойдет.

— Знаю я этого Абрамова, — недовольным тоном сказал Мустафин. — Работник так себе, середнячок.

— Товарищ Мустафин! — одернул Александра Сергеевича генерал. — Я бы на твоем месте не спешил давать оценку сотрудникам других органов. Сам не можешь кадры подобрать, так хоть нас послушай.

— Прошу прощения, — приложив ладонь к сердцу, сказал Мустафин. — Но этот Дуболом действительно ни рыба ни мясо.

— Мустафин, тебе кто нужен: ас сыскного дела или порядочный человек, со стойкими моральными принципами? — спросил Мерзляков. — Ты, помнится, Алексеева расхваливал на каждом углу, и вот чем дело кончилось! Твой лучший оперативник блудил неизвестно с кем всю ночь и был отравлен. Его служебное удостоверение пропало и сейчас находится неизвестно в чьих руках. Если Девичий домик — такой специфический участок работы, то и человек для работы в нем нужен особенный, такой, кто под короткий халатик при первом удобном случае не полезет.

— Поступим вот как! — прервал коллег генерал. — Вы, товарищ Мерзляков, побеседуйте с этим Дуболомом, прозондируйте, не изменилось ли у него отношение к жизни. Если он нам подойдет, то я переведу его в Машиностроительный РОВД. Мустафин! С тебя, по-хорошему, надо голову снять, но, учитывая твои прошлые заслуги, мы не будем спешить с наказанием. О сегодняшнем разговоре никому ни слова! Предоставим начальнику политотдела полную свободу действий. Я на его мнение полностью полагаюсь.

Через два дня после этого разговора в Кировском РОВД в узком кругу отмечали день рождения начальника уголовного розыска Агафонова. Инспекторы закрылись в самом большом кабинете, выставили на стол водку и нехитрую закуску. В шесть часов вечера подняли первый тост. По стечению обстоятельств именно в этот день Мерзляков был ответственным от руководства по областному УВД.

«Съезжу-ка я вечерком в Кировский райотдел, — решил он. — Проверю несение службы и заодно про Абрамова аккуратно поспрашиваю».

В семь часов вечера Мерзляков неожиданно нагрянул с проверкой в отдел. Начальник РОВД Симонов был на месте. Удивившись незапланированному визиту высокого гостя, он засуетился, хотел заварить чай.

— Чаек я у себя могу попить, — сказал Мерзляков. — Пойдем-ка, посмотрим, как личный состав отдела трудится в конце недели.

В уголовном розыске между тем веселье только начиналось. Абрамов, выпивший всего рюмку водки, пошел в туалет. Оставив шумную компанию, он вышел в коридор, но не успел пройти и половины пути, как нос к носу столкнулся с поднявшимися на этаж Мерзляковым и Симоновым. Отступать было поздно, спрятаться — негде.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — стараясь не дышать на Мерзлякова, сказал Абрамов, но было поздно! Мерзляков учуял запах спиртного.

— Что такое, товарищ Абрамов? — принюхавшись, спросил он. — Вы, кажется, на рабочем месте употребляли спиртное? Не надо отпираться, от вас за версту водкой разит. Вы, товарищ Абрамов, оказывается, не только хам, но и пьяница! Симонов, что у тебя в отделе творится?

Начальник РОВД от стыда был готов провалиться на месте. Он пробормотал что-то невразумительное, посмотрел на не вовремя вышедшего в коридор Абрамова так, словно готов был выхватить табельный пистолет и пристрелить его на месте.

— Симонов! Приказываю провести служебное расследование по факту употребления товарищем Абрамовым спиртных напитков на рабочем месте. Заключение расследования в понедельник должно быть у меня на столе.

Мерзляков еще раз посмотрел в глаза Абрамова, нехорошо усмехнулся и пошел к выходу. Симонов, как побитая собачонка, бросился следом. Иван забыл, куда шел. В прострации вернулся в кабинет и обреченно промолвил:

— Хана мне, ребята! Только что я попался человеку, который меня презирает и ненавидит.

Не проронив больше ни слова, начальник политотдела покинул Кировский РОВД и велел водителю отвезти его к Девичьему домику. Вышколенный шофер удивился, но шутить по поводу странного желания начальника не стал. Мерзляков славился своей демократичностью с подчиненными, но правил субординации никто не отменял.

«Как странно! — размышлял Мерзляков по дороге. — Я почти всю жизнь живу в областном центре, но ни разу не был ни в Новой колонии, ни в Девичьем домике. Необходимости не было. Теперь настала. Мне нужно самому посмотреть на это загадочное место, прикинуть, что к чему».

Между четырехэтажным кирпичным Девичьим домиком и двумя панельными девятиэтажными семейными общежитиями была детская площадка. Водитель припарковал черную «Волгу» начальника политотдела недалеко от входа в Девичий домик, выключил зажигание. Мерзляков закурил и стал молча рассматривать женщин, входивших и выходивших из общежития. Минут через шесть-семь со стороны рощи к крыльцу подошли две молодые женщины. Одна из них, по мнению Мерзлякова, была безупречно красива. Эта была женщина в его вкусе, с большой грудью, широкобедрая, кареглазая, с распущенными волосами ниже плеч. Незнакомке было лет тридцать или около того. С явным намерением что-то спросить, она подошла к «Волге». Водитель опустил стекло.

— Привет! — сказала женщина. — Кого-то ждете? Я в общежитие иду. Могу позвать.

— Спасибо! — за водителя ответил Мерзляков. — Мы здесь по другому делу.

Женщина пожала плечами и поднялась на крыльцо.

«Не завидую я товарищу Абрамову! — подумал начальник политотдела. — У меня сердце дрогнуло, когда она подошла, а ему предстоит здесь каждый день работать. Велик соблазн, ничего не скажешь!»

Вернувшись в областное УВД, Мерзляков вызвал Мустафина. Тот попробовал отговориться, перенести встречу на завтра, но Мерзляков с ходу раскусил его.

— Ты выпил, что ли? — спросил он. — Приезжай немедленно! Дело не терпит отлагательств.

Мустафин появился слегка раскрасневшимся, со свежим запахом спиртного.

— Объясни, — потребовал Мерзляков, — почему ты, татарин, водку пьешь? Разве национальные обычаи не запрещают употреблять спиртные напитки?

— Я, товарищ полковник, стойкий материалист, — ответил Мустафин. — Нам, материалистам, Карл Маркс спиртное употреблять не запрещал. Он сам, говорят, любил расслабиться в пятницу.

— Сегодня мне попался еще один такой материалист. Угадай с трех раз, кто?

Мустафин, разумеется, не угадал. Начальник политотдела рассказал, как случайно, нос к носу, столкнулся с Абрамовым.

— На ловца и зверь бежит! — изумился Мустафин. — Я невысокого мнения об Абрамове, но уж в чем в чем, а в пьянстве его обвинить нельзя.

— Это судьба, Мустафин! Мы хоть и материалисты, но должны признать, что иногда высшие силы вмешиваются в привычный порядок вещей и ломают судьбы людей на ровном месте. Коли так получилось, то не будем откладывать дело в долгий ящик. В понедельник я взгрею руководящий состав Кировского РОВД, чтобы жизнь медом не казалась, а во вторник в дело вступишь ты. Слушай внимательно, что ты должен будешь сделать.

После сообщения о появлении Мерзлякова посиделки в уголовном розыске тут же закончились. Инспекторы наспех спрятали бутылки, выбросили оставшуюся закуску и разбежались по домам. Абрамов и Агафонов пошли к Симонову. Начальник милиции кричал на них так, что, казалось, у него на шее вот-вот лопнут вены от напряжения. Каких только слов он не наговорил имениннику и его незадачливому подчиненному! В самом мрачном настроении Агафонов и Абрамов вышли от Симонова.

— В объяснении напишешь, что у тебя внезапно сильно разболелся зуб, — велел Агафонов. — Стоматологическая поликлиника после шести часов вечера уже не работала, и ты, чтобы хоть как-то унять боль, прополоскал рот водкой. Поможет это или нет, я не знаю, но другого варианта, по-моему, нет. Ты, Ваня, не выпадай в осадок! Мерзляков принять решение об увольнении не может, а генерал действует по настроению.

Абрамов ничего не ответил. Словно в прострации, он вернулся домой, нехотя рассказал жене, что случилось. Супруга застонала, словно Ивана уже уволили из милиции. Он разозлился, грохнул кулаком по столу.

— Хватит выть как по покойнику! — закричал Иван. — Что ты вечно кудахчешь, охаешь и ахаешь? Выгонят так выгонят. Пойду грузчиком на вокзал работать, мешки таскать.

Услышав грозный голос отца, дети спрятались в своей комнате и не высовывались из нее, пока родители выясняли отношения. Иван, высказав жене все, что о ней думает, достал хранившуюся на всякий случай бутылку водки, без закуски выпил стакан, тут же опьянел и пошел спать. Ночью он проснулся в холодном поту, подумал: «Не сон ли это был?» Нет, к сожалению, не сон. С неприязнью посмотрев на посапывающую рядом жену, Иван ощутил непреодолимое желание увидеть свою любовницу Абызову. «Рвануть, что ли, к ней? Приехать вот так, без предупреждения, ночью, попросить, чтобы утешила, вошла в положение. Света умеет сочувствовать, но чем мне ее сострадание поможет? У меня остался только один путь: сжать волю в кулак и пойти до конца, каким бы он ужасным ни был».

Нет слов, чтобы передать чувства, боровшиеся в Абрамове в выходные! Каждую минуту его охватывало такое отчаяние, что жить не хотелось, но закаленная воля спортсмена гнала дурные мысли прочь, а они далеко не уходили и появлялись вновь и вновь. Другой бы на месте Абрамова запил, попытался утопить невзгоды в алкогольном забытьи, но он знал: ему спиртное не поможет. Ждать! Ждать, когда неминуемое свершится. Больше ничего не оставалось.

Как нарочно, Абрамов попался на глаза начальнику политотдела в пятницу, накануне выходных дней. В субботу до обеда Иван был в отделе, но общение с коллегами облегчения не принесло. Его никто не успокаивал и не приободрял, наоборот, инспекторы старались держаться от него подальше, словно он уже покинул их коллектив. Агафонов не выдержал, собрал мужиков у себя в кабинете и набросился на них.

— Перекреститесь, что Иван один попался! — сказал начальник уголовного розыска. — Если бы Мерзляков дошел до нашего кабинета и услышал шум, тут бы мы все влипли!

Инспекторы согласились с ним, но от этого упадочнический настрой в коллективе не изменился.

До обеда Абрамов не мог решить, поехать ему к Абызовой или нет. Поразмыслив, он пришел к выводу, что перед любовницей нельзя появляться в растерянном состоянии. Женщины любят решительных мужчин, дерзких, самоуверенных. Раскисший любовник — это уже не мужчина, а жалкое существо, поддерживать отношения с которым не стоит. Абрамов вернулся домой и стал томиться в неизвестности. Надо отдать ему должное: он взял себя в руки, попросил прощения у жены, успокоил детей. Не всякому мужику дано в третий раз в жизни подойти к краю пропасти и сохранить самообладание, не схватиться за стакан и не завыть волком от отчаяния. Иван как мог держался.

В понедельник Мерзляков устроил разнос всему руководству Кировского РОВД. Замполиту отдела пообещал строгий выговор за упущения в работе с личным составом. Начальник политотдела тряс перед Симоновым и его заместителями листом бумаги с объяснением Абрамова.

— У него, видите ли, зуб заболел! — раскрасневшись от гнева, кричал Мерзляков. — Задница у него не заболела? Что за детские отговорки? Зубик заболел, он его водкой прополоскал! Где он водку взял, спрашивается? В магазин за ней сходил и на работу в отдел вернулся? На улице или дома прополоскать не мог? В то время как наша страна под руководством коммунистической партии и лично Леонида Ильича Брежнева стремится досрочно выполнить план десятой пятилетки, у вас в отделе процветают пьянство и наплевательское отношение к исполнению служебных обязанностей. Посмотрите, что у вас делается! По итогам второго квартала вы упали по раскрываемости краж с баз и магазинов на половину процента. У вас висит нераскрытое дорожно-транспортное происшествие со смертельным исходом. Вы о чем думаете? О том, как зубы водкой полоскать? В пятницу я вас жду в полном составе на кадровой комиссии. Товарищу Абрамову передайте, что очень скоро пьянствовать он будет в другом месте.

С момента становления советской власти офицерский корпус Советского Союза прошел трудный путь, полный жестоких испытаний. Суровая жизнь во время Гражданской и Великой Отечественной войн выработала особый стиль общения между подчиненными и начальниками. Вполне нормальным явлением были матерная брань и оскорбления. Разговор с младшим по должности или званию всего-навсего на повышенных тонах за головомойку не считался. Другое дело — взбучка, разнос! Тут начальники орали на нижестоящих офицеров так, что стены дрожали. В выражениях, разумеется, не стеснялись. Мерзляков не таил зла на руководство Кировского отдела, но если бы он не дошел до точки кипения, то Симонов с товарищами не поняли бы, зачем их вообще собрали. К слову сказать, матом на подчиненных Мерзляков не ругался. Начальник политотдела обязан соблюдать нормы приличия.

На пути в райотдел Симонов велел остановиться у гастронома. Купил бутылку недорогого азербайджанского коньяка и с заместителями поехал на пустырь.

— Здоровье — прежде всего! — сказал он, пуская стакан с коньяком по кругу. — Стресс надо снимать, иначе рехнешься с такой работой. У меня от воплей Мерзлякова сердце стало покалывать, а от сердечной боли на фоне стресса нет ничего лучше, чем хороший коньячок.

Мужики, не закусывая, выпили. Симонов продолжил:

— Иван Абрамов — славный парень, и мы должны поддержать его. О каре небесной, которую нам пообещал Мерзляков, Абрамову говорить не стоит. Ему и так несладко сейчас. Не будем добивать хорошего сотрудника раньше времени. Пусть работает, может все еще обойдется.

Мустафин позвонил начальнику Кировского РОВД утром во вторник. Поговорив о совместном раскрытии кражи с промтоварной базы, Мустафин спросил, нет ли у Симонова на примете толкового милиционера патрульно-постовой службы или ГАИ с образованием не ниже техникума.

— Зачем это тебе? — спросил Симонов.

— У меня есть вакансия участкового инспектора милиции. Генерал сказал: кого подберу, того он назначит. Должность офицерская, так что как минимум среднее специальное образование у кандидата быть должно.

— Какое совпадение! — воскликнул Симонов. — У меня есть отличный кандидат. Зовут Иван Абрамов. Капитан милиции, опытный сотрудник, трудяга. Бери, не пожалеешь!

— Погоди, ты про какого Абрамова толкуешь? Про Дуболома, что ли? Он же в уголовном розыске у тебя работает. В честь чего инспектор ОУР в участковые пойдет?

— Почему бы и нет? — уклончиво ответил Симонов.

— Ты мне лапшу на уши не вешай! Что с ним случилось? Залетел, поди? Это не он в прошлую пятницу Мерзлякову попался?

— Он. Ну и что с того? Если ты с генералом договорился, то успеешь до кадровой комиссии рапорт на перевод подписать и спасешь хорошего парня от увольнения. Иван тебя до конца дней своих благодарить за эту помощь будет.

— Ладно, посылай его ко мне. Поговорю, посмотрю, что он за человек.

Абрамов, как на крыльях, полетел в Машиностроительный РОВД.

— Что у тебя там случилось? — напрямую спросил Мустафин. — Ты вроде в пьянстве замечен не был, и тут такой залет!

Иван знал, что второго шанса остаться в милиции у него не будет, и потому не стал выкручиваться и выгораживать коллег. Он объяснил, что в этот вечер инспекторы собрались отметить день рождения начальника ОУР, и пьянка была, так сказать, на законных основаниях.

— Пиши рапорт на перевод, — велел Мустафин, — но учти: у меня баклуши бить не придется! Это у вас, в Кировском РОВД, тишь да гладь, как в болоте, а у нас — заводы, общежития, молодежь!

— Приложу все силы, чтобы оправдать ваше доверие! — заверил Абрамов.

Начальник областного УВД подписал рапорт без разговоров. На кадровую комиссию Абрамова не вызывали и вопрос о его наказании не рассматривали. Первые три недели в Машиностроительном отделе милиции Иван числился участковым инспектором. В зарплате он немного потерял, зато остался в системе МВД. С первого дня Мустафин подключил его к раскрытию преступлений. К обязанностям участкового инспектора милиции он так и не приступил, да его никто и не считал будущим участковым. В середине июня генерал подписал новый приказ на перевод Абрамова из службы охраны общественного порядка в уголовный розыск.

— Ну что, Иван, пора за дело браться! — поздравил его с назначением Мустафин. — На новом поприще ты должен проявить все свое оперативное мастерство и умение раскрывать преступления. Для начала, чтобы проверить тебя, мы временно назначим тебя курировать Новую колонию. Место сложное, даже опасное! Один Девичий домик чего стоит.

— Мне что Девичий домик, что чертог Сатаны — все едино! Я на любом участке работы справлюсь.

— Ну что же, посмотрим! — согласился Мустафин.

Отработав неделю в Машиностроительном РОВД, Абрамов решил встретиться с Абызовой. До этого момента он ее не видел и о своих невзгодах не рассказывал. Встреча любовников была прохладной. Абызова вела себя отстраненно, словно это не ей Иван рассказывал, какие муки он перенес и как чуть не вылетел из милиции. Если бы Абрамов был более опытным в любовных делах, то он бы заметил, что перестал быть интересным Абызовой. Такое обычно случается, когда у женщины на горизонте появляется новый избранник, но в случае с Абызовой это было не так. Накануне встречи с Иваном к ней зашел Аркадий Абрамов, единоутробный брат Ивана. Без задней мысли он рассказал, что Иван попался на пьянке, потом выкрутился и перешел на работу в другой райотдел на должность участкового инспектора милиции. Абызова была шокирована. Абрамов нужен был ей не как мужчина, партнер по интимному времяпровождению, а как защитник, способный помочь в случае неприятностей с законом.

— Чем он будет теперь заниматься? Семейными скандалами и алкашами? — спросила Абызова.

— Конечно, чем же еще! — подтвердил Аркадий. — На новом месте работы он будет оформлять алкоголиков в ЛТП[1], составлять протоколы на «домашних боксеров», тунеядцев в суд направлять.

— Кто такие «домашние боксеры»? — не поняла Абызова.

— Те, кто жен кулаками гоняет.

«На кой черт он мне нужен? — подумала Абызова. — Какой с него прок? С мужем я без его помощи рассталась, соседи у меня спокойные… Да при чем тут соседи! Он теперь никто, и звать его никак. Надо же, как не повезло! Только-только влюбился в меня нужный человек — и все потерял. Зря на него столько времени потратила».

— Что-то ты, Света, в лице поменялась, — заметил Аркадий. — Мой братец на новом месте работы мужскую привлекательность потерял или как?

— Тебе показалось. Я просто слишком близко к сердцу приняла известия о неприятностях Ивана.

Аркадий не поверил ей, но высказывать свое мнение не стал.

К моменту перевода Абрамова в Машиностроительный райотдел его интимная жизнь с Абызовой укладывалась в два эпизода. В первый раз близости не было, так как Иван переволновался, и у него ничего не получилось. Абызова, как могла, успокоила его, и второй раз все прошло как нельзя лучше. В третий раз, после известий о переводе, Абызова решила уклониться от интима. Она прибегла к обычной женской уловке.

— Ваня, я бы со всей душой рада, но у меня был трудный день, и теперь голова не просто болит, а самым натуральным образом раскалывается. Если мы пойдем в спальню, то это не доставит удовольствия ни мне, ни тебе. Давай не будем портить наши нечастые встречи. В другой раз наверстаем!

Ничего не заподозривший Абрамов ушел. Что поделать, если у женщины заболела голова! У его жены, кстати, голова никогда не болела. Проводив любовника, Абызова поразмышляла и пришла к выводу, что окончательно рвать отношения пока не стоит. И не прогадала! Абрамов вернулся в уголовный розыск. На радостях Абызова сама потащила его в спальню. После бурного секса она решила уточнить, чем теперь будет заниматься Иван.

— Какой-то Девичий домик мне дали, — простодушно ответил он. — Толком еще не знаю, что это такое, но со временем разберусь.

Абызова не разбиралась в административно-территориальном делении областного центра. Где проходят границы районов, она не знала. Услышав о Девичьем домике, она чуть не упала в обморок. Почувствовав слабость в ногах, Абызова села на диван, прикрыла глаза.

«Лучше бы тебя из милиции уволили», — подумала она.

История Новой колонии началась с приезда в Сибирь иностранных рабочих, прибывших по зову сердца в революционную Россию возводить новые заводы и фабрики. В 1924 году в областной центр приехали профсоюзные активисты из Германии и Америки. Они хотели на личном примере показать, что индустриализация отсталой крестьянской России вполне осуществима, если за дело взяться всем миром. Специальное бюро по работе с иностранными специалистами направило их на строительство завода общего машиностроения. Пока советские рабочие подготавливали площадку для промышленного гиганта, иностранцы занялись постройкой комфортабельных двухэтажных домов. Жить, как местные рабочие, в палатках и землянках иностранцы не желали. К строительству жилья городские власти отнеслись благосклонно: после отъезда колонистов их квартиры переходили в ведение горисполкома. Первым на окраине областного центра был построен микрорайон, получивший официальное название Новая колония. Иностранцы построили по периметру микрорайона двухэтажные кирпичные дома с деревянными перекрытиями. Удобств и водоснабжения в них не было. Зато в каждом доме было восемь отдельных квартир — небывалая роскошь по тем временам. С годами туалеты на улице и вода из колонки стали анахронизмом, но люди продолжали жить в этих домах, так как другого жилья не было. Когда Иван Абрамов в первый раз посетил один из домов, построенных в 1920-х годах, он поразился тому, что деревянная лестница, ведущая на второй этаж, слегка шатается под его весом. «Не бойтесь, не обвалится! — заверил его один из жильцов. — Иностранцы на совесть строили. Эти дома еще сто лет простоят!» В центре получившегося микрорайона колонисты построили кирпичную просторную четырехэтажную школу и деревянный детский сад для детей иностранных специалистов. Остальное пространство микрорайона было отведено под бараки коридорного типа. По разным причинам строительство завода перенесли на три километра восточнее от Новой колонии. Рабочие из бараков добирались до него пешком, часть иностранцев возили на грузовике, а другая часть занялась строительством вспомогательного цеха рядом с колонией. В 1928 году закончилась эпоха НЭПа. На иностранцев стали косо посматривать: не вредители ли они, не являются ли все эти немцы и американцы шпионами? Почувствовав изменение отношения к себе, колонисты разъехались по домам, оставив после себя школу, детский сад, жилые дома и готовый к эксплуатации цех по ремонту оборудования различного назначения. Во время Великой Отечественной войны в Сибирь были эвакуированы тысячи предприятий из европейской части СССР. Одним из них был небольшой завод по производству сельскохозяйственного оборудования. Для него рядом с Новой колонией вырыли фундамент, возвели временные корпуса, и завод начал выпускать военную продукцию. После войны встал вопрос: возводить ли для завода сельскохозяйственного машиностроения капитальные строения или перепрофилировать его на выпуск другой продукции? Экономисты Госплана посчитали, что капитальное строительство обойдется в кругленькую сумму, а рентабельность завода будет невелика — выпускаемую продукцию придется везти в традиционно сельскохозяйственные районы европейской части СССР через всю страну, со всеми транспортными издержками. Посчитав прибыли и убытки, производственные цеха законсервировали, и они буквально за пару лет превратились в руины. Целинная эпопея вдохнула в заброшенный завод новую жизнь. Модернизацию его решили начать с подведения коммуникаций: канализации, водоснабжения и мощных силовых электрических кабелей. Не успели закончить работы по прокладке коммуникаций, как целинная эпопея потеряла актуальность. Вместе с ней строительство нового завода сельскохозяйственного машиностроения утратило экономический смысл. Но коммуникации-то остались! Горисполком решил воспользоваться этим подарком и организовал в Новой колонии и рядом с ней строительство жилья. В центре Новой колонии бараки снесли. На их месте построили кирпичные пятиэтажные дома с малогабаритными квартирами, позже прозванными хрущевками. Бараки оставались только около заброшенного завода. Как только появилась возможность, их жильцов расселили по всему городу, бараки снесли. В центре Новой колонии построили два детских сада. Оба были ведомственными, как и все детские сады в Советском Союзе. Один из них принадлежал заводу «Красный Октябрь», другой — горисполкому. В 1970 году было принято решение на месте заброшенного завода построить заводские общежития. Комиссия горсовета осмотрела фундаменты бывших цехов и пришла к заключению, что только два из них пригодны для возведения зданий. Первый фундамент пошел под строительство кирпичного четырехэтажного общежития, финансируемого за счет средств завода «Химволокно». Второй фундамент отдали машиностроительному заводу. Этот же завод к середине 1970-х годов построил два панельных девятиэтажных семейных общежития для своих рабочих. Руководство завода «Химволокно» было бы радо построить около Новой колонии пару общежитий, но средств на это не было. Все предприятия в Советском Союзе делились на две категории. Категория «А» — производство средств производства. Категория «Б» — производство товаров народного потребления. Машиностроительный завод «Красный Октябрь» по определению относился к категории «А». С заводом «Химволокно» было сложнее. Основной его продукцией была кордовая нить, используемая для изготовления автомобильных покрышек. Вспомогательным производством было изготовление нитей искусственного волокна, частично поступающих на предприятия легкой промышленности. Именно из-за этих нитей завод «Химволокно» отнесли к категории «Б» и финансировали его развитие по пониженной ставке. Как ни билось руководство завода с Госпланом СССР и профильным министерством, построить второе женское общежитие для своих работниц оно не могло. С большим трудом было возведено девятиэтажное семейное общежитие, но оно располагалось в другом районе города и под юрисдикцию Машиностроительного РОВД не попадало. Ближе всего к заводу располагалось женское общежитие, по понятным причинам именуемое Девичьим домиком. Общежитие было четырехэтажным кирпичным зданием с двумя входами: основным и запасным. По фасаду, от одного края здания к другому, слева направо, было расположено шесть комнат. За ними был центральный вход с просторным фойе, где располагались вахта и стойка с именными ячейками для получения корреспонденции. Далее были еще восемь комнат, запасной вход и последние три комнаты. Комнаты, выходившие окнами на фасад здания, были трехместными. Напротив них располагались четырехместные комнаты. Первоначально в общежитии, кроме вспомогательных помещений на первом этаже, были Ленинская комната и три фойе на верхних этажах. Наличие фойе на этажах было предусмотрено правилами пожарной безопасности. На расстоянии метра от окон фойе шла наружная пожарная лестница. По задумке архитекторов, в случае пожара жильцы общежития собирались в фойе и организованно эвакуировались по пожарной лестнице. При составлении проекта архитекторы не задумывались, каким образом из окна фойе можно попасть на пожарную лестницу. Прыгнуть на метр вдоль стены, схватиться руками за перекладину и спуститься вниз? Цирковому акробату или обезьяне такой трюк удался бы, а советской женщине-труженице — вряд ли. С развитием завода, с вводом в строй новых цехов рабочих рук стало не хватать. Вернее, девушек, желающих работать на заводе, было хоть отбавляй. Селить их было негде. Посовещавшись, руководство завода решило уплотнить общежитие своими силами, с минимальными затратами. Ленинскую комнату перегородили стенами по числу окон, пробили дверные проемы в коридор и получили дополнительно три четырехместные жилые комнаты. Фойе отгородили стеной от коридора, оставив проемы для дверей, построили внутреннюю стену и получили еще по две комнаты на этаж. Служебные помещения сократили до минимума. Склад постельных принадлежностей, помещение для хранения личных вещей жильцов и кабинет завхоза переместили в подвал. На каждом жилом этаже из подсобных и санитарно-гигиенических помещений остались два туалета и одна кухня с электрическими плитами. Бытовки для глажения и мелкой починки одежды переоборудовали в крохотные жилые комнаты. Душевые кабины располагались на первом и втором этажах. Холодная вода была проведена в каждую комнату, так что по утрам очереди к умывальнику в туалете не выстраивались. Всего общежитие могло вместить пятьсот жильцов, набитых в комнатах как селедки в бочке. Фактически в Девичьем домике проживало чуть больше четырехсот девушек. Часть комнат на первом этаже, половина комнат, переоборудованных из фойе, и бывшие бытовки занимали матери-одиночки, рискнувшие после рождения ребенка остаться в общежитии. Как правило, это были молодые женщины делового склада, умеющие приспособиться к жизни и найти выход из любого положения.

В 1970-х годах при рождении ребенка лимитчицу, проживающую в Москве по временной прописке в рабочем общежитии на койко-месте, из общежития выселяли, руководствуясь самыми благими намерениями: ребенок должен жить в соответствующих комфортных условиях. Общежитие с койко-местами для проживания детей не приспособлено. В Сибири таких зверств не было — матерей-одиночек на улицу не выкидывали. Сибирь с момента освоения ее героями-первопроходцами всегда была территорией свободы. Бескрайние пространства за Уралом не знали подневольного крепостного труда. К каждому человеку тут относились с пониманием и заботой. При рождении ребенка женщину, работавшую на заводе «Химволокно», из общежития никто не гнал. Сама уходила. Казалось бы, зачем покидать обжитое место? Но это только так казалось. Детскую кроватку можно было втиснуть в четырехместную комнату. Благо девушки, проживающие в ней, работали посменно и все вместе встречались нечасто, но тут начинаются многочисленные «но». На первых порах соседки по комнате с удовольствием возились с младенцем. Потом начинали уставать от его плача по ночам и намекали мамаше, что советскими законами предусмотрено право на отдых, а какой это, к черту, отдых, если младенец день и ночь орет как резаный? Но это не главное. С кем оставить ребенка, когда мать выйдет на работу? С соседками? Им-то зачем чужая головная боль? Они о своей семье мечтают, а не о том, чтобы с чужим ребенком возиться. У завода «Химволокно» были свои детские сады, но они располагались в других районах города. Каждый день возить ребенка из Девичьего домика в детский сад в другой район было нереально. Территориального распределения мест в детские сады в Советском Союзе не было, так что о садике в Новой колонии жильцы Девичьего домика могли не мечтать. Но некоторые ушлые бабенки находили выход из такой, казалось бы, патовой ситуации! Они менялись местами в детских садах и правдами и неправдами добивались места в садике в Новой колонии или в близлежащих микрорайонах. Если это не получалось, то было два пути решения вопроса: уволиться с завода и вернуться с ребенком к родителям в отдаленный поселок или деревню или снимать жилье рядом с ведомственным детским садом. Снять квартиру было еще той проблемой! На короткий срок жилье не сдавали. На год или больше квартиры оставляли семьи, уезжающие на заработки на Север. Чтобы отыскать будущих северян, надо было поехать в центр города к бюро по обмену жилья, познакомиться там с посредником, который выводил на владельца жилья. Если сделка состоялась, то вставал новый вопрос, обычно неразрешимый: кто будет забирать ребенка из детского сада, когда мама работает во вторую смену? С кем оставить его на ночь, если мать работает в третью смену? На заводе «Химволокно» была не только посменная работа. Два цеха работали только днем, но зарплата в них была гораздо ниже, чем при посменной работе. Оператор цеха по производству кордовой нити, если выполняла план, получала в месяц до 220 рублей. В цехе с дневной работой — только 120. Разница в сто рублей была очень ощутимой. На сто рублей можно было купить на вещевом рынке индийский мохеровый шарф, модные югославские сапоги, и если немного подкопить, то и дубленку. При хорошей зарплате был смысл не спешить с рождением ребенка и подождать, пока на горизонте появится принц на белом коне.

Перед тем как поручить Абрамову оперативное прикрытие Девичьего домика, его проинструктировали начальник РОВД и замполит. Мустафин был краток, а замполит пустился в рассуждения.

— Что это? — спросил он, указывая на сатирический журнал «Крокодил». — Ты думаешь, что это газетка для развеселого чтения? Ничего подобного! Это самая настоящая идеологическая бомба. Будь моя воля, я бы запретил этот журнал к чертовой матери! Всмотрись в карикатуры, прочувствуй их скрытый смысл. Возьмем хоть эту. На рисунке — модно одетые женщины, задрав подолы юбок, пробираются через большую лужу. Подпись под рисунком: «Юбки короче, сапоги выше». Очень смешно, правда? Теперь взгляни на эту карикатуру глазами девушки из отдаленного поселка. Что она увидит? Она увидит женщин, одетых по последней моде, и краткую рекомендацию, как этого достичь. Все девушки и женщины хотят выглядеть модно и стильно, чтобы мужчины на улице оборачивались вслед. В городе можно одеться так, как рекомендует журнал «Крокодил», а в поселке — нет. В отдаленном поселке или в деревне на женщину в короткой юбке будут смотреть с осуждением, ее родителей вызовут в сельсовет и потребуют прекратить безобразие. В деревне модные сапоги не наденешь. В них просто некуда будет идти. А журнал «Крокодил» подбрасывает решение вопроса. Вот еще карикатура. Длинноволосый парень в клешах, с транзистором в руках, говорит девушке в очень короткой юбке: «Мне предки пообещали после окончания института машину купить!» Что в этом рисунке увидит девушка из отдаленной деревни? Руководство к действию: «Поезжай в город, надень юбку короче некуда, и сыновья состоятельных родителей в очередь выстроятся, чтобы познакомиться с тобой. К тем, кто по вечерам лузгает семечки на завалинке, принцы на белом коне не приезжают». Вот они и летят в областной центр как мотыльки на свет! Они берутся за любую неквалифицированную работу, лишь бы закрепиться в городе и попытать свое счастье. В Девичьем домике почти все девушки иногородние, или, правильно было бы сказать, не городские. Из жительниц областного центра там только сироты, воспитывавшиеся в детских домах. Они после восьмого класса идут в ПТУ, получают рабочую профессию и устраиваются на завод. Ты понял, с каким контингентом тебе придется столкнуться? Будь осторожен во всем, на распахнутые халатики не засматривайся.

Иван посмотрел на последний рисунок в журнале и ничего смешного в нем не увидел.

«Прав замполит! — подумал он. — Этот “Крокодил” любую провинциалку с толку собьет».

Участковый Ромашин обслуживал Новую колонию и близлежащие общежития не первый год. С новым инспектором уголовного розыска он был откровенен.

— Ваня, наплюй ты на все, что тебе начальство напело. Все не так! Люди всегда были разными и останутся такими до скончания веков. Нет двух женщин, похожих друг на друга как две капли воды. Девичий домик — это не гнездовье разврата, а обычное женское общежитие. Спору нет, есть в нем девушки, которые с седьмого класса познали радости взрослой жизни и к двадцати пяти годам не смогут сосчитать, сколько же мужиков у них в кровати побывало. Но есть девушки, которые мужчин близко не подпускают и ведут себя в высшей степени прилично. Жизнь в общежитии — это быт, а быт только из разврата состоять не может. Пьянки-гулянки, мужики и спиртное рекой — это не будни, а исключение из правил. Спору нет, есть в общежитии комнаты, в которых половина мужского населения Новой колонии побывала, а есть такие, куда парням вход заказан. Все в жизни зависит от человека и его скрытых желаний! Бывает, что в одной комнате живут три скромные девушки, и к ним подселяют четвертую, любительницу мужского общества и веселых попоек. Вариантов развития дальнейших событий два: или скромницы заставят развратницу переселиться в другую комнату, или сами ударятся в блуд. Запретный плод сладок! Развлечений у девчонок мало, так что с большей вероятностью можно спрогнозировать, что мужики в их комнате станут частыми гостями. Бывает, что скромницы и распутные девки уживаются в одной комнате. Захочет «веселая» девица встретиться с парнем — ей подруги из других комнат всегда такую возможность предоставят.

— Оставят ключи от комнаты, а сами уйдут? — простодушно спросил Абрамов.

— Ваня, куда они пойдут? — удивился такой наивности участковый. — В комнате останутся. Предоставят подруге свободную кровать, а сами будут своими делами заниматься. Это обычная практика. В Девичьем домике во многих комнатах скромность — понятие абстрактное. Как-то один парень получил отпускные, заглянул в общежитие и остался в нем на неделю, пока все деньги не промотал. Он жил в одной комнате и кочевал с кровати на кровать, пока со всеми девушками не переспал. Как ты думаешь, они после такого «гостя» будут друг друга стесняться? Нет, конечно.

— Почему бы разом не прекратить этот разврат? Поставить дружинников на вахте, наладить пропускной режим.

— Пробовали! — засмеялся Ромашин. — Заводские девчонки-дружинницы пропускали мужчин в общежитие без вопросов. Что они, не люди, что ли? Понимают, что женщина без мужского внимания зачахнет. Сменили дружинниц на парней, и получилось еще хуже: они сами стали заныривать на этаж и теряться там до утра. Ваня, ты пойми, люди есть люди. Идет парень к девушке, что, ты ему препятствовать будешь? Где им встречаться, как не в общежитии? В березовой роще, что ли? Летом там погулять можно, а зимой долго не протянешь, замерзнешь и пойдешь греться домой, а дом у них — это общежитие. Года четыре назад один мужик всю получку за один вечер в Девичьем домике прогулял. Его жена написала гневную жалобу в горком партии. Так, мол, и так, заманили супруга развратницы и заставили семейные деньги на водку пустить. Мустафин получил нагоняй, разозлился и выставил на вахте милицейский пост. Снял с дежурства экипаж ППС и заменил старушку-вахтершу на нашего сотрудника. Парни были жестко проинструктированы, игривые намеки со стороны девчонок игнорировали. Что ты думаешь? Наряд неделю простоял, а мужиков в Девичьем домике меньше не стало. Им связанные вместе простыни со второго этажа спускали, окна в туалете на первом этаже открывали. Даже матери-одиночки с первого этажа через свои комнаты залезать разрешали. Я доложил Мустафину о результатах новшества, и он наряд снял. Сейчас там система такая: по выходным дням в общежитие парни заходят, записавшись на вахте. Ты можешь сказать старушке, что пошел к Мане с первого этажа, а сам направишься к Тане с третьего. Куда ты пошел, вахтершу не волнует. Лишь бы запись в журнале была. В будни, когда прием посетителей запрещен, парни собираются в фойе и делают вид, что ждут девчонок на прогулку. Как только вахтерша отлучается в свою каморку, они дружно забегают на лестницу и расходятся по всему общежитию. Система отлажена. Все довольны: вахтерша блюдет пост, посторонних не пропускает, а парни после недолгого ожидания встречаются со своими избранницами. Но не надо думать, что как только парень вошел в комнату к девушке, так тут же оказался с ней в кровати. Иногда влюбленные весь вечер просто пьют чай, разговаривают, смеются. Люди есть люди! У всех понятия о любви и дружбе разные.

— В общежитии же проходят рейды, комнаты проверяют, — припомнил сказанное Мустафиным Абрамов.

— Спору нет, рейды регулярно проводятся, только проку с них как с козла молока! Тебе знакомо чувство коллективизма, когда ты душой болеешь за коллектив и готов на все ради него? Девичий домик — склочное местечко, но когда дело касается мужчин, то девушки объединяются и действуют сообща. Как только комиссия по проверке соблюдения дисциплины заходит в первую комнату, так тут же о ней становится известно всем. В каждой комнате есть встроенный шкаф. В нем спокойно могут поместиться двое мужчин средней комплекции. Комиссия шкафы проверяет редко, так как девушки бурно протестуют против вмешательства в их личную жизнь. «Грязное белье проверять будете?» Но бывает, что в комиссию входят профсоюзные активисты, и они проверяют все подряд, несмотря на протесты. Если парень не может незаметно перебежать с этажа на этаж и есть подозрение, что комиссия проверит шкафы, то поступают так. Самая худая девушка ложится на расправленную кровать, поворачивается на бок лицом к стене. Парень ложится рядом, изгибается по контуру ее тела. Пару накрывают одеялом и ждут проверяющих. Как только они входят, девчонки начинают шикать на непрошеных гостей: «Тише вы! Не видите, человек спит! Она две смены подряд отработала, а вы тут ходите, грохочете всем подряд». Кто будет уставшего человека будить? Никто. Тем более под одеяло никто не полезет.

— Если парня все-таки обнаружат, какое последует наказание?

— Никакого. Мужика выгонят, девушкам мораль прочитают и все! Директор завода за нарушение правил проживания в служебном общежитии выговор объявлять не будет, премии не лишит, из общежития не выселит. Общежитие — это же не казарма, это жилой дом, в котором действуют некоторые ограничения. Если руководство предприятия попробует закрутить гайки и перекроет вход мужчинам, то реакция последует незамедлительно. Вслух возмущаться никто не будет, а план по выпуску продукции завалят. Любая аппаратчица знает, как станок для кручения нитей можно на всю смену застопорить. Между дирекцией «Химволокна» и жительницами Девичьего домика действует негласный договор: «Мы из общежития монастырь делать не будем, а вы не наглейте, хоть какие-то правила приличия соблюдайте».

Описав повседневную жизнь в Девичьем домике, участковый перешел к его особенностям.

— Первая и, наверное, самая главная особенность Девичьего домика — это посменная работа его обитательниц. Представь, что в коридоре постоянно кто-то ходит, гремит посудой на кухне, спорит, возмущается. В таком бедламе я или ты не смогли бы уснуть, а девчонкам — хоть бы хны! Они настолько привыкли к броуновскому движению за дверью, что не обращают на него внимания. Представь: ты только лег спать, а твой сосед вернулся со второй смены. Он включает свет, переодевается, еще что-то делает, а тебе — наплевать! Ты крепко спишь, тебе завтра на работу, ты не реагируешь ни на какие внешние раздражители, кроме звонка будильника. Вторая особенность — это постоянные склоки и разборки всех со всеми. Молодые женщины — тяжелый контингент. Они объединяются в кланы и группы для противостояния другим кланам, потом ссорятся между собой и создают новые временные объединения. Ну и третья особенность, наверное, самая важная. Вернее, самая опасная в нашей работе. Есть в Девичьем домике молодые женщины, статью и красотой не уступающие киноактрисам. Некоторые из них используют свою броскую внешность для улучшения материального благосостояния. В оговоренный день у почтового отделения напротив общежития останавливается автомобиль. Девушка садится в него и уезжает на всю ночь. Утром возвращается усталая, но довольная. С собой у нее холщовая сумка с продуктами, в карманах — сам понимаешь что.

— Почему они представляют опасность? — не понял Абрамов.

— Ты же не знаешь, с кем они время проводят. Девушку может пригласить состоятельный мужчина, директор базы, например, а может сын крупного чиновника. Если ты наедешь на нее и станешь обвинять в проституции, то, во-первых, ничего не докажешь, а во-вторых, наживешь себе могущественных врагов на самом верхнем эшелоне власти. Ни я, ни Алексеев к этим красоткам не лезли и их похождениями не интересовались. На них, кстати, никогда жалобы не поступают. Даже склочницы-соседки опасаются с ними связываться.

— Много таких девушек в общежитии?

— С десяток наберется. Вот еще что! Пара слов о принце на белом коне. Сын начальника химического цеха «Химволокна» женился на девушке из общежития. Папа им тут же комнату гостиничного типа в профкоме выбил, девчонку на работу в дневную смену устроил. Так сказочка о Золушке воплотилась в жизнь и стала предметом мечтаний всего Девичьего домика.

…В первый раз Абрамов посетил Девичий домик вместе с участковым. Вечером, в тот же день, его вызвал Мустафин.

— Послушай одну историю, — предложил он. — Жил в нашем дворе парень с редким именем Арнольд. В девятом классе он влюбился в симпатичную восьмиклассницу Наташу. Она ответила ему взаимностью. Арнольд был высоким парнем, стройным, начитанным, с чувством юмора. До самого его ухода в армию они были неразлучны. Как только его призвали, Наташа собрала вещички и переехала жить к его родителям. Он вернулся со службы и тут же повел ее в ЗАГС. Папа у Арнольда был большой начальник, так что расписали их в тот же день, когда они подали заявление. Жили бы они долго и счастливо, но тут на заводе, где работал Арнольд, произошел выброс ядовитого вещества. Во время ликвидации аварии Арнольд надышался всякой дрянью и так отравился, что стал постепенно угасать. Но он по-прежнему любил Наташу и желал ей счастья. Арнольд вызвал жену на откровенный разговор и сказал ей примерно так: «Я не хочу, чтобы ты зря потратила молодость на уход за мной. Заведи себе любовника, я буду этому только рад. Единственное мое условие: домой его не приводи». Наташа поплакала, попричитала и решила, что муж прав. С тех пор мужским вниманием она не обделена. Суть: Осипова Наталья работает завхозом в Девичьем домике. Фактически она там полновластная хозяйка, так как комендант общежития своими прямыми обязанностями не занимается. Нынешняя комендантша — бывшая профсоюзная активистка, член профкома завода. Ей скучно целыми днями сидеть в общежитии и заниматься текущими делами. Она все взвалила на Осипову, а сама неплохо устроилась. Утром она приходит на работу, пьет чай с Осиповой, узнает, как дела, подписывает бумаги и уходит на весь день в заводской профком. Вечером возвращается в общежитие, пьет чай с вахтершей и идет домой. Все хозяйственные и организационные вопросы лежат на Наташе. Ее слово в Девичьем домике — закон. Осипова знает о жильцах все что надо и не надо. Если ты наладишь с ней взаимодействие, то Девичий домик будет для тебя как раскрытая книга. Твой предшественник, Алексеев, с ней общий язык не нашел.

В понедельник Абрамов привез в бюро судебно-медицинских экспертиз дополнительные вопросы по исследованию зародыша. Эксперт бегло пробежал глазами по списку, кивнул в знак того, что ему понятны поставленные вопросы, и спросил:

— Зачем вам такое подробное исследование?

Абрамов, не раздумывая, зашел с козырей.

— Я, как коммунист, хочу разобраться в причинах массового появления зародышей в одном месте. По моим подсчетам, за год обнаруживают десять-двенадцать зародышей. Еще примерно столько же остаются ненайденными. Девичья роща — это не заколдованное место. Должно быть какое-то объяснение…

— Я понял вас, — перебил инспектора эксперт. — Как только результаты исследований будут готовы, мы тут же поставим вас в известность.

Днем ранее, в воскресенье, два подростка четырнадцати лет рыскали по свалке промышленных отходов, расположенной недалеко от Новой колонии. Ничего конкретного пареньки найти не хотели, но каникулы близились к концу, и они решили провести последние дни лета с пользой: вдруг повезет и они найдут что-то такое, что вызовет зависть у других пацанов? Через час поисков «удача» улыбнулась им.

— Смотри, что я нашел! — воскликнул паренек по фамилии Егоров. — Классная трубка, без шва.

Второй школьник, Федоров, осмотрел находку и остался доволен. Трубка была во всех отношениях замечательной! Она была изготовлена из нержавеющей стали, соединительного шва не имела. Внутренний диаметр трубки был чуть больше пяти миллиметров, длиной она была сантиметров двадцать. Вернувшись в свой двор, парни взялись за работу и за пару часов сделали поджигу — самодельный дульнозарядный пистолет с запальным отверстием сбоку. По поводу названия этой конструкции среди пацанов постоянно вспыхивали споры. Одни мальчишки утверждали, что она должна называться поджига, другие с пеной у рта доказывали, что настоящее название пистолета — это поджега. Спор о названии был бессмысленным, так как самодельный пистолет не имел социально-бытового предназначения, следовательно не мог иметь определенного официального наименования. О поджигах слагалось много легенд. Парень, переехавший жить в Новую колонию с Сахалина, клялся на зуб, что у него на родине изготавливали поджиги, способные пробить свинцовой пулей железнодорожный рельс. Пацаны верили ему, хотя пробить кусочком свинца рельс так же реалистично, как выстрелом из самодельного пистолета отправить на дно японскую рыболовецкую шхуну, промышлявшую браконьерством у берегов советского Дальнего Востока. Все поджиги, независимо от качества трубки, идущей на изготовление ствола, имели слабое место — распил, через который воспламенялся основной заряд. Примерно через три-четыре выстрела место распила разрывалось, делая дальнейшую стрельбу невозможной. Иногда ствол разлетался пополам на месте распила после первого выстрела, иногда выдерживал шесть-семь зарядов. Прицельно выстрелить из поджиги можно было на расстояние не более нескольких метров, хотя при хорошем заряде пуля улетала на большое расстояние. В целом поджига представляла бо́льшую опасность для самого стрелка, чем для окружающих.

В понедельник пацаны зарядили «пистолет» и пошли опробовать его в Девичью рощу. Стрелять взялся Федоров. В качестве мишени он выбрал пустую консервную банку, установленную на пенек. Чиркнув спичкой, Федоров подпалил запал. Он бы попал по банке, но тут раздался крик случайного прохожего: «Я вот сейчас вам дам, стервецы!» Рука у Федорова дрогнула, ствол задрался вверх, и в этот момент грянул выстрел. Пацаны бросили поджигу на месте стрельбы и помчались сломя голову в родной двор. Пуля из самодельного пистолета пролетела на удивление большое расстояние и врезалась в край оконной рамы на четвертом этаже Девичьего домика. От удара стекло лопнуло и частично осыпалось. Никто в результате стрельбы не пострадал, но одну створку окна надо было стеклить заново. Незадачливых стрелков вычислили в тот же день и доставили в опорный пункт охраны правопорядка, расположенный в двухэтажном доме в Новой колонии. Изготовивший поджигу Егоров сразу стал хныкать, просить прощения, клялся, что больше так не будет делать. Его товарищ Федоров не проронил ни слезинки. Бледный, с трясущимися руками, он стоял в углу комнаты, ожидая решения своей участи.

Разбором происшествия занимались участковый Ромашин, инспектор по делам несовершеннолетних (ИДН) Скворцова и Абрамов. Орудие преступления — самодельный пистолет — лежало на столе. Гражданин, спугнувший стрелков, не поленился найти его в роще и доставить в опорный пункт. Письменные объяснения от правонарушителей получила инспектор ИДН. Незначительные проступки, совершенные несовершеннолетними, относились к ее компетенции. В связке участковый — инспектор ИДН — инспектор уголовного розыска Абрамов был главным. Принимать окончательное решение — направлять информацию о происшествии в райисполком или ограничиться профилактическими мероприятиями — предстояло ему. Закончив с объяснениями, Скворцова вызвала Абрамова поговорить в другую комнату.

— Может, не будем материалы на комиссию по делам несовершеннолетних посылать? — спросила она. — У Федорова отец кроме ремня других методов воспитания не признает. Он его и так жестоко накажет, а если комиссия оштрафует его за неисполнение родительских обязанностей, то он на мальчишке места живого не оставит. Федоров и Егоров — хорошие мальчишки, не хулиганы.

— Какой у вас странный подход к профилактике подростковых правонарушений! — возмутился Абрамов. — Сегодня мы на стрельбу по окнам глаза закроем, а завтра что будет? Безнаказанность порождает преступность! Вы можете поручиться, что завтра они не сделают новый пистолет и не пойдут с ним грабить прохожих? Если школьная пионерская организация не смогла объяснить учащимся, что хорошо, а что плохо, если в районной комсомольской организации есть упущения в работе с подрастающим поколением, то исправить их недочеты должны мы! Я не могу допустить, чтобы у меня на участке поощрялось хулиганство с применением огнестрельного оружия.

Оставив правонарушителей под надзором дружинника, к Абрамову и Скворцовой вышел Ромашин. Услышав об огнестрельном оружии, он не смог сдержаться и возразил:

— Какое огнестрельное оружие? Вы о чем? Они же не обрез из ружья сделали, а обычную поджигу. Она стреляет-то через раз.

— Пока на участке я главный, — отрезал Абрамов, — все будет так, как я сказал! Подростков поставить на профилактический учет в детскую комнату милиции. Для принятия мер административного характера материалы о совершенном ими правонарушении направить в комиссию по делам несовершеннолетних Машиностроительного райисполкома. Подготовить информационное письмо в школу, где учатся подростки. Педагогический коллектив школы должен провести с учащимися разъяснительную работу и объяснить им, что никакое правонарушение, даже самое незначительное, не останется безнаказанным.

— Может, с райисполкомом немного подождем? — попросила инспектор ИДН.

— Товарищ Скворцова, — перешел на официальный тон Абрамов, — что бы мы сейчас все делали, если бы пуля из поджиги попала не в стекло, а влетела в комнату и выбила бы глаз кому-нибудь из жильцов?

— Жалко мне Федорова, — призналась Скворцова. — Его отец за копейку готов удавиться, а тут штраф рублей пятьдесят назначат.

— Если гражданин Федоров нанесет сыну телесные повреждения, то мы возбудим на него дело и привлечем к уголовной ответственности. Все, разговор закончен! Решение принято.

Федоров, узнав о направлении материалов в отношении него в комиссию по делам несовершеннолетних, упал в обморок. Дружинники привели его в чувство и отвели домой.

«Ерунда это, а не профилактика правонарушений, — подумал про себя Ромашин. — У пацанов неистребимая тяга к оружию. Они делали и будут делать поджиги, взрывать бомбочки и мастерить арбалеты с резинкой вместо тетивы. Единственный способ направить их энергию в нужное русло — это организовать в районе стрелковый клуб с тиром. Но кому это надо? Где деньги взять на тир, на пневматические винтовки, на оплату труда инструкторов по стрелковому делу?»

Абрамов истолковал задумчивость участкового по-своему.

— Или у нас на участке будет бардак и шквал правонарушений, или мы железной рукой наведем в нем порядок! — сказал он. — Кстати, кому они стекло выбили?

— Изместьевой, — ответил Ромашин.

При упоминании фамилии матери-одиночки Изместьевой по спине Абрамова пошел неприятный холодок. Причиной тому была не сама Изместьева, а ее сын Гоша. Изместьевой было тридцать лет. После окончания семи классов она переехала из деревни в город, поступила в ПТУ, но окончить его не смогла. Оказавшись на улице, Изместьева не растерялась и устроилась на завод «Химволокно» подсобной рабочей на кухню. Часть столовых на заводе работала круглосуточно. Изместьеву направили на посменную работу. Со временем она втянулась в график работы и уже не представляла, как можно работать только днем, без ночных или вечерних смен. Изместьева была нескладной, некрасивой женщиной. Для пропорционального телосложения ей явно не хватало длины ног. Она страдала базедовой болезнью. Глазницы ее были впалыми, а глаза, наоборот, выпученными. Базедова болезнь плохо поддается лечению. Пример тому — жена Ленина Надежда Константиновна Крупская. Какие только врачи не осматривали ее за границей и в Москве, какие только препараты не прописывали! Все было тщетно! Внешность у Крупской до последних дней оставалась такой же, как в молодости, когда болезнь только начиналась. Соратники по борьбе за глаза называли Крупскую «селедкой». Жена вождя мирового пролетариата посвятила свою жизнь партийной работе. Изместьева не была такой целеустремленной и погруженной в общественную деятельность женщиной. Прекрасно сознавая, что с ее внешностью она вряд ли выйдет замуж, Изместьева пристрастилась к пьянству. Рождение сына ничего не изменило. Каждый выходной она напивалась, порой до бесчувствия, но вела себя тихо и соседям неприятностей не доставляла.

Сыну Изместьевой было шесть лет. Он родился и вырос в женском общежитии. Абрамов встретил его в коридоре, когда совершал ознакомительный обход.

— Здравствуй, мальчик! — сказал инспектор и протянул малышу руку, чтобы поздороваться. — Тебя как зовут?

Ребенок ответно протянул руку. Абрамов посмотрел в его глаза и ужаснулся: в них не было и проблеска сознания. Мальчик не понимал, кто стоит перед ним и о чем спрашивает.

— Он не умеет разговаривать, — раздался женский голос сзади Абрамова.

Инспектор обернулся. Перед ним стояла незнакомая девушка в домашнем халате, застегнутом на все пуговицы.

— Мальчика зовут Гоша, — продолжила она. — Он иногда отзывается на свое имя, иногда — нет. Он умеет самостоятельно есть и ходить в туалет. Знает, где его комната и как выглядит мама. Гоша живет в своем мире, если, конечно, умственную пустоту можно назвать своим миром.

Абрамов еще раз посмотрел на ребенка и ощутил необъяснимое чувство тревоги, словно от малыша исходила смертельная опасность. Что-то в этом мальчике было ему знакомо, внешность ребенка кого-то напоминала, но кого, было не понять, так как все внимание привлекали к себе лишенные разума глаза Гоши.

«Неужели этот малолетний безумец — мой родственник?» — подумал Абрамов.

В мгновение ока сознание и подсознание Абрамова обработали информацию, но к определенному выводу не пришли. Сознание подсказывало инспектору, что на свете много похожих людей, но они не приходятся друг другу родственниками, как не являются родственниками однофамильцы. Подсознание же настаивало, что этот ребенок не просто похож на кого-то из родственников Ивана, а приходится тому человеку кровной родней, возможно сыном.

Своего родного отца Абрамов помнил плохо. Он погиб в пьяной драке, когда Ивану едва исполнилось пять лет. Мать Вани недолго горевала по первому мужу и вышла замуж второй раз. Фотографии отца Ивана она уничтожила, но сын и без фотографий знал, что его родной отец был высоким, ширококостным, физически очень сильным, голубоглазым. Комплекцией и внешностью Иван пошел в него. Второй муж матери Ивана дал пасынку свою фамилию и отчество и всю жизнь относился бы к нему как к родному сыну, но тут на свет появился Аркаша, кривой на один глаз. Аркашу родители жалели, баловали, прощали ему любые шалости и дерзости. Отец Аркадия был мужчиной среднего роста, смуглым, худощавым, кареглазым. Единоутробный брат Ивана внешностью и телосложением пошел в него.

«У моего отчима есть двоюродный брат, смуглый, кареглазый, — рассматривая ребенка, подумал Абрамов. — У него есть двое сыновей, считающихся моими троюродными братьями, но по крови не являющихся мне родственниками. Может, Гоша похож на кого-то из них? Я этих братьев давненько не видел. Надо будет заехать к матери, посмотреть семейные фотографии».

Через несколько дней Иван познакомился с матерью больного ребенка. Изместьева в тот день была трезвой, но по ее внешнему виду Абрамов понял, что она бытовая алкоголичка, тратящая все деньги на спиртное и посиделки с подругами. Сына она любила, покупала ему вещи и даже игрушки, к которым мальчик не прикасался, так как не представлял, для чего эти машинки и солдатики нужны. Изместьева знала, что ее ребенок навсегда останется умственно ограниченным, и смирилась с этим, но от себя сына не отпускала. На все предложения оформить его в интернат для психически больных детей отвечала отказом: «Если он таким родился, то пускай со мной живет! В интернате он долго не протянет».

Оценив внешность Изместьевой, Абрамов пришел к выводу, что Гоша не приходится ему родственником.

«Показалось! — решил он. — Мои братья со стороны отца давно женаты, но не это главное! Никто из них не стал бы вступать в интимные отношения с Изместьевой. Слишком уж у нее отталкивающая внешность».

После инцидента с разбитым окном встал вопрос: за чей счет производить замену стекла в выбитой раме? Завхоз общежития категорически отказалась посылать к Изместьевой плотника.

— Кому угодно я пойду навстречу, только не ей! — заявила Осипова. — Пусть эта алкашка вначале вести себя прилично научится, а потом ремонт за счет общежития требует. Я у нее стекла не выбивала и вставлять их не обязана.

Участковый потребовал у родителей подростков вставить стекло. Отец Егорова встал в позу и отказался оплачивать ремонт.

— Мой сын по окну не стрелял, — сказал он. — Кто выбил стекло, тот пусть за него и платит.

Отец Федорова, узнав об этом, также отказался платить всю сумму. Свою позицию он аргументировал так:

— Пистолет сделал Егоров, а не мой сын, так почему я один должен за все платить? Пускай половину суммы вносят его родители, а половину внесем мы.

Участковый пригрозил родителям судом, но они не испугались и выразили готовность на судебном заседании отстаивать свои права. Пока шли препирательства, одна рама в комнате Изместьевой оставалась без стекла.

В Машиностроительном РОВД Абрамов принял к производству все оперативные дела своего предшественника — Алексеева. Первое, на что он обратил внимание, был нестандартный подход Алексеева к расширению информационной базы. Тот разместил в фойе Девичьего домика объявление о том, что дважды в неделю будет принимать жильцов общежития по личным вопросам в опорном пункте милиции. Абрамов продублировал его объявление и был немало удивлен тем количеством девушек из Девичьего домика, которые поспешили донести на своих соседей и жильцов с других этажей. Чего только он не наслушался! В основном полученная информация оперативной ценности не представляла. Это были бытовые склоки, которыми должен заниматься участковый, а не инспектор ОУР. Абрамов выслушал всех посетителей, не поленился написать справки по каждому сообщению. Доносы на соседей его не интересовали. Мало ли к кому мужчины приходят чаще, а к кому реже, но с подарками? Материалы о пьяницах и скандалистках он передал для проверки Ромашину, себе оставил сообщения о кражах искусственной нити с завода и вызывающем поведении некой Алены Козловой.

— Она самая настоящая проститутка! — уверяли его не раз и не два. — Уезжает на всю ночь с мужиками, потом наряды меняет каждый день. Ее надо к ногтю прижать, иначе она все общежитие развратит.

На всякий случай Абрамов проконсультировался у Зубицкого, есть ли ответственность за занятия проституцией. Начальник следствия от души посмеялся над его наивностью и объяснил, что ни уголовной, ни административной ответственности за проституцию нет и быть не может, так как в Советском Союзе проституток нет. Проституция — это явление, присущее только капиталистическому строю.

— Не трать время зря, — посоветовал Зубицкий. — Если партия считает, что проституток в стране нет, значит, их действительно нет и быть не может.

У Алексеева на связи состояли два официально оформленных агента из Девичьего домика. Они приходили раз в месяц по отдельному графику, чтобы не пересекаться с общим потоком жалобщиков. Пообщавшись с агентами, Абрамов понял, что никакой информации они не собирают и агентами являются только на бумаге. Одним из агентов была мать-одиночка, зацикленная на воспитании ребенка. Другим — замкнутая, нелюдимая девушка, не знавшая даже имен соседей из других комнат.

«Все, что Алексееву сообщали добровольные стукачи, он оформлял как сообщения от агентов, — догадался Абрамов. — Зачем ему были нужны агенты-пустышки — непонятно».

Опорный пункт охраны общественного порядка состоял из двух помещений: комнаты и кухни. Комната была рабочим местом начальника опорного пункта, сварливой женщины лет пятидесяти. По вечерам у нее собирались дружинники, получали задание и уходили на патрулирование улиц. Кухня была переоборудована в кабинет, ключи от которого были только у участкового и инспектора уголовного розыска. После гибели Алексеева пришлось делать новый комплект ключей, так как старый пропал вместе с его служебным удостоверением и одеждой.

В четверг, не дожидаясь установленного срока, генерал огласил свое решение по материалам служебного расследования по факту гибели инспектора уголовного розыска Алексеева. Как и ожидалось, начальник Машиностроительного РОВД и его заместитель по политической части отделались легким испугом. За провалы в работе с личным составом им объявили устное замечание, что в милиции наказанием не считалось. Зато по линии уголовного розыска репрессии прошлись катком-асфальтоукладчиком! Успевшему перевестись на новое место службы начальнику уголовного розыска послали вдогонку строгий выговор. Заместителя Мустафина по оперативной работе поменяли местами с начальником уголовного розыска Кировского РОВД Агафоновым. Начальником ОУР Машиностроительного РОВД стал старший инспектор уголовного розыска Ярослав Филин, с которым у Абрамова сложились хорошие деловые отношения. Знакомство с личным составом Агафонов начал с разгромной речи, в которой обвинил своих предшественников в развале оперативной работы и наплевательском отношении к текущим делам. По требованию Агафонова все инспекторы уголовного розыска подготовили оперативные дела для проверки. Первым вызвался идти к новому начальнику Абрамов, заранее решивший, что взлетевшего по служебной лестнице Агафонова теперь стоит называть на «вы» и по имени-отчеству, а не Серегой, как в былые времена в Кировском РОВД. Доложив о состоянии дел на участке, Абрамов спросил:

— Я не пойму, зачем Алексееву понадобились два агента-пустышки?

— Для оперативного прикрытия настоящих источников информации. Ты обратил внимание, что он агентурным путем выявил дату и место переброски нитей с завода? На нитках заводчане неплохо зарабатывают. Все кружевные воротнички в городе, все ажурные салфетки и накидки на телевизоры сделаны из ворованных нитей. Алексеев нашел место, где катушки с нитками перебрасываются через забор, а дальше развивать тему не стал. Почему? Посмотри на эти события шире и отбрось всякие упоминания о бескорыстности Алексеева и его порядочности. Честный сотрудник милиции не будет на вверенном ему участке пьянствовать с девицами легкого поведения. Тем более не станет оформлять агентов-пустышек. Какой напрашивается вывод? Алексеев покровительствовал группе воров и по их просьбе устранил конкурентов. Новое место переброса нитей найти нетрудно, а вот найти новый надежный канал сбыта — уже труднее. Тщательно проверь бумаги, оставшиеся от Алексеева. Он не ожидал, что закончит свой жизненный путь так скоропостижно, следовательно, не мог спрятать компрометирующие его заметки.

Выйдя от начальника, Абрамов подумал: «Серега нисколько не изменился! Он по-прежнему никому не доверяет, везде ищет измену».

Абрамов по совету начальника проверил оставшиеся от Алексеева документы и довольно быстро нашел зашифрованные записи. Ныне покойный инспектор уголовного розыска делал их на последних листах в тетради по политической подготовке. В Кировском РОВД к политзанятиям относились как к неизбежному злу: надо два раза в неделю выслушивать разглагольствования замполита о политике партии на данном этапе — значит, надо! Конспекты лекций инспекторы вели небрежно, частенько сопровождали их рисунками на отвлеченные темы. В Машиностроительном РОВД политподготовка была организована на высшем уровне. На каждом занятии требовалось законспектировать не менее одного листа. Рисунки не допускались. Если в Кировском РОВД была одна тетрадь по политзанятиям на все время службы, то в Машиностроительном отделе замполит требовал каждый новый учебный год заводить новую тетрадь. Шифрованные записи Алексеев делал в конце тетради по политподготовке за 1977/78 учебный год. Тетрадь он мог безбоязненно хранить в ящике письменного стола. Никому бы в голову не пришло проверять содержимое тетрадки с мудрыми изречениями классиков марксизма-ленинизма. Внимание Абрамова привлекли записи, касающиеся человека, обозначенного как А.Ж. Судя по датам, Алексеев встречался с ним не реже двух раз в месяц. Сверив даты с календарем, Абрамов с удивлением обнаружил, что они не совпадают с датами работы Алексеева в опорном пункте.

«Где он мог встречаться с этим А.Ж.? — размышлял Абрамов. — Летом можно уединенно переговорить на улице в другом районе города или в парке, а где встречаться зимой, если предстоит долгий серьезный разговор? Судя по всему, Алексеев дорожил А.Ж., если предпринял все меры чтобы их общение осталось незамеченным. Итак, кто может быть А.Ж.? Анастасия Журавлева, например».

Чтобы проверить свои догадки, Абрамов изучил список жильцов Девичьего домика. Инициалы А. Ж. подходили только Журавлевой.

«Ну что же, пора мне с ней познакомиться поближе», — решил инспектор.

Третьего сентября, во вторник, примерно в полдень, Абрамов поехал на завод «Химволокно». Журавлева в этот день работала в первую смену. Завод был удобным местом встречи. В цехе в разгар рабочего дня можно было, не привлекая внимания, подойти к оператору крутильной машины и вызвать ее для беседы хоть в опорный пункт, хоть в райотдел. Абрамов шел на завод в третий раз. В первое посещение его не пропустили. Милицейское удостоверение не произвело на старичков из ведомственной охраны никакого впечатления. Они вызвали на КПП начальника смены. Тот разъяснил Абрамову особенности пропускного режима на заводе.

— Если бы вы, товарищ инспектор, приехали в составе следственно-оперативной группы расследовать преступление, совершенное на территории завода, то мы бы без вопросов пропустили вас. Если же вы приходите один по служебным или по личным делам, то у вас должен быть оформлен пропуск. Для его получения надо пройти курсы по охране труда и промышленной безопасности. Без пропуска мы вас на завод не пустим.

Абрамов не стал спорить и пошел в отдел кадров. Оттуда его направили к инженеру по охране труда и технике безопасности. К удивлению инспектора, инженер не сразу выписала ему справку о сдаче зачетов по правилам поведения на заводе, а прочла небольшую лекцию по технике безопасности.

— Не подходите к работающим станкам, имеющим вращающиеся части, — сказала она. — Не отвлекайте операторов от работы, это может привести к обрыву нитей и остановке оборудования. Если увидите задымление, немедленно покиньте помещение и вызовите пожарную охрану.

Получив пропуск в отделе кадров, Абрамов вернулся на КПП. Начальник смены внес его в список посетителей, имеющих право беспрепятственного допуска на территорию завода.

— Постоянно носить с собой пропуск не надо, — сказал он. — Предъявите служебное удостоверение, охранники сверятся со списком и пропустят вас.

На заводе Абрамов нашел место, где перебрасывали нить. По периметру завод «Химволокно» был огорожен глухим забором из бетонных плит. Высота забора была два метра. По верху его шла колючая проволока в несколько рядов. Место переброса было расположено метрах в тридцати от заводских цехов, на неосвещенном участке местности. Чтобы украсть катушки с нитью, вначале надо было сделать запас излишков сэкономленных материалов или списать часть пригодных для работы нитей в брак. В ночь переброса сообщник работника завода выходил на условленное место. Аппаратчики сами нити не перебрасывали, так как надолго в рабочее время не могли отлучиться от станков. Перебросом занимались уборщицы производственных помещений, подсобные кухонные рабочие или грузчики и водители электрокаров. Катушки с нитью помещали в небольшой холщовый мешок с горловиной, затягивающейся шнурком, раскручивали его и метали через забор. Если бросок был слабым, то мешок цеплялся за колючую проволоку и переброска в этот день заканчивалась. Если бросок удавался, то сообщник расхитителей за забором вынимал катушки, вкладывал в мешок небольшой камень и бросал его назад. За ночь таким способом можно было перебросить до ста катушек. Бросали бы больше, да боялись попасться на глаза внутреннему патрулю, время от времени проверяющему периметр забора завода.

Третьего сентября Абрамов прошел на «Химволокно» без проблем. В цехе кручения кордовой нити он уже был, так что долго место работы Журавлевой искать не пришлось. Анастасия стояла в проходе между станками, в которых множество тонких нитей соединялись в одну и на выходе наматывались на катушку. Кордовую нить через забор не перебрасывали: катушка с ней была тяжелой для метания через высокую преграду. Кордовую нить с завода воровали другим способом.

Журавлева не заметила появившегося в цехе Абрамова. Он остановился у первого станка, полюбовался на то, как ловко Журавлева справляется с потоком нитей, идущим в станок.

«Не зря говорят, что человек труда прекрасен в процессе созидания! — подумал он. — Как ей идет этот рабочий халат! Как красиво смотрится косынка на голове! Не девушка, а просто прелесть! Был бы я моложе, обязательно приударил бы за ней».

Тут же какой-то бес шепнул ему в ухо: «Сейчас-то что мешает?»

После выпавших на долю Абрамова испытаний его мировоззрение поменялось, хотя он отказывался признаваться в этом самому себе. Рассматривая стройную фигурку Журавлевой, он невольно сравнил ее с Абызовой и пришел к выводу, что Анастасия и привлекательней, и свежее его любовницы.

«Если загадочная А.Ж. — это Журавлева, то мне повезло! — подумал он. — Я восстановлю с ней оперативную связь и получу надежный источник ценной информации. Не за красивые же глаза Алексеев встречался с ней так часто».

Абрамов подошел к девушке, приветливо улыбнулся и поздоровался. Она едва заметно кивнула в ответ, словно поприветствовала незнакомого человека, неизвестно зачем явившегося в цех.

— Нам надо поговорить, обсудить кое-что, — сказал инспектор. — На следующей неделе ты во вторую смену работаешь? Встретимся в опорном пункте в десять утра во вторник.

— Приду, — ответила Журавлева и ушла в другой конец цеха проверять станки.

«Если она не спросила, зачем я вызвал ее в опорный пункт, значит, я не ошибся с выводами. А.Ж. — это она», — подумал Абрамов и пошел к выходу.

На обратном пути он вышел из трамвая на остановке «Новая колония» и через березовую рощу пошел к Девичьему домику, от которого до опорного пункта было рукой подать. Подойдя к общежитию, он увидел, что около Девичьего домика полукругом столпился народ — явный признак того, что в центре круга лежит что-то, привлекающее внимание.

«Опять, что ли, зародыша нашли»? — с раздражением подумал Абрамов.

Он подошел к женщинам. Они тут же расступились, давая инспектору возможность войти в центр полукруга. Абрамов ошибся. У стены лежал не зародыш, а труп ребенка.

Прибыв первым на место убийства или несчастного случая со смертельным исходом, сотрудник милиции должен убедиться, кто перед ним: труп или еще живой человек, которому нужна медицинская помощь. Абрамов знал правила, но пересилить себя, нагнуться к ребенку и потрогать его кожные покровы, проверить дыхание или биение сердца не мог. Он застыл около тела ребенка и тупо смотрел, как из-под головы мальчика медленно расползается кровавое пятно. Из оцепенения его вывел голос участкового Ромашина.

— Иван, ты здесь! Наконец-то! Я один тут не справлюсь.

Абрамов настолько обрадовался появлению коллеги, что готов был расцеловать его.

— Что тут случилось? — стараясь оставаться невозмутимым, спросил он.

— Из окна выпал. Гражданочки! — обратился Ромашин к женщинам, окружившим ребенка. — Здесь не цирк. Возвращайтесь в общежитие. На вахте запишите свои фамилии и номера комнат. Если кто-то не оставит своих данных, то пеняйте на себя. Я вас всех запомнил и без списка найду.

Женщины неохотно разошлись, обсуждая происшествие. Абрамов отошел на несколько шагов от общежития, посмотрел вверх. Прямо над ним на четвертом этаже зияло окно без одной застекленной рамы.

«Мать его! — подумал Абрамов. — Так это же Гоша, сын Изместьевой».

Иван посмотрел на ребенка и убедился, что это тот самый мальчик, которому он протягивал не так давно руку. Рядом с местом происшествия остановился УАЗ уголовного розыска Машиностроительного РОВД. Из него выпрыгнули Агафонов и инспектор Прохоров.

— Так, что здесь? — задал риторический вопрос Агафонов.

Не дожидаясь ответа, он подошел к Абрамову, посмотрел наверх.

— Из окна выпал, что ли?

Ему никто не ответил, так как причина трагедии была очевидна.

— Ромашин, остаешься ждать судебного медика и прокурора, — распорядился Агафонов. — Прохоров! Займись опросом свидетелей. Иван, пошли со мной!

Агафонов и Абрамов поднялись на второй этаж, подошли к комнате Изместьевой. Входная дверь была не заперта. Без стука сотрудники милиции вошли внутрь.

Комната, в которой жила Изместьева, когда-то была частью фойе. При реконструкции общежития фойе разделили на две части. Левую сторону с трехстворчатым окном переделали в четырехместную комнату. Изместьевой досталась вторая половина бывшего фойе с двустворчатым окном. Ее комната была длиной и узкой. Справа от входа в стену был вмонтирован одежный шкаф, напротив него — умывальник с раковиной. Кровать хозяйки стояла у окна слева, со стороны неповрежденной рамы. Детская кроватка была между умывальником и кроватью матери. Рядом с ней стояли коробка с игрушками и ночной горшок. Справа был обеденный стол, на котором виднелись остатки пиршества: полная окурков пепельница, пустая бутылка из-под водки, три стопки, сковородка на подставке, два кусочка хлеба, обглоданная до костей селедка. Еще одна пустая бутылка стояла под столом. Между ним и окном был детский стульчик, придвинутый вплотную к стене. Хозяйка комнаты Изместьева спала в халате на кровати поверх покрывала. Она была мертвецки пьяна, похрапывала, на вторжение в жилище посторонних людей не отреагировала. Волосы Изместьевой были накручены на резиновые бигуди. Абрамов хотел разбудить женщину, но начальник остановил его: «Успеем!»

Агафонов подошел к окну. Наружная рама была без стекла. Плотник общежития аккуратно вынул из нее осколки разбитого пулей стекла, штапики[2] поставил на место. Внутренняя створка окна была распахнута настежь внутрь комнаты. Агафонов внимательно осмотрел наружную раму. Посреди нее в штапике торчал гвоздик, за который зацепился крохотный кусочек материи.

— У пацана одежда не порвана? — спросил он Абрамова.

— Не знаю. Не смотрел, — растерянно ответил Иван.

— Ты, Ваня, когда научишься не пропускать чужую боль через сердце? Когда я приехал, ты был бледным как смерть. Если ты до сих пор с содроганием смотришь на трупы, то или смени работу, или почаще езди в морг на вскрытие. У сотрудника уголовного розыска должно быть каменное сердце, нечувствительное к чужой боли, иначе он сойдет с ума или начнет делать непоправимые ошибки. Около шкафа стоит столик, над ним — зеркало. Посмотри, у этой «красавицы» на полочке нет пинцета, которым выщипывают брови?

Абрамов посмотрел на Изместьеву. Брови у нее были аккуратно подправлены со всех сторон.

«Серега — профессионал! — с восхищением подумал Абрамов. — Он только раз взглянул на Изместьеву и уже отметил, что у нее брови выщипанные, как у модницы шестидесятых годов».

Иван посмотрел на полочку с косметическими принадлежностями. Между помадой и коробочкой с тушью лежал никелированный медицинский пинцет.

«Какая бы Изместьева страшненькая ни была, а косметикой пользовалась, — отметил Абрамов. — Неужели она не понимала, что никакая тушь ее симпатичнее не сделает?»

Агафонов достал из внутреннего кармана пиджака блокнот, раскрыл посредине. Пинцетом захватил кусочек материи, снял с гвоздика и поместил в блокнот. Потом он самым тщательным образом осмотрел всю наружную раму и нашел небольшую нитку, зацепившуюся за треснутый штапик. Нитка также была помещена в блокнот.

Дверь в комнату открылась, и вошла завхоз Девичьего домика Осипова.

— Что здесь происходит? — разгневанно спросила она. — Почему вы шаритесь по комнате, когда хозяйка спит?

— Это завхоз Осипова, — пояснил Абрамов.

Агафонов, не поворачиваясь к женщине, спросил:

— Кто стекло из рамы убирал?

— Чего? — с вызовом спросила Осипова.

Агафонов повернулся, слегка прищурившись, посмотрел в глаза завхозу.

— Я что-то непонятное спросил? — сказал он. — Кто штапики из рамы вытаскивал?

У Осиповой словно выдернули внутренний каркас из тела. Она как-то безвольно обмякла, побледнела от испуга. Завхоз по взгляду незнакомого мужчины поняла, что это жесткий человек, который не привык к тому, чтобы ему перечили.

— Плотник рамой занимался, — присмиревшим голосом ответила она.

— Плотник? — переспросил Агафонов. — Ах, это был плотник! А ты — завхоз? Ты зачем сюда пришла? Меня контролировать? Бегом за плотником! Чтобы через три минуты он был здесь!

Осипова бросилась за дверь с такой проворностью, словно убегала от внезапно материализовавшегося в комнате разъяренного тигра.

По улице пронесся порыв ветра. Из самодельной пепельницы на столе сигаретный пепел взмыл в воздух и осел на столешнице.

— Вот этого-то я и опасался! — сказал Агафонов. — Ветром могло улики сдуть, а так они у меня в сохранности остались.

В комнату вошел перепуганный плотник, немолодой мужчина в чистой одежде. Плотник собирался домой. Осипова успела поймать его буквально на выходе из общежития.

— Что с окном было? — по-дружески спросил мужчину Агафонов.

— Пацаны стреляли из поджиги и попали в верхний угол рамы. Я снял штапики, выбросил осколки стекла и пошел к Осиповой за ключами от склада, где хранится плотницкое имущество: стекла оконные, шпингалеты, замки, дощечки всякие. Осипова мне ключи не дала.

— Почему? — спросил Агафонов завхоза, стоявшую в дверях.

— Изместьева накануне вела себя отвратительнейшим образом, — объяснила Осипова. — Она пьяная мне так нахамила, что я решила ее проучить и оставить без стекла на некоторое время. Потом начался спор между родителями мальчишек, разбивших стекло, и я решила подождать, чем дело закончится.

— Что со штапиками? — спросил Агафонов плотника.

— Я их на времянку насадил. Я-то думал, что спущусь за стеклом и тут же вставлю его. Смысла их прибивать до конца не было.

— Штапик слева треснул. Его не надо было заменить?

— Штапик немного повредился, когда я его ножичком поддел, но в целом-то он еще пригоден, чтобы стекло держать. Со штапиками вот какая история. Никогда не знаешь, лопнет он или нет. Бывает, берешь совершенно целый штапик, и только гвоздик стал вбивать, как он тут же пополам трещиной идет. Если штапик только немного треснул, то его проще на старое место поставить, чем новый прибивать.

— Подойдите сюда! — приказал Агафонов. — Не прикасаясь к окну, подробно расскажите последовательность своих действий.

— Я что-то не так сделал? — расстроился плотник.

— Здесь вопросы задаю я! — не стал пускаться в разъяснения Агафонов. — Начали! Вы вошли в комнату, что дальше?

Плотник решил, что от него требуется наглядно воспроизвести события в комнате Изместьевой.

— Я вошел, говорю хозяйке: «Привет!» С пацаном здороваться не стал, он все равно ничего не понимает. Я подошел к окну, открыл нижний шпингалет внутренней рамы. Потом встал на детский стульчик, с него перебрался на подоконник. Открыл верхний шпингалет. Осмотрел раму. Повреждений на ней не было. Шпингалеты на наружной раме я открывать не стал. Ножом вытащил штапики из рамы, вынул осколки разбитого стекла и выбросил их на улицу. Здесь стекло складывать было негде, да и опасно. Ребеночек у Изместьевой ничего не соображал, мог взять осколок из любопытства и порезаться. Потом я легонько насадил штапики назад и пошел за стеклом.

— Внутренняя рама осталась открытой?

— Конечно. Я же думал скоро вернуться. Зачем ее взад-вперед открывать-закрывать?

— Спуститесь вниз. На вахте найдете нашего сотрудника, дайте ему письменные объяснения… Товарищ Осипова! Я понимаю ваше служебное рвение, но сейчас покиньте помещение. Далеко уходить не надо. Постойте у окна в коридоре.

Когда плотник и завхоз вышли, начальник криминальной милиции сказал:

— Посмотри на шпингалет. Его закрашивали несколько раз. Теперь проверим!

Он закрыл внутреннюю раму на шпингалет, с некоторым трудом поднял его вверх.

— Ты все понял? — спросил Агафонов.

— Нет! — честно признался Иван.

— Потом объясню. Сейчас давай займемся спящей красавицей. Эй, подруга, вставай! На работу пора!

Изместьева пошевелилась, открыла глаза.

— Вы кто? — хриплым голосом спросила она.

— Мы — из милиции, — ответил Агафонов.

— Зачем приехали? Обворовали, что ли, кого?

— Странное представление о советской милиции! По-вашему, мы приезжаем только для того, чтобы кого-нибудь обворовать? Мы здесь по другому делу. Потрудитесь встать и ответить на мои вопросы.

Изместьева села на кровати, проверила, остались ли бигуди на голове.

— Где свидетельство о рождении ребенка? — спросил Агафонов.

— Вы что, документы проверять собрались? У вас разрешение есть?

— Хочешь, я тебя прямо сейчас в вытрезвитель отправлю? — спросил Агафонов.

— В шкафу коробка стоит, в ней все наши документы, — голосом, полным безразличия, ответила женщина.

Она еще не пришла в себя, не протрезвела как следует. Ей было неинтересно, что в ее комнате делают сотрудники милиции. Единственным ее желанием было вернуться в горизонтальное положение и закрыть глаза.

Абрамов открыл шкаф, нашел паспорт Изместьевой и свидетельство о рождении сына Гоши.

— Зачем вам наши документы? — спросила хозяйка. — Где Гоша? По коридору гуляет?

— Нет. Он на улице.

— Как вы посмели его одного на улицу выпустить? — возмутилась Изместьева. — Я его никогда одного гулять не выпускаю! Он больной ребенок, не понимает, что делает.

Агафонов молча указал на окно. Изместьева соскочила с кровати, посмотрела вниз и завопила так, что у Ивана волосы на голове от ужаса зашевелились. Чтобы отвлечься от криков обезумевшей мамаши, он открыл свидетельство о рождении и воскликнул: «Твою мать!» Агафонов обернулся, но спрашивать, что же такого Абрамов увидел в документах Гоши, не стал. Абрамов же еще раз прочитал данные ребенка и решил: «Я убью эту сволочь! Как только увижу, так голову ему сверну».

В свидетельстве о рождении сына Изместьевой в графе «отец» стоял прочерк. Отчество у мальчика было Аркадьевич. Мальчик Гоша приходился Ивану Абрамову племянником, был сыном его брата. В том, что Аркадий и Гоша являются кровными родственниками, не было никакого сомнения.

«Меня с толку сбивали их глаза, — догадался Иван. — Когда говоришь с Аркашей, то никогда не знаешь, смотрит он на тебя или куда-то в сторону. Его кривой глаз всегда направлен к переносице. Этот глаз у него видит так же хорошо, как здоровый, но живет какой-то своей жизнью. Аркадий, как хамелеон, смотрит в разные стороны, и это кого угодно собьет с толку. У мальчика же глаза смотрели в одну сторону, но они были пустыми, без проблеска мысли. Кривой глаз Аркадия и бессмысленный взгляд его сына отвлекали все внимание на себя, не давали сосредоточиться на особенностях внешности. Сейчас я вижу, что мальчик — вылитый Аркаша в детстве. Как его угораздило связаться с Изместьевой? Прибью сволочь! Сегодня же до него доберусь».

В комнату вошел Ромашин. Не обращая внимания на бьющуюся в истерике Изместьеву, сказал:

— Следователь прокуратуры приехал. Оформляем происшествие как несчастный случай?

Агафонов задумался на секунду и подтвердил:

— Это несчастный случай. Степень виновности матери в нашу компетенцию не входит. Это дело прокуратуры.

Единственным свидетелем падения ребенка из окна был семиклассник Федоров. В этот день он после уроков пошел погулять по березовой роще, дождаться, когда отец уйдет на работу во вторую смену. Совершенно случайно он стал свидетелем происходивших в комнате Изместьевой событий, но решил никому об этом не рассказывать.

На другой день Агафонов провел оперативное совещание по расследованию обстоятельств несчастного случая, приведшего к смерти гражданина Изместьева Г. А. На совещании присутствовали Абрамов, новый начальник уголовного розыска Филин, инспектор ОУР Прохоров и участковый инспектор Ромашин, приглашенный как специалист по женскому общежитию завода «Химволокно».

— Давайте обобщим полученные сведения и подведем итог проделанной нами работы, — предложил Агафонов. — Начнем с установления точного времени происшествия. Женщина, проживающая на первом этаже общежития, сообщила, что услышала звук падения чего-то тяжелого под своим окном, посмотрела на улицу, но ничего не увидела. Через несколько минут после падения неизвестного предмета она открыла раму, выглянула в окно и около стены увидела труп ребенка. Некоторое время она пребывала в шоке, потом побежала оповещать соседей. В дежурную часть городского УВД на телефон «02» позвонила вахтерша. В журнале сообщений о происшествиях зафиксировано время поступления звонка: четырнадцать часов двадцать семь минут. В нашу дежурную часть звонок из городского УВД поступил через пять минут. Дежурный по РОВД перезвонил в опорный пункт и направил к общежитию Ромашина. Пока все так? Женщина, обнаружившая тело ребенка, точное время его падения назвать не смогла, но пояснила, что события происходили в первую смену.

— Девичий домик живет по заводскому графику, — пояснил коллегам участковый. — Сутки для его жильцов разбиты на смены. Первая смена — с восьми часов до шестнадцати часов. Вторая — с шестнадцати до двадцати четырех часов. Третья — с полуночи и до восьми утра. Для общежития первая смена заканчивается, когда женщины приезжают с завода домой, то есть около пяти часов вечера.

— Давайте реконструируем события, насколько это возможно, — продолжил совещание Агафонов. — Женщина увидела ребенка под окном, побежала с криками по этажу. Потом она и соседи выбежали на улицу, осмотрели тело, вернулись в фойе и велели вахтерше позвонить в милицию. Минут пятнадцать у них ушло на бестолковую беготню. Сопоставив сведения, будем считать, что ребенок выпал из окна примерно в четырнадцать часов десять минут. Судебно-медицинский эксперт точное время наступления смерти Изместьева назвать не может, но считает, что оно укладывается в установленные нами временны́е рамки. Теперь проанализируем показания участников распития спиртных напитков в комнате у Изместьевой. Хозяйка показала, что она в этот день отдыхала и должна была выйти на работу в первую смену только на следующее утро. Она пригласила в гости соседок по этажу. Распивать спиртное они стали около одиннадцати часов утра. К часу дня опьянели и разошлись по комнатам. Первой ушла соседка из четыреста седьмой комнаты: ей нужно было заступать на смену этой ночью. Вторая женщина работала с Изместьевой по одному графику. Хозяйка уверяет, что распитие спиртного прошло тихо и мирно. Во сколько точно она легла спать, не знает. Где был в это время ребенок и чем занимался, она не помнит. Ее соседки также не смогли вспомнить, чем занимался в этот день мальчик.

Агафонов посмотрел на участкового, тот выступил с пояснением:

— Сын Изместьевой страдал умственной отсталостью средней степени — олигофренией. Разговаривать он не умел, но мог самостоятельно принимать пищу и ходить в туалет. Иногда он часами бродил по общежитию, и никто на него не обращал внимания. Общаться с ребенком было невозможно, так как он не понимал, что ему говорят и чего от него хотят. В комнате Изместьевой был врезан английский замок, который автоматически закрывается, если захлопнуть дверь. Когда мать уходила на работу, она закрывала сына. Если ребенок хотел выйти в туалет, он открывал дверь и самостоятельно шел отправлять естественные надобности. После туалета он мог пойти куда угодно, но с вахты его на улицу не выпустили бы. Гоша Изместьев начал самостоятельно ходить по общежитию в четыре года и успел так примелькаться жильцам, что они перестали его замечать.

— Пока он «гулял», комната Изместьевой была открытой? — спросил Филин.

— Если мальчик захлопывал дверь, то комната была закрытой, а если забывал, то ее закрывал кто-нибудь из жильцов, или она стояла открытой, пока мать не возвращалась с работы. Брать-то у Изместьевой было особо нечего. Когда по общежитию прокатилась волна краж, у нее не пропало ни одной вещи. Иногда мальчик надевал на шею ключ от комнаты, и если он стоял под дверью, то тот, кто шел мимо, впускал его внутрь. Если он бродил по этажам, то домой его никто не загонял. Поймите, девушки в общежитии не злые и не бессердечные. Они бы не оставили ребенка без внимания, но мальчик, который не понимает, где находится и что вокруг него происходит, заботы не требует. Как-то на этаже появилась бродячая кошка. Девушки гладили ее, тискали, нянчили как ребенка, поставили на кухне блюдце с молоком. Сын Изместьевой на кошку не реагировал никак. Она для него словно не существовала. Его мать рассказывала мне, что на улице сын не подходил к другим детям, не интересовался автомобилями или животными. Он даже на качелях не качался, боялся к ним подойти.

— Перейдем к сути дела! — решил Агафонов. — Начнем с действия. Нет сомнений, что ребенок выпал с четвертого этажа из комнаты, где проживал. В этой комнате подоконник находится на стандартной высоте, то есть на таком же уровне, как у меня в кабинете. Мог ли мальчик самостоятельно залезть на него? Без подставки — нет. Ребенок Изместьевой плохо питался, у него были неразвитые мышцы. Рост у него меньше, чем у его сверстников, так что фронтально он взобраться на подоконник не мог. Попасть на окно он мог, перебравшись через кровать матери или с помощью детского стульчика. Стульчик на момент осмотра комнаты стоял у стены, то есть им как ступенькой ребенок не воспользовался. Предположим, что мать была настолько пьяной, что не почувствовала, как сын забрался на кровать и перелез с нее на окно. Может быть такой вариант? Может. Вопрос: зачем? Его не интересовала жизнь на улице. Он не понимал, что там происходит. Его не интересовали ни деревья, ни птицы, ни люди за окном. Зачем ему, преодолевая препятствия, лезть на подоконник? Идем дальше. Шпингалет в оконной раме снизу открывается с трудом. Ребенок бы его не открыл, даже если бы разобрался, как это сделать. У него бы сил не хватило. Верхний шпингалет был открыт. Напрашивается вывод, что нижний шпингалет открыл взрослый человек, и он же посадил ребенка на подоконник. Мальчик сидел спиной к улице. Когда он опрокинулся назад и полетел вниз, то зацепился штанами за гвоздик в штапике. На его штанах сзади есть разрыв материи, а на гвоздике в раме остался клочок точно такой же ткани. Сопоставим все вместе и что получим? Убийство! Хладнокровное, жестокое убийство, которое совершил кто-то из жильцов общежития. Этот кто-то зацепился рукавом за треснутый штапик и оставил на нем нитку, когда столкнул ребенка вниз. Нитку мы с товарищем Абрамовым изъяли, и она на данный момент является единственным материальным доказательством совершенного преступления. У кого-нибудь есть другие версии происшествия?

Других версий не было.

— Решение убить ребенка было принято спонтанно, — продолжил Агафонов. — К нему привела цепь случайностей, к которым убийца не имеет отношения. Вначале пацаны выбили стекло в комнате Изместьевой, потом завхоз общежития отказалась дать стекло для ремонта рамы. Если бы наружная рама была целой и закрытой, то мальчик бы сейчас остался жив.

— Не могла ли сама Изместьева избавиться от сына? — спросил Прохоров. — Она, немного успокоившись после истерики, стала выглядеть умиротворенно, словно с ее плеч упала тяжкая ноша.

— Есть такой момент! — согласился Ромашин. — Я тоже заметил, как она успокоилась, но дело тут не в ней, а в ее сыне. Представьте, что вы обречены жить с олигофреном, которого с великим трудом научили держать ложку в руках и самостоятельно ходить в туалет. Изместьева понимала, что ее сын никогда не выздоровеет, так как он в физическом смысле не был болен. Болезнь — это нарушение нормальной работы организма, а у ее сына нарушать было нечего: у него с рождения нейроны головного мозга или не окислялись так, как надо, или у него в голове вообще этих нейронов не было. Изместьева добровольно обрекла себя на жизнь с олигофреном и не желала с ним расстаться. Но она же человек! Ее наверняка мучили вопросы: «Что будет дальше? Сколько она выдержит? Что будет с ребенком, когда она умрет?» Эти вопросы давили на нее каждый день и каждую минуту. Она нашла от них избавление в спиртном, но водка — это временная анестезия. Вопросы появляются снова и снова, и вдруг все разрешилось! Замкнутый круг разорвался. Проблемы больше нет.

— Стоп! — сказал Агафонов. — В рассуждениях товарища Ромашина есть рациональное зерно. Если отбросить эмоциональную составляющую его выступления, то возникает вопрос: зачем Изместьевой убивать своего ребенка, когда она в любой момент могла оформить его в интернат для безнадежно психически больных детей?

— Если исходить из картины, нарисованной Ромашиным, то у нее мог быть нервный срыв, — сказал Прохоров. — Усталость копилась, копилась, и она его вытолкнула в окно.

— Не получится! — возразил Агафонов. — Аффект — это эмоциональный срыв, во время которого человек не контролирует свои действия. Если бы ребенок сидел на окне, то мать в порыве безумия могла бы его столкнуть, но мы уже установили, что самостоятельно мальчик не мог открыть шпингалет и сесть на подоконник. Состояние аффекта отпадает. Человек, который открыл окно, действовал осознанно и целенаправленно. Я думаю, что Изместьева к убийству сына отношения не имеет. Кто может иметь? У кого был мотив избавиться от ребенка? Любые личные неприязненные отношения между ребенком и взрослым человеком отпадают, так как у нас отсутствует субъект неприязненных отношений. Могли его матери отомстить? Тоже нет. Убийца избавил ее от каждодневных мучений… Стоп, стоп! Ромашин! Изместьева потеряла бы право на отдельную комнату, если бы сдала сына в интернат?

— Тут вот какое дело: отдельных комнат в общежитии нет. Все до единой комнаты считаются помещениями, рассчитанными для проживания работников на койко-месте. Профком завода может предоставить матери-одиночке отдельную комнату, а может и не предоставлять. В любой момент к матери-одиночке, имеющей отдельную комнату, могут подселить нового жильца, а могут оставить ее проживать вдвоем с ребенком. Приказ директора завода о предоставлении койко-места в общежитии дает право жильцу в любое время входить и выходить из общежития, спать на отдельной кровати, пользоваться прикроватной тумбочкой и стенным шкафом, готовить пищу на общей кухне, пользоваться общим туалетом и душем. Больше приказ о заселении никаких прав не дает! Койко-место — это не ордерное общежитие, которое по факту принадлежит тебе. Койко-место — это в прямом смысле слова койка, а не жилплощадь. Пока в Девичьем домике поддерживается статус-кво, то есть часть комнат предоставлена матерям-одиночкам. Если завтра руководство завода решит уплотнить жильцов, то к каждой матери-одиночке могут подселить одну или двух девушек. Если бы Изместьева отдала сына в интернат, то она сохранила бы за собой комнату на неопределенное время. Она бы не стала выписывать сына из общежития и любому жильцу могла бы заявить, что не сегодня так завтра он вернется домой. Сейчас Изместьеву из отдельного помещения выселят на койко-место в другой комнате.

— Не ведет ли нас расследование в далекое прошлое? — спросил Филин. — Кто отец ребенка?

У Абрамова похолодело в груди. Брата он еще не видел и поговорить с ним не успел.

— Изместьева сама толком не знает, от кого зачала, — ответил Ромашин. — Алиментов она на воспитание сына не получала.

— По-моему, отец ребенка — это тупиковый путь, но для очистки совести его можно проверить, — решил Агафонов. — Давайте не забывать, что преступник знал психическое состояние ребенка в момент убийства. Он достоверно знал, что мальчик не умеет говорить и практически не различает посторонних людей. Если бы ребенок остался жив после падения, то он бы не смог сказать, кто его сбросил.

— Надо расширить зону поиска свидетелей, — предложил Филин. — Кто-нибудь из подростков мог гулять после школы по роще и видеть, как ребенок выпал из окна.

— Подведем итог совещания и наметим план работы, — сказал Агафонов. — Мы изъяли одежду, в которой Изместьева и ее соседки находились вчера в момент распития спиртных напитков. Одежду и изъятую из оконной рамы нитку мы направим для производства сравнительной экспертизы. На данном этапе толку от нее не будет, но мы лишний раз убедимся, что ни Изместьева, ни ее подруги отношения к убийству не имеют. Наши криминалисты исследуют изъятые в комнате Изместьевой следы пальцев рук, но я уверен, что ничего нового они нам не дадут. Теперь о работе. Оперативное сопровождение раскрытия преступления возьмет на себя Абрамов, так как убийство совершено на его участке. Ромашин, я надеюсь, ты окажешь Ивану всю необходимую помощь? За собой я оставляю общий контроль над расследованием, за Филиным — непосредственное руководство. Прохоров, ты занимайся своими делами. Коллеги! Прошу учесть, что уголовное дело по факту насильственной смерти ребенка не будет возбуждено до тех пор, пока мы не представим прокурору доказательств, что это был не несчастный случай, а преднамеренное убийство. Следователь прокуратуры сказал мне открытым текстом: «Одна нитка, которую вы без понятых неизвестно где нашли, еще ни о чем не говорит!» Какую бы позицию ни занял прокурор района, я считаю, что наш долг найти и предать суду преступника. Я не позволю убийце разгуливать по моему району и наслаждаться жизнью. Наказание должно быть неотвратимым! Совещание закончено, все свободны!

Минут через двадцать после окончания совещания Абрамов вернулся в кабинет Агафонова.

— Не надо искать отца ребенка, — сказал он. — Я почти уверен, что это мой брат Аркадий.

Иван рассказал, как пришел к такому выводу.

— Если бы я вчера его встретил, то прибил бы подлеца, честное слово!

— Не надо спешить! — остудил его порыв Агафонов. — К чему разбрасываться словами: «Убил бы! Прибил бы!»? Отец ребенка вряд ли имеет отношение к его смерти. Если он после рождения сына не признал отцовства и не платил алименты, то какой ему смысл идти на преступление? Не будем спешить. Расспроси брата о его знакомстве с Изместьевой. Быть может, всплывет некая третья сторона дела, о которой мы пока не знаем.

— Почему Изместьева дала сыну отчество брата, а в графе «отец» у ребенка стоит прочерк?

— Женщина, не состоящая в браке, не может произвольно, по своему усмотрению, вписать данные отца в свидетельство о рождении ребенка. Для этого нужно согласие второго родителя. Отчество она может дать любое, а с полными анкетными данными такой номер не пройдет. Представь, что было бы, если бы все вписывали в документы кого хотят? Хочешь, Брежнев будет отцом ребенка, а хочешь — певец Лев Лещенко. Как потом Льву Валериановичу доказывать, что в каждом городе, где он давал концерт, у него не родилось по десятку наследников или наследниц? Ему петь некогда будет. Замается из города в город по судам ездить, свою непричастность к лавинообразному увеличению численности населения СССР доказывать.

В пятницу Абрамову сообщили, что комплексная экспертиза зародыша по состоянию на момент обнаружения готова. Он тут же помчался в бюро судебно-медицинских экспертиз. Уже знакомый эксперт прокомментировал некоторые ответы на поставленные вопросы.

— В тканях биологического объекта, столь вульгарно называемого зародышем, эксперты-химики обнаружили ряд веществ. Назовем их «АС», «ДС» и «МС».

— Свойства двух первых препаратов я знаю, — нетерпеливо сказал Абрамов. — Что собой представляет третий препарат?

— Терпение, товарищ Абрамов! — остудил пыл Ивана эксперт. — Мы не на скачках. Как видите, мы пошли вам навстречу и провели сложное исследование, так что теперь будьте любезны выслушать мои пояснения. Что вам даст название препарата? Все эти вещества действовали на организм матери в сочетании с этиловым спиртом.

— А в теле зародыша-то откуда спирт появился? — не понял Абрамов.

Эксперт не удержался и подколол инспектора едким замечанием:

— Вы, товарищ Абрамов, перед визитом к нам почитали бы популярную литературу о беременности и родах.

— Виноват, — смутился Иван. — Я, кажется, побежал впереди паровоза. Больше спешить не буду.

— Плод человека в начальный период развития получает питание непосредственно из кровяного русла матери. Если мать в этот период употребляла спиртные напитки, то они из ее крови попадут в организм плода. Чем больше спиртного выпьет мать, тем больше его попадет в плод. Этот момент вам понятен? Мать исследуемого плода в момент его выкидыша находилась в средней степени опьянения. Алкоголь она приняла, чтобы купировать болевой синдром, ускорить ток крови и добиться расширения матки.

— Понятно, — сказал Абрамов.

— Вы слышали о лекарстве трихопол?

— Слышал, — ответил Иван и слегка покраснел.

О трихополе он узнал еще в армии, когда один из сослуживцев лечился им от венерического заболевания.

— Судя по вашей реакции, — сказал эксперт, — вы считаете трихопол лекарством от нехорошей болезни? Отчасти это так. Им действительно лечат трихомониаз, распространенное венерическое заболевание. Но главным образом трихопол применяют при лечении амебиаза, группы заболеваний, вызванных патогенными амебами. Мужчины в аптеках стесняются спросить трихопол, потому что не знают обо всем разнообразии его применения. Препарат, зашифрованный нами как «МС», — это специфическое средство, применяемое исключительно в гинекологии. В сочетании с препаратами «АС» и «ДС» он способен вызвать выкидыш. Сам по себе он для нормального вынашивания ребенка опасности не представляет. В медицинской практике такое сочетание препаратов для прерывания беременности не применяется. Это кустарщина, впервые описанная в методических пособиях по судебной медицине в 1973 году.

— Как о нем можно было узнать?

— Из специальной литературы. В ней могло быть предупреждение о пагубных последствиях сочетания определенных веществ. Каждое лекарственное средство имеет одно или несколько активных веществ, названия которых известны только специалистам. Скажем, в трихополе активным веществом является метронидазол, а вовсе никакой не трихопол. Одно могу сказать довольно четко: тот, кто решил у нас в городе применять сочетание этих веществ, должен быть врачом высшей квалификации с богатой практикой по соответствующему профилю. Дозировку препаратов надо вычислить или экспериментальным путем, или узнать ее из очень специфической литературы. Экспериментальный путь отпадает. Любой промах может привести к гибели матери. От себя добавлю: о дозировке можно было узнать на конференции практикующих врачей-гинекологов, фармацевтов или судебных медиков. После конференции или курсов повышения квалификации врачи обмениваются сообщениями о нестандартных случаях в своей практике.

— Где я смогу найти литературу об этих препаратах? — спросил Абрамов.

Эксперт демонстративно с сожалением вздохнул.

— Зачем она вам? Вы же не специалист. Вы просто не поймете, о чем в научной статье идет речь. Если вас заинтересовал этот вопрос, обратитесь к врачу-гинекологу с клинической практикой и попросите его на пальцах объяснить интересующие вас вопросы. Если хотите самостоятельно разобраться в действии препаратов, то вам для начала надо поступить в медицинский институт, получить диплом врача и только тогда приступать к изучению заинтересовавшего вас вопроса. Вот еще что! Не ищите в нашем городе нелегальную лабораторию по разработке новых фармакологических препаратов. Ее нет. Мы проверили все случаи криминальных абортов и преждевременных родов, приведших к гибели матери, за последние пять лет и не выявили ни одного, когда бы применялся препарат «МС».

Абрамов поблагодарил эксперта и покинул учреждение. Для себя он сделал вывод, что комбинацию веществ распространяет среди жительниц Девичьего домика или действующий врач-гинеколог, или человек, имеющий отношение к судебной медицине. Врачей в городе было много, а бывших или до сих пор работающих судебных медиков гораздо меньше.

«Скорее всего, этот человек имеет отношение к моргу, — решил Иван. — Слишком уж он безжалостно относится к прерыванию беременности. Врач, каждый день борющийся за ее сохранение, на предательство клятвы Гиппократа не пойдет».

В субботу он решил навестить Абызову, которая была не только его любовницей, но и врачом-гинекологом областной больницы. Знакомство с Абызовой послужило толчком, после которого мировоззрение Ивана начало плавно дрейфовать от праведного консерватизма в сторону более прогрессивного ревизионизма. Изменение отношения к морально-политическим установкам окружающего мира у Абрамова пошло по древнеримскому принципу: «Что позволено Юпитеру, то не позволено быку». Юпитером был Абрамов, как-то незаметно сделавший для себя исключения из правил, соблюдение которых он считал обязательными для всех других граждан страны. Например, вступив в любовную связь с Абызовой, он перестал осуждать мужчин, имевших любовниц. Случайное знакомство с Журавлевой вписывалось в новые исключения из правил. Никаких личных планов на нее Абрамов не имел, но где-то в подсознании он держал мысль, что если еще раз перешагнет самим им проведенную черту, то катастрофы не случится. Ничего же не произошло после начала его интимных отношений с Абызовой! Он не стал помышлять о том, чтобы уйти из семьи, не стал хуже относиться к жене и детям. Наоборот! Кое-что полезное из обустройства быта Абызовой он перенес в свою семью. Супруге, например, запретил ставить сковороду с жареной картошкой на стол во время семейного ужина.

— Все должно быть эстетично, — пояснил он свое решение. — Был я в гостях у Агафонова. Там никаких сковородок нет. Каждый ест из своей тарелки, а не как мы — из общего корыта.

Жена с причудами супруга спорить не стала.

— Надо так надо! — пожала плечами она.

Абрамов был равнодушен к отечественной эстрадной музыке. Западных исполнителей за музыкантов он не считал, так как искренне не мог понять: как можно слушать песни, если не знаешь, о чем они?

— Может быть, они поют: «Вы все дураки!» — как-то предположил Иван. — Как можно слушать песню, если не понимаешь ни слова?

Ему возразили, что есть люди, которые могут перевести с английского языка на слух любой текст, и вообще, смысл в иностранных песнях не важен. В них главным является сплав вокала и мелодии. Доводы приятелей на Ивана не подействовали, и если он слышал из окон вопли западных рок-групп, то недовольно морщился. «Послать бы вас вместе с этими патлатыми горлопанами на лесоповал, вмиг бы о всяких “облади облада” позабыли».

Сыну Абрамова было двенадцать лет. Тайком от отца он достал магнитофонную катушку с записью группы «Бони М». Иван катушку обнаружил. Запрещать сыну слушать презираемых им иностранцев не стал.

«Что в этом такого? — решил Абрамов. — Подрастет, сам поймет, что у “Бони М” не песни, а одно мычание, как у коровы на лугу».

В субботу Абрамов созвонился с любовницей и к полудню был у нее. Брата Аркадия он в эти дни не видел и встречи с ним не искал. Других забот хватало.

Абызова встретила его ласково, усадила за стол, предложила вина. Иван чуть ли не с первых минут начал расспрашивать ее о препаратах по искусственному прерыванию беременности. Чем больше он говорил, тем больше мрачнела хозяйка. Ей вовсе не хотелось говорить с любовником на профессиональные темы, но, зная его напористость, она дала ему выговориться и попробовала перевести разговор на другую тему.

— Ваня! — сказала она. — Я всегда считала шуткой то, что милиционеры на работе говорят о женщинах, а с женщинами — о работе. Ты зачем сюда пришел? Расследование продолжить?

— Мне больше не у кого проконсультироваться, — честно признался Абрамов. — Ты — мой самый надежный друг, который знает ответы на эти вопросы. Твое мнение — решающее для меня.

Абызова закурила, хотя знала, что Иван не переносит табачного дыма. Затянувшись несколько раз сигаретным дымом, она сказала:

— Хорошо! Я кое-что расскажу. Восемь лет назад я была на конференции в Москве. Перед нами выступал профессор психологии. По поводу массового прерывания беременности работающими незамужними женщинами он привел такой пример. В тысяча девятьсот сороковом году Англия воевала с фашистской Германией. Мужчин мобилизовали, на лондонские военные заводы пошли работать молодые женщины из провинции. Производство вооружений с каждым днем расширялось, зарплата работниц росла. В какой-то момент они стали самыми высокооплачиваемыми работниками в промышленности. Продукты и некоторые вещи в Англии были по талонам, но любой товар можно было достать на черном рынке. Кроме того, в Лондоне работали рестораны, которые обслуживали без карточек, но по завышенной, по сравнению с мирным временем, цене. Женщины с военных заводов стали хорошо одеваться, посещать рестораны, знакомиться с военнослужащими, пребывавшими в увольнении, и просто с состоятельными мужчинами. Беременность работницами заводов воспринималась как жизненная катастрофа. Куда молодой матери деваться с ребенком и на что жить? Представь, что вчера она могла позволить себе купить у спекулянтов нейлоновые чулки, а сегодня ей придется стоять в очереди за бесплатным молоком! Кто согласится на такие перемены? Аборты в клиниках были запрещены, и тогда женщины нашли варварский способ избавиться от ребенка. Они ложились в горячую ванну, выпивали полбутылки виски и спицей…

— Дальше не надо! — воскликнул Абрамов. — Меня вырвет, если ты продолжишь.

— Не надо так не надо! — согласилась Абызова и продолжила: — Найди три различия между английскими женщинами в тысяча девятьсот сороковом году и нынешними незамужними работницами завода «Химволокно». У нас девушки тоже неплохо зарабатывают. Аппаратчица, работающая посменно, получает в месяц больше, чем я со всеми моими ночными дежурствами. Рабочий класс! Парадокс советской экономики: инженер с высшим образованием получает меньше, чем рабочий пятого-шестого разряда. Квалифицированный слесарь-инструментальщик, окончивший ПТУ, в месяц зарабатывает больше, чем главврач областной больницы.

— Не все же сводится к деньгам! — не согласился Иван. — В каждой женщине заложено желание стать матерью. Или это не так?

— «Бытие определяет сознание». Знаешь такую марксистскую формулировку? Нежеланная беременность потому и называется так, что женщина не желает в данный момент становиться матерью. Для нее зачатый ребенок еще не человечек, который будет ее всю жизнь любить, а плод, зародыш, который поселился внутри нее и готов разрушить всю ее жизнь. Радость материнства наступает после рождения ребенка, а не после его зачатия. Ты представляешь, сколько проблем свалится на мать-одиночку после рождения ребенка? На какие шиши его воспитывать, кормить, одевать? Где с ним жить? Где работать после его рождения? Одно дело — родить от любимого мужчины, и совсем другое — от случайного знакомого, который никогда ребенка не признает своим и алименты на него платить не будет. Чисто по-житейски девушек из Девичьего домика можно понять.

— Избавиться от ребенка можно в больнице. Аборты же не запрещены.

Абызовой надоел этот разговор, и она решила прибегнуть к крайним мерам — надавить Ивану на слабое место.

— Тебе нарисовать, как аборт делают? — спросила она.

— Нет, нет! Только не это, — открестился от наглядной анатомии Абрамов. — Я на зародышей-то смотреть не могу, а если ты рисовать начнешь…

— Тогда слушай! Аборт оставляет на поверхности матки рубцы. Если их будет несколько, то в следующий раз мужскому семени будет не за что зацепиться, и женщина не сможет иметь детей. Мало того, нередки случаи, когда после нескольких абортов наступает преждевременный климакс, и женщина становится бесплодной в возрасте тридцати — тридцати пяти лет. Аборт — это всегда риск остаться бесплодной, а преждевременные роды — нет. При медикаментозном выкидыше могут быть осложнения, но на ранней стадии беременности они являются редкостью. К нам поступали женщины с кровотечением после выкидышей, им оказывалась необходимая помощь, и никто не интересовался, при каких обстоятельствах произошел выкидыш. Если ты собрался перевоспитать целое женское общежитие, то у тебя ничего не получится. Ты не сможешь обеспечить материальное благополучие матерям-одиночкам. Если ты хочешь поймать за руку того, кто раздает лекарственные препараты, то у тебя ничего не выйдет. Пока медикаментозный выкидыш является избавлением от нежелательной беременности, ни одна женщина не проболтается, где она сможет достать препараты в случае необходимости. Ты столкнешься с круговой порукой. Если сможешь ее разорвать, то я с удовольствием послушаю, как ты это сделал.

— Последний вопрос. Как появилась комбинация препаратов? Кто ее мог создать?

— На нее могли натолкнуться случайно. Английский ученый Флеминг забыл в чашке Петри посев собственной слизи из носа. В чашке появилась плесень, которая убила бактерии. Так был изобретен пенициллин. Еще пример привести? Ньютону яблоко на голову упало, и он сформулировал закон всемирного тяготения. Все, Ваня! Мой ресурс на ответы исчерпан. Если ты спросишь, какой сегодня день, я скажу, что не знаю.

По настроению хозяйки Абрамов понял, что даже намекать ей на интим не стоит. Немного посидев для приличия, он ушел домой и даже не догадался, что между ним и Абызовой трещина превратилась в пропасть, которую уже не перепрыгнуть и не обойти.

Участок, обслуживаемый Абрамовым, состоял, кроме Девичьего домика, из двух девятиэтажных семейных общежитий стандартной постройки, девятиэтажного одноподъездного кирпичного общежития, микрорайона Новая колония и микрорайона, не имеющего собственного названия. Работы хватало! Иван приходил домой не раньше восьми часов вечера, ужинал и ложился спать. Никакой личной жизни в будние дни, а в субботу, по изуверскому обычаю, инспекторы уголовного розыска выходили на службу и находились на рабочих местах до обеда. В круговерти ежедневных происшествий Абрамов находил время для Девичьего домика. Работу в нем он сосредоточил на двух направлениях. Первое, о котором знало его руководство, — это расследование несчастного случая с сыном Изместьевой. Второе, о котором он не докладывал ни Агафонову, ни Филину, — поиск таинственного распространителя таблеток, вызывающих выкидыш. Установление личности «фармацевта» требовало времени и новых «плодов» его труда, с выпавшим из окна ребенком было проще. Абрамов запросил данные с завода о том, кто из жительниц Девичьего домика работал третьего сентября в первую смену. Пока отдел кадров «Химволокна» готовил ему ответ, Абрамов занялся подготовкой к встрече с Журавлевой. Поговорив с ней на заводе, он решил, что для серьезного разговора с Журавлевой надо будет встретиться не в опорном пункте или где-то на улице, а на конспиративной квартире.

В уголовном розыске Машиностроительного РОВД было две конспиративные квартиры, где сыщики могли без посторонних глаз переговорить с ценными агентами. Одна квартира находилась в распоряжении начальника ОУР, второй могли пользоваться все инспекторы по утвержденному начальством графику. В этой квартире проживал некий старичок, которого инспекторам видеть не полагалось. В день встречи инспектор брал у начальника ОУР ключ от квартиры и шел на встречу с агентом. Где в это время находился хозяин, инспектора не касалось. После встречи он должен был раздвинуть занавески на кухне и уйти. Хозяином квартиры был бывший уголовник, давно завязавший с преступным миром. В доме напротив жила его дочь с детьми. В день встречи он уходил к дочери и из окна мог видеть, когда его квартира освобождалась. В оговоренный день Журавлева пришла в опорный пункт. Абрамов до мелочей продумал предстоящий разговор. Ему надо было как-то обосновать необходимость встречи с девушкой в уединенном месте, с первых слов убедить ее, что встретятся они исключительно по делу и ничего такого между ними не произойдет.

— Здесь, в опорном пункте, постоянно кто-то ходит, — сказал Абрамов, — в дверь заглядывает. Давай встретимся у моего приятеля дома. Он оставит мне ключи от квартиры.

Журавлева взяла записку с адресом квартиры, с невозмутимым видом прочитала ее и пообещала прийти в указанное время.

В середине недели по городу, подобно верховому пожару в тайге, пронесся слух о том, что на следующей неделе зарядят дожди, и если картошку не выкопать в эти выходные, то она вся сгниет. Предприятия и учреждения областного центра приостановили работу и организовали выезд сотрудников в поля на сбор урожая. Картошка в Сибири была в прямом смысле слова вторым хлебом. В рационе питания сибиряков она занимала львиную долю. За ней шли макаронные изделия и различные каши, но за лапшу или гречку надо было платить, а картофель можно было вырастить самому. Благо государство предоставляло для этого все условия. Весной, когда земля прогревалась, рабочие и служащие на автобусах выезжали в поля, где трактором уже были нарезаны борозды. Мешки с семенной картошкой им подвозили на арендованных или собственных грузовиках. Каждая семья готовила картофель для посадки заранее: кто-то резал клубни пополам, кто-то бросал их в землю целиком. Горловину мешка завязывали цветной ленточкой или подписывали мешок химическим карандашом. Путаница с семенами возникала очень редко и, как правило, решалась на месте. На семью из четырех человек на год хватало трех соток земли, засаженных картофелем. Дети в посадке картошки принимали активное участие, так как выезд в поле проходил в будний день и школьники могли на законных основаниях не ходить на занятия. После посадки картошки несколько семей объединялись, усаживались на травке в кружок, доставали привезенные из города продукты, обедали. Мужчины выпивали, дети, поев, бегали по полям, бросались друг в друга картофельной мелочью, оставшейся после посадки. Летом в поле было два выезда: на прополку картошки и на ее окучивание. Ездили, как правило, только взрослые. Школьники от летних работ под любым предлогом старались увильнуть, так как летом, в каникулы, каждый час на счету, а тут — поле, жара и тяпка, ничем принципиально не отличающаяся от мотыги древнеегипетского дехканина. Копка картофеля была всенародным делом, на которое мобилизовали даже школьников младших классов. Во время осенних полевых работ предприятия и учреждения в городе пустели. В отделах милиции оставались только дежурные группы. Все остальные, переодевшись в рабочую одежду или попросту в старые, заношенные до прорех штаны и куртки, уезжали в поля. После того как картошка была собрана и ссыпана в мешки, семьи садились обедать, но мужчины спиртным не увлекались, так как им предстояла дальнейшая работа: встретить грузовик с картошкой у погреба и засыпать ее на хранение до весны. Вечером в каждой квартире жарили картошку из нового урожая и поднимали стопки за удачное окончание полевых работ.

В Машиностроительном РОВД организованный выезд на картошку прошел в пятницу. Абрамов в этот день остался работать, так как картошку он сажал на огороде у матери, жившей в частном секторе. В субботу он со всей семьей поехал на полевые работы. Брат Аркадий, ловко уклонявшийся от повседневной помощи матери, от копки картофеля отвертеться даже не пытался. Но Аркадий не был бы самим собой, если бы перед началом сбора урожая не опрокинул стопку водки.

— Не могу я без допинга в земле копаться! — пояснил он.

Ни мать, ни Иван протестовать не стали.

В десять утра перед рядками с картошкой цепочкой выстроились Иван с вилами, его жена, сын и Аркадий с ведрами. Дочери Абрамова было семь лет. Отдельного ведра ей не полагалось.

— Ну, с богом! — сказал Иван и подкопнул первый куст картошки.

Работы в семействе были давно распределены. Физически самый крепкий из братьев подкапывал картошку вилами, а все остальные ее собирали и относили в кучи. Мать Ивана в начале работы принимала символическое участие, потом, охая и держась за спину, уходила в дом готовить обед на всех. К полудню две трети урожая были собраны. Мать позвала всех к столу. Аркадий за обедом выпил еще стопку и пошел полежать часок. Иван к спиртному не прикоснулся. После недолгого отдыха вновь взялись за работу. Когда урожай был собран, насыпан в кучи посреди огорода и прикрыт сверху ботвой, Аркаша устало сел на перевернутое ведро, закурил. Иван, воткнув вилы в землю, встал рядом.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил он.

Аркадий понял, что дальше разговор примет неприятный оборот, и приготовился к любому развитию событий.

— Что тебе рассказать? Таблицу умножения? — с издевкой спросил он.

— Да нет, про ребеночка хотелось бы послушать.

— Про какого? — не понял Аркадий.

— Про твоего, — с угрозой сказал Иван. — Звать Гоша. Родился шесть лет назад.

— Ты, Ваня, вроде бы не пил с утра, а какую-то чушь несешь. Какого ты еще Гошу выдумал?

— Ах, так ты, сукин сын, даже не знаешь, про кого я говорю?

Иван схватил брата за грудки и рывком поставил на ноги.

— Твой сын выпал из окна третьего сентября и разбился насмерть, а ты даже про него не знаешь? Я его мертвым видел, а ты…

— Руки убери! — завопил Аркадий.

— Вы что делаете?! — закричала стоявшая у дома мать.

Она больше всего на свете боялась вспышек гнева у старшего сына. «Ох, если пойдет Ваня в отца, то всем вам даст прикурить!» — не раз и не два говорили ей соседки. Отец Ивана был двухметровый здоровяк, любитель выпить и подебоширить. После бурного возлияния он иногда гонял жену по всему поселку, а тому, кто пытался за нее заступиться, без разговора бил в челюсть. Погиб отец Ивана в пьяной драке у пивного ларька. Виновного в его смерти не нашли.

Стараясь не попасть ногой в лунки, мать бросилась к братьям, явно собиравшимся подраться. Она видела вилы рядом с Иваном и боялась, что хлипкий Аркаша схватится за них для самообороны.

— Хочешь, матери расскажу, как ее внук погиб? — сквозь зубы спросил Иван.

— Да пошел ты! — вырвался из его рук Аркадий. — Нет у меня сына, не выдумывай.

— У него даже в свидетельстве о рождении твое отчество указано.

— Ах, вот ты о ком! — догадался Аркадий. — Слышал я про этого ребенка, но видеть его никогда не видел. Вернее, видел и не видел одновременно.

— Вы что надумали? — спросила, подбежав, запыхавшаяся мать. — Ваня, ты что творишь? Что тебе Аркаша сделал?

Младший брат первым понял, как надо выйти из положения.

— Мама! — сказал он. — У нас мужские разговоры, и ты в них не вмешивайся! Принеси бутылку водки и закуску. Нам с Ваней поговорить надо.

— Дайте слово, что не будете драться, я вам что угодно принесу!

— Иди, мама! — успокоил мать Иван. — У нас тут было недоразумение, но мы его уладили. Иди, я тебе говорю! Принеси бутылку. Нам с Аркашей надо выпить на свежем воздухе, потолковать кое о чем.

Братья пошли к сараю, где хранились дрова на зиму, сели на лавочку. Старушка вынесла им водку, миску с солеными огурцами и нарезанным крупными ломтями хлебом.

— Рассказывай! — залпом выпив полную стопку, предложил Аркадий. — Что там с каким-то Гошей приключилось?

Выслушав брата, он сказал:

— Дело было так…

Аркадия неожиданно передернуло от выпитой водки, он перекрестился в знак того, что не соврет ни слова, закурил и продолжил:

— Гуляли мы у одного чувака на квартире. Народу было много, человек пятнадцать, наверное. Упились все в хлам. Была Изместьева с завода «Химволокно». Она сидела в углу, ни во что не вмешивалась, только водочку попивала да на мужиков посматривала. С кем она пришла, я уже не помню, но в нашу компанию она не входила. В тот день я здорово напился и лег спать на свободной кровати. Просыпаюсь среди ночи. Ба, вот так диво! Со мной рядом полуголая баба лежит. В комнате темно хоть глаз выколи. На соседней кровати хозяева спят, в другой комнате на полу на матрасе еще кто-то похрапывает. Я в каком-то полупьяном бреду стянул с себя штаны, согрешил с ней и снова уснул. Утром просыпаюсь, всмотрелся: а это Изместьева рядышком примостилась! Ты ее видел? Представь, какие чувства я испытал, когда ее в одной кровати с собой обнаружил. Ей-богу, если бы у меня ночью хоть капля разума осталась, я бы в другую комнату ушел, от греха подальше.

Аркадий затушил сигарету о лавку и продолжил:

— Короче, я поднялся и пошел блевать. Все утро, пока не опохмелился, меня так мутило и крутило, что думал: концы отдам. Изместьева ушла. Хозяева стали надо мной подшучивать. Говорят: «Вы специально вместе легли? Представь, кто у вас родится! Ты — кривой, она — пучеглазая, вот ребеночек-то будет, прости господи!» Я обругал их матом, заверил, что к Изместьевой не прикасался, и пошел домой. Проходит время. И что ты думаешь? Меня около работы встречает Изместьева и говорит, что она беременная от меня. Я ее даже не дослушал и говорю: «Запомни, между нами ничего не было, и от кого ты ребеночка нагуляла, меня не касается». Она сказала, что через суд добьется от меня алиментов, и ушла. Я помчался к знакомому юристу. Он заверил, что никакой суд не признает за мной отцовства, если я публично или письменно не обещал на Изместьевой жениться или вести совместное хозяйство. Прошло еще время. Она вновь встречает меня у работы с завернутым в одеяло ребенком и говорит: «Я принесла нашего сына, чтобы ты посмотрел на него. Он похож на тебя как две капли воды». Я послал ее подальше, сказал, что на ребенка смотреть не буду, и если она еще раз подкараулит меня у работы, то вызову милицию. Она не стала разворачивать одеяло и ушла. Буквально через неделю появляется вновь и тычет мне в нос свидетельством о рождении, где написано отчество «Аркадьевич». Я сказал ей, что, судя по отчеству, отцом ее ребенка является Аркадий Райкин. «Иди, — говорю, — с него алименты тряси. Я за чужого ребенка платить не буду». Она устроила истерику, вопила как ненормальная. Из мастерской выбежали коллеги, спрашивают, что случилось. Я им говорю, что какая-то психически больная женщина меня преследует, заставляет признать отцовство, а я понятия не имею, кто она такая и почему именно ко мне привязалась. Изместьева поняла, что ловить ей больше нечего, плюнула в мою сторону и ушла. Больше я ее не видел и о ее ребенке ничего не знал.

— Он на тебя похож был.

— Мало ли кто на кого похож! — огрызнулся Аркадий. — Перед законом я чист и платить ей не был обязан.

— Перед законом — да, а перед людьми?

— Плевал я на людей, понял? — с вызовом ответил Аркадий. — Надо мной всю жизнь из-за косоглазия издевались, так что я имею право послать вас всех куда подальше с вашими понятиями о порядочности и добре.

— Скажи, — немного подумав, произнес Иван, — если бы на месте Изместьевой была другая женщина, красивая, молодая, ты бы женился на ней, признал бы отцовство?

— Нет, конечно! Мне шесть лет назад было двадцать три года. Жизнь только начиналась. На фига мне все эти пеленки-распашонки? Я и сейчас-то жениться не собираюсь, а уж тогда!

— Сволочь же ты, Аркаша! — с сожалением сказал Иван, встал с лавочки и пошел в дом.

Аркадий усмехнулся и сказал ему в спину:

— На себя бы посмотрел, святоша!

Иван не обратил внимания на эту фразу, а зря.

Абрамов лежал на жесткой кровати в чужой квартире и рассматривал потолок.

«Я опускаюсь все ниже и ниже, — умиротворенно думал он. — Еще немного, и я стану таким, как все, отрекусь от своих идеалов и не буду ничем отличаться от коллег, у которых на уме не построение коммунизма в СССР и не борьба за мир во всем мире, а веселое времяпровождение или улучшение благосостояния семьи. Ну и черт с ним! Сегодняшнее утро было лучшим в моей жизни».

Неожиданно ему вспомнилась мать. Когда-то, очень давно, она в разговоре с соседкой сказала: «Кто свое не взял в молодости, тот потом наверстает».

«Вот я и наверстываю, — подумал он. — Никогда бы не подумал, что за каких-то пять месяцев я стану другим человеком».

В этот день все шло по плану. Иван пришел на конспиративную квартиру к десяти часам утра, открыл дверь свои ключом, сел на кухне, заварил чай, стал продумывать разговор с Журавлевой. Она появилась ровно в десять. Повесила курточку на вешалку, разулась, прошла в комнату, вернулась в прихожую.

— Я пошла в душ, — сказала Журавлева и скрылась за дверью.

Желание девушки принять душ было настолько неожиданным, а действия ее такими уверенными, что Иван не успел ни возразить, ни просто спросить, какого черта она решила принять водные процедуры в чужой квартире.

«Наверное, в Девичьем домике опять горячую воду отключили, — подумал Абрамов. — Ладно, пускай помоется. Жалко, что ли?»

Через секунду ему стало неловко перед хозяином квартиры, которого Иван никогда не видел и не знал.

«Мужик скоро вернется, а у него полотенце мокрое. Что он подумает?»

Иван посмотрел в глаза Иисуса Христа на иконе в углу кухни. Спаситель смотрел на него с холодным безразличным видом, с каким должен смотреть Сын Божий на атеиста, всю жизнь сомневавшегося в его существовании.

«Хозяин квартиры большую часть жизни провел в местах не столь отдаленных, — припомнил разговор с начальником Абрамов. — Интересно, он в зоне в бога уверовал, или икона для него — модное украшение, часть интерьера?»

Когда Журавлева вышла, Абрамов сидел на кухне за столом, пил чай. Иван взглянул на девушку и в тот же миг застыл, словно встретился взглядом с горгоной Медузой. На Журавлевой не было ничего, кроме полотенца, обернутого вокруг талии. Вещи она держала в руках. Грудь была обнажена. Девушка улыбнулась ему и сказала:

— Я пошла. Не задерживайся, а то я замерзну.

В первый раз в жизни сознание Абрамова раздвоилось, и его мозг стал одновременно обрабатывать два потока информации. Первый поток был получен из внешнего мира, а второй был анализом происходящих и когда-то происходивших событий. Причем анализ этот произошел мгновенно, словно мельчайшие частички металлической стружки на столе одновременно прилипли к магниту и образовали понятную только физикам фигуру. Иван слышал, как Журавлева открыла шкаф в комнате, достала покрывало и расстелила его на кровати. Аналитический отдел мозга выдал ему обобщенную информацию о происходящем.

«Первое. Журавлева уже была в этой квартире, и была не один раз. Она не стала задерживаться в прихожей, а прошла в комнату, чтобы посмотреть, не изменилось ли что с момента ее последнего посещения этой квартиры, и только после этого пошла в душ. Она не стала в опорном пункте расспрашивать, что это за квартира, где находится и почему для делового разговора мы должны встретиться именно в ней. Как я сразу не догадался, что тут что-то не то?

Второе. Она уже принимала здесь душ и знала, что в совмещенной с туалетом ванной есть полотенце, в которое можно завернуться.

Третье. Она была здесь с Алексеевым. Больше не с кем. Следовательно, она была любовницей Алексеева.

Четвертое. Она ждет меня на кровати».

Решение, как дальше действовать, пришло само собой. Иван мог бы, конечно, поступить как праведник и сказать: «Гражданка Журавлева, что вы себе позволяете? Сейчас же оденьтесь. Я вас сюда не для баловства позвал». Это означало бы мгновенный и окончательный разрыв любых отношений с ней. Такую обиду она бы не простила. Второй вариант. В силу служебной необходимости, исключительно для установления доверительного контакта и получения в дальнейшем оперативной информации, нужно раздеться и лечь к ней в кровать. История милиции знает множество примеров, когда оперативные сотрудники жертвовали жизнью ради интересов службы, а тут всего-то надо было остаться самим собой, то есть молодым и здоровым мужчиной.

«Ничего не поделать, — мелькнула мысль, — придется пойти по скользкому пути Алексеева. Не я же это начал! Я-то вовсе не хотел никакого интима».

И тут же в ухо дьявол-соблазнитель зашептал:

«Сам себе-то не ври! Какие интересы службы ты приплел, что за чушь ты несешь? Настя Журавлева — красивая девушка. Это тебе не Абызова, у которой семь пятниц на неделе: то она сама тебя тащит в спальню, а то прикоснуться к себе не дает. Давай, не теряйся! Один раз живем».

Все эти мысли и нашептывания Князя Тьмы пронеслись в голове Абрамова за секунду, не больше. Время в критический момент растянулось, как пружинный эспандер, и вышло за отведенные ему бытием рамки.

Абрамов встал, посмотрел на икону. Христос смягчил взгляд. «Слаб человек!» — с пониманием посмотрел он на инспектора, собирающегося с головой окунуться в омут страстей и прелюбодеяния.

«Кто не грешит, тому каяться не в чем», — вспомнил Иван слова матери и пошел в комнату.

… Журавлева пошевелилась. После бурного секса она легла рядом с Иваном на живот и замерла, словно уснула на минуту. Абрамов погладил ее по обнаженной спине, полюбовался на округлые ягодицы девушки.

«Да! Молодость есть молодость! Сорокалетняя Абызова не идет ни в какое сравнение с Настей. Света, конечно же, держит себя в форме, но это уже не то. Лучшие ее годы позади и никогда не вернутся, сколько ни сиди на диете и ни втирай крем в уголки глаз».

Поглаживая нежную кожу Журавлевой, Иван мысленно поблагодарил Абызову за полученный сексуальный опыт. Если бы не она, то еще неизвестно, решился бы Иван на интим с новой знакомой или нет.

Ему вдруг вспомнилась первая брачная ночь. Он и жена были девственниками. Раздеться друг перед другом стеснялись. Их близость была неумелой и поспешной. Жена Ивана была разочарована такой «любовью». Она ждала чего-то большего, а чего, не знала сама.

«Мы с женой всегда занимаемся любовью под одеялом, а тут лежу обнаженный и не чувствую никакого стыда».

Журавлева прервала его размышления. Она оторвала лицо от подушки, приподнялась над кроватью. Абрамов посмотрел на нее и восхитился веснушками на переносице девушки. Почему-то в этот миг ее веснушки показались ему очень милыми, отчего их обладательница вызывала доверие.

— Как мне тебя теперь называть, на «ты» или на «вы»? — серьезно спросила девушка.

Вместо ответа Иван привлек ее голову к себе, поцеловал в волосы.

— Что про укус жене скажешь? — спросила Журавлева. — Он до вечера не пройдет.

— Скажу, что в дежурной части пьяный набросился и прокусил плечо через рубашку.

— Извини! Я честное слово не хотела. Так получилось. Не смогла сдержаться.

Вновь в одно мгновение в голове Ивана возникла классификация половых отношений между женщиной и мужчиной. «Заниматься любовью» означало исполнять супружеский долг, спокойно и размеренно, без заточки на какой-то определенный результат. «Интимные отношения» — это его прелюбодеяние с Абызовой, женщиной умелой, но без огонька, без всплеска страстей. То, что было между ним и Журавлевой, стоило назвать просто словом «секс». Иван никогда не верил, что женщина в кровати может потерять самоконтроль и предаться безоглядному буйству чувств. Журавлева во время близости выла и стонала, в момент сладострастия укусила его за плечо. Боли Иван не почувствовал — был настолько увлечен действом, что позабыл обо всем. После того как все закончилось, он испытал чувство глубочайшего удовлетворения. Наверное, в первый раз в жизни он довел женщину до настоящего, неподдельного экстаза и теперь витал в облаках, там, где небесные силы восхищались его мужской состоятельностью и напористостью.

— Сколько у нас осталось времени? — спросила Журавлева.

Абрамов посмотрел на часы. С того момента, как гостья перешагнула порог конспиративной квартиры, прошло всего сорок минут, растянувшихся по ощущениям на несколько часов.

— Через двадцать минут нам надо покинуть помещение, — сказал он.

— Фигня! — не задумываясь, возразила Журавлева. — Пока ты занавески на кухне не раздвинешь, хозяин квартиры не придет.

— Это тебе Алексеев рассказал? — недовольно спросил Иван.

— Он, кто же еще? Или ты думаешь, что я тут со всем вашим отделом переспала?

— Не обижайся! Я совсем не это хотел сказать.

Журавлева, нисколько не стесняясь мужчины на кровати, встала, стала искать нижнее белье в куче одежды, брошенной на кресло. Иван откровенно залюбовался ее фигурой.

— Скажи, — не поворачиваясь, проговорила Настя, — ты бы женился на мне, если бы был холостым?

— Конечно! — искренне признался Иван. — С тобой сегодня я был на верху блаженства.

— Не говори ерунды! Какое блаженство? Все было, как и должно быть. С Алексеевым у меня так никогда не получалось.

— Часто вы встречались?

— Где? В этой квартире? — уточнила Журавлева. — Раз в месяц точно виделись, иногда даже чаще. В последнее время он ко мне охладел, а я к нему никогда симпатии не испытывала, так что перед его последним посещением Девичьего домика мы недели три не виделись.

— Ты знаешь, что это за квартира? — с подозрением спросил Иван.

— Конечно, знаю! Это конспиративная квартира для встречи с агентами.

— О боже! — Абрамов хлопнул себя ладонью по лбу. — Каким же надо быть подонком, чтобы постороннему человеку оперативную информацию раскрывать!

— О чем ты, Ваня? — не поняла девушка. — Ты меня, часом, за дурочку не принимаешь? Как бы Алексеев объяснил мне, что у него есть ключи от этой квартиры? Мы встречались здесь, подстраиваясь под мой график. Когда у меня было свободное время, тогда мы приходили сюда. Что, по-твоему, он должен был мне сказать? Что это квартира его друга? Ага, я так бы и поверила! Он сразу объяснил назначение этой квартиры и предупредил, что если я про нее кому-нибудь разболтаю, то мне несдобровать.

— Ерунда! О тебе в его служебных бумагах нет ни слова, так что за разглашение секретных данных он бы тебя к ответственности не привлек.

— Какая ответственность? — рассердилась Журавлева. — Ты думаешь, я по доброй воле с ним спала? Ничего подобного! Потом расскажу, как это было, а сейчас нам и правда надо отсюда выметаться.

— Настя, ей-богу, я не пойму, как вы могли видеться в этой квартире так часто? Моя очередь получить ключи от нее наступит только в ноябре.

— Никакой очереди Алексеев не соблюдал. Он договорился с хозяином квартиры, и тот разрешил ему приходить, когда захочет. У Алексеева был свой ключ от двери. Если мы договаривались о встрече, то Алексеев бросал хозяину в почтовый ящик открытку с датой. В назначенное время квартира была свободна. Уходя, он оставлял на кухонном столе бутылку водки. Если мы встречались по графику, установленному в райотделе, и пользовались хозяйским покрывалом и полотенцем, то Алексеев оставлял бутылку портвейна в оплату за неудобства. Кстати, ты ничего с собой не принес? Естественно, нет! Откуда бы тебе было знать, как с хозяином рассчитываться. Ну ничего! Я знаю, как поступить. Оставь на столе три рубля. Хозяин поймет, что ты не успел купить бутылку, и жаловаться начальству на помятую кровать не станет.

— У меня нет трех рублей, — озадаченно сказал Абрамов. — У меня с собой только рубль с мелочью на обед.

— Ну и любовник из тебя, Ваня! — засмеялась Журавлева. — Пошел на свидание с девушкой и даже денег с собой не взял. Ты был уверен, что у нас даже с пустыми руками все получится? Ни шампанского, ни конфет. Пришел, увидел, победил! Так, что ли?

Иван возражать не стал. Если Журавлева считает, что он с самого начала мечтал о близости с ней и был уверен, что она ему не откажет, то пускай так думает. На слово «любовник» он не обиделся. Вещи надо называть своими именами. Любовник так любовник!

— Представляю, — продолжила куражиться Журавлева, — мы оставили хозяину рубль с мелочью и записку. Так, мол, и так, мы тут посчитали и решили, что за эксплуатацию кровати должны всего рубль, а остальное — за полотенце. Вот он обалдеет, когда прочтет!

Девушка, уже полностью одетая, достала из сумочки кошелек, вынула трешку, отнесла на кухню. Вернувшись в комнату, она сказала:

— Давай решим, мы будем еще встречаться?

Абрамов был готов ответить вопросом на вопрос: «А ты как думаешь?», но вместо этого сказал:

— Конечно, если тебя все устраивает.

— Алексеев, — продолжила Настя, — везде видел измену, никому не доверял. Он соглашался встречаться только здесь, так как был уверен, что тут нет записывающей аппаратуры и о его отношениях со мной никто не узнает. Меня же эта квартира нисколько не устраивала. Каждый раз, когда я захожу в подъезд, боюсь, что мне навстречу попадется кто-нибудь из жильцов и спросит: «Девушка, вы к кому?» Что я отвечу, если не знаю, кто в этой квартире живет? У меня есть другое место. Завтра я весь день свободна. Ты намек понял?

— Я приду туда, куда скажешь.

— Тогда договорились.

Журавлева подошла к зеркалу в прихожей, достала помаду. Абрамов пошел одеваться.

— Моя подруга, — продолжила Журавлева, осмотрев себя в зеркале, — живет одна в комнате гостиничного типа в семейном общежитии. Днем она работает. Ключи от ее комнаты у меня есть.

Абрамов подошел к девушке, от избытка чувств нежно поцеловал ее в лоб. Журавлева в гневе оттолкнула его.

— Ваня, ты дебил, что ли? В лоб только покойников целуют.

— У тебя губы накрашенные, а я помаду на дух не переношу. Мерзость какая-то! Как вы с накрашенными губами только ходите, противно же во рту должно быть.

— Если у тебя отвращение к помаде, то мог бы в щеку поцеловать. И вообще, Ваня, что за дела? Целовать меня надо было, когда я пришла, а не когда ухожу. Сидел на кухне как бирюк. Я в ванной подумала: не ошиблась ли в тебе? Вот бы комедия была, если бы ты мне одеться велел! Скажи честно, я тебе сразу понравилась? Ты уже в роще решил, что заманишь меня в эту квартиру? — Журавлева снизу вверх посмотрела в глаза любовнику. — По тебе половина Девичьего домика сохнет, — призналась она. — Если кто узнает, что я первая была с тобой, то меня от зависти со свету сживут.

— Ты… это… — растерялся от неожиданной постановки вопроса Иван.

— Значит, так! — подвела итог встречи Журавлева. — В любви мне признаваться не надо, меня и так устраивает. Из семьи я тебя уводить не собираюсь, о наших отношениях никому, даже самой близкой подруге, не расскажу.

Она встала на цыпочки, чмокнула Абрамова в щеку и выскользнула за дверь.

Стандартная катушка с кордовой нитью изготавливалась из твердой пластмассы. В высоту она была 27 сантиметров, диаметр ограничителей — 16 сантиметров. Катушка с нитью была довольно тяжелой. Через заводской забор ее мог перебросить только физически развитый мужчина, например Иван Абрамов. Его брату Аркадию за переброс даже браться не стоило — сумка с катушкой повисла бы на колючей проволоке. Воровать с завода кордовую нить по одной катушке было экономически нерентабельно. Кордовую нить с завода воровали целыми партиями. Вывозили под мусором, упаковывали в пустые коробки из-под продуктов, поступивших в заводские столовые. Катушка с кордовой нитью была у каждого хозяйственного мужика в областном центре. Кордовая нить — исключительно прочная и износостойкая. Если ею подшить валенки, то скорее подошва до дыр износится, чем разойдутся швы, прошитые кордовой нитью. Кордовая нить пользовалась популярностью у следователей милиции и прокуратуры и вообще у всех, кто по роду своей деятельности сшивал бумажные документы в тома. В свободную продажу кордовая нить не поступала, но в каждом следственном отделе катушка с этой нитью была. Иначе чем сшивать уголовные дела? Простые швейные нитки для этого не подойдут, даже если сложить их в несколько раз. Весной 1977 года на заводе «Химволокно» накрыли группу расхитителей социалистической собственности. Один из обвиняемых при ознакомлении с материалами уголовного дела ткнул пальцем в шов и сказал:

— Нашими нитками дела шьете!

— Конечно, вашими! — согласился следователь. — Если бы вы кордовую нить не воровали, то я не представляю, чем бы нам дела сшивать пришлось.

Утром 11 сентября катушка с кордовой нитью стояла на подоконнике в кабинете начальника уголовного розыска Машиностроительного РОВД Филина. Пока начальник ОУР утверждал планы работы на день, Абрамов рассматривал катушку, словно в первый раз ее увидел. После совещания он задержался.

— Такое дело, — стесняясь самого себя, сказал он. — Я нашел ценный источник информации и хочу сегодня весь день поработать с ним.

— Работай, Ваня! Только помни, на чем твои предшественники погорели. Девичий домик ошибок не прощает. Сделаешь шаг в сторону — по шею увязнешь.

Абрамов пошел к выходу. В дверях Филин остановил его.

— Иван! Если во время общения с «ценным» источником информации придется пригубить «огненной воды», то ты в отдел не возвращайся, перегаром на коллег не дыши. Позвонишь вечером. Скажешь, что все в порядке. О результатах встречи завтра доложишь.

В приподнятом настроении Абрамов поехал в семейное общежитие, где ему назначила встречу Журавлева.

«Надо будет сказать Насте, чтобы на этот раз не вздумала мне другое плечо прокусить, — подумал он. — Вчерашний укус к вечеру превратился в синяк. Жена ничего не заподозрила, но если я еще раз с таким же синяком приеду, то объясняться будет труднее».

Журавлева открыла дверь одетой лишь в халатик. Иван, даже не сняв куртки, начал пылко целовать ее. Из крохотной прихожей они переместились на разложенный диван. В кульминационный момент Абрамов не потерял бдительность и успел закрыть любовнице рот ладошкой. Нового синяка удалось избежать. Потом Журавлева, обнаженная, прошлась по комнате, достала из сумки бутылку вина, предложила выпить.

— Тебе нравится меня соблазнять? — спросил Абрамов.

— Мне нравится представлять, что эта комната — часть моей квартиры, где я как хочу, так и хожу.

— Вряд ли ты будешь голая по ней расхаживать. Ты получишь квартиру, когда выйдешь замуж, родишь детей, остепенишься. При детях же не будешь в неглиже ходить?

— При детях, конечно же, не буду, а при муже — почему бы и нет?

— При Алексееве ты тоже голая ходила?

— Где, по конспиративной квартире, что ли? Нет, конечно. Ты, кстати, почему об этом спрашиваешь? Ревнуешь или поиздеваться хочешь? У меня с Алексеевым были специфические отношения. Ты мне с первого взгляда понравился, а его я ненавидела в душе, но была вынуждена спать с ним и выполнять его поручения. Ты знаешь, кто позвонил жене предшественника Алексеева?.. Я.

— Ты?! — не поверил своим ушам Абрамов. — Зачем?

Журавлева достала сигарету, закурила.

— Ты куришь? — удивился Иван.

— Иногда можно.

Девушка открыла форточку, села за стол, жестом предложила гостю открыть вино.

— Представь, эту комнату, где мы сейчас сидим, моя подруга получила через кровать в прямом смысле слова. Мы с ней из одного поселка, знакомы с детства, но она постарше меня будет. Подруга окончила библиотечный факультет нашего университета и получила, как я, койко-место в рабочем общежитии. Ей как молодому специалисту было положено отдельное жилье, но у нас сам знаешь как обстоят дела с жильем — незамужняя бездетная женщина может годами гостинку ждать и не дождаться. Подруге повезло. К ней в библиотеку пришел сын большого начальника из горисполкома. Она подобрала ему нужную литературу, разговорились. Стали встречаться, почувствовали, что их тянет друг к другу, а любовью заняться негде. Он не мог ее привести к себе домой, а она не могла пригласить его в общежитие. Тогда парень надавил на папашу, и тот пробил через жилищную комиссию горисполкома комнату гостиничного типа для молодого специалиста, нуждающегося в жилье. Формально он не нарушил никаких законов, а то, что подруга с конца очереди переместилась в ее начало, так это мелочь, правда?

— Он не женился на ней? — задал глупый вопрос Абрамов.

— Как видишь, нет! — засмеялась Журавлева. — Через полгода парень охладел к ней, они перестали встречаться. Комната осталась за подругой. Ордерная гостинка — это почти что своя квартира. Ее даже обменять можно. Жаль, мне такой любовник не подвернулся, да и образования у меня нет. Я могу только через десять лет работы на заводе встать в очередь на гостинку. На этом Алексеев и подловил меня. Я была нужна ему в качестве ключика к Девичьему домику. Без меня у него бы ничего не получилось, а так он обманом прокрался в общежитие и стал в нем вести себя как лиса в курятнике.

Абрамову не хотелось верить тому, что рассказывала любовница, но, судя по всему, это было правдой.

— В августе инспектор уголовного розыска, который курировал завод и Девичий домик, пошел в отпуск. Вместо него на участке временно стал работать Алексеев. Почему-то я приглянулась ему, и он решил, что сможет заставить меня действовать по его плану. Как-то в конце ночной смены он позвал меня в раздевалку и велел в присутствии двух дружинников открыть шкафчик с одеждой. Я открыла. В шкафчике стояла катушка с кордовой нитью. Алексеев показал дружинникам на катушку и сказал: «Товарищи! Вы собственными глазами можете видеть, что гражданка Журавлева украла кордовую нить и приготовилась ее вынести с завода». Вынести катушку с завода практически невозможно, и Алексеев об этом знал. Катушка ни в какую женскую сумочку не войдет, а большую сумку на проходной обязательно проверят. Одну катушку через забор перебрасывать не станут — риска много, а денежной отдачи будет мало. Алексеев составил протокол об обнаружении похищенного имущества. Дружинники, студенты с юрфака, подписали его. Я пыталась объяснить, что не знаю, как катушка попала в мой шкафчик, но меня и слушать никто не стал. Если бы директор завода узнал, что меня поймали с ворованной кордовой нитью, то для меня это обернулось бы жизненной катастрофой. Меня внесли бы в черный список, лишили бы премии за год. Но не это самое страшное! Меня бы переместили в самый конец очереди на получение жилья. К тому моменту я отработала на заводе пять лет и еще через пять могла встать в очередь на гостинку. Если бы Алексеев дал протоколу законный ход, то получилось бы, что я пять лет просто так проработала. Представь, что значит потерять пять лет в очереди на жилье! Проще с любым мужиком переспать, чем в конец списка откатиться. Алексеев знал, как меня за горло взять. Он пригласил меня в опорный пункт, там назначил встречу в квартире. Сам знаешь в какой. Я пришла и уже точно знала, что ему будет нужно от меня. Алексеев выложил на кухне на стол протокол и сказал: «Если мы идем в кровать, то протокол — твой. Можешь его уничтожить. Если нет, то завтра он будет у директора завода». Я, разумеется, пошла в кровать. Так мы начали встречаться. Отпуск у коллеги Алексеева закончился, он вернулся на свой участок, но о Девичьем домике не забыл. Алексеев проинструктировал меня, что надо сделать, когда его коллега снова останется у «веселых» девчонок. Коллега, надо сказать, в общежитии ночевал регулярно, и подловить его ничего не стоило. В тот день, когда я позвонила его жене, он остался в комнате у девчонок из цеха нейлоновых нитей. Я подошла к двери, услышала его пьяный голос и от соседнего общежития позвонила его жене на работу. Коллегу с должности сняли. Алексеев занял его место.

— Зачем ему был нужен такой сложный участок работы? — спросил Абрамов. — Он хотел перекрыть каналы хищения ниток с завода?

— Нитки с завода воровали и будут воровать, даже если вокруг него поставят вооруженную охрану. Завод был не нужен Алексееву. Он хотел властвовать над Девичьим домиком. У него был какой-то комплекс сексуальной неполноценности. Он вбил себе в голову, что любая женщина должна отвечать ему взаимностью по первому требованию. Со мной это у него легко получилось, но он же не мог всем девушкам катушки подкидывать! Тем более что у некоторых и шкафчиков-то нет. Все, кто работают в управлении завода, в рабочую одежду не переодеваются. Как их на воровстве поймаешь, если они не воруют? У нас в общежитии есть две звезды, девчонки очень красивые, стройные, фигуристые. Им бы по подиуму в областном Доме моделей расхаживать, а они на завод пошли, так как у Дома моделей своего жилья нет, а на заводе получить можно. Обе работают в заводоуправлении, так что свои комнаты в семейном общежитии они получат раньше, чем простые аппаратчицы. Одна из наших звезд работает секретарем в приемной главного инженера, другая — в отделе кадров личные дела с места на место перекладывает. Алексеев положил глаз на обеих. Одну из них зовут Алена Козлова, другую — Таня Викторова.

— Про Козлову я уже слышал, — не удержался Иван. — Она, говорят, ведет себя как самая настоящая проститутка. С мужиками на всю ночь уезжает, кутит где-то до самого утра.

— У нее зарплата копеечная, что ей еще остается делать? В обносках ходить? Ты по себе о людях не суди! Каждый крутится так, как может. Алена с начальником в интимных отношениях не состоит, так почему бы ей не попытаться найти влиятельного мужчину на стороне?

— Настя, но это же мерзко: то с одним мужиком спать, то с другим. Надо себя не уважать, чтобы с первым встречным на всю ночь уезжать.

— Она с первым встречным не спит! Когда Алексеев подъехал к ней, Алена его тут же послала открытым текстом. Про его зарплату говорить не стала, но дала понять, что ему надо год копить, чтобы ее в ресторан пригласить. Алексеев возненавидел Алену, но хитростью ее взять не мог. Как только он начал плести вокруг нее интриги, так ему тут же позвонил незнакомый мужчина и предупредил, что если он не будет держаться от Алены Козловой подальше, то на него поступит жалоба в райком партии. «Тебя по результатам рассмотрения жалобы из партии исключат, а твоим начальникам мы дадим по выговору с занесением в личное дело». Алексеев, когда рассказывал мне об этом разговоре, был в ярости: бегал по квартире, кричал, брызгая слюной: «Сволочи, они меня из-за какой-то шлюхи из партии выгнать собрались? Да я эту Алену в порошок сотру и по ветру развею!» Но, как бы то ни было, телефонный разговор подействовал на него отрезвляюще. Больше к Алене он не подходил.

— Алексеев был с тобой так откровенен, что рассказывал о своих неудачах?

— Мы встречались больше года, и между нами сложились определенные отношения. Алексеев мог рассказывать мне все что угодно. Я бы его слова никому не передала, побоялась бы его мести. Он при мне рассуждал, как лучше найти к Алене подход, а потом бесился, что его так грубо отшили. Каким бы он ни был… — Журавлева задумалась, немного помолчала и продолжила: — Представь, встречаются любовники, знакомые много лет. Им уже не столько интересен секс, сколько душевное общение. Они обсуждают семейные дела: у кого как учатся дети, где достать продукты, во что лучше одеться. Алексееву была нужна отдушина, и он использовал меня в этом качестве. Первые встречи мы проводили в кровати, потом все больше и больше времени стало уходить на разговоры. Иногда я просто сидела на кухне и выслушивала его жалобы на жизнь, на бестолковых начальников, на жену, которая ему надоела хуже горькой редьки. Как мужчина Алексеев был вполне нормальным, сбоев в кровати у него не было, но ему постоянно хотелось чего-то большего, хотелось добиться ярких побед над женщинами.

— Ты выслушивала весь этот бред?

— Приходилось! Вначале я боялась, что он протокол директору направит, а потом я стала зависеть от Алексеева все больше и больше. Представь: как бы ко мне стали относиться в общежитии, если бы узнали, что я жене предыдущего инспектора настучала?

— Я нисколько не сомневаюсь в твоих словах, но как могло получиться, что Алексеев не засветился ни в одной любовной интрижке в Девичьем домике?

— Он даже ко мне в общежитии никогда не подходил, а от других девушек тем более на расстоянии держался. Если бы Алена согласилась с ним встретиться, то он бы ее на конспиративную квартиру повел или еще куда-нибудь. В общежитии бы точно ночевать не стал.

— Ты, кажется, забыла, где его нашли? — подколол любовницу Абрамов. — Не с улицы же его принесли в полуголом виде.

— Ничего не могу сказать! Я в этот день работала и о том, что какого-то мужика на лестничной площадке нашли, узнала самой последней в общежитии. Я не представляю, у кого он мог вечер провести и с кем выпивать.

— Почему ты считаешь, что он выпивал? — заподозрив неладное, спросил Абрамов.

— Все так говорят!

— Что именно говорят? — посерьезнел Иван.

— Что он напился и умер от остановки сердца. Ты меня допрашивать собрался?

— Нет-нет, — не стал портить впечатление от встречи Абрамов.

Они посидели немного, распили бутылку вина, поболтали на отвлеченные темы, и Журавлева вновь потянула Абрамова в кровать.

— Пойдем, покажешь, готов ли ты на трудовые подвиги во имя торжества социализма во всем мире.

Иван пропустил мимо ушей политически незрелое высказывание Журавлевой. Свидание с хорошенькой девушкой — это не партийное собрание. Это жизнь, а частная жизнь и верность идеалам партии не всегда идут рука об руку в одном направлении.

Перед расставанием Журавлева рассказала, в какие смены она будет работать в этом месяце. В следующий раз они договорились встретиться на следующей неделе и в этой же гостинке.

На другой день Абрамов решил доложить начальнику уголовного розыска полученную от Журавлевой информацию. Едва он начал, как Филин перебил его:

— Пошли к Агафонову! Конспиративная квартира находится в его ведении.

Абрамов подробно изложил сведения, полученные от случайной знакомой. Агафонов призадумался.

— Эта твоя знакомая, — начал он, — она откуда появилась? Как ты с ней познакомился?

— В роще нашли зародыша. Она шла по своим делам, заинтересовалась происходящим, стала наблюдать за мной. Я потребовал у нее документы, мы разговорились.

— Я правильно понял, что инициатором знакомства был ты? Уже легче.

Агафонов снова замолчал. Филин затушил сигарету и спросил:

— Кроме организации работы конспиративной квартиры еще что он ей разболтал?

— Ничего особенного. Так, по мелочи.

— В нашем деле, Иван, мелочей не бывает! — вышел из задумчивости Агафонов. — Я в первый раз за все время службы сталкиваюсь с тем, что существование конспиративной квартиры зависит от порядочности посторонней женщины. Ей ведь никто не может приказать держать язык за зубами. Она не находится у нас на связи, мы не можем отобрать у нее подписку о неразглашении сведений, составляющих служебную тайну. Подумать только, какая-то аппаратчица с завода посвящена в секретную работу милиции! Советский человек вообще не должен знать, что у нас есть конспиративные квартиры. Для советского обывателя конспиративная квартира — это явка в Швейцарии, куда гестаповцы заманили простодушного профессора Плейшнера[3]. В советской милиции конспиративных квартир быть не должно.

— Почему он ее не завербовал? — спросил Абрамов. — Журавлева подписала бы любые обязательства.

— Агентов периодически проверяют представители уголовного розыска областного УВД. Они смотрят, рабочий это агент или пустышка, от которой толку нет. Общаются они с агентами с глазу на глаз, без участия представителей проверяемого органа. Представь, что было бы, если бы Журавлева рассказала, что хозяин конспиративной квартиры за бутылку водки предоставляет ее вне графика? Нас, вернее, предыдущее руководство розыска за потерю бдительности, за грубейшее нарушение режима секретности к позорному столбу бы пригвоздили, провели бы служебное расследование и выгнали бы из милиции к чертовой матери. Алексеев ловко поступил. У него было две пустышки, которых он оформил агентами, и девушка, о которой никто не знал. Сведения, полученные от Журавлевой, он раскидывал по пустышкам и выглядел информированным сотрудником, держащим Девичий домик и завод под контролем. Если бы областники взялись трясти его агентов и убедились бы, что с них проку как с козла молока, то Алексеев мог бы с честными глазами заявить: «Понятия не имею, почему они от своих показаний отказываются. Откуда бы я все знал, если не от них?» Журавлева у него была, образно говоря, дважды тайным агентом. Он хорошо устроился и имел в одном лице и агента, и любовницу, которая от него полностью зависела. Завербовал он ее классически.

— Разве нечестный путь может быть приемлемым в нашей работе? — не согласился Абрамов.

— Цель оправдывает средства, — проговорил Агафонов. — Если бы Алексеев не вступил с ней в интимную связь, если бы не разболтал ей секретные сведения, то ему бы и слова никто не сказал. Что будем делать с квартирой? Какие у вас будут предложения?

— Оставим все как есть, — сказал Филин. — Если мы снимем квартиру с учета, то у руководства возникнут вопросы, на которые у нас не будет ответов.

— Я тоже так считаю, — согласился Агафонов. — С ценными агентами там встречаться больше не стоит, а для текущей работы она еще подойдет.

— Давайте перейдем ко второму вопросу, — попросил Абрамов. — Я нашел точки соприкосновения между смертью Алексеева и зародышами.

— Господи, кто бы только знал, как я не хочу лезть в это дерьмо! — воскликнул Филин. — Понятно, что и зародыши, и происшествие с Алексеевым — это звенья одной цепи, но есть одно «но»! Алексеев мертв, а преждевременные искусственные роды преступлением не являются. Если мы сейчас объединим их в одно дело, то столько грязи на себя выльем, что ввек не отмоемся.

— Если кто и будет в грязи, то только не мы с Иваном, — открестился от будущих проблем Агафонов. — Мы пришли в отдел, когда у вас уже наступили разруха и развал работы. Тебе, Ярослав, бояться нечего. Ты был старшим инспектором уголовного розыска, а не начальником, который несет персональную ответственность за поступки подчиненных. В любом случае, нам надо обсудить полученную информацию. Давай, Ваня, выкладывай, что там у тебя есть.

— В тканях зародыша обнаружены фрагменты препаратов «АС», «ДС», «МС». В крови Алексеева выявили остатки лекарственных средств под условными наименованиями «АС», «МС», «ДС». Также в его крови нашли следы химического вещества, содержащегося в минеральном удобрении «ЕС». Три препарата совпадают. В комбинации с другими веществами они дают разный эффект, но база у них одна. Это не может быть простым совпадением.

— Вот этого я больше всего боялся, — схватился за голову Филин. — Ты что предлагаешь? Найти тайную лабораторию, где изготавливают это зелье? Кто тебе сказал, что она находится у нас в городе, а не у черта на куличках, где-нибудь в Магадане?

— Нет никакой лаборатории! — резонно возразил Абрамов. — Все эти препараты, кроме удобрения, таблетки. Их надо просто растолочь в порошок и смешать с водкой. Осадок оставить в бутылке, а остальное слить, дать выпить человеку, которого хочешь на длительное время лишить чувств, или женщине, желающей избавиться от плода. Без водки препараты не действуют так, как надо. Я проконсультировался в СМЭ. Чтобы вырубить на час-полтора здорового мужчину средней комплекции, понадобится всего сто граммов водки с таблетками. Я предлагаю не искать лабораторию, которой нет, а найти человека, который знает, какое действие оказывают препараты, и поставляет их всем желающим. Найти убийц Алексеева — наш долг. Пусть те, кто отравил его, не хотели смерти нашего коллеги, но они, вольно или невольно, убили его. Где-то в Девичьем домике есть распространитель таблеток, и наша обязанность — вывести его на чистую воду.

— Хотите, я сейчас вас обоих поставлю в тупик? — спросил Агафонов. — Значит, так! За прошлый год в Девичьей роще обнаружено шестнадцать зародышей. Еще примерно столько же не нашли. В женском общежитии завода «Химволокно» проживают примерно четыреста женщин. Не слишком ли часто они беременеют? Не все девушки в общежитии с мужчинами весело время проводят. Есть и такие, кто блюдет себя и во все тяжкие не пускается. Вопрос: не слишком ли много зародышей на одно общежитие? Не знаете ответ? Я вам подскажу. Где-то в шаговой доступности от Девичьей рощи есть помещение, которое условно можно назвать абортарием. Аборты в нем не производятся, а преждевременные роды вызывают. Из этого абортария зародышей уносят в рощу и там выбрасывают рядом с тропинками, ведущими к трамвайной линии. Почему именно там? Да потому что выбросить сверток с зародышем по дороге легче, чем искать место, где его спрятать. Представьте: идет женщина, в сумке — зародыш, завернутый в газету. Она остановилась на тропинке, поправила юбку, посмотрела по сторонам, достала зародыша и швырнула его в сторону. Далеко сверток отлететь не может, вот мы и находим их рядом с тропинками, а не в дебрях рощи. Вывод? Абортарий находится или в самом общежитии, или где-то рядом с ним. Если найдем это помещение, то узнаем, кто его хозяин. От этого человека мы выйдем на распространителя таблеток. Другого пути я не вижу.

— Я немного не понял, — признался Абрамов, — в чем связь между количеством обнаруженных зародышей и числом женщин, проживающих в Девичьем домике?

— Все очень просто! — ответил Агафонов. — К медикаментозному избавлению от нежелательной беременности прибегают не только девушки из общежития, но и со всего завода «Химволокно». Сколько их там трудится, не знаешь? Правильно, около двух тысяч человек. Тридцать два зародыша на две тысячи человек — это реальный показатель, а на четыреста женщин — совершенно неправдоподобный.

— Если путь к убийцам Алексеева лежит через зародышей, то надо узнать, как они рождаются, — сказал Филин. — Я имею в виду не физиологию процесса, а состояние женщины, избавившейся от плода. Надо ли ей после искусственных родов полежать несколько часов, отдохнуть или она сразу же может пойти на работу? Сколько по времени проходят роды, много ли крови после них остается и будет ли вообще кровь? Я, честно говоря, в этом деле полный профан. У меня двое детей, но я как-то подробностями их появления на свет не интересовался.

— Вот какой момент надо исследовать, — сказал Агафонов. — Девичий домик стоит на фундаменте, возведенном для заводского цеха. В то время на предприятиях массово строились бомбоубежища, зачастую прямо под заводскими цехами. Иван, тебе необходимо затребовать в градостроительном управлении план здания и выяснить, нет ли под подвалом общежития еще одного подвала, спроектированного как бомбоубежище? Если он есть, то туда могли подвести электричество и водоснабжение. С первого уровня на второй перекинуть трубы большого труда не составит.

— Когда бы это сделали? Сейчас, что ли? — удивился Абрамов.

— Да нет, Ваня, не сейчас, — с сожалением сказал Агафонов. — Коммуникации могли провести в то время, когда планировали на этом фундаменте возвести заводской цех. Электричество могли проложить позднее, а трубы ответвлять надо было на этапе общей прокладки коммуникаций. У нас в городе полно заброшенных бомбоубежищ. Свою актуальность по прямому назначению они уже утратили и где-то стоят закрытые, а где-то используются как склады или овощехранилища. Про одно бомбоубежище я точно знаю. В третьей городской больнице его используют как продовольственную кладовую при пищеблоке.

— Если в Девичьем домике есть еще один подвал, то ключи от двери в него могут быть только у завхоза Осиповой, — сказал Абрамов. — Она в общежитии отвечает за все коммуникации и складские помещения.

— Твоя, э-э-э… так сказать, знакомая ничего про отношения Осиповой и Алексеева не рассказывала? — спросил Агафонов.

Иван на секунду смутился. Даже став взрослым мужчиной, он не научился не моргнув глазом врать о своих отношениях с женщинами, к которым был неравнодушен.

— Я еще не успел с ней об этом поговорить, — помедлив предательскую секунду, ответил Абрамов.

— Понятно, — сказал Агафонов. — Когда сможешь узнать об Осиповой? На той неделе? Время терпит, подождем. Кстати! Чем занималась твоя знакомая, когда Алексеева отравили? Она в этот день работала или была в общежитии?

— Не знаю, — растерялся Иван.

Такая постановка вопроса даже не приходила ему на ум.

— Если не знаешь, так узнай! Теперь перейдем к ребенку, выпавшему из окна. Сын Изместьевой с зародышами и Алексеевым не связан, но кто его знает, куда нас заведет расследование! Кто сейчас живет в комнате, откуда выпал мальчик?

— Изместьева написала заявление на увольнение. До конца месяца комендант общежития разрешила ей жить в той же комнате, а потом вопросом заселения будет заниматься профком завода.

— Профком ли? — усомнился Агафонов. — Я слышал, что там всем Осипова заправляет, а профком только утверждает ее решения. Проработай этот вопрос с Журавлевой. Она должна знать, кто принимает решение о предоставлении отдельной комнаты. В деле о гибели ребенка у нас мало доказательств, на которые можно опереться. Нитка с оконной рамы по структуре и окраске не подходит ни к халату Изместьевой, ни к одежде ее подруг, пьянствовавших в этот день в ее комнате. Она также не подходит к одежде плотника общежития. Подведем итог! Иван, ты отбрось мысль, что Алексеев обманом пробрался в Девичий домик ради любовных побед. Чушь это! У него была другая цель. Я склоняюсь к тому, что он хотел получить свою долю от реализации ворованных ниток. Совещание окончено! Я пошел к Мустафину, сообщу ему о грандиозном провале в оперативной работе. Засветить конспиративную квартиру — это, ей-богу, не шутка.

Остаток недели у Абрамова выдался суматошным, происшествия на участке случались одно за другим, но все же он нашел время для Девичьего домика. Первый список из отдела кадров позволил точно установить, кто в день гибели сына Изместьевой работал в первую смену. Журавлеву Иван исключил из числа подозреваемых еще до ответа с завода. В этот день он сам видел ее в цехе «Химволокна». Во втором списке было расписано, кто в какую смену работал в день гибели Алексеева. Журавлева в этот день также работала.

На удивление быстро отреагировали на запрос в градостроительном отделе горисполкома. Иван съездил в управление архитектуры и получил поэтажный план Девичьего домика. Предположения Агафонова подтвердились: под подвалом общежития располагалось бомбоубежище, рассчитанное на кратковременное пребывание в нем ста сорока человек.

К субботе Абрамов разгреб текущие дела и решил увидеться с Абызовой, попытаться у нее узнать о том, какие следы оставит после себя искусственное прерывание беременности. О встрече они договорились по телефону. Ивану показалось, что Абызова с некоторой неохотой согласилась увидеться, но это, он решил, из-за ее усталости к концу недели.

Даже став взрослым мужчиной, Абрамов сохранил твердую убежденность в том, что друг никогда не предаст. Абызову он считал не только любовницей, но и самым настоящим другом, который придет на помощь в трудную минуту, как, например, по первому зову пришел бы на помощь он. Иван не представлял, что дружба может быть фальшивой, основанной на меркантильных интересах. Его знакомство с Абызовой началось с искреннего сострадания в ее глазах, когда он поранил ногу. «Разве может такой человек таить камень за пазухой? Конечно же нет!» — был уверен Абрамов. Абызовой же любовник, работающий в уголовном розыске, был нужен для подстраховки. Она уже долгое время вела двойную жизнь. Днем Абызова трудилась в больнице, была на хорошем счету у начальства. В свободное время она, скооперировавшись с Аркадием Абрамовым, спекулировала дефицитными вещами. Был у нее еще один тайный бизнес, в который были посвящены всего два человека. В первые дни знакомства Абызова прозондировала отношение Абрамова к спекуляции и решила, что в случае чего он заступится за любимую женщину и поможет выкрутиться из опасной ситуации. Приняв решение, она допустила Ивана к своему телу. Угроза увольнения Абрамова из милиции охладила ее чувства, а она, надо сказать, летом сама почти влюбилась в наивного здоровяка, с которым при других обстоятельствах было бы лестно пройтись по городу. Все встречные женщины позавидовали бы! Но дело есть дело, и в какой-то момент Абрамов стал ей не нужен. Потом его звезда вновь поднялась, и Абызова сделала все, чтобы вернуть былые отношения. История с зародышами буквально взбесила ее. Мало того, что на работе приходилось заниматься женскими проблемами, так еще и любовник стал доставать расспросами: что да как!

Абызова встретила Абрамова настороженно. Прошлая их встреча едва не привела к ссоре. На этот раз все пошло гладко. Они выпили по бокалу вина, поговорили об уборке картошки и сельскохозяйственных работах — врачей и медсестер из больницы Абызовой на следующей неделе отправляли в подшефный совхоз на уборку капусты. Безмятежность разговора прервала сама Абызова. Она решила убедиться, что история с зародышами для Абрамова или закончилась, или отошла на второй план.

— С зародышами вот какая картина вырисовывается, — охотно подхватил тему Абрамов. — Мы пришли к выводу, что их, так сказать, производят на свет не только женщины из Девичьего домика, но и со всего завода «Химволокно». Если наши предположения правильные, то где-то рядом с Девичьим домиком или в нем самом должен быть абортарий — помещение, где происходят роды. Под Девичьим домиком есть бомбоубежище. Почему бы абортарию не располагаться там?

— Ты под словом «абортарий» что подразумеваешь? Клинику, что ли?

Иван, вернувшийся к интересующей его теме, не заметил, как в голосе любовницы проскользнуло нескрываемое презрение. С таким презрением профессиональный автослесарь спрашивает у автолюбителя, приехавшего на станцию техобслуживания: «Сам, что ли, карбюратор регулировал или соседа по гаражу попросил помочь? Ах, соседа! То-то я вижу, что поплавок так отрегулировали, словно рыбу собрались ловить».

— Вот об этом я и хотел поговорить, — продолжил Абрамов, не заметивший перемены в настроении хозяйки.

После заданных им вопросов у Абызовой окончательно испортилось настроение.

— Я предупреждала тебя, — сказала она, — что дома не желаю говорить о работе. Если тебе нужна консультация по этому поводу, то обратись в клинику, где производят аборты, а не ко мне.

— Ты же сама спросила про зародышей! — удивился Иван. — Чего тебе стоит ответить на пару вопросов?

— Если нам не о чем больше говорить, то давай на сегодня все закончим. У меня, честно говоря, голова разболелась.

Абрамов пожал плечами, пошел в прихожую. Перед тем как выйти за дверь, привычно чмокнул любовницу в шею, прошептал:

— Извини! Я опять все испортил!

По дороге домой ему вспомнилась дряблая кожа на шее Абызовой, ее руки с проступившими венами, грудь, утратившая свою упругость и привлекательность.

«Если нам больше не о чем поговорить, то зачем она мне сдалась? — вдруг осенило его. — Настя во всех отношениях более привлекательная женщина. Она не дергается: “Об этом буду говорить, а об этом — нет!” Если между мной и Абызовой утратилась душевная связь, то надо трижды подумать, встречаться нам в следующий раз или нет».

Если бы не знакомство с Журавлевой, Иван не спешил бы рубить с плеча и по результатам двух неудачных встреч принимать скоропалительные решения. Но у него была Настя! Девушка безупречной красоты и обаяния.

В воскресенье утром к Абызовой заглянул Аркадий. Она пожаловалась ему на старшего брата.

— Он идиот! — убеждала она делового партнера. — Вбил себе в голову мысль о каких-то зародышах и теперь каждую встречу трясет меня, расспрашивает, что да как! Если еще раз заведет о них речь, то я его выгоню к чертовой матери!

— Это ваши дела! — не стал дослушивать стенания хозяйки Аркадий. — Я тебя с ним не знакомил и к твоей кровати его не подталкивал. Ты с самого начала должна была понять, что у него ограничен кругозор, и если он за что-то новое ухватится, то, пока не разберется, интерес к этому явлению не утратит. С Иваном поступай как хочешь, а мне вот что скажи: где шесть шкурок норки, которые привезли из Прибалтики? Почему они прошли мимо меня?

— Какие норки? Ты-то тут при чем? — возмутилась хозяйка квартиры. — Это мне меха привезли, а не тебе.

— Погоди! — остановил собеседницу Аркадий. — Не я ли за эти шкурки финские сапоги по бросовой цене продал?

— Ну и семейка у вас! — воскликнула Абызова. — Один на зародышах помешался, другой за шесть шкурок норки удавиться готов. Деграданты вы, одним словом!

— Кто? — не понял Аркадий. — Деграданты? Это кто такие?

— Все, проехали! У меня на сегодня лимит на ответы исчерпан.

Аркадий перевел разговор на более безопасную тему, успокоил Абызову как мог.

— В другой раз со шкурками не мухлюй! — шутя сказал он на прощание.

Выйдя на улицу, Аркадий нашел телефон-автомат, бросил в щель монетоприемника две копейки. На том конце провода ответила девушка. Аркадий пригласил ее в гости. Она с радостью согласилась.

— Видит бог, я не хотел! — пробормотал младший Абрамов, повесил трубку и поехал домой.

Девушка, которой позвонил Аркадий, была его давней знакомой. Она приехала к нему вечером, приготовила ужин, выпила водки и уже собиралась утащить хозяина в кровать, как Аркадий неожиданно сказал:

— Погоди! Дело есть. Ты, как я вижу, только порозовела от спиртного. Руки еще не трясутся? Поможешь мне приятеля разыграть, а то он слишком серьезным стал в последнее время. Бери ручку и пиши:

«Здравствуйте, Ника! Меня зовут Светлана Абызова. Ваш муж Иван — мой любовник».

— Разве такое имя — Ника — может быть? — спросила девушка, оторвавшись от письма.

— Я же сказал тебе, что это шутка. Ты пиши, ни о чем не спрашивай, а то опять придется ночью такси ловить. Приготовилась? Поехали дальше.

В субботу Агафонову позвонил тесть.

— Приезжайте завтра к обеду! Я познакомлю тебя с интересным человеком.

Заинтригованный Агафонов со всем семейством прибыл к указанному времени к родителям жены. Борис Егорович, отец супруги Агафонова, отделил зятя от семьи и увел в свой рабочий кабинет, который изначально был детской комнатой. После того как дочери покинули родительский дом, тесть Агафонова переделал освободившуюся комнату в кабинет, в котором писал в партийные журналы заумные статьи.

Гостю Бориса Егоровича было лет семьдесят, а может, немного больше. Агафонов плохо определял возраст человека по его внешнему виду. Гость был холеным мужчиной с благородными чертами лица. Он носил профессорскую бородку с проседью, был аккуратно подстрижен. Судя по смуглой коже и разрезу глаз, предки гостя были родом из южных республик СССР.

— Знакомься: Аслан, — представил гостя тесть.

— Как вас по отчеству? — спросил Агафонов.

— Никак! — засмеялся гость. — У нас отчеств нет. Во всяком случае, сегодня я не желаю никакого официоза. Зови меня просто Аслан.

На Аслане был деловой костюм, рубашка, шелковый галстук. Костюм сидел на нем безупречно. Чувствовалось, что сшили его в ателье по индивидуальному заказу из лучшей заграничной ткани.

— Что вас интересует, мой юный друг? — спросил Аслан.

Выслушав Агафонова, он засмеялся.

— Стоит мне настроиться на дружеские посиделки, как мне тут же задают вопросы про Хрущева, про коммунизм и кукурузу. Исключительно из уважения к вашему семейству я расскажу, почему к установленному Хрущевым сроку коммунизм не наступит.

— Я получил повышение по службе, и мне придется проводить политзанятия, — стал оправдываться Агафонов, но гость жестом его остановил.

— Не надо лишних слов! — сказал Аслан. — Узнать, почему коммунизм не наступит в ближайшее время, — это нормальное желание человека, который интересуется внутренней политикой нашего государства.

Тесть Агафонова принес в кабинет бутылку коньяка, блюдечко с тонко нарезанными ломтиками лимона, вазочку с оливками и поломанный на дольки темный шоколад.

— Угощайтесь! — предложил он.

Мужчины выпили, закрыли дверь в гостиную поплотнее, открыли форточку, дружно закурили.

— Чтобы понять, почему коммунизм в СССР не наступит в тысяча девятьсот восьмидесятом году, нужно поговорить о теории коммунизма и уделить внимание частностям, — начал Аслан. — Что такое частности? Представь, что ты сидишь на лекции о вреде алкоголизма. Лектор говорит: «Злоупотреблять спиртными напитками нельзя!» Ты поднимаешь руку и спрашиваешь: «Злоупотреблять нельзя, а сколько можно выпить без вреда для здоровья?» Вот это «сколько» и есть частность, без которой вся лекция выеденного яйца не стоит. Ты изучал научный коммунизм в институте? Что вам рассказывали об обществе будущего?

— При коммунизме будет бесклассовое общество, все будут равны. Продукты и вещи будут бесплатными. Всеобщее изобилие наступит после широкого внедрения автоматизации, химизации и роботизации производства. Преступность исчезнет, все люди станут сознательными. В обществе будет действовать принцип: «От каждого — по способностям, каждому — по потребностям».

— Обычно преподаватели научного коммунизма, такие как в недалеком прошлом твой тесть, рассказывают о тракторах, которые с помощью ЭВМ сами пашут землю, без участия человека.

— Аслан, — перебил гостя Борис Егорович, — я рассказывал студентам ровно то, что вы писали в своих методичках.

— Не о тебе же речь идет, а о подходе к делу! Не мешай мне работать с подрастающим поколением. На чем мы остановились? На тракторе? Трактор, которым управляет ЭВМ, — это картинка из коммунистического будущего, это общее. Но есть и частности: какая будет мощность двигателя у трактора, где изготовят ЭВМ для управления им, кто ее будет программировать. Если отбросить общую картинку и задаться частностями, то становится понятно, что чудо-трактор мы увидим не скоро. Коммунизм, как самое передовое на свете учение, нельзя понять, если не вдаваться в частности. Когда начинаешь их изучать, то появляется много вопросов. Еще во времена Маркса среди его ближайших сподвижников стали обсуждать два еретических учения о коммунизме. Это так называемая теория кольцеобразного развития и учение о государственном коммунизме. Оба этих учения противоречат фундаментальным положениям марксизма, но о них стоит поговорить. Кстати, Маркс не всегда был прав. Он утверждал, что социализм можно построить только после пролетарской революции. Ошибался. Вторым социалистическим государством стала Монголия, в которой никакого пролетариата не было. Революцию в Монголии совершили скотоводы, а не заводские рабочие. Итак, частности! Представь, что коммунизм победил на всей планете Земля и наступило общество всеобщего благоденствия. Всю работу за человека делают роботы. Ты проснулся, открыл рот, и робот тебе хоть коньяка в него нальет, хоть красной икры ложку предложит.

— Коньяк не нальет, — возразил Борис Егорович. — При коммунизме люди не будут употреблять спиртное, сладкое, жирное, копченое и соленое. Курение табака будет под запретом. Вернее, люди сами откажутся от этой вредной привычки.

— Я не хочу жить в таком обществе, — честно признался Агафонов.

— Тебя, мой друг, никто не спрашивает, что ты хочешь, а что — нет, — продолжил Аслан. — Развитие истории идет своим ходом, без оглядки на отдельных индивидуумов. Итак, ты открыл рот, и тебе робот положил в него капустный лист и кусочек морковки. Ты поел и взялся рисовать или сочинять стихи, потому что заняться тебе больше нечем — всю работу делают за человека роботы. Тебе не надо заботиться ни о хлебе насущном, ни о том, что надеть перед выходом на улицу. Моды не будет! Мода — это эксклюзивные вещи, которых у других людей нет. При коммунизме дефицита одежды не станет, и каждый сможет бесплатно взять в магазине то, что захочет. Государства нет! Коммунизм воцарился на всей планете. Границ нет. Ты можешь в любой момент сесть на самолет и полететь хоть в Лондон, хоть в Париж, но что тебе там делать? Там живут такие же люди, носят такую же одежду и жуют те же капустные листы. Раз, два ты съездишь, посмотришь на местную архитектуру и плюнешь на это дело. Зачем зря тратить свою бесценную жизнь на осмотр нью-йоркских небоскребов, если их у тебя в городе будет полно? Ты останешься в Сибири, я буду сидеть в Москве, англичане — в Лондоне, а немцы — в Берлине. Что получится? Общинный строй. Община будет необходима для принятия некоторых решений. Например, как назвать новую улицу или где построить новый кинотеатр. Наши решения от соседних общин не зависят. Мы будем с каждым годом все больше и больше обособляться друг от друга. Мы будем жить в «высокоразвитом общинном строе». Теперь о ереси. История человечества знает пять общественно-экономических формаций.

Аслан показал Агафонову ладонь с растопыренными пальцами, чтобы тот наглядно понял, что этапов развития человеческой цивилизации было пять, а не три и не восемь.

— Это, — продолжил гость, — первобытнообщинный строй, рабовладельческий строй, феодализм, капитализм и социализм. Социализм на данном этапе отличается от капитализма только собственностью на средства производства. У капиталистов все принадлежит частному капиталу, у нас — государству. Советский Союз является общенародным государством, то есть все заводы и фабрики принадлежат всем гражданам СССР. Развитие человеческой цивилизации идет в соответствии со вторым законом философии, спиралеобразно вверх. А всегда ли оно будет идти вверх? Не изменит ли коммунизм его движение? Так возникла теория кольцеобразного развития. В соответствии с ней коммунистический общинный строй сомкнется с первобытнообщинным строем, но уже на новом технологическом уровне. У нас вновь станут общими женщины и дети, так как Маркс предсказал отмирание семьи в ее нынешнем понимании. Но история не стоит на месте, и если она движется в соответствии с законом отрицания отрицания, то за общинным строем неизбежно наступит рабовладельческий. Кто будет в нем рабами — неизвестно. Может быть, нас поработят домашние роботы, а может быть, мы начнем завоевывать соседние общины. Теория кольцеобразного развития спорная, но она имеет право на существование, так как второй закон философии отменить нельзя. Ты все запомнил? Поехали дальше. Вернемся к трактору, который без участия человека пашет землю. Трактор вспахал землю, посеял зерно. Автоматизированные комбайны убрали его, роботы смололи из зерна муку и выпекли хлеб. Вопрос: сколько булочек и батонов надо испечь, чтобы на прилавках хлеб не залеживался и не черствел? При коммунизме люди останутся людьми. Кто-то сегодня съел две булочки, а завтра не будет есть ни одной — начнет худеть или уедет в другой город. Как вычислить объем необходимой продукции? Каждый день всех жителей на планете опрашивать, кто что желает съесть на завтрак? Кто будет обобщать эти сведения? ЭВМ? А если у нее случится сбой, то целые города останутся голодными? Для планирования потребностей населения нужен будет Госплан, то есть орган государства, которого при коммунизме быть не должно. Если проанализировать дальнейшие возникающие частности, то окажется, что нужны будут министерства транспорта, образования. Нужен будет некий всепланетный отдел кадров, который займется подбором лучших специалистов для управленческой деятельности. Иными словами, государство, которое должно отмереть, останется, и во главе его будет или единоличный руководитель, или небольшой коллегиальный орган. Если рассматривать коммунизм как картинку с трактором, который пашет сам по себе, то все будет гладко и благостно, но если задуматься о частностях, то появляются ереси.

— Роботы когда еще будут! — сказал Агафонов. — На первом этапе трудиться будут люди.

— Да какая разница, кто будет землю пахать: люди, роботы или обезьяны! — не согласился Аслан. — Если есть народное хозяйство, то должен быть орган управления им. Функции управления выполняет государство. Все, точка! Никуда от него не уйти. Ты не согласен? Зайдем с другого конца. С первых дней человеческой цивилизации появилась профессия «учитель». Она была, есть и будет, пока существует род человеческий. Без учителей ни одна цивилизация развиваться не станет. Теперь ответь мне на простой вопрос: кто при коммунизме будет определять, сколько нужно построить школ и сколько нужно вчерашних школьников отправить в институты осваивать профессию учителя? А если никто из выпускников вузов не захочет пойти в школу преподавать, а все будут рисовать картины? Что тогда? Тогда, само по себе, для сохранения и развития цивилизации появится государство — орган принуждения и планирования, и оно направит в школы и институты нужное количество молодых людей. Маркс, при всей его гениальности, в частности не вдавался и дальше трактора без человека перспектив не видел.

— Мужчины, пора к столу! — позвала теща Агафонова.

— Пошли, пошли! — поддержал жену Борис Егорович. — А то мы с этим трактором обед пропустим. Маркс обед никогда не пропускал и нам не советовал.

После обеда мужчины закрылись в кабинете.

— От теории перейдем к практике! — предложил Аслан. — Я знал Хрущева и со всей ответственностью могу сказать, что это был малообразованный человек. Он заочно учился в техникуме, в Промышленной академии, мог бы окончить еще с десяток институтов, но умнее бы от этого не стал. В марксизме он не понимал вообще ничего, кроме общепринятых постулатов о том, как должно выглядеть общество будущего. С первых дней появления его во властных структурах и до смерти Сталина он был занят подковерной внутрипартийной борьбой, отвоевывал себе место под солнцем. После смерти вождя народов Хрущев ловко обыграл соперников и стал во главе коммунистической партии. Остальное было делом техники. Вначале он ликвидировал Берию, потом отстранил от руководства вооруженными силами Жукова, а после избавился от всех соперников по Политбюро. Став полновластным хозяином страны, он задумался об улучшении жизни народа. Реформы повышения благосостояния трудящихся Хрущев решил начать в двух направлениях: тотальной экономии государственных средств и строительства жилья для населения. По его заданию были разработаны проекты панельных домов, в которых до сих пор живет большинство жителей нашей страны. Да что говорить, мы сейчас сидим в типовой панельной пятиэтажке! Что бы про Хрущева ни говорили, а для простого народа он сделал больше, чем все его предшественники, вместе взятые. Он расселил коммуналки, из бараков и землянок переселил людей в комфортабельные квартиры с централизованным отоплением и канализацией. За претворение в жизнь жилищной программы ему в каждом городе надо памятник на главной площади поставить.

— Так уж и на главной? — поддел собеседника Борис Егорович.

— Нет, конечно, — после секундного размышления ответил Аслан. — На второй по значимости площади в городе. На первой должен быть памятник Ленину, основателю нашего государства.

— Брежневу памятники поставить не надо? — вполне серьезно спросил Агафонов. — Сейчас он главный ленинец и глава государства.

— Пока портретов Брежнева на каждом углу хватит. Но вернемся в тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год, когда стали строить первые панельные дома. Хрущев проектировщикам сразу сказал: «Никаких излишеств! Никакой лепнины, портиков, башенок. Жилья мы будем строить много, так что всякие выкрутасы нам ни к чему». Почему я рассказываю о пятиэтажках? Между ними и построением коммунизма есть прямая связь. Итак, Хрущев решил экономить на всем, иначе денег на масштабное строительство просто бы не хватило. Он дал задание Госплану высчитать нормы вещевого снабжения для обычного советского гражданина. Заметьте, не солдата, а обычного гражданина. Логика его была такая: если узнать, сколько вещей требуется человеку для повседневной носки, то можно высчитать не только требуемый объем выпускаемой ткацкими фабриками продукции, но и размеры мебели и жилья. К примеру, вот такой костюм, как сейчас на мне, считался, говоря армейским языком, парадно-выходным. Советскому гражданину такой костюм полагался один на двадцать лет: на партийную конференцию съездить, если выберут, в театр с женой сходить, для Доски почета сфотографироваться. Один повседневный костюм полагался на десять лет. Сейчас это может показаться смешным, но тогда было не до смеха. Хрущев хотел дать народу не только жилье, он хотел также обуть и одеть советских граждан. Госплан дал ему полную раскладку по вещам, вплоть до носков и трусов. Специалисты высчитали, каких размеров должна быть мебель для новых квартир с учетом количества вещей, необходимых для каждой семьи. При мне Хрущев рулеткой обмерил шкаф, высчитал, что он на двадцать сантиметров превышает потребности среднестатистического гражданина. Если бы вы слышали, как он кричал на проектировщиков этого шкафа! «Дармоеды! Мы будем выпускать такие шкафы сотнями тысяч, и ваши двадцать сантиметров превратятся в миллионы рублей зря потраченных народных средств! Зачем здесь лишние полки? Что на них трудящиеся будут хранить?» Первоначально панельные дома планировали сделать шестиэтажными. По градостроительным правилам шестиэтажный дом должен иметь лифт. Хрущев вычеркнул шестой этаж и сказал: «Пяти этажей вполне хватит. Мне шестьдесят два года, и я легко взбегаю на пятый этаж, так что никакого лифта не надо». Два момента из программы жилищного строительства стоит запомнить — это размеры кухни и отсутствие лифта в домах. Немного позже к ним мы еще вернемся. Итак, программа жилищного строительства начала триумфальное шествие по стране. Снабжение народа продуктами на какое-то время улучшилось, в международной политике тоже было все неплохо. В тысяча девятьсот пятьдесят девятом году Хрущев поехал в США и был поражен уровнем жизни американцев. Мне лично он сказал: «Представь, я разговаривал с простыми рабочими, и у каждого из них есть личный автомобиль!» В Америке он решил, что коммунизм можно построить одним рывком. Логика у него была примерно такая: наш народ более сознательный, дисциплинированный и трудолюбивый, чем изнеженные, развращенные американцы. Если мы получим новейшие промышленные технологии и внедрим в сельское хозяйство передовые методы выращивания скота и зерновых культур, то у нас наступит продовольственное изобилие, одна из составных частей коммунистического уклада жизни. Промышленных технологий американцы ему не дали, но он увидел новые сорта кукурузы с огромными початками. «Кукуруза! — подумал он. — Это ли не путь к благоденствию?»

— Погоди, Аслан, — перебил рассказчика тесть. — Я помню мультфильм «Чудесница» пятьдесят седьмого года о выращивании кукурузы на Севере. Про нее уже тогда говорили, еще до поездки Хрущева в Америку.

— В те годы Хрущев был увлечен целиной! Пока эта затея не провалилась, он о кукурузе всерьез не думал. Но главный-то посыл вы поняли? Хрущев ведь думал о благосостоянии народа, хотел накормить его досыта и беспрерывно искал способы это сделать. Он же из благих побуждений велел засеять все свободные земли кукурузой. У Петра I получилось заставить крестьян сажать и употреблять в пищу картошку, почему бы у Хрущева такого с кукурузой не могло получиться? Тем более что кукуруза должна была пойти главным образом на корм скоту. Идея была вот какая: высадить у нас американские сорта кукурузы, у которых початки просто огромные. Но законы природы не обманешь, их не изменишь волевым решением! В Америке более теплый климат, кукуруза росла там испокон веков, еще с доколумбовых времен. У нас она просто не вызревала до американских стандартов и была обычных размеров. Расскажу вам анекдот тех времен. Его многие пытаются выдать за реальный случай, но это чушь! Хрущев никогда не пренебрегал охраной, а она к нему кого попало не допускала. Анекдот. «Приехал Хрущев в Архангельскую область, идет по деревне, встречает мужика и говорит: “Как у вас с урожаем кукурузы?” Мужик его не узнал и отвечает: “Ты что, дурачок? У нас рожь не каждый год урожай дает, а ты какую-то кукурузу придумал!”» Короче, затея с кукурузой провалилась, но лизоблюды докладывали, что урожаи повсеместно растут, народ ликует от новой инициативы правительства. Наступил тысяча девятьсот шестидесятый год. Закончилась шестая пятилетка. Показатели промышленного роста были просто замечательные, а показатели по сельскому хозяйству — липовые. Руководители на местах врали как могли о росте выпуска сельхозпродукции, а Хрущев им верил. Приближался XXII съезд партии. Хрущев вызвал ведущих теоретиков марксизма-ленинизма и приказал обосновать переход от социализма к коммунизму в обозримом будущем. Тут-то мы почесали затылки! Объяснять малограмотному человеку теорию кольцевого развития человечества — дохлый номер, он бы просто не понял, о чем идет речь, и разогнал бы нас всех к чертовой матери. Нарисованный Марксом путь к коммунизму для доклада Хрущеву тоже не подходил, так как в трудах Маркса обрисована только общая картинка, а никакой конкретики нет. Тогда мы решили пойти на риск и представили Хрущеву концепцию государственного коммунизма. О том, что она является антимарксистской ересью, он даже не подозревал и предложенную концепцию перехода от одной общественно-экономической формации к другой одобрил. На XXII съезде КПСС Хрущев выступил с докладом и торжественно заверил делегатов, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, который будет построен в основном в тысяча девятьсот восьмидесятом году. Оговорка «в основном» была ключевой, и делегаты съезда поняли, что классического коммунизма они не дождутся, а будет нечто новое, а что — непонятно. Теперь поговорим о конкретике, о мощности двигателя в тракторе, который пашет без участия человека. Хрущеву предложили следующий план построения коммунизма: товарно-продовольственное изобилие, постепенный отход от денежных отношений, укрепление коллективизма в обществе. Теоретиков не интересовало, каким путем будет достигнуто изобилие. Они предложили Хрущеву четыре этапа первоначального построения коммунизма.

Первый — это бесплатный хлеб в рабочих столовых. После съезда КПСС хлеб в столовых стал бесплатным.

Второй этап предусматривал полное государственное обеспечение для всех детей Советского Союза, с рождения и до шестнадцати лет. Как бы на практике происходило это обеспечение, толком никто не мог объяснить. Хрущеву предлагали выплачивать родителям сумму, эквивалентную расходам на питание и одежду для детей. Он отказался, сказал, что народ у нас еще недостаточно сознательный и полученные деньги родители могут потратить на себя или попросту пропить. Что оставалось? Обобществить детей, собрать их всех в интернаты? Решили остановиться на промежуточном варианте. Дети в детских садах будут находиться на полном государственном обеспечении, с понедельника и до конца рабочей недели круглосуточно. Школьники будут бесплатно питаться в школе три раза в день, школьная форма станет бесплатной. По этому плану школьники должны были находиться в школе с утра и до шести часов вечера, то есть в будний день обычная одежда была им не нужна — в школьной форме весь день ходили бы.

Третий этап предусматривал взять на полное обеспечение пенсионеров и людей пожилого возраста. Теперь давайте вспомним про этажность панельных домов. Еще на этапе их проектирования, то есть в пятьдесят пятом — пятьдесят шестом годах, Хрущев решил, что пенсионерам до старости не придется подниматься на пятый этаж. Всех пенсионеров он планировал переселить в интернаты и взять на полное государственное обеспечение по нормам, которые ему предоставит Госплан. Интернаты в его понятии были не отдельными зданиями в городе, а комфортабельными поселками, в которых старики в покое и довольствии могли бы провести остаток жизни. В те времена, когда страна только-только начинала восстанавливаться от послевоенной разрухи, от стариков, желающих поселиться в таком интернате, отбоя бы не было. Нынче туда мало кто поехал бы.

Четвертый, и самый главный, этап предусматривал бесплатные столовые для всех трудящихся. В новых панельных домах кухни были изначально спроектированы очень маленькими по площади. Спрашивается, почему? Да потому, что Хрущев считал, что если рабочий будет есть три раза в день в бесплатной столовой, то кухня в квартире ему будет нужна только для приготовления бутербродов или подогрева питательной смеси младенцам. Помяните мое слово: если бы в Советском Союзе появились бесплатные столовые, то Хрущев вошел бы в историю человечества как второй человек, который силой воли сумел совершить переход в новую общественно-экономическую формацию. Первым был Ленин, шагнувший из капитализма в социализм. Хрущев был бы вторым. При нем началась бы эра коммунизма.

Вся затея рухнула на первом этапе. Хлеба стало не хватать даже для реализации в торговых сетях. В стране начались перебои с продовольствием, и о переходе ко второму этапу построения коммунизма речь уже больше не шла.

— Если не секрет, за что его сняли с должности? — спросил Агафонов. — Волюнтаризм — это какое-то абстрактное понятие.

— Большого секрета в этом нет, — сказал Аслан. — Будучи коммунистом до мозга костей, Хрущев задумал отстранить коммунистическую партию от власти. Он счел, что для построения коммунизма нужно передать рычаги управления экономикой и государством правительству, то есть ему. Он же был не только Первым секретарем ЦК КПСС, но и Председателем Совета министров СССР. Формально решения в ЦК КПСС должны приниматься большинством голосов. В правительстве такого правила нет. В Совете министров СССР царит единоначалие. Хрущев незадолго до своего снятия решил разделить КПСС на две партии: промышленную и сельскохозяйственную. Реальной власти они бы не имели. Со времен создания коммунистической партии Лениным внутрипартийная борьба считалась тяжким грехом, за который в сталинские времена расстреливали без разговоров. Как только Хрущев всерьез заговорил о реформировании партии, его соратники собрались и отправили его на пенсию. Правильно сделали, кстати говоря. Многопартийность при советской власти ни к чему хорошему бы не привела.

— Так коммунизм можно построить или нет? — озадаченно спросил Агафонов.

— Можно! — убежденно ответил Аслан. — Но при трех условиях: должно наступить полное изобилие продуктов и вещей, социализм должен победить на всей планете, и, самое главное, самосознание населения должно перейти на новый уровень, когда никто не захочет взять лишний бесплатный кусок хлеба.

— Так это еще когда будет! Я до этого времени не доживу.

— Мы не доживем, а наши потомки будут жить при коммунизме.

Когда Агафоновы стали собираться домой, Борис Егорович шепнул зятю:

— Аслан — пенсионер всесоюзного значения, бывший сотрудник аппарата ЦК КПСС. Он может говорить все что угодно, ничего ему за это не будет. Намек понял? Никому о сегодняшнем разговоре не рассказывай, если не хочешь, чтобы у нас у всех были большие неприятности.

По дороге к остановке Агафонов увидел огромный транспарант, на котором рабочий утверждал: «Наша цель — коммунизм!» Лицо рабочего было суровым, словно он знал, что при коммунизме ему будет положен один пиджак на десять лет и пару лишних носков не дадут.

«Я не встречал человека, который бы искренне верил в коммунизм, — подумал Агафонов. — На партийных собраниях все умеют гладко и правильно говорить, но в душе никто не верит в бесплатную колбасу в магазине. Аслан, который писал речи для высшего партийного руководства, тоже не верит в построение бесклассового общества. Что же получается? Нас призывают идти в сказочную страну, которой нет и не будет? Не проще ли вернуться в капитализм, где у каждого рабочего в гараже стоит личный автомобиль?»

Во вторник Абрамов встретился с Журавлевой в семейном общежитии. Новая знакомая была нервной и озадаченной. С таким настроением с поцелуями лезть не стоило.

— Что случилось? — встревоженно спросил Иван.

— Посмотри, послушай — и картина станет ясной. — Журавлева прошла к окну, где на столе стояло чайное блюдечко, полное папиросных окурков. — Видишь, что творится? Или ты ничего не видишь? Кто тебя только в милицию взял, такого недотепу! Какой из тебя сыщик, если ты с первого взгляда не можешь понять, что произошло?

— Но-но! Полегче, тетя! — обиделся Иван. — Сама-то кем работаешь, не забыла?

«Если я сейчас с ней разругаюсь, то останусь в дураках! — подумал Иван. — Вначале Абызова, теперь она?»

Журавлева ссориться не собиралась.

— Смотри, я тебе все объясню, — сказала она. — Подруга не курит, а тут стоит блюдечко, полное окурков. Их курил мужчина, так как женщины папиросы не курят. Если подруга дала под окурки мужику блюдечко, то она рассчитывает, что этот мужик скоро переберется жить к ней, и тогда блюдечко будет испорчено не зря. Теперь прислушайся. Слышишь, что холодильник перестал стучать? Это его мужик, который курит папиросы, отремонтировал. Скоро подруга потребует вернуть ей ключи от комнаты, и нам негде будет встречаться.

Иван, озадаченный, сел к столу, посмотрел на окурки.

«Черт возьми! — подумал он. — Все так хорошо начиналось и так быстро закончилось».

— У тебя есть место для встреч? — спросила Журавлева. — В конспиративную квартиру я больше не пойду. Посмотри на меня! Ты чего такой мрачный стал? Не хочешь со мной расставаться?

— Как-то один приятель, — вместо ответа проговорил Абрамов, — рассказывал, как он зимним вечером шел в темноте по городу, смотрел на освещенные окна домов и думал: «Господи, за что им всем такое счастье? Как они квартиры получили? Где работали, сколько в очереди на жилье стояли?» Он шел, думал и сам понимал, что неправ. Люди эти квартиры честно заработали, а мой приятель был средних способностей спортсменом, жил в мужском общежитии. Он хотел жениться на любимой девушке, но не мог — им негде было бы жить, а он хотел жить и любить прямо сейчас, когда шел по улице.

— Да-а-а, — протянула Журавлева. — С таким настроением в кровать идти не стоит. Сама виновата! Могла бы потом все рассказать, а не выкладывать все с порога. Чай будешь? Посидим, поговорим, а потом решим, что дальше делать.

Она поставила кипятиться воду в чайнике, достала кружки.

— Теперь ты понял, почему мы с Алексеевым иногда даже до кровати не доходили? Все же от настроения зависит. Если голова мрачными мыслями забита, то любовью лучше не заниматься.

— Если ты вспомнила про него, то скажи, какие отношения у Алексеева были с Осиповой? Я слышал, что он с ней никак общий язык найти не мог.

— Как-то раз я спустилась в подвал, где у Осиповой каморка с постельным бельем. Не помню уже, что мне было от нее надо, но дело было днем, в первую смену. Я спустилась, подошла к каморке и услышала голоса. Алексеев говорит: «Ты, Наташа, много на себя берешь! Если мы друг другу не пойдем навстречу, то я тебя подставлю, и ты по миру пойдешь с протянутой рукой. Без Девичьего домика ты никто, ноль! Если будешь упрямиться, то сама себе приказ об увольнении подпишешь». Осипова отвечает: «Лучше бы ты нитки с завода воровал, чем лез куда не просят!» Дальше я слушать не стала и ушла.

— О чем они могли говорить? — спросил Абрамов.

— Не знаю, — пожала плечами Журавлева. — Я в чужие дела не лезу. Меньше знаешь — крепче спишь!

— Ты слышала, что в вашем подвале есть вход в бомбоубежище?

— Может, и есть, только мне-то до него какое дело? Я по заброшенным подвалам лазать не собираюсь.

— Ты говорила, что Алексеев мечтал переспать с двумя вашими красавицами. Про Козлову ты рассказала, а что со второй? Он ее не добился?

— Там долгая история, но нам спешить некуда, так что время есть. Викторова Татьяна… Подожди. Ты знаешь, что в Девичьем домике комнаты бывают «белые», «серые», «черные» и «никакие»? Говорят, что давным-давно, когда общежитие еще только заселили, один парень ошибся комнатой и зашел к девчонкам, которые мужчин к себе не пускали. Они его обругали, а он им в ответ говорит: «Вы бы входную дверь в белый цвет покрасили, чтобы приличные люди к вам не заходили». Прикинь, это он себя приличным человеком считал, а их — нет. Если они со всеми мужиками не спят, то они, получается, неприличные. Бракованные какие-то. С тех пор все комнаты в общежитии имеют цвета, но о них только мы знаем, посторонних в наши дела не посвящаем. «Белая» комната означает, что мужчины туда не входят, а «черная» — что они оттуда не выходят, что в этой комнате постоянно кто-то из парней ночует. Шлюхи, короче, там живут. В «серой» комнате парень может остаться на ночь, если обстановка позволяет. В «никакой» комнате живут матери-одиночки. Сам понимаешь, что сильно придираться к матери-одиночке насчет мужчин никто не станет, но и разврата допускать никто не даст.

— Если мать-одиночка решит выйти замуж, подаст заявление в ЗАГС и все такое, то ее жениху разрешат оставаться на ночь?

— Нет, конечно! Общежитие-то женское. Сегодня он у невесты останется, а завтра по всей общаге гулять пойдет. Мужики, они такие: сегодня на тебе жениться готов, а завтра твоей подругой увлечется и будет ей в любви признаваться. У нас все на равных правах. Для матерей-одиночек исключение делать никто не будет.

— У тебя, кстати, какая комната?

— «Белая», — с гордостью ответила Журавлева. — Нас с девчонками на Доску почета вешать можно: ни один мужик к нам не проберется.

«Интересное деление», — задумался Абрамов.

— Все для человека! — засмеялась Журавлева. — Новенькую девушку вначале селят в «серую» комнату, присматриваются к ней, а потом решают, куда ее поселить на постоянной основе. Если новенькая девушка только о сексе думает, то ей место в «черной» комнате, чтобы других с толку не сбивала, а если она недотрога, то поселят в «белую» комнату, к девушкам строгих правил. Свиридова, которая тебе в первый день зад показала, живет в «черной» комнате, а Викторова — в «серой». Не все «серые» комнаты транзитные, в которых жильцы только меняются. Бывает так, что графики у девчонок не совпадают, и половина комнаты всегда пустует. У Викторовой уже больше года так. У нее трехместная комната. Ее соседка Мария работает со мной в одну смену. Викторова — только в день, с двумя выходными в неделю. Подруга Викторовой, Оксана Каменева, работает посменно, но ее график с графиком Марии не совпадает. При посменной работе у них в комнате царит гармония, и никто никому не мешает.

— Каменеву я встречал, — сказал Абрамов. — Я подумал, что она занимается силовыми видами легкой атлетики — метает диск или ядро толкает. У нее фигура как у мужчины: крепко сбитая, живот подтянут. Мы поговорили, оказалось, что Каменева спортом никогда не занималась, но с детства была физически развитой девушкой.

— Она не только фигурой похожа на мужчину, она и стрижется как мужчина и юбки никогда не носит. В общежитии она ходит в спортивном костюме, а на улицу джинсы надевает. Каменева, кстати, единственная женщина на заводе, кто работает на электрокаре.

— Хорошая работа! — похвалил выбор Каменевой Иван. — На каре работать — это не целую смену у станка стоять.

— Ты думаешь, что водитель электрокара только грузы по заводу развозит? Как бы не так! Ночью и во вторую смену водитель электрокара сам платформу загружает, без грузчиков. Прикинь, сколько за смену надо коробок с кордовой нитью поднять и на электрокар загрузить! Не всякий мужик справится, а она — может!

— Почему мы на Каменеву перешли? — спросил Абрамов. — Мы же вроде о Викторовой говорили.

— Таня Викторова и Каменева — подруги не разлей вода!

Журавлева внимательно посмотрела в глаза любовнику и добавила:

— И не только подруги, как говорят.

— Ты на что намекаешь? — не понял девушку Иван.

— Можно подумать, что ты маленький мальчик, не догадываешься, о чем я говорю. Бывает так, что девушка любит девушку.

— Да ну на фиг! — не поверил Абрамов. — В женской зоне, где мужиков нет, там бывает, что зэчки занимаются между собой всяким непотребством, а на свободе, где парней пруд пруди, зачем бы такие извращения были нужны?

— Я ничего не утверждаю, — обиделась Журавлева. — За что купила, за то и продаю. Алексеев Каменеву опасался. Говорил: «За Танюшу она шарахнет чем-нибудь сзади по голове, и поминай как звали!» После того как он обломался с Козловой, он увлекся Викторовой, просто грезил, как добьется от нее взаимности. Таня, кстати, на него в последнее время благосклонно посматривала.

«Обалдеть, какие у них с Алексеевым разговоры были! — удивился Абрамов. — Он, не стесняясь, о сокровенных мечтах ей рассказывал, а она, интересно, что ему в ответ говорила?»

— Как-то у тебя одно с другим не вяжется, — немного подумав, сказал Иван. — Женщины если образуют пару, то больше к себе никого не подпускают.

— Это ты по женской колонии судишь? Там все на виду, ничего скрывать не надо. За любовь женщины к женщине тебя из колонии не выгонят. У нас же все не так. Если бы до руководства завода слухи об их женской любви дошли, их бы тут же обеих уволили и из общежития вышибли. Они обе это прекрасно понимают и скрывают свои отношения как могут. Это Алексеев их расколол, а для других все, что о них говорят, так и остается на уровне слухов и сплетен. А у нас, знаешь ли, много чего сочинить могут! Викторову слухи о ее «особых» отношениях с Каменевой достали, она почувствовала опасность и решила сделать ход конем, сбить всех с толку. К ней, бывает, приходят парни и остаются на ночь. Она решила этим воспользоваться и рассказала двум девчонкам такую историю: приходит к ней парень, ее любовник. Посидели, выпили, и она ему говорит: «Оксана скучает. Повеселил бы ее. Мы с тобой всегда успеем, а она целыми днями на работе, света белого не видит». Девчонки тут же по всей общаге эту историю растрезвонили, и на Каменеву уже по-другому стали смотреть.

— Я никак не привыкну к нравам вашего змеиного гнезда, — сказал Абрамов. — В чем суть истории, что Викторова своим парнем с подругой поделилась? Разве так может быть?

— Почему бы и нет? — удивилась его наивности Журавлева. — Если подруга страшненькая и ей трудно мужчину найти, то зачем жадничать? Это же не мужа подруге уступить, а так, знакомого. У нас была мастер-наставник из Иванова. Она говорила, что после войны в женских общежитиях это вообще было обычным делом. Мужчин нет, а женщины остаются женщинами — им без мужской ласки не прожить, вот и делились ткачихи мужиками как последним куском хлеба, и никто никого не осуждал.

— Мне кажется, что одна и та же женщина не может крутить любовь и с мужчинами, и с девушками. Если все, что ты говоришь, правда, то Викторова какая-то королева разврата, на все руки умелица. У нее часто мужчины останавливаются?

— Я у ее кровати со свечкой не стою, — начала злиться Журавлева. — Если ты с луны свалился и не веришь мне, так больше про общежитие не спрашивай!

— Я тебе верю, но умом понять такую половую распущенность не могу.

— Если ты такой правильный, то здесь-то что делаешь? — с нескрываемым сарказмом спросила Журавлева. — Шел бы преступления раскрывать, а то на кровать раз за разом посматриваешь.

— Один ноль в твою пользу! — не стал обострять отношения Абрамов. — К черту ваших похотливых девиц, пускай живут как хотят. Ты лучше вот что скажи: что у вас говорят о ребенке Изместьевой?

— С ним что-то не так? Он же просто выпал из окна. Залез на подоконник, перевесился вниз и вывалился наружу. Ты его, кстати, видел? У меня все знакомые боялись ему в глаза посмотреть. Жуткое зрелище, когда у человека глаза есть, а в них — пустота. Бр-р-р!

Журавлева поежилась, словно из жаркого помещения вышла на холод.

— Кому теперь достанется ее комната?

— О, эта интрига нас самих занимает! Сейчас в общежитии одна девушка беременная, но она сразу сказала, что после родов уедет к родителям в деревню. Еще одна точно беременная, но пока скрывает это. Она надеется выйти замуж за отца ребенка и съехать из общаги. Незамужним девушкам эту комнату не дадут, так что сами ждем, чем дело кончится.

Чтобы день не пропадал зря, они занялись любовью, но получилось как-то пресно, натянуто, словно они оба легли в кровать не насладиться друг другом, а выполняли давно надоевший и обоим ненужный ритуал. После секса Журавлева не стала обнаженной ходить по комнате, а осталась лежать на плече у Ивана.

— Когда я тебя в первый раз увидела, — тихо сказала она, — ты с таким выражением лица смотрел на зародыша, что я поняла: ты до глубины души возмущен, что кто-то так бессердечно прервал жизнь маленького человечка. Алексеев не так себя вел. Как-то он сказал: «Еще один! Все идет по плану. Сколько веревочке ни виться, все равно конец придет».

Абрамов сбросил ее руку с плеча, приподнялся на кровати.

— Ты хочешь сказать, что он интересовался, откуда в роще появляются зародыши? Я думал, что ему это безразлично было.

Журавлева вздохнула и устало сказала:

— Я ничего не хочу сказать. Давай собираться.

На другой день Абрамов и участковый Ромашин пошли в общежитие завода «Химволокно» осмотреть бомбоубежище. По дороге в Девичий домик им встретилась Козлова Алена, одетая в легкую курточку и джинсы. Фигура у девушки была безупречной, лицо — миловидным. При встрече с мужчинами Алена застенчиво улыбнулась.

«Она одной улыбкой может свести с ума, — подумал Абрамов. — Я же знаю, что Козлова — распутная девка, но когда она улыбается как невинное дитя, то внутри все переворачивается от желания прийти к ней на помощь. Если главный инженер не импотент, то он давно спит с ней».

Алена знала, что ее улыбка ни одного мужчину не оставит равнодушным. Ей было забавно наблюдать, как они или расплываются в ответной приветливой улыбке, или напускают на себя неприступную строгость.

— Алена, а ты почему не на работе? — строго спросил Ромашин.

— В отпуск пошла! Должна была в конце августа пойти, да заменить меня некем было. Поеду в город, попробую купить билеты на самолет. Хочу в Сочи отдохнуть, развеяться.

Абрамов посмотрел девушке в глаза и неожиданно сам для себя сказал:

— Зайди ко мне в опорный пункт, поговорить надо об одном нашем общем знакомом.

Козлова посерьезнела и кивнула: «Приду». Когда она отошла на несколько шагов, Ромашин спросил:

— Если не секрет, с чего это у тебя к ней дело появилось?

— Хочу одну информацию проверить. А ты что подумал?

— Ничего. Просто так спросил.

— Просто так в наше время ничего не спрашивают. Могу тебе сказать мое личное мнение о Козловой: «Хороша Маша, да не наша!»

За разговором они дошли до Девичьего домика. Вход в бомбоубежище располагался в подвале в северной части здания, а не по центру, прямо под лестницей, ведущей с первого этажа в подвал. Служащий архитектурного управления объяснил Абрамову, почему вход в бомбоубежище расположен именно с торца здания, а не по центру.

— Вот здесь, где сейчас пустырь, — служащий показал его на карте, — должен был располагаться еще один цех с бомбоубежищем. Между собой цеха должны были соединяться защищенным подземным переходом и иметь запасной выход около рощи. В случае обрушения одного из цехов рабочие могли перейти в уцелевший цех или выйти на поверхность через запасной выход.

— Переход начали делать? — спросил Абрамов.

— Кто его знает! — пожал плечами служащий. — Может, и начали, а потом забросили, может, и не принимались за него вовсе.

В подвале Абрамов и Ромашин нашли Осипову, выдававшую постельное белье девушкам. Они вызвали завхоза в коридор и попросили ключи от входа в бомбоубежище.

— У меня их нет! — заявила Осипова. — Я дверь в бомбоубежище ни разу не открывала и в него не входила.

— Тогда у кого могут быть ключи? — спросил Абрамов. — Вы же здесь за все отвечаете, а ключей у вас нет?

— Можете проверить акт приема-передачи имущества общежития. Я ключи от бомбоубежища в подотчет не принимала. Попробуйте поискать их у помощника директора завода по гражданской обороне. За бомбоубежища он должен отвечать.

Разговаривая с милиционерами, Осипова была неестественно спокойной, хотя любые претензии по состоянию дел в общежитии должны были бы задеть ее за живое. Абрамов почувствовал, что тут что-то не так, и решил действовать, не откладывая осмотр бомбоубежища в долгий ящик. Тем более что у помощника директора завода по гражданской обороне могло ключей не быть, так как бомбоубежище было недействующим и даже незаконсервированным, а просто заброшенным за ненадобностью.

— Пошли! — скомандовал Абрамов.

Он и Ромашин направились ко входу в бомбоубежище. Осипова прекратила выдачу белья и пошла следом, уговаривая милиционеров не заниматься самоуправством, а поискать ключи на заводе.

Дверь в бомбоубежище закрывалась на навесной замок. Абрамов осмотрел его, слегка дернул вниз.

— Погоди, ты что собираешься делать? — остановил его Ромашин. — Не ломай замок, я его так открою.

Участковый достал из кожаной папки скрепку, согнул ее пополам, вставил в замочную скважину и со второй попытки открыл замок.

— Вам бы в домушники пойти! — с осуждением сказала Осипова. — Цены бы на новом поприще вам не было!

Ей никто не ответил. Абрамов открыл дверь, за которой начиналась лестница вниз. Ромашин нашел выключатель, включил свет. Две тусклые лампочки осветили ступеньки, небольшую площадку и еще одну дверь, ведущую в помещение бомбоубежища. На этой двери замка не было. Гуськом, один за другим, они спустились вниз. Дверь оказалась чуть-чуть приоткрытой, за ней начиналась темнота. Абрамов распахнул дверь настежь, включил свет. Лампочка под потолком бомбоубежища загорелась и тут же лопнула, но этого мгновения Абрамову хватило, чтобы увидеть тюк из белого материала в углу первой комнаты бомбоубежища.

— Что там лежит? — спросил Абрамов у Осиповой.

— Откуда же я знаю! — возмутилась завхоз. — Я никогда сюда не спускалась.

— А кто спускался? — стал напирать на растерявшуюся женщину Иван. — Не знаешь? Тюк-то белый в углу лежит, его не так давно там оставили.

— Прекратите со мной так разговаривать! — возмутилась Осипова. — Этот подвал не в моем ведении.

— Значит, так! — жестко сказал Абрамов. — Если в этом тюке лежат ворованные нитки, то я приложу все усилия, чтобы привлечь тебя к ответственности за соучастие в кражах государственного имущества.

— Привлекай! — охотно согласилась Осипова. — Я в кражах не замешана.

Ромашин, внимательно наблюдавший за их перепалкой, отметил про себя, что при упоминании ниток у Осиповой камень с души упал. Она опасалась чего-то другого, более плохого.

Абрамов уже было шагнул внутрь, но Ромашин остановил его:

— Ваня! А если там не нитки, а труп, завернутый в простыню, лежит? Давай лучше опергруппу с криминалистом вызовем.

— Ты, пожалуй, прав! — согласился Абрамов. — Труп не труп, но что-то там спрятано, и это что-то имеет незаконное происхождение.

Ромашин пошел на вахту, где стоял телефон, Абрамов остался около входа в бомбоубежище.

— Осипова, ты зря решила с нами в эти игры поиграть, — сказал он завхозу. — Без твоего ведома ни одна живая душа сюда бы не пробралась.

— Если твой коллега без труда скрепкой замок открыл, то почему другие не смогут? — резонно заметила завхоз. — Не только Ромашин знает, как замки подручными средствами открывать.

Примерно через полчаса из райотдела приехала следственно-оперативная группа. Эксперт-криминалист осветил мощным фонариком помещение и сказал:

— Если мы хотим зафиксировать следы на полу, то нам будет нужен свет. Давайте где-нибудь выкрутим лампочку и вставим ее на место сгоревшей.

Осипова принесла лампочку. Первым в бомбоубежище, освещая себе дорогу фонариком, вошел эксперт. За ним, след в след, Абрамов. Около перегоревшей лампочки они остановились. Абрамов подсадил коллегу, и эксперт вкрутил в цоколь новую лампу. Ромашин зажег свет. При освещении на полу стали видны следы обуви, ведущие по пыльной поверхности от двери к углу. Эксперт сфотографировал наиболее четкие отпечатки обуви, замерил их длину и ширину.

— Гипсовый слепок сделать не получится, — сказал он. — Пыль здесь мягкая, не слежавшаяся, она форму держать не будет.

— Давайте тюк осмотрим! — поторопил их инспектор уголовного розыска Прохоров. — Может, мы зря тут огород городим, и в тюке ничего интересного нет.

Абрамов вынес тюк, сделанный из простыни, на площадку перед входом в бомбоубежище. В нем оказались мужские вещи: болоньевая японская куртка, пиджак, брюки, рубашка, нательная майка, носки, трусы и почти новые туфли черного цвета. Прохоров всмотрелся в вещи и воскликнул:

— Кажется, я знаю, кого тут раздели! Курточка-то приметная! Ваня, посмотри, в карманах ничего нет?

В переднем правом кармане брюк лежало служебное удостоверение на имя Алексеева. В заднем кармане была связка ключей. В одном из них Абрамов без труда опознал ключ от кабинета инспекторов уголовного розыска в РОВД. Во внутреннем кармане пиджака Алексеева было портмоне с деньгами в сумме одиннадцать рублей сорок копеек. Больше ничего в карманах обнаруженной одежды найдено не было.

— Странно, — сказал Прохоров, — Алексеев курил, а тут ни сигарет, ни спичек нет.

— Он выложил их там, где пьянствовал, — с неприязнью к покойнику ответил Абрамов. — Ну что, Осипова, поехали, поговорим о том, что у тебя в подземелье делается.

Абрамов, ни на секунду не упуская завхоза из виду, пошел с ней к выходу. Прохоров и эксперт проверили остальные помещения бомбоубежища, но ничего интересного не нашли. На полу в остальных комнатах следов обуви не было. Эксперт перед уходом взял образец пыли около цепочки следов. Второй образец он получил в углу, где лежал тюк.

Допрос Осиповой ничего не дал. Она твердо стояла на своем: «Я ключей от бомбоубежища никогда не имела и в него не входила. Как в нем могли оказаться вещи Алексеева, не знаю». Закончилось все тем, что в кабинет к Абрамову спустился начальник милиции Мустафин.

— Наташа, ты зря нервничаешь, — успокаивающе сказал он. — Тебя никто ни в чем не обвиняет. Мои сотрудники обязаны установить все обстоятельства обнаружения вещей нашего коллеги, так что держи себя в руках и отвечай на вопросы.

— Я держусь из последних сил, — заверила Мустафина завхоз. — Давно бы зарыдала, да только слезами делу не поможешь. Объясни своим сотрудникам, что я за бомбоубежище не отвечаю и никогда в жизни не интересовалась, что за дверью в него находится. Я не целыми сутками в общежитии сижу. В выходные дни я дома. Любой человек в это время может прийти и открыть дверь.

— На простыне штамп общежития, — заметил Абрамов.

— Молодой человек, вам не доводилось жить в общежитии? — спросила Осипова. — В мои обязанности входит обменивать постельное белье, а не ходить по комнатам и считать, у кого на кровати есть простыни, а у кого нет.

— Если одна простыня оказалась в подвале, то сейчас у кого-то на кровати ее нет? — спросил Иван.

— Да-а-а, — с сожалением протянула Осипова. — Тяжко тебе приходится, Александр Сергеевич!

Назвав начальника милиции на «ты» и по имени-отчеству, она хотела напомнить всем присутствующим, что знает его с детства и надеется на его защиту, если совсем трудно придется.

— Специально для вас объясняю, товарищ Абрамов, — сказала Осипова.

Слово «товарищ» она сказала так, чтобы оно звучало как издевательство, примерно как «товарищ Абрамов-с-детства-тупой».

— Постельное белье, — сказала она, — иногда приходит в негодность раньше установленного срока. Если простыню нечаянно порвали или прожгли сигаретой, то девушки из общежития покупают в магазине новую, а не бегут ко мне менять испорченную вещь на новую. Сколько в общежитии простыней из магазина, не посчитает никто. Мы на них штампы ставим только перед отправкой в химчистку. Постельное белье у жильцов я проверяю при его замене поштучно, а не по штампам.

Мустафин ознакомился с протоколом допроса Осиповой и велел отпустить ее. Абрамов был недоволен его решением, но перечить начальнику не стал.

Поздно вечером он зашел в экспертно-криминалистическое отделение, поинтересовался результатами осмотра вещей Алексеева.

— Следов крови, слюны или спермы мы не выявили. На пиджаке обнаружили и изъяли волос длиной тридцать сантиметров. Волос направили на исследование в областное УВД. Пока все!

На другой день Мустафин вызвал Абрамова, Агафонова и Филина.

— Ты, Иван, на Осипову внимания не обращай, — сказал начальник милиции. — Дружба дружбой, а служба службой! Я за друзей детства впрягаться не собираюсь и палки в колеса вставлять не буду, даже если под подозрение попадет мой лучший друг. Мы в милицию пришли не знакомых выгораживать, а преступления раскрывать. Тебе же посоветую: будь корректнее с гражданами. Нам совершенно нечего предъявить Осиповой, а ты с ней как с закоренелым преступником обращался. Она, быть может, как-то замешана в истории с Алексеевым, но в день его смерти ее в общежитии не было.

— Я ознакомился со вчерашними материалами, — сказал Филин. — Картина вырисовывается такая: Алексеева привели в бесчувственное состояние, переодели в какие-то обноски и вынесли на лестничную клетку. Его вещи в целости и сохранности унесли в бомбоубежище. По моему мнению, убивать его не собирались, если вещи оставили.

— От тюка с одеждой Алексеева было не так-то просто избавиться, — сказал Абрамов. — Представьте: ночь. Вторая смена закончила работу и приехала в общежитие, а те, кто работает в третью смену, уже уехали на завод. После двух часов в общежитии наступает затишье. Все спят, а на вахте старушка сидит! Мимо нее с тюком незамеченным не пройдешь.

— Она же не всю ночь безотрывно на посту находится, — возразил Мустафин.

— После половины второго ночи вахтерша запирает двери в общежитие на ключ. Кто опоздал к этому сроку, тот должен стучаться, пока она не откроет. Ночью в общежитие просто так не войти и из него не выйти. Если бы старушки не было, то вещи Алексеева оказались бы или в мусорном контейнере, или в роще.

— Подождите, мы не о том речь ведем, — вступил в разговор Агафонов. — Давайте подумаем: почему от его вещей вообще решили избавиться? Если девочки захотели над Алексеевым жестоко пошутить и оставить его в чужой одежде на лестничной клетке, то зачем от вещей избавляться? Их же возвращать ему придется.

Ответ был только один.

— Ночью они проверили Алексеева на лестнице и обнаружили, что он мертв, — сказал Мустафин. — От компрометирующих девушек улик надо было срочно избавляться, и тогда они… — Начальник милиции прервался на полуслове, набрал номер телефона экспертного отделения и спросил: — Что у вас по замку из бомбоубежища?

Выслушав ответ, Мустафин положил трубку и сказал:

— На внутренней цилиндровой части замка эксперты обнаружили многочисленные царапины. Это значит, что замок не один раз вскрывали с помощью подручных средств. Если бы Осипова кому-то давала ключи от бомбоубежища, то этих царапин не было бы.

В кабинет, прервав обсуждение, вошел эксперт-криминалист, оставил начальнику милиции на столе рабочие наброски по изучению следов на полу в бомбоубежище.

— Так, что мы имеем? — пробежав глазами по тексту, сказал Мустафин. — «Следы на полу в бомбоубежище оставлены обувью на плоской подошве с мелким рифлением, предположительно комнатными тапочками. Длина одного следа 24,5 сантиметра, что соответствует 39 размеру женской обуви. Определение роста женщины проводилось по формуле из методического пособия по исследованию следов на месте происшествия: 24,5 см: 0,14 = 175 сантиметров». Высокая девица, ничего не скажешь!

— Ерунда все это! — возразил Филин. — Для женщин эти формулы не действуют. У меня двоюродная сестра с детства лыжными гонками занимается. У нее рост 165 сантиметров, а размер ноги — сороковой. По этой формуле она должна быть ростом 182 сантиметра. Не вычислим мы рост женщины по размеру ноги, не так их природа создала, чтобы они в формулы укладывались.

— Все же тапочки дают нам ценную информацию, — сказал Агафонов. — Если в тапочках без задника идти по лестнице, то они будут стучать по ступенькам. Женщина с тюком шла в закрытых тапочках.

— Я понял! — неожиданно и громко сказал Абрамов. — Я все понял! В этом бомбоубежище нет и никогда не было абортария!

— Тьфу ты, мать его! — выругался начальник милиции. — Кто про что, а вшивый про баню. Иван, мы происшествие с Алексеевым обсуждаем, а не о зародышах говорим.

— Пришли-то мы туда абортарий искать, — смутился Иван.

— Пыль! — не слушая Абрамова, сказал Агафонов. — На тапочках женщины с тюком должна остаться пыль. Ее просто так не смоешь. Она въестся в структуру ткани и застрянет между швов. Если мы найдем тапочки, то по следам пыли сможем определить, была эта женщина в бомбоубежище или нет.

— Ты это здорово придумал, Сергей Николаевич! — «похвалил» заместителя Мустафин. — Только как твой «гениальный» план в жизнь воплотить? В Золушку играть будем? Возьмем портновский метр и пойдем у всех женщин в Девичьем домике размер тапочек измерять? Не забывай о конституционной неприкосновенности жилища! Это сказочный принц мог ко всем женщинам королевства с хрустальной туфелькой приставать, у нас такой номер не пройдет.

— Сейчас не пройдет, а когда появятся подозреваемые, то будет, что с чем сравнивать. У нас отличная доказательственная база! По убийству ребенка — нитка, по Алексееву — след тапочки и женский волос. Давно с такой фактурой не работал.

В тот же день вдова Алексеева опознала найденные в бомбоубежище вещи как ранее принадлежавшие ее мужу. У вдовы были короткие волосы, окрашенные в рыжий цвет. Для подстраховки, десять раз извинившись, Филин срезал у нее небольшую прядь волос и отправил на сравнительное исследование.

На другой день, вечером, Абрамов встретился в опорном пункте с Козловой.

— У вас, наверное, на меня доносов целая куча? — невинно улыбаясь, спросила она. — Стоит один раз за мной знакомым на машине заехать, как потом разговоров на целый месяц хватит! Зависть, она и в Африке зависть.

— Доносов на тебя хватает, но мы, милиция, не вмешиваемся в личную жизнь граждан, — сказал Абрамов. — С кем ты ездишь и куда — это твое дело. Расскажи мне лучше про Алексеева.

— В смысле? — изобразила удивление девушка. — Что мне про него рассказывать? Он у вас, в милиции, работал, а не у нас, на заводе.

— Алена, давай не будем ходить вокруг да около! — предложил Абрамов. — Алексеев был к тебе неравнодушен, кое-что предлагал и получил отпор. Так ведь было?

— Вы-то откуда об этом знаете? — изумилась Козлова. — У меня с ним разговор был один на один, без свидетелей. Мы вот здесь же, в опорном пункте, говорили. Он очень настойчиво предложил сходить в ресторан, а потом поехать «на хату», то есть куда-то на квартиру, от которой у него были ключи. Я в первый миг замешкалась, не знала, что сказать. Алексеев достал из папки несколько листов и говорит: «Это кляузы на тебя! Пошлю директору завода, и ты будешь иметь бледный вид. Знаешь, что про тебя граждане пишут?» Я сделала вид, что согласилась поехать и в ресторан, и «на хату», но предложила сделать это на следующей неделе. Он согласился. Я помчалась к одному своему знакомому и сказала, что если он за меня не заступится, то я буду самой падшей женщиной в городе, которую по первому щелчку в кровать волокут. Он позвонил Алексееву, и больше тот ко мне близко не подходил.

— Этот знакомый…

— Я не буду говорить, кто он, — поспешно ответила девушка.

— Хорошо, — согласился инспектор. — С тобой у него не получилось, и он решил заняться Татьяной Викторовой. Так это было или нет?

— У меня после разговора с вами паранойя разовьется, — серьезно сказала Козлова. — Откуда вам про его планы все известно?

— Секрет! Наша организация никогда не раскрывает источники информации. Так что у него было с Викторовой? Добился он взаимности или нет?

Не зря Девичий домик в райотделе считали змеиным гнездом! Алена могла бы промолчать, но как не выставить себя в более выгодном свете, если с состоятельными мужчинами кутили они обе, а проституткой считалась только Козлова? Чтобы насолить конкурентке, она, немного подумав, сказала:

— У Викторовой есть подруга Каменева. Они как бы сказать-то…

— Я знаю об их особенных «отношениях», — сказал Абрамов.

— Все-то вы знаете, просто диво! — восхитилась Козлова. — Со свечкой в их комнате никто не стоял, но то, что Каменева неравнодушна к Татьяне как к женщине, — это точно. Незадолго до того как Алексеева нашли на лестничной клетке мертвым, я случайно наблюдала такую картину. Около входа в общежитие встретились Алексеев и Викторова. Я стояла на детской площадке недалеко от них, разговаривала с парнем, а Каменева возвращалась откуда-то со стороны микрорайона. Вся сцена, которую я видела, заняла несколько секунд. Алексеев что-то смешное сказал Викторовой, та заулыбалась. Я не первый день на свете живу и по поведению девушки могу понять, нравятся ей ухаживания мужчины или нет. Я была поражена, так как буквально за месяц до этого мне Викторова сказала, что этот старый облезлый козел от нее ничего не добьется, а тут такая перемена, что диву даешься! Куда только вся надменность исчезла! Но это еще не все. Видели бы вы, как на них смотрела Каменева! Алексеев перехватил ее взгляд, полный ненависти, что-то сказал Викторовой и пошел в сторону пустыря. Как я понимаю, он туда направился только для того, чтобы мимо Каменевой не проходить. Больше я про них ничего сказать не могу. Добился Алексеев от Татьяны взаимности или нет, я не знаю.

— У кого он мог быть в гостях в тот день, когда его нашли?

— Даже приблизительно не подскажу. У меня в комнате его точно не было, а за остальных гарантию дать не могу. Мы в общежитии не раз обсуждали, у кого он мог водку пить, но ни к какому выводу не пришли. Никто из девчонок не мог припомнить, чтобы Алексеев в гости к ним напрашивался. Его бы некоторые наши девушки охотно оставили на ночь, даже упрашивать бы их не пришлось, но он к ним в общежитии даже близко не подходил. Если ему надо было с той же Свиридовой поговорить, то он ее в опорный пункт вызывал. Не хотел, чтобы о нем, как о его предшественнике, сплетни по всей общаге гуляли.

— Как ты думаешь, у Каменевой и Викторовой… это… как сказать-то… Это между ними серьезно или больше разговоров, чем есть на самом деле?

— Если Каменева рассчитывает создать с Викторовой что-то вроде семьи, то она ошибается. Таня — женщина, она не избегает мужского общества. Ей нравится, когда мужики вокруг нее вьются. Она поиграет, поиграет с Каменевой и забросит ее. Как только на горизонте нарисуется подходящий жених, так она тут же забудет о влюбленной в нее подруге. Это закон жизни. Женщина не может жить без мужчины. Это противоестественно.

— Ты считаешь, что то, что сейчас происходит между ними, нормально?

— Молодость дается человеку один раз. Почему бы не поэкспериментировать?

— С такими экспериментами далеко можно зайти.

— Зато будет потом что вспомнить! Мы живем скучной жизнью. За нас все расписано на много лет вперед, любое отклонение от нормы считается тяжким проступком, вот и идут девочки на смелые эксперименты, чтобы хоть чем-то жизнь разнообразить.

Абрамову ничего не оставалось, как поблагодарить девушку за откровенную беседу и пожелать ей приятного отдыха.

Убийство произошло в ночную смену 26 сентября 1978 года. Труп молодой женщины обнаружили около двух часов ночи в подсобном помещении главного корпуса завода «Химволокно». Начальник смены, узнав о происшествии, тут же позвонил в милицию. В третьем часу ночи дежурный по Машиностроительному РОВД доложил о преступлении начальнику милиции.

— Установили личность убитой женщины? — хриплым после сна голосом спросил Мустафин.

— Да, — ответил дежурный. — Это некая Свиридова, уборщица производственных помещений.

— Слушай меня внимательно! — велел Мустафин. — Немедленно сними с дежурства экипаж вневедомственной охраны и направь его в Девичий домик. Всех, кто находится в комнате Свиридовой, разбудить и выставить в коридор в том виде, в котором они будут обнаружены. Если кто-то из девушек будет спать голой, то пускай голая в коридоре постоит, ничего с ней не случится. Комнату Свиридовой опечатать, на входе поставить милиционера. Далее действуй по схеме. Дежурный автомобиль немедленно направь за мной. Я буду готов к выезду через пять минут.

— Что случилось? — спросила проснувшаяся жена Мустафина.

— Все нормально, спи! У нас убийство.

Старшим наряда вневедомственной охраны в эту ночь был начальник отделения Солдатов, опытный и строгий мужчина тридцати девяти лет. Он привык в точности исполнять приказания, за что был на хорошем счету у начальства. Прибыв в Девичий домик, Солдатов узнал, в какой комнате проживала Свиридова, и с двумя милиционерами поднялся на этаж. На его бесцеремонный стук дверь открыла заспанная девушка. Солдатов без лишних разговоров выдернул ее наружу, вошел в комнату, включил свет. В четырехместной комнате ночевали три человека: две девушки и парень. Мужчина в момент вторжения Солдатова спал на отдельной кровати.

— Всем подъем! — скомандовал Солдатов. — Вопросов не задавать, к одежде не прикасаться!

Ничего не понимающая девушка и парень вышли в коридор. Парень был в одних трусах. Брюки надеть ему не разрешили.

— Молодой человек! — обратился к нему Солдатов. — Объясните цель вашего пребывания в женском общежитии.

— В гости пришел, — ответил парень.

— К кому?

— Ко мне, — призналась одна из девушек. — Мы засиделись, поздно было, вот Игорь и остался у меня до утра.

Инструкций, как поступить с мужчиной, обнаруженным в женской комнате, Солдатов не получил, поэтому решил действовать на свой страх и риск. Парня, в одних трусах, босиком, он отправил на служебном автомобиле в РОВД. Девушки стали просить, чтобы им разрешили вернуться в комнату, надеть халаты и обуть тапочки, но Солдатов был непреклонен.

— Пока оперативная группа не проведет в вашей комнате следственные действия, вход в нее запрещен! Мне вы не нужны, так что можете пойти по соседям, попроситься на постой до утра.

Разбуженные громким разговором, в коридор стали выглядывать соседки Свиридовой. Солдатов рявкнул на них так, что девушки попрятались по комнатам и до утра не сомкнули глаз, ожидая чего-то ужасного, чего раньше в общежитии не происходило.

— Сейчас еще наряд приедет, и они начнут все комнаты обыскивать, — шепотом предположила одна из жиличек. — Мужиков искать будут. Кого найдут, всех арестуют.

Парня по имени Игорь, выбравшего для свидания с подругой столь неудачный день, привезли в райотдел. Сопровождавший его милиционер объяснил дежурному, почему молодой человек находится в полуголом виде. Дежурный в знак того, что понял, кивнул и отправил Игоря в комнату для задержанных. Оказавшись в государственном учреждении под защитой советских законов, Игорь вновь обрел дар речи и с вызовом спросил у дежурного, по какому праву его лишили одежды и доставили в милицию.

— Гражданин, ты что, газет не читаешь? — «удивился» его вопросу дежурный. — Ты знаешь, что летом тысяча девятьсот восьмидесятого года в Москве будут проходить Олимпийские игры? К нам съедутся иностранцы со всех уголков земли, а ты что вытворяешь? Ты позоришь нашу советскую Родину, наш народ и наш областной центр. Тебя откуда привезли? Из женского общежития. Что ты там делал? Прелюбодействовал, развратничал, пьянствовал! Представь, что будет, если о твоем поведении узнают иностранцы? Ты знаешь, что они в своих паршивых газетенках напишут, сколько ушатов грязи на нас выльют? Чтобы такие, как ты, больше наш народ не позорили, министр внутренних дел издал приказ о наведении порядка в женских общежитиях. Ты, говорят, на кровати один спал? А что так скромно? А-а-а, понял: вдвоем неудобно было, сетка до пола провисала? Считай, что тебе повезло. Отделаешься пятью сутками административного ареста. Если бы ты спал с незамужней девицей, то получил бы десять суток, а если бы тебя застукали с замужней женщиной, то все пятнадцать. Моли бога, что так счастливо отделался! Мог бы на полмесяца в ИВС загреметь.

Парень сел на жесткую лавочку, прислонился спиной к стене, подтянул ноги к груди и замер, закрыв глаза. Около десяти часов утра ему привезли одежду и вызвали на допрос к инспектору уголовного розыска. Еще через час его освободили, так как никакого интереса для следствия он не представлял.

Пока Солдатов наводил порядок в общежитии, на завод «Химволокно» стали съезжаться сотрудники уголовного розыска, руководство Машиностроительного отдела милиции и прокуратуры района. Под утро приехали прокурор города и начальник городского УВД. Были еще какие-то высокие чины, но они в работу сыщиков не вмешивались и «мудрых» указаний не давали. Первоначальными следственными действиями на заводе руководил Агафонов.

Место происшествия располагалось в главном корпусе завода. Этот корпус представлял собой огромное здание длиной 350 метров и шириной около 80 метров. Через весь главный корпус шел сквозной проход шириной семь метров. Справа и слева от него располагались производственные цеха, в которых сотни станков день и ночь вили капроновые и кордовые нити. Между цехами были вспомогательные помещения, о предназначении которых некоторые работники завода даже не догадывались. Специфика производства не требовала перемещения работников одного цеха в другой, так что большинство работниц «Химволокна» не знали, какие именно служебные помещения располагаются в ста метрах от их места работы по другую сторону широкого и всегда прохладного прохода. Но некоторые места были хорошо известны! Напротив шестого цеха по кручению кордовой нити был склад готовой продукции, поставляемой из химического цеха. Сам химический цех стоял на заводе отдельно. Работа на нем считалась вредным производством. Аппаратчики химического цеха шли на пенсию на пять лет раньше, чем остальные работники завода. При сдаче цеха в эксплуатацию возник спор между комиссией по охране труда и руководством предприятия. Комиссия считала, что грузчики, не состоявшие в штате химического цеха, но вынужденные забирать в нем готовую продукцию, должны иметь льготы по оплате труда и обеспечиваться бесплатным молоком. Директор завода, чтобы не допустить перерасхода фонда оплаты труда, переместил склад готовой продукции химического цеха в основной корпус. Химический цех выпускал сырье для изготовления нитей из искусственного волокна и набивку, являющуюся побочным продуктом производства. Набивкой заполняли мешки, хранили ее в главном корпусе, раз в месяц по железной дороге отправляли на мебельные фабрики в европейскую часть страны. Склад для набивки никогда не пустовал. Сложенные штабелями мешки в нем образовывали ниши, к которым вели узкие проходы. В «обеденный» перерыв ночью и во вторую смену в лабиринтах из мешков уединялись парочки, решившие заняться любовью. Более удобного места на заводе было не найти.

Свиридову обнаружили между мешков с набивкой справа от входа на склад. Она лежала около стены. Судебно-медицинский эксперт, осмотрев тело, дал предварительное заключение.

— Ее повалили лицом вниз на мешки и задушили руками сзади. Сопротивления она почти не оказала, так как была прижата к мешкам и руками до преступника дотянуться не могла.

Агафонов согласился с выводами эксперта.

— Кто нашел потерпевшую? — спросил он у инспекторов уголовного розыска, стоявших рядом.

Сотрудники милиции привели парня в рабочей одежде.

— Я тут… зашел, — не зная, с чего начать, заговорил парень.

— Догадываюсь, зачем ты сюда зашел, — пришел ему на выручку Агафонов. — Предположим, у тебя случился приступ острого недержания мочи и ты решил справить малую нужду на мешки с набивкой. До туалета идти далеко, посреди основного прохода к стене прижиматься как-то неприлично, так что ты зашел сюда. Что ты увидел?

— Она лежала лицом вниз, не дышала. Я сразу же понял, что это труп, и пошел к начальнику смены, чтобы доложить о происшествии.

— Кто-нибудь видел, как ты вошел и вышел со склада? Кто может подтвердить, что ты был в нем всего пару минут? Кого ты видел в проходе?

— Один электрокар, пустой, ехал в сторону столовой, а другой, с коробками, двигался навстречу. Водителя электрокара я не запомнил. Кажется, еще электрокар сзади ехал… Мы на них внимания не обращаем, так как электрокары всю смену снуют туда-сюда, то по своим делам, то на погрузку.

— По своим делам? — уточнил Агафонов.

— Водители электрокаров пешком не ходят, — объяснил парень. — Если водитель электрокара закончит разгрузку в трех шагах от курилки, то он на перекур обязательно на своей колымаге поедет. Ногами ни за что не пойдет.

— Кто с тобой на склад зашел?

Парень замялся. Раскрывать личность своей спутницы ему не хотелось.

— Значит, так! — жестко сказал Агафонов. — Отбрось свое благородство в сторону и забудь о нем! Сейчас речь идет о тебе и только о тебе. Нам нужно установить, причастен ты к преступлению или нет. Без свидетелей сделать это будет невозможно. Согласись, ты мог заманить женщину на склад, задушить ее и только потом побежать к начальству, чтобы доложить о страшной находке. С кем ты был на складе?

— С Зинкой из пятого цеха, — вздохнув, признался с обреченным видом слесарь.

— Она замужем? Нет? Тогда в чем проблема? Предположим, вы зашли сюда поговорить наедине, а тут труп лежит. Вполне нормальная история. Ничего вызывающего в ней нет.

Парень еще раз тяжело вздохнул и объяснил, что его подруга не могла отлучиться из цеха даже на несколько минут. На время ее отсутствия за станками должна была присматривать другая аппаратчица.

— Не представляю, как теперь ей в глаза смотреть, — пожаловался парень. — Я попросил ее подменить Зину на двадцать минут, а получилось, что я втянул ее в нехорошую историю.

— Что за детский лепет! — не стал вникать в его проблемы Агафонов. — Для всех найдешь объяснения, если захочешь. Лично мне без разницы, зачем ты пришел с женщиной на склад: в прятки с ней поиграть или поспать на мешках до обеда. Меня интересуют только обстоятельства совершения преступления, а не степень морального разложения трудящихся вашего предприятия. Прохоров! Прогуляйся с товарищем за его знакомой. Послушаем, что она скажет.

К Агафонову подошел Филин.

— Пошли! — сказал он. — Там дело круто оборачивается. Тебе надо самому посмотреть.

Судебно-медицинский эксперт во время осмотра трупа положил тело Свиридовой на спину, расстегнул на ней одежду и обнаружил на плавках спереди с внутренней стороны потайной карман, представляющий собой кусочек материи, пришитый вручную. В потайном кармане лежали таблетки в разрезанных на части блистерах и золотой перстень с изумрудом.

— Ничего подобного я еще не видел! — сказал эксперт. — Перстни в потайных карманах только контрабандисты носят, а здесь завод, ночная смена… Ничего не понять!

Агафонов взял перстень, повертел в руках и сделал вывод:

— Техничке на такое колечко за год не заработать! Если этот камень настоящий, то такое изделие должно стоить рублей пятьсот, не меньше… Иван! — позвал он Абрамова. — Эта чувиха тебе в первый день знакомства задницу показала? Ты у нее такого перстня не видел?

— Я в общежитии ни у кого этот перстень не видел. Он, наверное, целое состояние стоит, а она техничкой работала, полы в цехах мыла. Может, Свиридова украла его?

— Ага! — съехидничал Агафонов. — Украла и после кражи карманчик к трусам пришила. Ты думай, что говоришь! Если человек пришивает к нижнему белью потайной карман, то он рассчитывает использовать его постоянно, а не для одной кражи. Кстати, какие таблетки она с собой в потайном месте носила?

— Это препараты «АС», «ДС» и «МС», — сказал эксперт.

— От судьбы не убежишь! — сказал Агафонов Филину. — Как ты ни отбрыкивался от зародышей, они сами к тебе пришли. Мне эти «АС» и «МС» скоро сниться будут.

— Получается, что она…

— Помолчи! — грубо перебил Абрамова Агафонов. — Пока ничего не получается. Иван! Забирай Прохорова и поезжайте в Девичий домик. Осмотри вещи Свиридовой. Все белье перещупайте, все швы на одежде проверьте. Изымите все подозрительное, а мы пока тут поработаем.

Комната, где жила Свиридова, была негласно разбита на четыре жилые зоны, по числу жильцов. У каждой девушки было свое личное пространство, состоявшее из кровати, прикроватной тумбочки и стены у кровати. Все остальное пространство в помещении было общим. У Свиридовой над кроватью на стене висела афиша с анонсом выступления Муслима Магомаева в Новосибирске в 1975 году. У остальных девушек над кроватями были прибиты книжные полки, на которых, кроме книг, стояли безделушки и дешевенькие статуэтки. Личные вещи девушки хранили в чемоданах во встроенном шкафу. У Свиридовой было два чемодана: один совершенно новый, изготовленный из кожзаменителя, второй — потрепанный фанерный, с поцарапанными боками. В присутствии понятых Абрамов вскрыл чемоданы. В старом чемодане был обнаружен спрятанный под бельем кошелек, по форме напоминающий продолговатую косметичку с защелками-бабочками. В нем лежали деньги в сумме семисот пятидесяти рублей, золотая цепочка с кулоном и обручальное кольцо — узкое, по размеру явно женское. В наружном кармашке кошелька были ценники с золотых изделий с пломбами и чеки на их покупку.

«У нашего народа в крови заложено хранить чеки на покупку предметов роскоши, — подумал Абрамов. — Я за свою жизнь рубля не украл, но чеки на украшения жены и мое обручальное кольцо зачем-то храню. Перед кем мне оправдываться, что я серьги жене купил на зарплату, а не отобрал их у случайной прохожей темной ночью?»

Во втором чемодане были новые женские вещи, купленные за хорошие деньги у спекулянтов. Фирменные джинсы, японские блузки, рубашки-батники в продажу не поступали. Все вещи во втором чемодане были новые, с этикетками. Для продолжения осмотра Абрамов вызвал следователя прокуратуры, закончившего к тому моменту работу на месте происшествия на заводе. Следователь, мужчина лет тридцати двух, приехал раздраженным, так как считал, что копаться в грязном белье ниже его достоинства. Взглянув на разложенные по кроватям джинсы и батники, он воскликнул:

— Хорошо живут уборщицы производственных помещений! Сколько она получала в месяц? Сто двадцать рублей с ночными сменами и переработкой? Совершенно точно могу вам сказать, что вот эта шелковая японская блузочка с вышивкой на груди стоит на базаре семьдесят пять рублей. У нас точно такую же помощница прокурора купила и целую неделю вздыхала, что половину зарплаты за нее отдала. Еще что нашли? Деньги?

Следователь, пересчитав купюры, посерьезнел и стал составлять протокол осмотра комнаты и обнаруженных в ней вещей. Работу он закончил только после обеда. После его отъезда Абрамов освободил один из чемоданов, сложил в него нижнее белье Свиридовой, обнаруженные ценные носильные вещи и кошелек со всем содержимым.

— В отделе разберемся, что к чему, — сказал он.

— Девушки! — обратился Прохоров к соседкам Свиридовой. — Собирайтесь, поедете с нами.

В четверг утром Агафонов провел оперативное совещание с сотрудниками уголовного розыска.

— С момента обнаружения трупа Свиридовой прошло почти двое суток. По горячим следам преступление раскрыть не удалось, так что приступим ко второй фазе расследования — исследованию доказательств. Хочу обратить ваше внимание, что в этом месяце заканчивается третий квартал текущего года. Если к концу отчетного периода мы не представим реалистичный и выполнимый план расследования убийства Свиридовой, то к нам дружной толпой нагрянут проверяющие из вышестоящих инстанций. Практической помощи они нам не окажут. Они приедут выискивать недостатки в нашей работе и, несомненно, найдут их. Дальнейшее совещание проведем так: я буду докладчиком. Если у кого-то по ходу моего выступления появятся здравые мысли или замечания, то прошу тут же высказать их. Начнем! Местом преступления является склад вспомогательной продукции, расположенный в главном корпусе завода «Химволокно». Особенностью склада является то, что поступающую продукцию из него вывозить не успевают, и в дальних углах склада месяцами лежат нетронутые мешки с набивкой. В складе есть основной проход, куда заезжают электрокары за продукцией, и два прохода вдоль стен. Из этих проходов можно попасть в проемы между штабелями мешков. В конце некоторых проемов на мешках обустроены лежбища, на которых можно уединиться хоть на час, хоть на всю смену. Заводская молодежь активно использует склад для интимных встреч. Во вторую и третью смены, когда на заводе остается минимум необходимого персонала, склад вспомогательной продукции не пустует. Первый момент, на который следует обратить внимание. На заводе считается неприличным рассматривать, кто пошел на склад. Труп Свиридовой был обнаружен недалеко от основного прохода, то есть с мужчиной в дебри штабелей она не заходила. Судя по позе трупа, она и ее собеседник вошли на склад, остановились рядом со стеной так, чтобы их не было видно со стороны входа. Сколько они стояли, неизвестно. В какой-то момент Свиридова отвернулась, и убийца напал на нее. Он вжал девушку лицом в мешки и задушил ее. Сопротивляться она практически не могла, вернее, она действовала так, как ей подсказывал инстинкт самосохранения: она пыталась подняться с мешков, упершись в них руками. На руках у преступника следов не осталось.

— Свиридова могла ногой ударить по ноге убийцы, — предположил Прохоров. — Если преступник не стоял, широко расставив ноги, то на его теле должны остаться следы борьбы.

— Мы еще подойдем к этому моменту, а пока продолжим… Свиридова была обнаружена одетой в рабочий халат с двумя накладными карманами. В них были пачка сигарет и коробок спичек. Ключей от шкафчика для хранения одежды у Свиридовой не было. Эксперт, осматривавший труп, обратил внимание, что у потерпевшей сдернута с плеча лямка бюстгальтера, то есть убийца не только обшарил ее карманы и забрал ключи, но и проверил, не спрятала ли она что-то в лифчике. Забегая вперед, скажу, что шкафчик с одеждой Свиридовой оказался закрытым на ключ. Дамская сумочка потерпевшей из него исчезла. Теперь о временной привязке. Уборщицы производственных помещений моют полы в цехах не по четко определенному графику, а как бог на душу положит. Свиридову в последний раз живой видели примерно в час ночи. Где она была после этого времени и чем занималась — неизвестно. Она оставила пустое ведро и швабру у входа в седьмой цех и исчезла. Ее отсутствие никого не заинтересовало, так как над ночными техничками нет начальника. Их работу проверяют только утром. Теперь вернемся к ногам убийцы, на которых могли остаться синяки и ссадины. В ночную смену на заводе работают около трехсот человек, из них в главном корпусе — не менее двухсот тридцати. Рабочие из химического цеха и складов приходят в главный корпус только на «обед», который проходит с трех до четырех часов утра. Работников главного корпуса можно условно разбить на две большие группы. В первую входят те, кто ограничен в свободном передвижении по заводу. Это аппаратчицы, всю смену стоявшие у станков, диспетчеры систем энергоснабжения, операторы агрегатов для подачи сырья и работники пищеблока. Вторая группа больше первой. Эти люди могут свободно перемещаться по корпусу, так как их работа не связана с присмотром за станками или приборами. Во вторую группу входят уборщицы производственных помещений, водители электрокаров и погрузчиков, слесари-ремонтники, электрики, специалисты по водоснабжению. Начальники смен в основном сидят на месте, но могут пройтись по цехам, проконтролировать ход работы. Если мы сосредоточимся на следах борьбы на ногах у предполагаемого преступника, то нам надо будет осмотреть ноги у ста с лишним человек. Но люди есть люди! Мало ли у кого можно обнаружить гематомы на голенях ног! Кто-то мог упасть по дороге на работу, а кто-то мог с хулиганами подраться. Синяки на ногах — это косвенное доказательство, а не основное. Синяки быстро не сойдут, так что пока оставим их в покое. Для раскрытия преступления нам нужно сосредоточиться на предметах, обнаруженных в потайном кармашке в трусах у Свиридовой и у нее дома.

— Товарищи! — подал голос Филин. — Вы обратили внимание, что убийца проверил лифчик у Свиридовой? Потайной кармашек в трусах свидетельствует о том, что потерпевшая предвидела такой исход дела.

— Уточню, — продолжил Агафонов. — Она пришила карман давно, то есть его наличие не связано с событиями ночи с понедельника на вторник. В кармашке у Свиридовой были перстень с изумрудом и лекарства, которые способны вызвать выкидыш у беременной женщины. Я думаю, что кармашек был нужен именно для переноски лекарств, а перстень попал туда в силу стечения обстоятельств. Свиридова понимала, что занимается незаконной деятельностью, и сделала тайник в одежде в том месте, которое осматривать будут в последнюю очередь.

— Свиридова была распространительницей препаратов от беременности? — спросил кто-то из инспекторов.

— Эксперт, проводивший вскрытие трупа, сообщил, что потерпевшая на момент смерти беременной не была. Она несколько раз провоцировала у себя выкидыши, делала два аборта, но в день смерти таблетки ей были ни к чему. Она принесла их для сбыта, но передать никому не успела.

— Если она распространяла зелье, то не могло ли оно стать причиной ее убийства? — спросил Прохоров. — Предположим, работница завода спровоцировала выкидыш, а ее мужчина, работающий в одну смену со Свиридовой, хотел рождения ребенка. Он решил отомстить и, воспользовавшись случаем, задушил ее.

— Перстень не вписывается в эту версию. Еще больше не подходят для нее обнаруженные у Свиридовой вещи и деньги. С соседками по комнате потерпевшей работал товарищ Филин. Дадим слово ему.

— Мы разговорили девушек только к утру, — начал начальник уголовного розыска. — Допрашивали их раздельно, так что они не могли сговориться. По поводу таблеток они показали, что Свиридова действительно распространяла их, но только среди надежных людей, тех, кого хорошо знала лично. Этим «бизнесом» она занималась больше года, то есть к зародышам, обнаруженным несколько лет назад, она отношения не имела. Кто поставлял Свиридовой таблетки, девушки не знают. По их мнению, за свое посредничество она получала скромное вознаграждение. Все левые деньги у нее уходили на пьянки-гулянки и на покупку необходимых вещей. В начале сентября этого года все изменилось. В будний день, когда у Свиридовой выпал выходной, она днем уехала с неизвестными мужчинами и вернулась с ценными обновками, которыми похвалилась перед подругами. Потом она уезжала с этими же мужиками еще раз и вернулась вновь с дорогостоящими вещами и изделиями из золота.

— Она стала проституткой? — усомнился Абрамов. — Не с ее внешностью на золотые цепочки за ночь зарабатывать.

— Она не оставалась ни с кем на ночь! — объяснил Филин. — Мужчины эти были спекулянтами, которые продали Свиридовой вещи, не дожидаясь воскресенья, единственного дня в неделю, когда работает вещевой рынок. У Свиридовой в начале сентября внезапно появились деньги, и кто-то свел ее со спекулянтами, готовыми достать все что угодно по тройной цене. Изделия из золота она купила в магазине. Для их приобретения посредники не были нужны.

— Свиридова все золото хранила в чемодане, а перстень носила с собой? — спросил кто-то. — Зачем? Она боялась, что его украдут?

— Отлично! — похвалил за вопрос Агафонов. — Еще версии?

— Соседки по комнате видели у Свиридовой перстень?

— Нет. Она показала им цепочку с подвеской, обручальное кольцо, а о перстне даже не заикнулась. Вывод? Этот перстень не ее или попал к ней случайно.

— Как Свиридова объяснила появление у нее очень крупной суммы денег?

— Никак! Сказала: «Хочешь жить — умей вертеться». Подружки не стали ее расспрашивать, так как в чужие дела лезть не хотели. Понятно же, что Свиридова не честным путем заработала огромную сумму денег. По нашим прикидкам, она составила тысячи полторы-две, без учета перстня, который сам по себе стоит целое состояние.

— Какие события произошли в Девичьем домике в начале сентября? — спросил Агафонов у Абрамова.

— Ребенок из окна выпал, — подумав секунду, ответил Иван. — Больше ничего такого не было, даже зародышей в роще не находили. У меня вопрос: соседки Свиридовой пользовались ее таблетками?

— Две воспользовались, одна — нет, — ответил Филин. — Обе девушки действовали по одной схеме: выпили вечером водки, ночью приняли препараты и в душевой комнате родили зародышей. Или не родили, а как этот процесс назвать? Короче, ночью, когда все в общежитии уснули, Свиридова встала у дверей в душевую комнату, а ее соседки родили под струями воды. Зародышей в рощу выбросила Свиридова. Соседки к ним прикасаться побоялись. Одна девушка, кстати, дважды «рожала».

— Почему они не выбрасывают зародышей в мусорный контейнер? — спросил Прохоров.

— Стоп! — остановил Прохорова Агафонов. — Сейчас не время углубляться в историю с зародышами. С нас за них в конце квартала никто не спросит, а за Свиридову отчет потребуют.

— Тогда давайте вернемся к ребенку! — предложил Абрамов.

— Ребенок выпал из окна, — не дал развить тему Агафонов. — Это был несчастный случай.

Абрамов понял свою ошибку и замолчал. Дальнейшее обсуждение носило формальный характер и интересных версий не принесло. После его окончания в кабинете Агафонова остались Абрамов и Филин.

— Ты, Ваня, за языком-то следи! — набросился на Ивана Агафонов. — Совершенно ни к чему, чтобы весь личный состав знал, что сын Изместьевой не сам из окна выпал, а ему помогли.

— Я уже понял, что маху дал! — покаялся Абрамов. — Но суть-то, похоже, в ребенке? Не Свиридова ли его столкнула?

— Ты, Иван, иногда в тупик меня ставишь! С чего ты решил, что это Свиридова сделала? Где ты видишь связь между ребенком и внезапно появившимся у нее богатством? Ей что, за убийство психически больного мальчика две тысячи отвалили? Ты сам подумай, кому это выгодно. Никому. Смерть ребенка может быть связана с комнатой, но Свиридова не была беременной, ей отдельное жилье не светило. Еще момент. Тот, у кого были две тысячи «лишних» денег, тратить их на такое сомнительное мероприятие не станет. Это тебе понятно? Убийство ребенка — это чрезвычайное происшествие, на него решился тот, кто был в тупиковой ситуации. Человек с двумя тысячами в кармане в тупиковой ситуации быть не может по определению. На эти деньги можно арендовать в городе лучшее жилье, можно мужа с квартирой найти, да мало ли что можно сделать! И потом, не похожа Свиридова на безжалостную убийцу. У нее веселое времяпровождение на уме было, а не коварные замыслы, как завладеть комнатой, из которой тебя в любой момент могут выселить. Здесь кроется что-то другое.

Агафонов задумался, постучал кончиками пальцев по столу, прикинул что-то в уме и сказал:

— Скорее всего, это был шантаж. Свиридова вымогала деньги, вовремя остановиться не смогла, и жертва шантажа решила прекратить вымогательство самым радикальным методом. Кого могла шантажировать Свиридова? Кто самые состоятельные женщины в Девичьем домике? С простой работницы, сколько ее ни тряси, две тысячи не поимеешь.

— При деньгах должны быть женщины, пользующиеся популярностью у состоятельных мужчин. Это Викторова и Козлова. Ни та ни другая на убийство не пойдут, и работают они только в дневную смену. Их ночью на завод просто бы не пустили. Больше вроде шантажировать некого.

— Осипову забыл! — дополнил Филин. — Завхозы в общежитиях без денег не сидят.

— Ты про Осипову только при Мустафине не заикнись! — попросил Агафонов. — Он ее покрывать не станет, но и напраслину на нее возводить не даст.

— Откуда у нее деньги? — не усомнился в сказанном Филиным Абрамов. — Я у Осиповой ни бриллиантов, ни вещей с базара не видал.

— Не каждый же богатством кичится! — сказал Филин. — Когда я учился в четвертом или в пятом классе, был у меня приятель, мать которого работала завхозом в кожно-венерическом диспансере. Моя семья жила бедно, а у приятеля дом был полной чашей. Шоколадные конфеты не переводились. Вы не поверите, но конфеты его мама из больницы приносила.

— Ты хочешь сказать, что сифилитиков конфетами кормят? — не поверили коллеги.

— В больнице есть детское отделение, там чесоточные лежат. Вот им, как ни странно, конфеты положены. Вряд ли детки за все время лечения хоть одну конфетку попробовали, но факт есть факт — конфеты в доме у приятеля не переводились. Я до сих пор помню их вкус: снаружи они облиты шоколадной глазурью, а внутри у них начинка как у батончиков. О, вот еще что! Мать приятеля не знала, сколько сахар в магазине стоит. Она его из больницы приносила. Отец моего корешка был пьяницей и частенько тунеядствовал, так что все благосостояние семьи держалось на матери-завхозе. Вряд ли Осипова беднее ее.

— Интересное предположение, — задумчиво сказал Агафонов. — Иван, какие отношения были у Свиридовой и Осиповой?

— Пока не готов сказать, — смутился Абрамов. — Завтра же займусь этим вопросом.

В начале 1970-х годов авторы художественной литературы, именующие себя детьми оттепели, или шестидесятниками, выдохлись, перестали фонтанировать новыми идеями. Творить они могли только в бурные времена правления Н. С. Хрущева, а в спокойную и размеренную брежневскую эпоху были вытеснены из советской литературы и переквалифицировались в авторов сценариев или литературных критиков. Многие из них покинули СССР и осели на Западе. Одновременно с сокращением тиражей произведений шестидесятников в Советском Союзе упали тиражи художественной литературы, как переводной зарубежной, так и отечественной. Произведения советских и русских классиков выпускались в прежнем объеме, но покупательским спросом они не пользовались, так как никому на ум не придет раз в несколько лет обновлять в семейной библиотечке томики Пушкина или Лермонтова. Классика — она и есть классика, она написана на века. Сборники произведений классиков отечественной литературы пылились на полках в книжных магазинах, а фантастика, детективы и произведения приключенческого жанра из продажи исчезли и перешли в разряд дефицитных товаров, достать которые можно было или по подписке, или с рук на базаре по тройной цене.

Как могло получиться, что тиражи продаваемых книг падали, а Советский Союз как был самой читающей страной в мире, так и остался ею? Рейтинг СССР в первой строчке стран, население которых тратит на чтение больше всего личного времени, поддерживался за счет периодических изданий.

Иван Абрамов за свою жизнь прочитал не больше десятка книг, не считая обязательной для изучения в школе литературы, но по статистике он был заядлым читателем, который каждый вечер проводит с журналом в руках. Как член партии, Абрамов был обязан подписаться на журнал «Коммунист» или «Агитатор». Оба журнала выходили два раза в месяц. Тираж «Агитатора» составлял свыше миллиона экземпляров. Тираж «Коммуниста» немного не дотягивал до него, но даже он не шел ни в какое сравнение с художественной литературой. Двенадцатитомный сборник произведений самого известного в мире писателя-фантаста Жюля Верна вышел в Советском Союзе тиражом в 200 000 экземпляров. Печатался он в 1954–1957 годах. Журнал «Коммунист» выходил каждый месяц общим тиражом в пять раз больше и по статистике имел каждый месяц в пять раз больше читателей. Другое дело, что Жюля Верна читали и перечитывали, а партийные журналы зачастую даже не открывали и из почтового ящика прямиком отправляли за трубу отопления в туалете для использования в качестве туалетной бумаги, в продаже не появлявшейся никогда. Простым партийцам были неинтересны и непонятны статьи в «Агитаторе» или «Коммунисте», посвященные вопросам марксистско-ленинской теории, истории международного коммунистического движения и строительству коммунистического общества в СССР. Но партийные журналы выписывать приходилось! Один год — «Коммунист», другой год — «Агитатор». Сотрудники партийных журналов знали, что это читают не более пары тысяч человек во всей стране, но продолжали писать заумные статьи и рассуждать о партийном строительстве. Публикация в партийном журнале была очень престижной. Она свидетельствовала о том, что автор статьи — настоящий интеллектуал, достойный продвижения по карьерной лестнице.

Кроме партийных журналов, члены КПСС были обязаны подписаться на газету «Правда», которую когда-то редактировал сам Ленин. Абрамов газету «Правда» выписывал, но не читал. Смысла тратить время на изучение главной партийной газеты не было, так как все, что в ней печаталось, слово в слово каждый вечер повторялось дикторами информационной программы «Время» по телевизору.

Для души Абрамов выписывал газету «Советский спорт» и журнал «Здоровье». «Советский спорт» Иван читал от передовицы и до последней строки, а в журнале «Здоровье» выискивал статьи о новых методах лечения хронических болезней. Прочитав очередную интересную заметку, Абрамов с удовольствием отмечал, что у него в тридцать семь лет нет ни одного хронического заболевания, а другие люди в его возрасте уже на части разваливаются. Супруга Абрамова также читала журнал «Здоровье», но делала это с практической целью: она выискивала в статьях наиболее эффективные методы лечения и профилактики детских и женских заболеваний. Для себя Ника Абрамова выписывала журнал «Работница», в котором часто появлялись рецепты вкусных блюд или выкройки детской одежды. Сын Ивана выписывал газету «Пионерская правда», дочь получала детский журнал «Мурзилка». Для всей семьи Абрамовы выписывали областную газету «Сибирский рабочий», в которой печаталась программа телепередач на неделю.

При научном подходе к изучению досуга семьи Абрамовых получалось, что они все свое свободное время тратят на чтение периодических изданий. Один журнал «Коммунист» объемом 126 страниц чего стоил!

Как-то осенью, заполняя квитанции на подписку, Иван задумался и спросил у жены:

— Как ты думаешь, если бы у нас было трое детей пионерского возраста, то мы должны были бы подписаться на три газеты «Пионерская правда» или бы нам на семью хватило всего одной?

Жена Ивана пробурчала что-то невразумительное в ответ и занялась хозяйственными делами. На другой день, проконсультировавшись со «знающими» людьми на работе, она разъяснила мужу, что если бы у них было трое детей-пионеров, то они бы подписывались на одну газету и два журнала для школьников: «Пионер» и «Костер».

— На фиг надо! — возмутился Абрамов. — Лучше три газеты выписывать. Дешевле будет.

Писем Абрамовы не писали и не получали, так как все их родственники жили с ними в одном городе. Газеты и журналы из почтового ящика забирала супруга Ивана. Она приходила с работы раньше мужа.

В четверг, когда Абрамов с головой погрузился в раскрытие убийства Свиридовой, Ника Абрамова достала из почтового ящика письмо, подписанное печатными буквами. Письмо было адресовано ей. Отправителем была незнакомая женщина. Дома Ника несколько раз перечитала послание, в котором некая Светлана Абызова сообщала, что является любовницей ее мужа. «Объясните Ивану, — писала Абызова, — что я не собираюсь уводить его из семьи и выходить за него замуж. Меня он даже слушать не хочет, так может у вас получится облагоразумить его».

Ника сразу поняла, что это письмо — не шутка, что у ее мужа действительно есть любовница. Ника уже не один месяц чувствовала, что делит супруга с другой женщиной, но ни выяснять отношения, ни высказывать свои подозрения не стала. Она вела себя так, как учила ее мать, женщина опытная и мудрая.

«Загуляет мужик, — говорила мама, — не вздумай ему ничего высказывать! Он нагуляется и вернется в семью, где его всегда будут готовы принять и простить, а будешь скандалить — сделаешь только хуже. Муж взбесится и уйдет к любовнице, будешь потом локти кусать. Мужики, какими бы сволочами ни были, всегда возвращаются к жене и детям. Если ты не будешь сор из избы выносить, то никто о его измене не узнает, а если начнешь его позорить, начальству жалобы писать, то он злобу затаит и потом найдет повод на тебе отыграться. Запомни, доченька! Если семейная жизнь даст трещину, то ее уже не склеить и не замазать, а если ты перетерпишь обиду, то все вернется на круги своя и со временем забудется».

Ника повертела письмо в руках и решила ничего не предпринимать, оставить все как есть.

«Скорее всего, — подумала она, — Абызова серьезно нацелилась на моего мужа. Она хочет спровоцировать скандал и увести Ивана из семьи. Не получится! Я не дам ей ни единого шанса сделать это. Любовница — явление временное. Сегодня она есть, а назавтра от нее даже воспоминаний не останется. Главное — не пороть горячку и о письме никому не говорить. Даже маме о нем знать незачем».

Ника решила письмо не выбрасывать, а спрятать в стопке постельного белья — в самом надежном тайнике в доме. Муж туда никогда не заглядывал и даже не знал, сколько простыней и наволочек в доме есть и надо ли покупать новые.

«Пускай письмо немного полежит, — решила Ника. — Выбросить его я всегда успею».

В этот же день, поздним вечером, инспектор детской комнаты милиции Скворцова пришла на прием к Агафонову. Она заранее созвонилась с ним и узнала время, когда заместитель начальника РОВД может принять ее по личному вопросу.

— Сергей Николаевич! У меня к вам очень серьезное дело, и я не знаю, как поступить и с чего начать, — сказала Скворцова. — Это дело меня лично не касается, но я не знала, как к вам лучше попасть на прием.

— Я похож на зажравшегося барина? — нахмурился Агафонов. — Как ко мне попасть рядовому сотруднику? Приходишь в приемную, открываешь ко мне дверь и заходишь. Если вопрос стоящий, то я всегда для тебя время найду, если дело выеденного яйца не стоит, то лучше записаться на прием. Что у тебя? Выкладывай! Ах да, вот еще что!

Агафонов рукой указал на стены, потом указательным и средним пальцем руки изобразил идущего человечка. Скворцова отрицательно помотала головой. Их молчаливый диалог означал:

«Не надо ли нам выйти поговорить на улицу?»

«Не надо. Вопрос не настолько серьезный, чтобы опасаться подслушивания».

Ни Скворцова, ни Агафонов не думали, что их могут подслушать, но неписаный обычай требовал, чтобы перед серьезным разговором стороны уточнили, не требует ли он дополнительных мер для соблюдения конфиденциальности.

— Вы, наверное, не знаете, какая история была с Абрамовым и мальчишками, попавшими из поджиги в стекло в Девичьем домике? — спросила Скворцова. — Я самым натуральным образом умоляла Абрамова не прибегать к жестким мерам и не ставить подростков на учет, но он был непреклонен, и в итоге одного из них, Федорова, отец так избил, что он в школу с трудом пошел. Отец у Федорова других методов воспитания, кроме физического наказания, не признает. После истории с выбитым стеклом подросток замкнулся, вначале ушел в себя, а потом сменил круг общения, стал проводить вечера в компании новых друзей. Один из мальчиков, с которыми он сейчас общается, рассказал мне интересную историю…

Скворцова замялась, не зная, как дальше продолжить. Агафонов решил зря не терять время и сказал:

— Я пока не пойму, о чем дальше пойдет речь, но если ты пришла пожаловаться на грубость Абрамова и его неумение вести себя с людьми, то я об этом знаю. Если дело касается подростка, то рассказывай, а я потом решу, как поступить. Об Абрамове не думай. Он о нашем разговоре не узнает.

— В тот день, когда в Девичьем домике выпал из окна ребенок, Федоров был в роще около общежития и все видел. После школы он пошел бесцельно слоняться по району, выжидать время, когда отец уйдет на работу во вторую смену. В роще Федоров поклялся самому себе, что никому об увиденном происшествии не расскажет, но мальчик-подросток не может жить без хорошего и единственного друга, которому можно доверить все. Так получилось, что между мной и новым другом Федорова сложились доверительные отношения, и он под большим секретом рассказал, что Федоров увидел в тот день.

Скворцова снова замолчала. Агафонов стал проявлять признаки нетерпения.

— Не тяни кота за хвост! — потребовал он. — Что Федоров увидел?

— Я… вот что хочу сказать, — начала оправдываться инспектор. — Федоров никому из сотрудников милиции о событиях в Девичьем домике не расскажет. Ему случая с поджигой хватило. Если мы привезем его сюда, то ничего от него не узнаем.

— Оставь это длинное вступление! — перебил Скворцову Агафонов. — Я в работу с подростками вмешиваться не собираюсь. Что увидел Федоров?

— Он утверждает, что ребенок не сам выпал из окна, а его нечаянно мужчина вытолкнул.

— Вот как? — удивился Агафонов.

— Федоров говорит, что какой-то мужик открыл окно, посадил сына Изместьевой на подоконник и не усмотрел за ним — мальчик выпал спиной вперед. Еще он говорит, что этот мужик всплеснул руками от удивления и тут же отошел от окна.

— Как был одет мужчина?

— Во что-то темное с длинными рукавами. Как выглядел этот человек, Федоров не запомнил. Сергей Николаевич, у меня есть просьба…

— Запоминай! — приказал Агафонов. — Я о нашем разговоре никому не скажу, но и ты о нем позабудь до поры до времени. Подростков твоих мы трогать не станем, но ты держи ситуацию на контроле. Если еще что-то узнаешь, то тут же немедленно доложи мне. Вот еще что! По-твоему, сколько эта информация будет держаться в секрете? Сейчас ее знают двое подростков, а через месяц сколько человек будет знать?

— У подростков и у взрослых разная временная шкала. Для нас яркие события происходят нечасто, а для них — через день да каждый день. «Секретность» у них тоже своя, скоропортящаяся. Я думаю, что через месяц слухи про ребенка расползутся по всему микрорайону, но это уже будут слухи, которым мало кто поверит. Наверняка они обрастут малоправдоподобными подробностями. Будут говорить, что мужик, посадивший ребенка на подоконник, бывший зэк — или что он в карты проиграл и специально ребенка с окна столкнул.

— Как только слухи появятся, сообщи мне.

После ухода Скворцовой Агафонов подошел к окну, всплеснул руками, воспроизводя действия неизвестного мужчины в комнате Изместьевой.

— Ни Федоров, ни Скворцова не поняли, почему незнакомец резко вскинул руки в стороны, — сказал сам себе Агафонов. — Преступник не от удивления руками всплеснул, а чтобы ребенок, которого он столкнул вниз, ему ногами по рукам не задел. Убийца инстинктивно резко убрал руки в стороны и нечаянно задел гвоздик на раме. Нитка с этого гвоздика — пока наше единственное доказательство убийства сына Изместьевой.

В пятницу в опорный пункт заглянула Журавлева. Абрамов в кабинете был один, в другой комнате народу было полным-полно — там шумели и спорили собравшиеся на патрулирование дружинники. Журавлева подошла к столу и тихо сказала:

— В понедельник можем встретиться. В последний раз. Во вторник я отдаю ключи от гостинки.

Анастасия в этот день была особенно хороша. Последние теплые осенние денечки даровали ей свежесть прозрачного утра и энергию молодости, неизрасходованную за лето. Абрамов посмотрел на девушку и восхитился: какая у него очаровательная подруга! Пускай тайная, но все же подруга, и подруга именно его, а не другого мужчины.

— Конечно, приду! — заверил Иван и пообещал, что за выходные он найдет другое место, где можно будет встречаться в удобное для них обоих время.

Выходные Абрамов провел с семьей, запасное место для встреч не искал. В силу своей скрытности и нежелания посвящать посторонних в личную жизнь он ни за что бы не стал просить ключи от пустующей квартиры у знакомых. Попросить ключ — это значит признаться, что у тебя есть любовница и ты не так прост, как кажешься. Тайная жизнь вызывает недоверие: «Сегодня ты от товарищей скрываешь, что любовницу завел, а завтра какой номер выкинешь? На преступление глаза закроешь? Как на такого человека можно положиться? То ли дело мужики, которые бравируют любовными похождениями или не скрывают интимную связь с замужней женщиной! Они открыты — значит, надежны во всех отношениях». Эти рассуждения были верными, но только отчасти — Абрамов всегда был готов прийти на помощь коллеге. В трудную минуту на него можно было положиться.

В понедельник после обеда, идя на встречу с Журавлевой, он размышлял:

«Никуда она от меня не денется! Я удовлетворяю ее и как мужчина, и как друг. Повыделывается недельку-другую и сама место для встреч найдет».

«Конечно, найдет! — подсказал ему насмешливый внутренний голос. — Свинья всегда грязь найдет!»

Если бы какой-то мужчина сравнил Журавлеву со свиньей, Абрамов, не задумываясь, дал бы ему в челюсть, но как противостоять самому себе? Это невозможно. Нельзя заглушить голос подсознания, критически оценивающий твои поступки. Сам себя не обманешь — это закон жизни, основа ее существования.

Чтобы отвлечься от сбивающих с толку мыслей, Иван вспомнил первую «ночь любви» с Журавлевой и позабавился: как зависит смысл слова «любовь» от времени суток.

«Если сказать “день любви”, то это будет значить прогулки по городу, поцелуи, страстные клятвы. Если же сказать “ночь любви”, то тут понятно, чем влюбленные занимались. У нас с Настей была “ночь любви”, а за окном светило солнце. Это был лучший день в моей жизни. Я бы на все пошел, лишь бы повторить его».

Журавлева встретила любовника одетой в новенький короткий халатик, принесенный из общежития. Настроение у нее было веселое и игривое. Кто его знает, когда им еще раз выпадет счастье поменять время суток и устроить безумную ночь любви среди бела дня?

Абрамов не уловил флюиды любви, исходящие от девушки, и решил начать свидание с решения служебных вопросов, а не с поцелуев и шепота: «Боже, как же ты прекрасна сегодня!» Он достал из кармана фотографию перстня с изумрудом и спросил, не видела ли его Журавлева раньше. Настя повертела в руках фотокарточку и сказала:

— Я видела его этим летом на руке у Викторовой.

Неожиданная новость тут же поменяла всю сущность встречи. Сознание сыщика заработало в направлении, очень далеком от мыслей побыстрее лечь с девушкой на стоящий рядом раздвинутый диван. Журавлева не заметила перемены в настроении любовника — за годы работы в милиции Абрамов научился в критические минуты оставаться внешне невозмутимым.

Девушка отложила фотографию на стол и продолжила:

— Не подумай ничего такого, хотя можешь думать все что угодно, но как-то утром, часов около пяти, когда только-только стало рассветать, около входа в общежитие встретились я и Викторова. Я пришла пешком, а она приехала на такси. Дверь в общежитие еще была закрыта. Мы постучались. Ответа не было. Вахтерша или уснула под утро в своей коморке, или куда-то отлучилась. Викторова посмотрела на часы и сказала, что у нее нет времени стоять под дверью, так как через два часа ей надо собираться на работу. Она стала беспрерывно стучать по двери кулаком, и я заметила перстень у нее на руке. Викторова перехватила мой взгляд, поняла, что я увидела перстень, и мгновенно преобразилась. Она… как бы тебе сказать… она всегда на людях играет роль высокомерной женщины, втайне презирающей всех окружающих. Они обе — и Викторова, и Козлова — никогда не бывают сами собой, постоянно, каждую минуту, играют свои роли: Козлова изображает застенчивую, улыбчивую девушку, а Викторова преподносит себя как холодную неприступную красавицу. На крыльце Викторова или сыграла новую роль, или на мгновение стала сама собой. Она смущенно улыбнулась и сказала: «Не обращай внимания! Это бижутерия, дешевая побрякушка». Ага, нашла дурочку! Я что, настоящее золото от дешевенькой позолоты не отличу? У этого перстня бока не литые, а состоят из плетеных веточек. Я не представляю, сколько он стоит. Я в ювелирном магазине ничего подобного в продаже не видела. Спросишь, зачем я ходила в ювелирный магазин? Просто так, посмотреть, какую красоту можно себе позволить, если по утрам тебя в общежитие на такси привозят.

— Ты ничего не путаешь? — для подстраховки спросил Абрамов. — Это именно тот перстень?

— Я видела его всего один раз, но запомнила на всю жизнь. Мне такой подарок никто не сделает.

— Кто мог подарить Викторовой перстень?

Вопрос Абрамова был глупым и бестактным, но Журавлева расценила его по-своему, как признак скрытой ревности.

— Ты думаешь, что я с ней не на крыльце встретилась, а вместе всю ночь где-то провела? Не волнуйся, меня там не было. Викторова летом скрашивает досуг мужчинам из южных краев. Как только они на базаре продадут первую партию фруктов, так тут же приезжают за ней и увозят на всю ночь. Меня в их компанию не приглашают.

— Торговцы фруктами расщедрились на такой подарок? — не поверил Абрамов. — Если этот перстень действительно стоит пятьсот рублей, то за него надо полвагона яблок продать или пару грузовиков винограда реализовать. Что-то в твоем рассказе не сходится.

— Сходится, не сходится — какая разница? — с недоумением ответила девушка. — Я тебе что, шпион платный? За что купила, за то и продаю. Видела я этот перстень у Викторовой, больше ничего сказать не могу.

«Промедление смерти подобно! — неожиданно и не к месту всплыла в сознании Абрамова ленинская фраза. — Надо действовать, иначе время будет упущено!»

— Настя, тут такое дело, — помедлив секунду, сказал Абрамов, — я совсем забыл, меня начальство будет ждать через полчаса на доклад. Извини, заработался! В голове путаница наступила. Давай не будем сегодня на ходу что-то делать. Оставим все на потом. Я клянусь, что на неделе найду место, где нам можно будет встретиться.

— А-а-а, встретиться! — разочарованно протянула Журавлева. — Ты не спросил, будет ли у меня время, чтобы еще раз увидеть тебя и услышать новые расспросы? Может быть, ты список интересующих тебя вопросов составишь, чтобы нам в другой раз время зря не терять? Ты что, не понимаешь, что мне сегодня ключи от комнаты надо будет отдать? К подруге мужик переезжает, так что все, тут лавочка с завтрашнего дня будет прикрыта.

— Я же сказал, что мне срочно на работу надо! — грубо оборвал девушку Абрамов. — Чего еще объяснять? В другой раз встретимся. Не последний день на свете живем.

Журавлева, в первое мгновение опешившая от неожиданного перепада настроения у любовника, быстро пришла в себя и сделала вид, что смирилась с происходящим.

— Если надо, то поезжай! С начальством шутки плохи. Жалко, что сегодня ничего не получилось. Но ничего! Как-нибудь наверстаем.

Иван поспешно чмокнул девушку в щеку и помчался в райотдел.

После его ухода Журавлева нашла у подруги штопор, открыла бутылку вина, выпила в одиночестве полный бокал, покурила, сбрасывая пепел в полное папиросных окурков блюдечко. Единственно правильное решение пришло само собой.

— Пошел-ка ты, Ваня, знаешь, куда? — тихо проговорила она. — Клянусь, что я буду последней шлюхой в городе, если еще раз дам тебе до себя дотронуться.

От обиды у нее выступили слезы, но поделать уже ничего было нельзя: показавшаяся вначале интересной книга была дочитана до конца. Содержание ее было странным, а конец — неожиданным. Перечитывать эту книгу еще раз смысла не было. Но жизнь-то не закончилась! Мало ли интересных книг на свете? Надо почаще ходить в библиотеку и тогда найдешь произведение ранее неизвестного автора и будешь много-много лет читать его, открывая на каждой странице для себя что-то новое и удивительное…

Абрамов стремительно ворвался в кабинет к Агафонову, словно смертельно раненный буйвол, решивший напоследок проткнуть рогами зазевавшуюся львицу.

— Я все знаю! — воскликнул он. — Надо действовать! Пришла пора взять их за жабры!

В момент его появления Агафонов заканчивал писать совершенно секретное задание в отдел разведки областного управления МВД. При появлении коллеги он отработанным движением перевернул исписанный лист и прикрыл его сверху папкой с текущими бумагами.

— Что ты узнал? — спокойно спросил Агафонов. — Что Земля вращается вокруг Солнца, а комета Галлея пролетела мимо много лет назад? Сядь, успокойся и расскажи все по порядку.

— Этот перстень принадлежит Викторовой! — выпалил Абрамов. — Сейчас мы их всех поколем!

Агафонов выслушал сбивчивый рассказ коллеги и подчеркнуто спокойно сказал:

— Ты получил очень ценную информацию. Как думаешь ее реализовать?

— Предъявлю перстень Викторовой и потребую объяснений. Ей некуда будет деваться, и она признается, как он мог попасть к Свиридовой.

— Отличная идея! — похвалил Агафонов. — Просто блестящая, но есть один момент: что ты будешь делать, если она заявит, что видит этот перстень в первый раз?

— Как это в первый раз? — опешил Абрамов. — Она не может отказаться от перстня, который стоит пятьсот рублей.

— Неужели? — с нескрываемым сарказмом парировал Агафонов. — Кто тебе сказал, что у нее в чемодане не лежит горсть таких перстней? Кто тебе сказал, что она не готова пожертвовать самым ценным для нее имуществом, чтобы выйти сухой из воды? Что ты будешь делать, если она, как Корейко, с ехидной улыбочкой заявит, что у нее никаких перстней никогда не было?

— Как кто? Как Корейко? — не понял, о ком идет речь, Иван.

— Книгу «Золотой теленок» читал?

— Читал, — пробормотал сбитый с толку Абрамов. — Только я уже не помню, про что там написано. Я давно ее читал, еще до армии.

— Фильм, надеюсь, видел? Остап Бендер приносит подпольному миллионеру Корейко похищенные у него десять тысяч рублей и требует расписку в получении. Корейко заявляет, что никто у него никаких денег не похищал. Остап прыгает от возмущения, ведет себя как последний дурак и уходит растоптанным и поверженным. Ты будешь выглядеть еще хуже, когда Викторова откажется от перстня. Ты же про нее ничего не знаешь, так какого черта лезть нахрапом? Лихая кавалерийская атака не всегда ведет к успеху. В Девичьем домике, на твоем участке, кстати, совершаются чудовищные преступления, раскрытие которых требует вдумчивого подхода, а не Чапаева на коне. Девочки в общежитии гораздо умнее и коварнее, чем ты думаешь. Там змеиный клубок, который ты решил раскрутить, ухватив одну змею за хвост. Не получится! Перстень мы предъявим в нужный момент, а пока займись делом! Составь три списка. В первом должны быть проживающие в Девичьем домике женщины, которые в день гибели сына Изместьевой были на работе в первую смену. Во втором списке те, кто работал во вторую и третью смену в тот день, когда обнаружили тело Алексеева. В третий список должны войти те, кто работал в день убийства Свиридовой в одну смену с ней. Ищи в этих списках совпадения! Если все убийства — звенья одной цепи, то этот человек будет во всех трех списках. Кстати, что ты узнал о взаимоотношениях Свиридовой и Осиповой? Ничего? Странно. Я не думал, что ты так быстро разучился исполнять мои указания.

— Я… я сегодня же все исправлю, — стал оправдываться Абрамов.

Агафонов указал ему на дверь.

— Иди работай! До конца октября не так много осталось времени.

Абрамов вышел от начальника как побитая собака. Придя к себе, он с досадой подумал, что зря так поспешно покинул Настю.

«Ничего! — подбодрил он себя. — Встречу, она растает, и все наладится».

Иногда случай способен изменить ход истории или жизнь человека. Как-то погожим августовским деньком сэр Исаак Ньютон сел отдохнуть под яблоней в своем саду. Ему на голову упало спелое яблоко. Ньютон поднял его, посмотрел на крону дерева и вывел закон всемирного тяготения. Если бы на голову Ньютону упал кирпич, то он бы больше никаких законов не открыл, а покоился бы с миром в Кентерберийском аббатстве, месяцем ранее в котором инспектировал ход ремонтных работ.

9 октября 1978 года в областном центре случилось досадное происшествие — событие, скажем прямо, микроскопического масштаба — у инспектора уголовного розыска Машиностроительного РОВД Абрамова порвалась резинка на трусах. Ходить со спадающими трусами можно, но некомфортно. Вставить резинку — плевое дело. Для этого нужно взять английскую булавку и продернуть резинку заново, но где в районном отделе милиции взять булавку? Спросить булавку у женщин-следователей или в паспортном столе Иван никогда бы не посмел. Стыдно, черт возьми! Но ходить в спадающих трусах до конца рабочего дня тоже не вариант. Вдруг вызовут на происшествие, а у инспектора трусы спадают! Какой из него сыщик, если он только о трусах и резинке думает? Помучившись до обеда, Абрамов рванул домой, чтобы переодеться.

Едва войдя в подъезд, он услышал, как сверху разносится музыка — это его сын пришел из школы и решил отдохнуть, врубив магнитофон на всю мощь. Родители-то на работе, отчего бы пареньку не послушать музыку так, чтобы даже на улице было слышно?

Злой на весь свет, Абрамов поднялся на этаж, позвонил в дверь. Каким-то чудом сын услышал звонок, сделал музыку потише, открыл дверь, увидел отца и испугался.

— Папа… я это… тут… — начал оправдываться он.

— Ты с ума сошел! — набросился на сына Абрамов. — У соседей стены трясутся от твоей музыки! Мы тебе для чего разрешили магнитофоном пользоваться? Чтобы ты вместо учебы иностранщину слушал? Сейчас же садись за уроки! Вечером поговорим.

Раздосадованный поведением сына и порванной резинкой на трусах, Абрамов распахнул плательный шкаф, но полез не в отдел, где супруга хранила нижнее белье, а на полку с простынями. В глаза ему бросился уголок конверта, выглядывающий наружу. Даже не задумываясь, что это может означать, Абрамов вытянул конверт, взглянул на адрес и обомлел.

«Это еще что такое? — изумился он. — Абызова вздумала моей жене письмо написать?»

Озадаченный новой неприятностью, Абрамов прочитал письмо, в задумчивости почесал макушку и перечитал его еще раз.

«Бред какой-то! — подумал он. — Я не собирался уходить из семьи».

Каким бы тугодумом ни был Иван, но до него быстро дошло, что жена уже прочитала письмо и знает о его отношениях с Абызовой.

«Ника прочитала письмо, но решила промолчать, — понял он. — Это радует, но ничего не меняет. Рано или поздно придется объясняться: правда в письме написана или нет. Что делать: оставить письмо на месте или забрать его и сделать вид, что я о нем ничего не знаю? Тогда жена может подумать, что это сын случайно нашел письмо и решил его уничтожить, чтобы не допустить развода родителей. Нет, нет! Сына в эту историю вплетать ни в коем случае нельзя. Оставлю письмо на месте, а сам подумаю, как быть дальше».

Иван пошел к выходу из квартиры, в дверях вспомнил, зачем он приехал домой, вернулся к шкафу, переоделся. На работе до самого вечера он думал только о письме.

«Светка сошла с ума и решила увести меня из семьи? У нас даже разговора о совместной жизни ни разу не было! Мы с Абызовой в последний раз немного повздорили, но это же не повод для того, чтобы подличать и подбрасывать жене письмо, полное гнусных измышлений. Она решила обнародовать нашу связь и устроить скандал? Зачем? Что это ей даст?»

Абрамов вспомнил, что текст письма был написан женским почерком, а конверт подписан печатными буквами. На письме был штемпель с датой почтового отправления, то есть письмо пришло по почте, а не было подброшено непосредственно в почтовый ящик.

«Зачем такая сложность? — подумал он. — Абызова решила подписать конверт печатными буквами, чтобы не перепутали адрес?»

Сумбур всплывающих мыслей вдруг пронзила неожиданная догадка — Абызова не знала его адреса!

«Я говорил, что живу в районе “Стеклянного” магазина в трехкомнатной квартире-маломерке, — припомнил Абрамов, — но ни номера дома, ни квартиры никогда не называл. Могла она каким-то обходным путем узнать, где я живу? В райотделе постороннему человеку ни за что не скажут адрес сотрудника, телефона у меня нет. Так как она могла разнюхать, куда отправлять письмо? Выследила меня, что ли? Исключено! Когда я уходил от Абызовой, она всегда оставалась дома. Попросила подругу проследить за мной? Но зачем? Только для того, чтобы рассорить меня с женой? Какой в этом смысл?»

Приближался конец рабочего дня, а Абрамов так и не решил, что делать: рвануть к Абызовой, чтобы выяснить отношения, или не спешить и вначале все хорошенько обдумать, а уж только потом действовать?

«Дернул меня черт с ней связаться! — в отчаянии подумал он. — Абызова эта — ни рожи, ни кожи, не на что смотреть! Старуха со сморщенными руками. Я к ней со всей душой: Света, Света! А она вот как отплатила. Решила меня с женой рассорить. Почуяла, наверное, что у меня другая женщина появилась, вот и взбесилась от безысходности. Или я о ней зря плохо думаю? Я же не помню ее почерк! Вдруг это не она написала? Тогда кто? Я никогда не видел ее бывшего мужа, не знаю ни одной ее подруги. Кому я мог дорогу перейти? Никому. Как узнать, собственноручно она написала письмо или нет? Ее почерк есть под протоколами допросов в деле об убийстве Фурмана, но это уголовное дело в суде, и мне его просто так никто не даст. В больницу даже соваться не стоит. Как только я попрошу документ, подписанный Абызовой, так она тут же об этом узнает».

Ничего не решив, Абрамов приехал домой. Его сын ожидал грандиозной выволочки и был немало удивлен, когда отец только пожурил его за громкую музыку. Ника по виду мужа поняла, что с ним что-то произошло, проверила письмо, убедилась, что оно на месте, и выбросила дурные мысли из головы.

«Наверное, опять на работе неприятности», — подумала она.

Абрамов, окунувшись в умиротворяющую атмосферу семьи, успокоился и решил выяснить отношения с Абызовой в конце недели, когда появится свободное время.

В этот же понедельник Агафонов приехал в школу, где учился свидетель падения сына Изместьевой семиклассник Федоров. По просьбе заместителя начальника районной милиции директор школы сходила на урок и вызвала ученика. Агафонов вышел с мальчиком в рекреацию на втором этаже, убедился, что посторонних рядом нет, и сказал:

— Мое личное мнение — каждый мужчина должен уметь обращаться с оружием. Ты начал с поджиги и навлек на себя массу неприятностей. Поджига — оружие ненадежное. Один раз выстрелит, а на второй раз стрелку глаз вышибет. Тебе стоит попробовать пострелять из настоящего пистолета. Завтра после уроков приезжай к спорткомплексу «Динамо». Знаешь, где это? На вахте спросишь майора Агафонова. Меня найдут, и мы пойдем в тир.

Федоров ушам своим не поверил. Его приглашают в милицейский тир пострелять из настоящего пистолета? Нет ли тут какого-то подвоха? Агафонов понял его мысли:

— Выстрелишь пару раз из моего «макарова» и про всякую чушь типа поджиг или самопалов больше думать не будешь. Мне тебя завтра ждать?

Мальчик быстро закивал в знак согласия. Пострелять из настоящего пистолета! Да чтобы просто прикоснуться к нему, в руках подержать, Федоров готов был на коленях из Новой колонии в центр города поползти. Скажи кому, не поверят — в милицейском тире из боевого пистолета по мишеням стрелял!

На другой день Федоров был в тире. Агафонов достал табельный пистолет, зарядил обойму, провел первоначальный инструктаж, вывел школьника на рубеж, еще раз объяснил, как целиться и как стрелять. Первая выпущенная Федоровым пуля ушла куда-то под потолок, намного выше ростовой мишени.

— Все нормально! — подбодрил подростка Агафонов. — Ты просто испугался звука выстрела и дернул ствол вверх. В Девичьем домике так же было?

— Нет! Там нас мужик испугал, вот у меня поджига и дернулась вверх. Прямо в раму попал, будь она неладна.

Школьник расстрелял всю обойму. Два раза попал по мишени и был чрезвычайно горд, что научился стрелять из боевого оружия. После тира Агафонов и Федоров пошли прогуляться по городу.

— Представь, — сказал милиционер, — сколько бед ты бы натворил с этой поджигой, если бы нечаянно попал по ребенку, который вылез на подоконник.

— Он не сам туда вылез! — не задумываясь, ответил Федоров. — Это его мужик посадил на подоконник, а потом столкнул вниз.

— Ты делаешь серьезное обвинение! — сказал Агафонов. — Почему ты решил, что этот мужик столкнул ребенка, а не он сам выпал?

— Я только вам расскажу, хорошо? — попросил подросток. — Мужик его столкнул, посмотрел вниз, куда он упал, и тут же отошел от окна. Я стоял в роще и видел, как люди сбежались посмотреть на ребенка, но этого мужика среди них не было. Если бы ребенок у него нечаянно выпал, то он бы вниз побежал, а его там не было!

— Как этот мужик выглядел?

— Круглолицый, здоровый такой, с обычной стрижкой. Ни усов, ни бороды у него не было.

— Сколько ему примерно лет? — спросил Агафонов, улыбнулся и переформулировал вопрос: — Я понимаю, что для тебя все, кто старше двадцати лет, уже старики. Посмотри на меня. Этот мужик был моих лет или моложе?

— Я его хорошо не рассмотрел. Помню только, что на нем была однотонная олимпийка с длинными рукавами.

— Что ты подразумеваешь под словом «олимпийка»?

— Олимпийка — это такая кофта от спортивного костюма. К вам в спорткомплексе подходил мужчина, лысый такой, здоровался. Вот на нем была точно такая же олимпийка, как на том мужике.

— Ты бы узнал этого мужика в окне, если бы еще раз увидел?

— Наверное, нет, — не стал набивать себе цену подросток. — Все было быстро. Я увидел лицо этого мужика только в тот момент, когда он посмотрел вниз и поднял голову. Он был совершенно спокоен, как будто у него кукла из окна выпала, а не ребенок.

Агафонов тепло попрощался с подростком и предложил заходить к нему в любое время, если возникнут какие-нибудь вопросы. После встречи с ним Федоров изменил свое мнение о милиции и решил, когда вырастет, пойти работать в уголовный розыск.

На другой день Агафонов получил отчет из разведки МВД о проделанной по его заданию работе. Отчет изобиловал перекрестными ссылками на показания свидетелей. Читать его было трудно, но интересно. Порой создавалось впечатление, что видишь события глазами разведчика. В сжатом виде отчет выглядел примерно так.

«Интересующая вас женщина К родилась двадцать пять лет назад в поселке N нашей области. В семье было трое детей. К была младшей. Отец ее работал на железной дороге, страдал хроническим алкоголизмом, умер от цирроза печени десять лет назад. Мать работала в кассе на вокзале, в свободное от работы время злоупотребляла спиртными напитками. Старший брат К стал известным вором-карманником, был неоднократно судим, умер от скоротечной чахотки в местах лишения свободы. Другой брат К был неоднократно судим за совершение квартирных краж. Практически все опрошенные свидетели показали, что К принимала с братом участие в кражах, но к уголовной ответственности не привлекалась ввиду недостижения возраста привлечения к уголовной ответственности. Во время последнего судебного процесса, когда К уже достигла четырнадцати лет, ее соучастники дружно взяли вину на себя, и она пошла свидетелем по делу. В возрасте шестнадцати лет К заявила, что выходит замуж, и уехала в областной центр. Больше о ней в поселке никто не слышал. Средний брат К погиб в результате несчастного случая в местах лишения свободы. По мнению некоторых свидетелей, на него умышленно сбросили плиту, чтобы не дать ему занять положение неформального лидера среди заключенных».

Агафонов посмотрел на фотографию женщины, полученную из ее личного дела на заводе «Химволокно».

— Я думал, что ты гораздо старше! — сказал Агафонов фотографии. — Немудрено, что ты научилась ловко открывать замки.

Он отложил фотографию и стал составлять план оперативных мероприятий.

В пятницу Абрамов решил действовать.

«Какого черта я должен прятать голову в песок как страус? — подумал он. — Что это даст? Проблема сама собой не решится. Пока я не узнаю, зачем Абызова написала письмо, я не смогу спокойно спать. Вдруг она решит продолжить начатое и напишет еще одно письмо или позвонит жене на работу? Быть в неведении относительно намерений другого человека — это хуже всего, гораздо хуже любого противостояния, любого скандала или публичного разбирательства».

Около шести часов вечера Абрамов пришел к дому любовницы, остановился, чтобы собраться с мыслями. Посмотрел на окна Абызовой и увидел сквозь тюлевую занавеску женский силуэт в окне на кухне. Эта женщина не была Абызовой, фигуру которой Иван успел хорошо изучить.

«Подожду немного!» — решил он и сел на скамейку около соседнего подъезда.

Гостья Абызовой не заставила себя ждать. Вскоре она вышла из подъезда и, не оглядываясь по сторонам, пошла в противоположную от Ивана сторону на остановку общественного транспорта. Этой женщиной была Наталья Осипова, завхоз Девичьего домика. С ее появлением разбитый на мелкие кусочки кувшин сам собой сложился и превратился в целый, без единой трещинки, сосуд. Связка Абызова — Осипова расставляла все на свои места.

Абрамов поднялся и побрел вслед за Осиповой, готовый в любую секунду свернуть в сторону и изобразить, что шел в другом направлении. Но это было излишним! Осипова двигалась целеустремленно, не оглядываясь. Слежки за собой она не чувствовала.

«Я был словно слепец! — укорял себя Абрамов. — Я подозревал в организации преждевременных родов всех на свете, кроме Абызовой! Как я не догадался, что она не просто так стала нервничать, как только я завел речь о зародышах. Безобидный же разговор был в прошлый раз, а она меня из дома выпроводила, словно я решил покопаться в ее грязном прошлом! Кстати, а что я знаю о ее прошлом, кроме того, что она сама рассказывала? Почти ничего».

У гастронома Осипова на минутку остановилась, подумала и решила сделать покупки поближе к дому. Она вновь пошла на остановку. Абрамов — следом, метрах в десяти от нее.

«Препарат “МС” применяется исключительно в гинекологии, — продолжил выстраивать логические цепочки Абрамов. — Абызова работает врачом-гинекологом. Кому, как не ей, доставать для страждущих избавиться от беременности женщин препарат, не встречающийся в свободной продаже? Кто, кроме нее, мог знать комбинацию лекарственных средств для преждевременных родов? Сказал же мне эксперт, что только врач-гинеколог мог на конференции узнать о побочном эффекте применения этих препаратов одновременно с алкоголем, а я на это внимания не обратил. Оказывается, я столько времени был рядом с разгадкой преступления, но даже не догадывался об этом! А Осипова? Как я не мог догадаться, что распространение средства от беременности происходит через нее? Свиридова на свой страх и риск ни за что бы не стала распространять препараты. У Осиповой источников информации в Девичьем домике куда как побольше, чем у меня и у всех сотрудников районного отдела милиции, вместе взятых. Осипова всех в общежитии контролирует и о каждом жильце все знает. Попробовала бы Свиридова без ее ведома хоть одну таблетку продать! Тут же вылетела бы из общежития без права получения ведомственного жилья на “Химволокне”. Осипова вертит комендантом общежития как хочет, а мы на это внимания не обращали. Но ничего! Если сегодня повезет, то я выведу их шайку на чистую воду».

Преступная ось Абызова — Осипова — Свиридова, словно на экране в кинотеатре, крутилась перед глазами Абрамова. Без сомнения, и зародыши, и Алексеев были звеньями одной цепи и имели отношение к этой оси. Дальше этой оси подозрения Абрамова не распространялись.

Абрамов не испытывал ни малейшего сожаления, что к уголовной ответственности должна быть привлечена его бывшая любовница, с которой он еще окончательно не порвал.

«Преступник должен быть наказан, несмотря ни на что! — был твердо уверен Абрамов. — Если будет скандал с перетряхиванием грязного белья и смакованием моих отношений с Абызовой, так пусть будет! Главное, что я наконец-то решу загадку Девичьего домика, и больше в роще зародышей находить не будут. Никто не мог докопаться до правды в этом деле, а я смог! Сейчас главное — не сплоховать и подкрепить мои догадки доказательствами, полученными законным путем. Именно законным, а не как в прошлый раз».

Абрамов как-то изъял нож со следами крови без участия понятых, и следователь посоветовал засунуть ему эту «ценную» улику в одно место.

— Нож, изъятый без понятых, — это не орудие преступления, а скребок, которым ты можешь пятки поскоблить в ванной. Без понятых любые изъятые вещественные доказательства доказательствами не являются!

Институт участия понятых при проведении следственных действий не только Абрамов, но и подавляющее число сотрудников правоохранительных органов считали издевательством над здравым смыслом. Если государство доверяет сотруднику милиции или прокуратуры проводить расследование, то почему это же самое государство ставит под сомнение законность проведения им некоторых следственных действий? Зачем эти посторонние, ничего не понимающие в раскрытии преступлений люди? Что они могут подтвердить? В прокуратуре Абрамову разъяснили, что понятые как участники уголовно-процессуальных действий остались в советском законодательстве с революционных времен, когда все следователи были бывшими царскими служащими и требовали контроля со стороны сознательных, революционно настроенных рабочих. С тех пор прошли годы и десятилетия. Царских следователей больше не осталось, а институт понятых продолжал существовать, внося в законодательство двоемыслие о правомерности действий сотрудников правоохранительных органов.

«Осипова пришла к Абызовой за препаратами, — был уверен Абрамов. — Они выждали, пока уляжется шумиха, которую я поднял, и решили продолжить распространять заразу. Смерть Свиридовой не остановила их преступный бизнес. Наверняка Осипова уже нашла подходящую кандидатуру ей на замену. Препараты находятся в сумочке у Осиповой, но как их изъять, чтобы не нарушить закон? Где взять понятых? Если я сейчас попрошу граждан о помощи, то они разбегутся от меня как от прокаженного. Искать понятых — это пытка. Никто не хочет зря терять время, тупо наблюдая, как кто-то что-то у кого-то изымает. Роль китайского болванчика самая незавидная в уголовном процессе».

Лучшими понятыми были студенты юридического факультета местного университета. Они всегда были готовы пожертвовать личным временем, чтобы набраться опыта, который может пригодиться в дальнейшем. Где взять студентов посреди улицы? Кого можно пригласить в качестве понятых, если изъятие препаратов примет неожиданный оборот? Осипова может на всю улицу закричать, что Абрамов, одетый в гражданскую одежду, — это известный насильник и грабитель, который давно преследует ее. Она не выглядит как преступница. Сочувствие толпы будет явно на ее стороне.

С оживленной улицы во дворы свернул милицейский УАЗ. Решение, как дальше действовать, пришло к Абрамову само собой. Он решительно шагнул под колеса автомобиля. Водитель уазика резко затормозил. Сидевшие на передних сиденьях милиционеры переглянулись, старший экипажа вышел наружу.

— Гражданин! — строго спросил сержант. — Вы что себе позволяете?

— Я не гражданин, а сотрудник милиции, — ответил Абрамов.

Он достал служебное удостоверение, сунул под нос ничего не понимающему сержанту.

— Я выследил опасного преступника и теперь нуждаюсь в вашей помощи для его задержания, — объяснил он. — Вон та гражданка около автобусной остановки является распространителем запрещенных веществ. В данный момент они находятся у нее в дамской сумочке. Изъять их можно только в присутствии понятых. На остановке сделать это будет затруднительно. Я предлагаю вам под любым предлогом посадить ее в ваш автомобиль и доставить в Машиностроительный РОВД.

— Мы не можем покинуть зону патрулирования, — тоном, не терпящим возражения, объяснил сержант. — В наш райотдел отвезти сможем, а в другой район не поедем.

— Везите ее в ваш отдел! — охотно согласился Иван. — Сдадите в дежурную часть, объясните, что я подъеду с минуты на минуту…

— Стоп-стоп! — остановил Абрамова сержант. — Вы что, предлагаете нам задержать какую-то гражданку, а сами с нами не поедете? Это что еще за новости? Так дело не пойдет.

— Если я приближусь к ней, — объяснил Абрамов, — то она тут же выкинет запрещенные вещества, и мы ничего не сможем ей предъявить. Если вы привезете ее в РОВД и она будет думать, что ее задержали по ошибке, то таблетки останутся у нее в сумочке. Давайте действовать, пока автобус не подошел!

Из автомобиля вышел водитель, узнал, о чем идет речь, и сказал Абрамову как отрезал:

— Если тебе надо, то ты ее и задерживай! У нас свое начальство есть. Нас за оставление участка патрулирования по головке не погладят.

Вдалеке появился автобус. Еще немного, и операция будет сорвана! Осипова сядет в транспорт и станет недосягаемой. На какой остановке она выйдет — неизвестно. Не весь же автобус перетряхивать из-за каких-то таблеток, которых у нее может и не быть? Одно дело доставить Осипову в милицию, и совсем другое дело — вносить дезорганизацию в работу городского общественного транспорта! Поди-ка объясни пассажирам, зачем милиционеры собираются вывести из автобуса прилично выглядящую немолодую женщину.

— Значит, так! — жестко сказал Абрамов. — Если вы сейчас не поможете мне, то я напишу рапорт начальнику областного УВД о том, что вы под надуманным предлогом отказались участвовать в разоблачении и задержании особо опасного преступника. Если наш генерал вас не уволит, то я обращусь в приемную министра внутренних дел и своего добьюсь, чего бы это мне ни стоило.

Сержант скривился, словно нечаянно раскусил горькую пилюлю.

— Покажи еще раз удостоверение, — потребовал он. — Какую надо гражданку задержать? Вон ту, в светлой курточке? Мы отвезем ее в РОВД. Но и ты учти: если окажется, что эта женщина — твоя знакомая, над которой ты решил подшутить, то мы на тебя всем Ленинским РОВД рапорта напишем!

— Погоди-погоди! — воспротивился водитель уазика. — Ты что, серьезно собрался какую-то тетку в райотдел везти? На кой бы черт она нам сдалась?

— Ты, часом, с ней не в сговоре? — подозрительно прищурившись, спросил Абрамов.

— Да пошел ты знаешь куда! — разозлился водитель и сел от греха подальше в автомобиль.

— Ты как до нашего отдела доберешься без транспорта? — спросил сержант.

— Что-нибудь придумаю! — не стал задумываться о мелочах Абрамов. — Как только вы отъедете, я позвоню дежурному по городу и все объясню. Самое главное, мужики, сделайте так, чтобы она ничего не заподозрила и не выкинула таблетки из сумочки. Скажите, что она на квартирную воровку из ориентировки похожа или на злостную алиментщицу.

— Сделаем! — заверил сержант. — Но ты учти: если что не так, то спуску мы тебе не дадим!

Абрамов дождался, пока милиционеры посадят в автомобиль ничего не понимающую Осипову, и стал искать, на чем можно доехать до Ленинского РОВД. В свой отдел он звонить не стал, так как свободного транспорта в РОВД наверняка не было. На счастье для Абрамова, во дворы заехал автомобиль «Москвич». Водитель заглушил двигатель, стал собирать вещи с заднего сиденья. Абрамов решительно подошел к машине, распахнул дверцу со стороны водителя.

— Уголовный розыск! — властно сказал он. — Вот мое служебное удостоверение. Вы обязаны немедленно доставить меня в Ленинский райотдел.

— Чего я обязан сделать? — полез в пузырь водитель. — Вызови машину по «02», и она…

— Ты меня плохо понял, что ли? — зарычал Иван. — Я могу ведь и по-другому поговорить!

Водитель «Москвича» взглянул на пудовый кулак незнакомца и отчетливо представил себя в больничной палате травматологического отделения городской больницы.

«Дураков везде хватает! — с ужасом осознал он. — Сейчас как врежет мне по челюсти, так я буду потом манную кашу полгода с ложечки глотать. Довезу лучше этого психа, куда ему надо, а потом жалобу на него напишу».

— Садитесь! — предложил водитель. — Я знаю, где Ленинский райотдел находится. Довезу, если очень надо.

Был в жизни Ивана Абрамова день, когда все восхищались им, жали руку и желали дальнейших спортивных успехов. В тот день он выиграл соревнования по метанию копья и установил новый всероссийский рекорд. Перед тем как взять в руки копье, Иван почувствовал себя удивительно спокойным и отрешенным от людской суеты. На свете остались только он и спортивный метательный снаряд. Все остальное исчезло, растворилось ясным днем на стадионе и не могло не раствориться, ибо на карту поставлено было все — если бы Иван проиграл соревнования, то вылетел бы из сборной гораздо раньше, чем это произошло на самом деле.

Абрамов вошел в дежурную часть Ленинского РОВД спокойный и уверенный. Он был готов к любому повороту событий: от нового триумфа до унизительного падения.

Увидев его, Осипова вскочила с места и закричала:

— Так это ты все подстроил! Никак успокоиться не можешь, все чего-то ищешь и ищешь, да никак найти не можешь!

— Гражданка Осипова! — официальным тоном обратился к ней Иван. — Вы задержаны по моему требованию, по подозрению в незаконном приобретении сильнодействующих веществ.

— Неплохое начало! — восхитился дежурный по РОВД.

— Чего-чего? — не поняла Осипова. — Каких веществ?

— Осипова! Вопросы здесь буду задавать я, — оборвал расспросы Абрамов. — Сейчас положите руки на стол и не пытайтесь достать что-либо из карманов.

— Что я должна сделать? — приподнялась со стула завхоз.

Иван с размаху вдарил кулаком по столешнице так, что на ней подпрыгнул графин с водой.

— Руки на стол, живо! — закричал он.

Осипова испугалась и немедленно выполнила его требование.

— Мне нужны понятые, — сказал Абрамов.

— Сделаем! — весело ответил помощник дежурного. Разворачивающееся представление явно ему нравилось.

Помощник вывел из клетки с задержанными двух ханыг настолько потрепанного вида, что их в приличной теплотрассе на общественный лежак бы не допустили. Старшему бомжу было лет под пятьдесят, младшему — не больше сорока. Обычно сотрудники милиции предпочитают не замечать опустившихся маргиналов, так как они, в массе своей, люди безобидные и все поголовно больные заразными хроническими заболеваниями. Чтобы попасть в районный отдел милиции, бомжам надо было постараться.

— Других нет? — недовольно спросил Абрамов.

— Извиняйте! Бананьев нема! — дурашливо развел руками помощник. — Остальные — или пьяные сидят, или задержаны за преступления. Еще не вечер! Мелкие хулиганы только-только пошли на улицу водку в подворотнях пить.

— Ладно! — смирился Абрамов. — Эти тоже сойдут. Товарищи!

Бомжи были поражены. В последний раз их называли «товарищами» много лет назад, а может быть, никогда не называли. Путь к бродяжничеству у каждого свой. Некоторые с юных лет в теплотрассы жить перебираются.

— Товарищи! — продолжил Абрамов. — Перед вами сидит гражданка по фамилии Осипова. Мы подозреваем, что у нее при себе есть сильнодействующие запрещенные вещества.

— «Колеса», что ли? — не удержался от вопроса молодой бродяга. — Дала бы парочку для поправки здоровья, а то в голове с самого утра туман стоит.

— Ты что! — ткнул его локтем под бок старший товарищ. — Сейчас «колеса» знаешь какие пошли? Таблеточку выпьешь — крышу тут же снесет и назад не вставит. Будешь потом до конца дней своих хихикать как дурачок. Гошу Облезлого помнишь? Он как-то раз…

— Отставить разговоры! — потребовал дежурный. — Вам права понятых понятны?

— Понятны! — хором ответили бомжи.

«Господи, зачем это все? — подумал Абрамов. — Зачем эти обезьяньи понятые, которых завтра днем с огнем не найдешь? Зачем вообще нужны понятые? Ни один психически здоровый человек не запомнит с первого раза названий препаратов “АС” и “МС”. Язык сломать можно, чтобы рецептурное название “МС” вслух произнести. Что эти бомжи будут завтра помнить? Что при них у какой-то женщины какие-то таблетки нашли?»

— Начнем! — отбросив сбивающие с толку мысли, сказал Абрамов. — Гражданка Осипова! Сейчас, в присутствии понятых, выложите на стол все предметы, находящиеся в вашей дамской сумочке.

— Тебе надо, ты и доставай! — с нескрываемой неприязнью ответила Осипова.

Абрамов расстегнул молнию на сумочке, перевернул ее вверх дном и вывалил все содержимое на стол. Таблетки «АС» и «ДС» лежали сверху. Самого главного препарата — «МС» — не было.

— Гражданка Осипова! Объясните в присутствии понятых, откуда у вас лекарственный препарат «АС», не поступающий в свободную продажу? — потребовал Абрамов.

— На улице нашла! — издевательским тоном ответила завхоз. — Гуляла по городу, присела на лавочку отдохнуть, смотрю — таблетки лежат! Отчего же не взять их на всякий случай?

— Где «МС»? — пошел напролом Абрамов. — Я знаю, что он у тебя есть. Без него выкидыш не получится.

— Выкидыш? — с удивлением спросил дежурный. — Так это из-за них весь сыр-бор!

Дежурный тут же потерял интерес к происходящему. В Ленинском районе областного центра зародышей не находили, и эта тема для сотрудников территориального РОВД была неактуальной.

— Нет у меня больше ничего! — заявила Осипова. — Хоть до нижнего белья раздевайте, ничего больше нет.

— Снимай куртку! — приказал Абрамов.

— На! Подавись, сволочь! — воскликнула Осипова и выложила из кармана куртки упаковку с пятью ампулами.

— Ого! — удивился Иван. — Не знал, что «МС» в ампулах бывает. Таблеточки кончились?

Осиповой все же пришлось пройти унизительную процедуру личного досмотра, который провела женщина-следователь. Запрещенных предметов у нее обнаружено не было. Препараты «АС» и «МС» по большому счету также не были запрещены для оборота среди гражданских лиц. Они не являлись ни наркотическими, ни психотропными средствами. За одно обладание ими уголовной ответственности не было, но вот в сочетании с зародышами и скончавшимся в результате несчастного случая милиционером Алексеевым дело приобретало совсем другой оборот.

Изъяв лекарственные средства, Абрамов вызвал автомобиль из Машиностроительного РОВД. Через полчаса он продолжил в своем кабинете разговор с Осиповой. О задержании завхоза тут же стало известно Агафонову и Мустафину. Они оба не поехали домой, остались на работе ждать, чем закончится дело. Агафонов первым не выдержал и присоединился к Абрамову. Двухчасовой допрос результатов не дал. Осипова твердо стояла на своем: «Препараты нашла!» Ее упорство дало свои результаты. Казавшаяся такой очевидной связь между лекарствами и зародышами стала трещать по швам, рваться и посредине, и с краев. Действительно, кто может опровергнуть, что Осипова не нашла препараты на лавочке? Кто сказал, что она собралась их кому-то передавать?

Оставив одного из инспекторов уголовного розыска приглядывать за Осиповой, Агафонов вывел Абрамова в коридор.

— Что дальше делать будем? — спросил он. — Абызова как себя поведет?

— Будет все отрицать, — немного подумав, ответил Абрамов. — Они, видать, заранее договорились, как вести себя в случае задержания. Может, у Абызовой на работе провести ревизию и недостачу препаратов поискать?

— В больнице за лекарства отвечает старшая медицинская сестра, а не врачи. Ты, Ваня, лихо сработал, только впустую! Не пер бы ты буром напролом, подождал бы немного, и мы бы уже, исходя из новых данных, расставили им ловушки. Я не представляю, что нам сейчас делать. Предъявить-то ей нечего!

Агафонов зашел к начальнику отдела, подробно доложил о ситуации, сложившейся с задержанием Осиповой. Мустафин внимательно выслушал заместителя и спросил, уверен ли он в том, что и зародыши, и смерть Алексеева — дело рук Осиповой?

— Это она. Больше некому, — ответил Агафонов.

— «Больше некому» — это не ответ, — пробурчал Мустафин.

Начальник милиции достал сигарету, закурил, рассматривая что-то на противоположной стене над головой заместителя. Пока он размышлял, Агафонову ничего больше не оставалось, как молча изучать поверхность стола перед ним.

«Как был Абрамов дуболомом, так и остался, — невесело подумал он. — Мог бы не хватать Осипову посреди улицы, а подождать, пока мы…»

— Где одежда, в которой обнаружили Алексеева? — неожиданно спросил Мустафин.

— У нас должна быть, — растерялся Агафонов. — Узнать, где она?

Алексеева обнаружили на лестничной клетке женского общежития завода «Химволокно» одетым в синее синтетическое трико с белыми лампасами и синюю хлопчатобумажную майку. И трико, и майка были явно велики Алексееву. После проведения расследования вдова Алексеева отказалась забирать чужие вещи, и они остались на всякий случай храниться в комнате вещественных доказательств Машиностроительного РОВД.

Мустафину принесли майку и трико. Начальник милиции завернул их в газету и сказал Агафонову:

— Я поехал, проверю кое-что. Независимо от результатов моей поездки я свяжусь по рации с дежурной частью. Как только я выйду на связь, так вы тут же принесете глубочайшие извинения Осиповой и на нашем автомобиле доставите ее домой. Извинения должны быть искренними! В момент их принесения выгони Абрамова из кабинета, чтобы он одним своим присутствием ничего не испортил. Осипову довезти до дома в обязательном порядке! Лично усади ее в машину и проконтролируй, что она выехала со двора. Если мои предположения окажутся истинными, то считай, что Осипова у нас в кармане, а если нет, то пусть Абрамов готовится к строгому выговору за незаконное задержание ни в чем не повинного человека.

— Как быть с таблетками?

— Таблетки в присутствии Осиповой направьте на экспертизу. Если она перед возвращением домой потребует их вернуть, то предложите ей заехать за лекарствами денька через три, не раньше.

Мустафин с газетным свертком под мышкой сел в свою «Волгу» и назвал адрес. По пути он вспомнил, как давным-давно слушал лекцию о появлении и развитии старческого слабоумия.

«Одним из факторов, способствующих развитию старческого слабоумия, — рассказывал лектор, — является недостаток получения информации из внешнего мира. Пожилой человек, страдающий глухотой, не может полноценно общаться с окружающими или слушать радио. Массив информации, поступающей к нему, гораздо меньше, чем требуется мозгу для нормального функционирования. Ответственные за коммуникабельность и обработку информации участки мозга начинают вначале простаивать, а потом деградировать. Человеческий организм так устроен, что каждая клеточка его должна постоянно быть в работе. Мышцы должны сокращаться, кровь — бежать по венам, печень — перерабатывать вредные вещества, а мозг человека должен обрабатывать поступающую к нему информацию. Зарубежные ученые провели исследования и выяснили, что если человек с приобретенной глухотой пользуется слуховым аппаратом, то никаких преждевременных изменений в его мозге не происходит. Вспомним великолепный роман Александра Дюма “Граф Монте-Кристо”. Что в нем не так с точки зрения современной психологии? Герой романа Эдмон Дантес провел в одиночном заключении около семи лет или даже больше. Он уже подумывал о самоубийстве, стал выбрасывать пищу из окна, когда появился аббат Фариа. Аббат в заключении что-то постоянно изобретал и над чем-то работал, а Дантес сходил с ума от одиночества и тяжких мыслей. Что из этого следует? Не смог бы Дантес сбежать из тюрьмы после знакомства с аббатом Фариа! За семь лет пребывания в одиночной камере он бы полностью утратил способность к критическому и аналитическому мышлению и стал бы слабоумным, как тяжелобольной старик. Одиночество и отсутствие информации влечет деградацию личности и утрату человеком способности к нормальному мышлению».

— Не смог бы Дантес это мероприятие провернуть. Не смог бы! — в задумчивости вслух сказал Мустафин.

— Так он же не один был! — решил поддержать разговор водитель. — Царь туда своих людей подослал, бракованный пистолет Пушкину подсунули. Они, сволочи, все заранее рассчитали и место для дуэли выбрали укромное, чтобы им никто не мог помешать. Царь же это все подстроил?

— Конечно, он, кто же еще! — согласился Мустафин.

За две недели до задержания Осиповой Мустафин встретил друга детства. Постояли на улице. Разговорились.

— Арнольда Осипова помнишь? — спросил приятель. — Он в нашем дворе жил, на Наташке сразу же после армии женился.

— Помню, как не помнить! — подтвердил Мустафин. — Он лет десять назад участвовал в ликвидации аварии на заводе, всякой дрянью надышался.

Приятель с грустным видом покивал и продолжил:

— Надышался, еще как! Решил я проведать его весной, с днем рождения поздравить. Пришел и обомлел! Того парня, который жил рядом с нами, больше нет. Вместо него с Наташкой теперь живет старик, простодушный до идиотизма. Никогда бы не подумал, что из-за аварии у него такие психические изменения наступят, что с ним поговорить-то не о чем, кроме как о его болезнях и проблемах.

У дома Осиповой начальник РОВД велел остановиться.

— Выбери место для стоянки так, — велел он водителю, — чтобы ты мог видеть окна на пятом этаже слева. Через несколько минут после того, как я войду в подъезд, я дам знак — зажгу спичку у окна на кухне. Ты мигнешь фарами, подтвердишь, что принял сигнал. После этого немедленно по рации свяжешься с отделами и передашь кодовое слово. Если я не зажгу спичку, то просто стой и жди меня.

Мустафин вышел из автомобиля, направился к подъезду.

«Если бы Арнольд был в добром здравии, — подумал он, — я бы не пошел на такую авантюру. Клюнуть на нее может только человек, потерявший связь с реальностью. Посмотрим, что получится! Хуже все равно не будет».

У двери Мустафин остановился, пробормотал: «С богом!» и нажал на кнопку звонка. Через некоторое время в квартире послышались шаги. Дверь открылась. Первым желанием начальника милиции было отшатнуться от вывалившегося на него субъекта, но Мустафин пересилил себя и обнял мужчину, бросившегося к нему в объятья.

— Саня! — растроганным голосом запричитал мужчина. — Как я рад видеть тебя! Проходи, дорогой, будь как дома. Столько лет не виделись, и вот ты пришел!

Мустафин никогда не был особо дружен с Арнольдом Осиповым, тем более Осипов никогда не называл его Саней. Так Мустафина вообще никто никогда не называл.

Осипов был на два года старше начальника милиции, но в момент встречи ему смело можно было дать лет шестьдесят, а то и больше. У него были длинные, давно не мытые, почти полностью седые волосы, на лице — многодневная щетина. Одет он был в черное домашнее трико с вытянутыми коленями и давно не стиранную футболку с пятном на животе. От Осипова пахло несвежим телом и нечищеными зубами. Он перестал следить за собой, опустился.

Мустафин был профессионалом, мастером своего дела. Войдя в квартиру, он с первого взгляда оценил обстановку и понял, как дальше себя вести.

— Я тебе гостинец привез! — сказал начальник милиции и развернул газетный сверток. — Узнаешь?

— Так это же мое трико! — обрадованно воскликнул Осипов. — Где ты его взял? Мы уже обыскались, все в квартире перевернули, а оно как испарилось, пропало неизвестно куда. Я у Наташки спрашиваю: «Ты его на тряпки не пустила?» Она злится, говорит, что это я сам трико куда-то дел. Это трико у меня было вроде парадно-выходной одежды. Я в нем летом во двор спускался, на лавочке посидеть, свежим воздухом подышать. Потом ноги отказывать стали, и я оказался заперт в четырех стенах. Саня, а это что, майка, что ли? У меня майки вроде не пропадали, но все равно — спасибо!

Мустафин, не обращая внимания на хозяина, прошел в гостиную, еще раз бегло осмотрелся.

Квартира Осиповых была двухкомнатной, с параллельным расположением жилых помещений и встроенной кладовкой. В первой комнате, гостиной, у стены стоял диван-кровать с неубранным постельным бельем. Как хозяин встал с нее утром, так все и осталось.

«Осипов с женой спит раздельно, — понял Мустафин. — Это тревожный звоночек, но не для меня, а для Арнольда. Если Наташка перестала за ним следить, то это уже не семья и даже не видимость семьи. Это совместное сосуществование».

— Пошли на кухню! — предложил Арнольд.

— Иду! — отозвался Мустафин и пошел в противоположном направлении, в другую комнату.

Эта комната была спальней. В ней, в отличие от гостиной, царили чистота и порядок. Кровать была заправлена, подушки взбиты и поставлены торчком. Мустафин вернулся в гостиную, нашел стул, перекинул через спинку трико и пошел к хозяину. У окна на кухне начальник милиции остановился, раздвинул занавески, чиркнул спичкой, закурил. «Волга» тут же отозвалась, мигнув фарами.

— Саня, не кури! — попросил Арнольд. — Я уже несколько лет табак на дух не переношу. Легкие после аварии сморщились, от малейшего дыма я начинаю задыхаться.

Мустафин тут же затушил сигарету.

— Помнится, в молодости мы с тобой дымили на каждом углу, — продолжил Осипов, — а нынче видишь как получилось? Ты не знаешь, почему Наташа задерживается? Должна уже дома быть, а ее все нет и нет.

Мустафин посмотрел под раковину мойки. На полу стояла целая батарея пустых бутылок из-под дешевого, но крепкого портвейна.

«Наталья глушит его спиртным, чтобы под ногами не путался, — догадался Мустафин. — Сейчас у Арнольда приподнятое настроение. Он предвкушает, как она придет, нальет ему полный стакан, он выпьет залпом, захмелеет и улетит в далекое прошлое, где он был стройным мужчиной, мечтой всех женщин на заводе. Без ежедневного допинга он уже не может существовать».

Судя по всему, хозяин не собирался угощать гостя чаем или кофе, но Мустафин был непривередлив. Он сам налил в чайник воды, поставил его на плиту, нашел в шкафчике сахар и початую пачку индийского чая «со слоном».

— Ты, Саня, не стесняйся! — одобрил его действия Арнольд. — Я до полочек в шкафу не дотянусь. Совсем ноги слушаться перестали. Два года назад, бывало, выползал к подъезду, а сейчас уже не могу. Здоровье не то! Вернее, его совсем не осталось. Каждое утро просыпаюсь, с удивлением смотрю в потолок, думаю: «Боже мой, я все еще живой!» Наташка уходит на работу, а я слоняюсь по квартире из угла в угол, не знаю, чем заняться. Телевизор давно надоел, да и смотреть по нему нечего. Каждый вечер: «Брежнев! Брежнев!», словно свет клином на нем сошелся. Книжки все я уже давно перечитал и теперь живу как амеба, непонятно для чего и зачем.

Мустафин вытряхнул старую заварку из заварного чайника, промыл его над раковиной, заварил чай, поставил настояться. Хозяин начал нервничать, посматривать раз за разом на часы.

— Где она шляется? — недовольно спросил он. — У нас гость, а ее все нет и нет. Опять, поди…

Он замолк на полуслове, но Мустафин понял, о чем он хотел сказать. Хозяин догадался, что ему нечего скрывать от гостя, и решил выговориться, излить наболевшее другу детства, которого он в первую секунду даже не узнал.

— Подыхаю я, Саня! — откровенно признался он. — Умираю. Каждый день и каждый час жду, когда рухну на пол и забудусь вечным сном. Но перед тем, как это произойдет, я ищу и не могу найти ответ на вопрос: «За что судьба так жестоко со мной поступила?» Пришла цистерна с химикатами на завод. Машинист тепловоза не так сманеврировал и вырвал подающий трубопровод. В цех хлынули химикаты. Весь завод был под угрозой. Я и еще три мужика не задумываясь бросились устранять аварию. Устранили. Двое умерли на другой день в больнице, еще один — через месяц. Я каким-то чудом выжил, откачали врачи, но на ноги толком поставить не смогли. Оглядываясь назад, я все думаю: на кой черт я полез завинчивать заглушки в трубопроводе до приезда пожарных? В цехе было почти полторы сотни рабочих. Они, увидев фонтан ядовитой жидкости, бьющий из трубы, разбежались кто куда и остались живы, а мы… Что мной двигало в тот момент? Желание прославиться или юношеская бравада: «Посмотрите, какой я герой! Ничего не боюсь! Без респиратора по ядовитым лужам бегать могу». Набегался, мать его!

Арнольд снова посмотрел на часы и воскликнул:

— Где она, сволочь, ходит? Давно уже должна быть дома.

«У него заканчивается жизненный ресурс на сегодня, — догадался Мустафин. — Без допинга он впадет в истерику, но я ничего не могу поделать! Знал бы — привез бы с собой бутылку портвейна».

— Есть у меня кое-что, — внезапно охрипшим голосом сказал хозяин и, с трудом переставляя ноги, ушел в гостиную.

Вернулся он с флакончиком «Тройного» одеколона, в котором содержимого было совсем немного, пальца на два от донышка. Арнольд попросил гостя достать с полочки небольшую чашку.

— На крайний случай держу, — нисколько не стесняясь гостя, объяснил Осипов. — Сегодня можно! Наташка в прошлый раз искала эту заначку, да не нашла!

Арнольд вытряс остатки одеколона в чашку, разбавил водой. Жидкость мгновенно помутнела, на поверхности выступили масляные пятна. Мустафин отвернулся. Арнольд одним глотком опрокинул одеколон, налил в чашку воды, запил, откашлялся. Когда Мустафин снова повернулся к нему, Осипов был уже пьян.

— Вот что я тебе расскажу! — продолжил исповедоваться он. — Через три года после аварии я почувствовал, что с каждым днем все больше и больше теряю мужскую силу. Импотентом становлюсь, короче говоря. Наташка была еще женщиной хоть куда, на нее мужики на улице засматривались, а я уже начал увядать, как подрубленный сорняк под палящим солнцем. Я понял, что со мной происходит, и говорю ей:

«Наташа! Заведи себе любовника, но только так, чтобы я его не видел и о нем ничего от тебя не слышал. Ты женщина молодая, привлекательная, тебе надо жить полноценной жизнью, а я как-нибудь обойдусь».

Еще одно условие я поставил: чтобы она меня не бросала и вела со мной себя так, словно ничего не случилось. Несколько лет мы жили душа в душу, словно ничего между нами не произошло и разговора про любовника не было. Она где-то развлекалась на стороне, но дома всегда была вовремя и меня ни в чем не попрекала. Пару лет назад я заметил, что она изменилась. Вначале только по глазам было видно, что она устала от меня, а потом она начала срываться раз за разом. Если бы ты знал, как мне обидно в эти моменты бывает! Я же ничего поделать не могу. Я не могу снова стать молодым и здоровым. Я каждый день глотаю по горсти таблеток, но лучше не становится ни на йоту. Я вижу, я же не слепой, я вижу, что она ждет, когда я умру и освобожу ей квартиру. Иногда она молча замирает посреди комнаты, внимательно осматривает обстановку и прикидывает, как после моей кончины расставит мебель, что выбросит на свалку, а что прикупит в новую семью. Ты не знаешь, она уже себе другого мужа нашла или еще нет? Наверное, нашла. Но ты, Саня, о Наташке плохо не думай! Она заботится обо мне. Если бы не она, то я бы давно уже…

Хозяин прервался на полуслове, замолчал. По небритым щекам его побежали слезы от жалости к самому себе и к жене, вынужденной мучиться в одной квартире с полуживым инвалидом. Чтобы Арнольд не разрыдался и не испортил предстоящую встречу с Осиповой, Мустафин спросил:

— Давно Наташа тебе каждый день по бутылке портвейна приносит? Сопьешься же к чертовой матери!

Хозяин перестал плакать и пьяно расхохотался.

— Ты о чем, Саня? Я уже мертвец. У нас, у покойников, цирроза печени не бывает. Я уже давно без бутылки спать не могу. Если не выпью, то всю ночь до утра ворочаться буду, вспоминать, каким красавцем я был в молодые годы и как все рухнуло в один миг. От этих ночных воспоминаний…

В дверь наконец-то позвонили. Хозяин, прихрамывая, пошел открывать. Мустафин остался на кухне. Щелкнул замок. В прихожей раздался раздраженный голос Осиповой:

— Что за гадостью от тебя несет? Одеколон выпил? Не мог меня дождаться?

— Наташа! Такой повод был выпить! У нас гость.

Мустафин вышел из кухни. Осипова с недоумением уставилась на него. Арнольд, не заметивший перемены в настроении жены, продолжил рассказывать о необычных событиях, произошедших этим вечером.

— Прикинь, Саня трико принес, которое мы с тобой потеряли.

Мустафин рукой указал на трико на спинке стула, чтобы у хозяйки не осталось сомнений, о какой одежде идет речь.

— Ты что, пустая пришла? — спросил Арнольд, не увидев в руках жены заветной сумки с бутылкой. — Мне что, подыхать сегодня, что ли?

— Да подожди ты! — оттолкнула мужа с дороги Осипова. — Напьешься еще, успеешь.

Она подошла к Мустафину.

— Все кончено, Наташа! — тихо сказал начальник милиции. — Ты проиграла.

— Подожди меня здесь, или он нам не даст поговорить, — так же тихо ответила завхоз и пошла в спальню.

Первым желанием Мустафина было пойти следом, но он не двинулся с места.

«Что она в спальне может сделать? — подумал он. — Таблетки у нас. В окно она выбрасываться не будет, так что пускай идет, если ей это так надо».

Осипова вернулась в гостиную, держа в руках бутылку «Агдама», которую прятала на непредвиденный случай. Сегодня как раз был такой — она не успела по дороге зайти в винный отдел и купить мужу бутылку на вечер.

— Держи! — сказала она супругу.

Арнольд, схватив бутылку, тут же забыл и о жене, и о госте. С портвейном в руках он ушел на кухню, достал нож, стал срезать по кругу пластмассовую пробку с горлышка бутылки.

— Видишь, как я живу? — тихо спросила Осипова.

— Наташа, только не пытайся меня разжалобить, хорошо? — попросил Мустафин. — Ты знала, на что шла, когда стала таблетки распространять. Но это-то полдела! Алексеев! Вот тут ты маху дала, ничего не скажешь!

— Ты понимаешь, — перебила гостя завхоз, — что Арнольд без меня и недели не проживет?

Мустафин мог бы откровенно признаться, что ему жизнь когда-то знакомого по юношеским шалостям паренька совершенно безразлична, но он, не желая нарушать установившийся контакт с Осиповой, сказал:

— Сейчас только от тебя зависит, останешься ты на свободе или поедешь в тюрьму. Если ты откровенно ответишь на все наши вопросы, то я не буду настаивать на твоем аресте.

На кухне раздался хлопок — Арнольд выдернул зубами пробку из бутылки.

— Поехали, — сказала Осипова. — У него теперь есть развлечение на вечер.

Мустафин забрал трико со стула, обулся, с сожалением посмотрел на кухню, на человека, который забыл обо всем на свете, кроме стакана с вином, и первым вышел за дверь.

По дороге в райотдел Мустафин спросил Осипову:

— К вам никто не приходит, тимуровцы какие-нибудь или комсомольцы с завода? Арнольд же не в пьяной драке инвалидность получил, а аварию устранял.

— Какие тимуровцы? Ты о чем? Ты сам-то в тимуровском движении участвовал, старушкам за хлебом бегал? Если в нашем детстве тимуровцев уже не было, то сейчас их нет и подавно. С Арнольдом так было: когда он лежал в больнице, к нему приезжали с завода. Даже директор был, почетную грамоту от руководства предприятия вручил. После того как мужа выписали из больницы, к нам домой несколько раз приезжали мужики из его цеха, но чувствовалось, что им эти визиты не по нутру. Они-то из цеха убежали и здоровыми остались, а он в лужу с ядовитой жидкостью полез и себя погубил. Через полгода визиты прекратились, но поздравительные открытки на День химика еще какое-то время продолжали приходить, а потом и их не стало. Память человеческая коротка! Сегодня ты — герой, а завтра о тебе уже никто не вспомнит. Сгорел на работе так сгорел! Мало таких случаев, что ли?

Остаток пути они провели в молчании, размышляя каждый о своем. В РОВД Мустафин провел Осипову в свой кабинет, вызвал Агафонова.

— Мы один на один можем поговорить? — спросила Осипова.

— Уже нет! — ответил Мустафин. — Детские воспоминания закончились, началась взрослая жизнь. Я предлагаю рассказать все о таблетках, зародышах и о том, как вы моего сотрудника угробили. Я понимаю, что вы не хотели его убивать, что его смерть — это стечение обстоятельств, но все же! Алексеев погиб, его дети остались сиротами. Кто-то должен нести за это ответственность.

— Пусть он выйдет, — сказала Осипова. — Я не могу при постороннем человеке каяться.

— Я буду в приемной. — Агафонов поднялся с места и вышел за дверь.

Мустафин и Осипова разговаривали до глубокой ночи. Выслушав исповедь знакомой детства, начальник милиции отправил ее до утра в кабинет к инспекторам уголовного розыска, а сам вызвал Агафонова.

— Слушай, что она рассказала, — начал Мустафин. — Если отбросить всю муть о том, в какое безвыходное положение попадают девушки с нежелательной беременностью, то Осипова стала заниматься таблетками два года назад. Сразу тебе объясню: мне эти зародыши на фиг не нужны! Это Абрамова они за живое задевают, а мне как-то безразлично, кто и каким методом от залета освобождается. Медикаментозный выкидыш — это не преступление, и я не собираюсь, во всяком случае сейчас, устраивать расследование по этому поводу.

— Она же не даром таблетки распространяла, — возразил Агафонов. — Ее действия можно квалифицировать как незаконное предпринимательство или что-то в этом роде. Если мы закроем на это глаза, то нас могут обвинить в сокрытии преступлений от учета, а это — должностное преступление.

— Давай оставим зародышей на потом! Они от нас никуда не денутся. Если следователи усмотрят в действиях Осиповой состав преступления, то она понесет за него заслуженное наказание. Я ее выгораживать не собираюсь. Но сейчас, именно сейчас, нам не над зародышами голову ломать надо, а о раскрытии убийства Алексеева подумать.

— Я весь внимание, — согласился Агафонов.

— Вот что Осипова рассказала, — вернулся к началу разговора Мустафин. — Одна из девушек общежития попала с осложнением в больницу после того, как ею был спровоцирован выкидыш. В какую больницу, Осипова называть не стала, но понятно, что речь идет об областной больнице, где в гинекологическом отделении работает Абызова. Про Абызову она, кстати, ни слова не сказала и заверила, что не скажет, от кого получала препараты, даже если мы ее за отказ сотрудничать со следствием арестуем и отправим в тюрьму. После выписки девушка, которая лечилась у Абызовой, решила уволиться с завода и во время подписания обходного листа разговорилась с Осиповой. Она сказала, что ее лечащий врач вскользь обмолвилась, что избавиться от плода можно медикаментозным способом, а не вытравливать его варварскими методами с опасностью для жизни. Судя по всему, эта же девушка познакомила Осипову с Абызовой. Они быстро нашли общий язык и поставили производство выкидышей на поток. Система работала так: Осипова была ее центром, идейным вдохновителем и единственным связующим звеном между участниками группировки. У них действительно была организованная группа с четким распределением ролей и заранее оговоренным вознаграждением. Осипова, узнав о желании какой-нибудь из девушек избавиться от беременности, сразу же посылала к ней Свиридову. Свиридова ненавязчиво интересовалась, не желает ли клиентка избавиться от проблем способом испытанным и безопасным. Осипова рассказала только про Свиридову, но я так понял, что одной соучастницей дело не ограничивалось. У Осиповой на подхвате еще кто-то был. Сама она с девушками о беременности не говорила и таблетки никогда не давала, действовала только через посредников. Если девушка соглашалась на медикаментозный выкидыш, то Осипова сообщала об этом Абызовой, получала у нее таблетки и передавала Свиридовой. Гарантированная разовая доза стоила сто двадцать рублей.

— Так дорого? — удивился Агафонов.

— За меньшие деньги им смысла не было рисковать. Прибыль они распределяли так: шестьдесят рублей Абызовой, сорок — Осиповой, двадцать рублей — Свиридовой.

— Обратный вариант: стоило ли Свиридовой за двадцатку рисковать?

— Свиридова вела антиобщественный образ жизни: частенько выпивала, день и ночь блудила с мужиками. Выгнать ее из общежития ничего не стоило, а тут такой покровитель в лице Осиповой появился! От любого скандала отмажет, если будешь ей преданно служить. Двадцатка для Осиповой — это не заработок, а поощрение за оказанную услугу. Короче, система работала, и всех все устраивало. Заметь: в Девичьем домике многие знали, что Свиридова может достать таблетки, но до нас даже слухи об этом не доходили. Знаешь почему? Потому что зародышами в роще никто не интересовался: ни мы, ни прокуроры. Алексеев был первым, кто решил серьезно заняться этой темой. Ему довольно быстро удалось разузнать тайну Девичьего домика, но он решил использовать полученные сведения не для пресечения незаконной деятельности, а в личных целях. Что им двигало? Наверное, все вместе: и корысть, и похоть, и мелочное желание властвовать над девушками. У Осиповой была тетрадь, куда она заносила сведения, кому и когда продали таблетки. Из-за этой тетради Алексеев и поплатился жизнью.

— Зачем Осиповой нужен был такой учет? Чтобы держать жиличек в узде?

— Конечно! Какая бы власть ни была у Осиповой-завхоза, она все равно имела свои пределы. Тайная власть пределов не имеет. Если ты знаешь о порочащем человека поступке, то одного намека о разоблачении хватит, чтобы из него можно было вить веревки. Медикаментозное прерывание беременности в кустарных условиях — это поступок, позорящий любую женщину. Сам по себе аборт в нашем обществе не одобряется, даже если на него пойдет замужняя женщина, а уж о незамужней девице и говорить нечего! Что люди скажут про аборт? Нагуляла, стерва, сама не знает, от кого зачала! При медицинском аборте об утилизации плода любви голову ломать не надо, санитарки все за тебя сделают. При кустарном прерывании беременности есть один мерзкий с любой точки зрения момент — это зародыш, которого надо или самостоятельно захоронить, или выбросить на свалку, тут у кого на что нервов хватит. Ты видел зародышей? Ужасное зрелище. Теперь представь, что ты познакомился с девушкой, считаешь ее ангелом во плоти, а она, оказывается, до тебя не просто со всеми мужиками таскалась, но еще и плод любви собственноручно в рощу отнесла. Будешь ты на такой девушке жениться или нет? А теперь посмотри на эту ситуацию с другой стороны. На что пойдет девушка, у которой свадьба может сорваться из-за совершенной когда-то ошибки? На все пойдет. Ноги Осиповой целовать будет, лишь бы та лишнего жениху не наговорила. Но мы отвлеклись! Морально-этические проблемы оставим в стороне, а для себя отметим вот какой факт: у кого тетрадь с учетом выдачи таблеток, у того и власть над девушками! Алексеев заявил Осиповой, что он все знает о тетради, и потребовал предоставить ему эту тетрадку для «ознакомления». Осипова, естественно, отказалась. Алексеев клятвенно пообещал ей, что не пройдет и полугода, как он подловит Осипову на мухлеже с имуществом общежития и посадит на скамью подсудимых в самом прямом смысле слова. Осипова восприняла угрозы серьезно и решила избавиться от Алексеева. Она заметила, что Алексеев демонстративно игнорирует всех девушек в общежитии, кроме Козловой и Викторовой. К ним он был явно неравнодушен. Козлова ухаживания Алексеева пресекла самым радикальным методом, застращала его высокопоставленными любовниками, и Алексеев отстал от нее. Осталась Викторова, девушка красивая, но холодно неприступная. Ради интимной связи с ней Алексеев был готов на все. Для него Викторова была ступенькой в самоутверждении. Наверное, в юности ему какая-нибудь красавица жестко отказала во взаимности, вот он и мечтал взять реванш спустя много лет. Осипова решила воспользоваться тайными желаниями Алексеева. Она вызвала Викторову и пригрозила, что если та не поможет ей избавиться от Алексеева, то руководство завода узнает о ее «странной» дружбе с Каменевой. Викторовой некуда было деваться. Ее бы за одни слухи из заводского отдела кадров уволили. Отдел кадров «Химволокна», как и все заводоуправление в целом, — это лицо завода. По его сотрудникам судят обо всем предприятии, так что девушкам с сомнительной репутацией там не место. Викторова после угроз согласилась помочь Осиповой и привлекла к этому делу Каменеву. План у Осиповой был такой: Викторова принимает ухаживания Алексеева и предлагает ему «интересно» провести время у нее в комнате, когда соседок не будет. Свидание, разумеется, должно начаться с распития спиртного. Как только гость потеряет бдительность, Викторова должна была подсунуть ему рюмку водки с растворенными таблетками. От этого зелья Алексеев должен был вырубиться на некоторое время. Вместе с вернувшейся с работы Каменевой Викторова должна была переодеть гостя в обноски и вытащить его на лестничную клетку. Очнувшись, Алексеев вернулся бы в комнату, где распивал спиртные напитки, и потребовал бы открыть дверь. Представь себя на его месте! Ты сидел с красивой девушкой, обнимал ее, целовал, предвкушал радости любви, потом наступил мрак, и вот ты лежишь черт знает где, в чужой одежде, без удостоверения, и не помнишь, как сюда попал. Уйти домой в таком виде Алексеев не мог бы, так что ему хоть как пришлось бы вернуться к Викторовой. Девушки бы ему дверь не открыли. Алексееву отступать было бы некуда, и он стал бы ломиться в комнату, наплевав на приличия и соблюдение тишины в общежитии в ночное время. На шум выглянули бы жилички с этажа, начался бы грандиозный скандал, с вахты бы вызвали милицию. Осипова рассчитывала, что после этих событий Алексеева отстранили бы от оперативной работы в Девичьем домике и перевели на другой участок. Но она ошибалась! После такого скандала мы бы уволили Алексеева, чтобы не позорил советскую милицию. Дебош в пьяном виде на обслуживаемом участке ему бы никто не простил.

— Мощный план! — согласился Агафонов. — Осипова все правильно рассчитала. В любом случае, после скандала Алексеева в Девичьем домике она бы больше не увидела.

— Вначале у Осиповой и Викторовой все пошло так, как они задумали. Соседка Викторовой уехала на выходные к родителям в деревню, Каменева вышла на работу во вторую смену. Алексеев вечером незаметно прошел в общежитие и уединился с Викторовой. С собой он, как джентльмен, принес бутылку водки и шампанское. О том, что было дальше, Осипова не знает.

— Как не знает? — удивился Агафонов.

— А вот так! — усмехнулся Мустафин. — Осипова ушла с работы в пятницу еще до того, как Алексеев пришел в общежитие. О его смерти она узнала только в воскресенье. Перепугалась и решила ничего не выяснять, пока все само собой не прояснится. Она поклялась мне здоровьем мужа, что ни с Викторовой, ни с Каменевой о событиях той ночи ни разу не говорила. Даже когда выяснилось, что смерть Алексеева наступила из-за болезни почек, то и тогда они не собрались, чтобы обменяться мнениями.

— Та-а-ак, — протянул Агафонов, мгновенно просчитав складывающиеся комбинации. — Им действительно не о чем было говорить. Они стали друг друга бояться. Осипова могла подумать, что девки специально отравили Алексеева, а Викторова с подругой могли решить, что это завхоз подсунула им яд вместо снотворного. При таком раскладе они будут друг от друга подальше держаться. Осипова не сказала, кто ей посоветовал добавить в раствор для прерывания беременности минеральное удобрение?

— Нет, конечно.

— Понятно. Во всей этой истории у нас пока один медик — Абызова. Наверняка это она догадалась, как изменить состав зелья, чтобы оно на время здорового мужика в бесчувственную мумию превратило. Александр Сергеевич, откройте секрет: как вы догадались, что на Алексееве была одежда мужа Осиповой? Как я понимаю, она сломалась и согласилась дать показания, когда увидела трико своего супруга у вас в руках?

— На месте происшествия я осмотрел одежду, в которой был обнаружен Алексеев. На нем было трико спортивного типа с широкими штанинами. Такое трико в холодное время года для утепления под брюки надевать не станешь — штанины в носки заправлять будет неудобно. Трико было вытянутым в коленях и вышарканным сзади со стороны ягодиц. Это было домашнее трико, которое носил мужчина, комплекцией гораздо крупнее Алексеева. Откуда такое трико могло взяться в женском общежитии? Никто из гостей его оставить не мог. Трико могла принести в Девичий домик только замужняя женщина. Об Осиповой я тогда не подумал, а когда Абрамов поймал ее с таблетками, загадка разрешилась сама собой.

Мустафин выложил на стол связку ключей.

— Вот этот ключ, — сказал он, — от кладовки в подвале Девичьего домика. На стеллаже в правом углу, под стопкой полотенец, лежит тетрадь с записями Осиповой.

— Тетрадь мы обязательно изымем, но перед тем, как поехать в общежитие, надо определиться, что будем делать дальше. Абрамов и Осипова не оставили нам выбора. Действовать придется сегодня ночью и утром с неподготовленных позиций. Я, в принципе, готов к любому развитию событий, но нам необходимо определить порядок действий. Куда мы денем Осипову? Она нам все карты может перепутать, если останется на свободе.

— Осипова поедет домой, — безапелляционным тоном заявил Мустафин. — Она дала мне слово, что из дома до понедельника носа не высунет. Я ей и верю, и не верю одновременно, но другого решения принять не могу. Муж Осиповой живет в двух измерениях. В одном он все еще молодой и здоровый мужчина, а в другом — умирающий инвалид. Без Осиповой и без спиртного он может впасть в отчаяние и покончить с собой. Я, с одной стороны, не хочу грех на душу брать, а с другой стороны, знаешь, что обо мне будут говорить, если ее супруг наложит на себя руки? Не забывай, что я их обоих с детства знаю. Арнольда еще похоронить не успеют, как меня в его смерти обвинят. Скажут, что я специально его без ухода жены оставил, так как с юности с ним был в неприязненных отношениях. Пусть Осипова посидит у нас до открытия винных магазинов, а потом отвезите ее домой.

— У нас складывается классическая ситуация про волка, козу и капусту. Осипова — это коза. Викторова — капуста. Если коза остается на свободе, то изолировать надо капусту, а волка оставить в общежитии. Я все понял, Александр Сергеевич! В шесть утра мы начнем обыск в Девичьем домике. Осипову к вам привести или пускай у нас посидит?

— Избавь меня от ее общества, ради бога! Мне совершенно не о чем с ней говорить.

Агафонов взглянул на часы: было половина четвертого ночи.

В половине шестого утра оперативная группа, состоявшая из сотрудников уголовного розыска Машиностроительного РОВД, прибыла к Девичьему домику. Дверь в общежитие оказалась закрытой. Милиционеры стали колотить по ней кулаками, но реакции на штурм двери не было.

— Если бы вахтерши собирали с запоздалых гуляк по рублю, то мы бы уже давно внутрь попали, — сказал Филин. — Может, внести руководству завода предложение об оказании платных услуг по ночам?

— Мы как-то с приятелем решили зайти в ресторан, премию его обмыть, — подхватил тему Прохоров. — Смотрим: дверь в кабак закрыта, на ней табличка: «Мест нет. Спецобслуживание». Стали стучать. Вышел швейцар и говорит: «Хотите войти? С вас рубль». Дали ему рубль. Вошли в зал. Дали рубль официанту, и он нам тут же свободный столик организовал.

— Нынче все так: без рубля или трешки ничего не добьешься! — подтвердил один из инспекторов. — Слесарь давеча пришел прокладку в кране на кухне поменять и прямо с порога говорит: «Прокладок в ЖКО нет. Могу свою прокладку поставить, но, сам понимаешь, не за просто так».

Договорить он не успел. Дверь открылась. Милиционеры ничего не стали объяснять старушке-вахтерше, испуганной неожиданным визитом незнакомых мужчин, и прошли внутрь. Роли были заранее распределены и расписаны. Агафонов с Абрамовым спустились в подвал, открыли кладовку завхоза, под стопкой вафельных полотенец нашли общую тетрадь в клеенчатой обложке. В тетради были зашифрованные записи. Шифр был простеньким: Осипова записывала клиенток по имени и начальной букве фамилии. Рядом стояла дата, когда девушке выдали таблетки.

Пока Агафонов с Абрамовым искали понятых для изъятия тетради, Филин с остальными инспекторами поднялся на этаж и стал со всей силы колошматить по двери комнаты, где жили Викторова и Каменева.

— Открывай, Алена! — завопил он на весь коридор. — Нам поговорить пора! Открывай, или я дверь вынесу!

Дверь открыла Каменева.

— Здесь нет никакой Алены! — успела сказать она и тут же отлетела в глубь комнаты.

— Спокойно, девушки! — властно сказал Филин, войдя внутрь. — Мы из милиции. Извините за вторжение, но по-другому в сложившейся обстановке действовать нельзя.

— А ну живо все по комнатам и носа не высовывать, пока я не разрешу! — раздался из коридора голос Прохорова.

— Приступим! — продолжил Филин. — У нас есть основания подозревать вас, гражданки Каменева и Викторова, в убийстве нашего коллеги — инспектора уголовного розыска Алексеева. Твоя фамилия? — спросил он у третьей девушки, едва приподнявшейся с кровати.

— Русинова, — ответила та.

— Гражданка Русинова может одеться, а вы, красавицы, оставайтесь на местах и не вздумайте мешать проведению следственных действий.

— Как я буду одеваться? — спросила ничего не понимающая Русинова. — При вас, что ли?

— Не хочешь одеваться — не надо! Ложись на кровать и дальше спи. Понадобишься — мы тебя разбудим.

Девушка уселась на кровати, прикрывшись одеялом.

— Я так посижу, — сказала она.

— Как у нас успехи? — спросил, входя в комнату, Агафонов. — О, вся гоп-компания в сборе! Гражданки Викторова и Каменева! От лица нашего районного отдела милиции я приветствую вас, но доброго утра пожелать не могу, так как сегодняшнее утро для вас добрым точно не будет. Начнем?

Начальник розыска кивнул в знак согласия.

Агафонов раньше видел Каменеву только на фотографии. Теперь он мог рассмотреть ее воочию.

«Крупная девушка, ширококостная, — отметил он. — Не зря Абрамов при первом знакомстве принял ее за легкоатлетку, метательницу молота или ядра. Не удивлюсь, если она без труда сможет закинуть на спину мешок картошки. Стрижка у нее короткая, мужская… или женская, “гарсон” называется? Нет, стрижка у нее скорее мужская, такая же, как у Прохорова. Может, их один парикмахер стриг? Есть же парикмахеры-универсалы, кого угодно подстригут. Одета она для советской девушки очень даже оригинально: в пижаму. Я только в кино видел, что люди за границей в пижамах спят».

— Как там дела с подвалом? — задал заранее оговоренный вопрос Филин.

— Все нормально! — ответил Агафонов. — Тетрадку мы нашли. Я оставил в подвале Абрамова оформлять изъятие по всем правилам.

Агафонову была интересна реакция девушек на их разговор. Каменева с безразличным выражением лица сидела на кровати, словно все происходящее ее не касалось. Викторова же, напротив, заинтересованно слушала, но ее выражение лица сбивало с толку — она была беспечно весела, словно сотрудники милиции пришли к ней не с обыском, а с целью поймать под кроватями сбежавшего из зоопарка енота.

«Ничего переделывать не будем, — решил Агафонов. — Сначала займемся Викторовой, хотя она еще та штучка! Далеко не так проста, как кажется».

— Можно я оденусь? — попросила Викторова. — Неудобно в таком виде сидеть, когда гости в дом пришли.

— Одевайся, если нас не стесняешься! — разрешил Агафонов.

Викторова встала, потянулась. Обыск тут же прекратился — все мужчины уставились на нее, с любопытством ожидая, что же будет дальше. Викторова отчасти оправдала их надежды. Она подошла к окну, повернулась к мужчинам спиной, сняла через голову ночную рубашку и надела халат.

«Вот ведь проститутка, никого не стесняется!» — подумал Прохоров.

«Классная фигура!» — отметил про себя Филин.

«Что-то тут не то, — озадачился Агафонов. — Что за демонстративный стриптиз, зачем он? Показать мужикам голую спину ума много не надо, но не во время обыска же! Зачем она дразнит нас? Быть может, у нее есть влиятельные покровители, как у Козловой, и она рассчитывает на их защиту? Если это так, то она глубоко ошибается. Ни один партийный работник в дело об убийстве вмешиваться не будет. Назойливого ухажера от любовницы отогнать он сможет, а с уголовщиной связываться не станет».

— Я тоже хочу одеться, — подала голос Каменева.

— О нет! — с ходу возразил Агафонов. — Пижама — это очень даже приличная одежда для приема гостей. Пока оставим все как есть. Ну, как у нас успехи? О, я вижу тапочки!

Агафонов заметил их, как только вошел, но сделал вид, что обнаружил заинтересовавшую его домашнюю обувь только сейчас.

— Викторова! Ты веришь, что я — маг и чародей? — спросил он. — Нет? Зря! Не сходя с места, я могу определить размер обуви. Длина подошвы у этих тапочек ровно двадцать четыре с половиной сантиметра.

Прохоров тут же достал портновский метр, замерил подошву.

— Точно! — сказал он. — Миллиметр в миллиметр.

— Плоская рифленая подошва, закрытый задник… — продолжил Агафонов. — Где я встречал следы этих примечательных тапочек? В пыли? Да! Магический шар, который я оставил в кабинете, говорит мне на расстоянии, что как-то ночью в этих тапочках кто-то шел по пыли в заброшенном помещении.

— Хватит ломать комедию! — перебила милиционера Каменева. — Это были мои следы. Это я выбросила его одежду в бомбоубежище.

Агафонов пропустил ее слова мимо ушей и продолжил:

— В Золушку играть не будем, тапочки примерять не станем… Или начнем примерку? Викторова, у тебя какой размер ноги?

— Я же сказала, что это мои тапки! — не дала ответить подруге Каменева.

— Не надо кричать. Я не глухой, — осадил девушку Агафонов. — Если мне надо будет, то вы всем общежитием эти тапочки мерить будете. Сиди и молчи, не нарывайся раньше времени на неприятности.

— С чего начнем? — спросил Филин.

— Давайте с чемоданов, а потом к одежде на вешалках перейдем.

В ходе обыска милиционеры перевернули все в комнате вверх дном, вывернули наизнанку все, что только можно было. Они изъяли три сберкнижки, личные документы Викторовой и Каменевой, спортивную кофту темного цвета и несколько первых попавшихся носильных вещей, чтобы Каменева не забеспокоилась по поводу изъятой кофты. Чтобы сбить ее с толку, Агафонов несколько раз начинал разговор о тапочках, о том, что на них должна остаться пыль, идентичная пыли в бомбоубежище. Окончательно запутав подозреваемую, Агафонов велел закругляться.

— Пожалуй, все! — осмотрев изъятые вещи и документы, сказал он. — Викторова, собирайся, поедешь с нами.

— Вы даже умыться мне не дадите? — удивилась девушка. — Как я поеду к вам немытая и непричесанная? Я у вас всю милицию в таком виде распугаю.

— В тюрьме умоешься, — неприязненно буркнул Прохоров. — Там, в камерах, умывальники есть.

— В тюрьму надо со своей зубной щеткой ехать, а вы мне не сказали, что надо вещи собирать, — нисколько не испугавшись угрозы, ответила Викторова.

— Логично! — согласился Агафонов. — Где у нас Абрамов? В коридоре прохлаждается? Позови его.

Под присмотром Абрамова Викторова сходила в женскую комнату, привела себя в порядок, переоделась.

— Теперь я готова! — весело сказала она.

«Где-то мы просчитались! — уже в который раз подумал Агафонов. — Мне описывали Викторову как холодную, надменную красавицу, неприступную, высокомерную. Она же ведет себя как наша подружка, которую мы пригласили распить вино за гаражами. Чую, ждет нас неожиданный поворот событий. Но ничего! Посмотрим, кто кого».

— Поехали! — скомандовал Агафонов.

— Подождите! — остановила милиционеров Каменева. — А как же я?

— Гражданка Каменева! Вы нас пока не интересуете. Оставайтесь в общежитии или пойдите погуляйте по роще, но к районному отделу приближаться я вам не советую. Если замечу вас из окна, то тут же за мелкое хулиганство отправлю в ИВС на нары.

На крыльце общежития милиционеры и Викторова остановились. На улице шел дождь. Бежать под ним по лужам к автомобилю никому не хотелось.

— Надо было зонтик взять, — сказала Викторова. — Может, мне вернуться? Каменеву заодно успокою, а то она с ума сойдет, дожидаясь, чем дело кончится.

— Иван! — позвал Агафонов. — Это твой участок, тебе и за машиной бежать. Скажи водителю, чтобы прямо к крыльцу подгонял.

Абрамов выдохнул, решительно шагнул под дождь и трусцой побежал к уазику.

Викторова посмотрела на сбегающие с козырька крыльца струйки воды и сказала:

— Хорошо, что не накрасилась. Сейчас бы вся тушь потекла.

Вернувшись в райотдел, Агафонов произвел смену личного состава: инспекторов уголовного розыска, работавших с ним ночь, отпустил домой отдыхать до воскресенья. Прибывшим на работу к девяти утра инспекторам велел оставаться на местах и ждать дальнейших распоряжений.

Агафонов знал жизненный ресурс своего организма. После бессонной ночи он мог продуктивно работать до двух-трех часов дня, потом начинал тормозить и к восьми вечера становился практически неработоспособным. У Мустафина рабочий ресурс был меньше. Просидев ночь в кабинете, он устал и уехал домой отдыхать. На плечи Агафонова легли и руководство отделом милиции, и беседа с красавицей Викторовой. Девушка была действительно хороша: светловолосая, с черными выгнутыми изящной дугой бровями, голубоглазая. У Викторовой была развитая грудь и широкие покатые бедра. «Мечта любого южанина», — отметил про себя Агафонов, когда в первый раз увидел ее.

Агафонов привел Викторову в свой кабинет, предложил чай с сушками. Сушки ему принесли из дежурной части. Своего угощения у заместителя начальника РОВД не было.

— Я вот что думаю, — сказал Агафонов гостье, — давай я буду звать тебя по имени. Сама посуди, по фамилии у нас называть человека не принято. «Товарищ Викторова» звучит слишком официально, словно мы на комсомольском собрании. «Гражданкой Викторовой» тебя называть еще рановато. Я буду звать тебя просто Таней. Хорошее русское имя, распространенное. Татьяна Ларина, например: «Я вам пишу, чего же боле?» Кстати, ты не помнишь, почему она с Онегиным не сошлась, что им помешало?

— Они же богатые оба были, — припомнила школьный материал Викторова. — Богатые люди любят выделываться, цену себе набивать. Если бы Ларина с Онегиным работали у нас на заводе, то они бы друг другу письма не посылали, а сразу договорились, что да как. Подумать только! У каждого из них усадьба есть, а они всю поэму не могут понять, хотят они вместе жить или нет. Мне бы их проблемы!

— О! Самое время поговорить о твоих проблемах. У нас весь вечер гостила завхоз вашего очаровательного домика Осипова. Она много интересного рассказала. Оказывается, наш коллега Алексеев был не таким уж порядочным человеком, каким его все считали. Он решил вставить Осиповой палки в колеса, за что и поплатился… Опа! Чуть было не забыл.

Агафонов поднял трубку прямой связи с дежурной частью.

— Принесите мне ножницы и конверт, — приказал он.

— Это еще зачем? — насторожилась гостья.

— Во всем должен быть порядок! — охотно объяснил Агафонов. — На пиджаке Алексеева, который мои коллеги нашли в бомбоубежище, был обнаружен женский волос, и этот волос не принадлежит его жене. Я думаю, что этот волос выпал с твоей прекрасной головки. Сейчас я отрежу у тебя несколько волосков и пошлю их на сравнительную экспертизу. С какой части головы можно срезать волосы?

— Вот тут, — Викторова показала на затылочную область. — Только немного отрежьте, а то я буду выглядеть как облезлая кошка.

Дежурный принес ножницы. Агафонов срезал несколько волосков подлиннее, упаковал их в конверт и велел отправить на экспертизу.

— Так вот, о конкуренции в Темном царстве, — продолжил он. — Осипова дала тебе отравленную водку и проинструктировала, как действовать дальше.

— Кто сказал, что она мне что-то давала? — неожиданно жестким тоном возразила Викторова.

Агафонов посмотрел на девушку и изумился: насмешливые искорки в ее глазах исчезли, уступив место холодной голубизне льда.

«Вот ты какая на самом деле!» — подумал он.

Эта мысль в сознании Агафонова прошла фоном. Мозг его, не растрачивая внимания на изменение обстановки, мгновенно просчитал десятки вариантов развития событий и выдал заключение: «Не вывернется! Доказательств против нее много».

— Если ты получила зелье не от Осиповой, то, значит, сделала его сама! Других вариантов нет.

Викторова не стала возражать. Агафонов продолжил:

— Таня, ты же не матерый преступник! Давай сыграем с открытыми картами. Что у нас есть, кроме показаний Осиповой? У нас есть тапочки Каменевой, в которые въелась пыль из бомбоубежища. У нас есть отпечатки подошв этих тапочек на полу, около тюка с одеждой Алексеева. У нас есть твой волос на его пиджаке. Любому суду этих доказательств хватит, чтобы отправить тебя за решетку. Но я не ставлю своей целью лишить тебя свободы. Я не судья. Сейчас я хочу только одного — узнать правду.

— Интересная постановка вопроса, — обдумывая ответ, сказала Викторова. — Но почему именно я поднесла ему рюмку с отравленной водкой, если его вещи прятала Каменева?

— Таня, что за детские отговорки! К твоей подружке Алексеев не пошел бы на свидание, даже если бы литр водки выпил перед входом в общежитие. Слишком уж она неженственная, мужиковатая. Алексееву нравились яркие девочки, такие как ты или как Алена Козлова. К тебе бы он по первому зову пошел, а к Каменевой — нет. Едем дальше! Он пришел к тебе в гости, вы выпили. Вечереет. После часа ночи с работы должна вернуться Каменева. Ты же не хочешь сказать, что до ее прихода вы с Алексеевым болтали о жизни и водочку попивали? Он что, другой компании найти не мог, где ему можно было выпить и поговорить за жизнь? Зачем тогда эти сложности с незаметным проникновением в общежитие? Нет, Таня! Он пришел конкретно к тебе и потерял сознание еще до того, как вернулась со второй смены Каменева. Почему я в этом уверен? Я, Таня, не первый день на свете живу, повидал кое-что такое, что тебе и не снилось. Если бы Алексеев не потерял сознание до полуночи, он должен был вступить с тобой в интимную связь. Иначе зачем он пришел? Поговорить с тобой о Евгении Онегине? Нет, конечно. У него была цель, и ты ему при встрече намекнула, что цель его вполне осуществима. Иначе бы он не стал предупреждать жену, что в эту ночь будет дежурить и домой не придет. Если бы вы занялись любовью и Алексеев добился бы того, к чему стремился, то он бы немедленно после окончания любовных утех собрался бы и ушел в отдел, чтобы переночевать на стульях. До утра ему у тебя оставаться смысла не было. Утром старушка на вахте его засекла бы, и пошли бы по общежитию слухи, что Алексеев себе зазнобу в общаге нашел. Ночью же он мог открыть окно в туалете на первом этаже и незаметно выпрыгнуть на улицу. Дело было бы шито-крыто! И тебя бы он полюбил, и незамеченным остался бы. Но он оказался на лестничной клетке без сознания, в чужой одежде. Так как дело было?

— Предположим, дело было так, — сказала Викторова. — Мы занимались с Алексеевым любовью, увлеклись, и пришла Каменева. Дожидаться его ухода в коридоре она не могла, поэтому осталась с нами в комнате. Алексееву ничего бы не оставалось, как собраться и пойти домой. Каменева ему на посошок налила из ядовитой бутылки, и он потерял сознание. Как вам такой вариант?

— Не прокатит! — заверил Агафонов. — Осипова не могла дать зелье Каменевой. Твоя соседка могла вернуться домой, когда от Алексеева уже бы и след простыл.

Викторова, прищурившись, посмотрела в глаза милиционеру.

«Она прощупывает, насколько сильны мои аргументы против ее заранее подготовленной обороны», — догадался Агафонов.

— Что вам сказала Осипова? Почему я вдруг согласилась на ее предложение? Меня-то их дела не касались.

— Она сказала, что пообещала руководству завода сообщить о твоих «особых» отношениях с Каменевой. Ты испугалась и сделала все, как она тебе велела.

— Врет, сволочь! — брезгливо сказала Викторова. — Каменева выглядит для женщины несколько странно, но это ничего не значит. Я вообще не пойму, откуда эти слухи про нашу любовь взялись? Меня с ней в одной кровати никто не ловил, мужским вниманием я не обделена, так с чего бы мне во все тяжкие пускаться? Зависть! Другого объяснения у меня нет.

— Меня ваши интимные отношения не касаются…

— Да подождите вы! — перебила хозяина кабинета Викторова. — Представьте, что вы идете по городу, навстречу вам идет женщина с огромным кобелем. Вы что про нее подумаете? Что этот кобель ей мужчину заменяет? Нет, конечно. Мало ли какие собаки кому нравятся. Так почему про меня за каждым углом шепчутся, что я сплю со всеми подряд: и с мужчинами, и с женщинами? Каменева мне подруга, не более того. Спору нет, она бегает за мной как собачонка, но если между нами что-то было бы, то она должна была костьми лечь, но не дать мне с мужчинами встречаться. Так ведь? Женская любовь треугольников с мужчинами не терпит.

— Давай оставим эту тему! — предложил Агафонов. — Было, не было — мне-то какое дело до этого всего? Меня Алексеев интересует.

— Хорошо! — неожиданно легко согласилась рассказать правду Викторова. — Осипова вызвала меня и долго стращала, что напишет докладную директору завода о моем поведении. «Ты же самая настоящая проститутка! — почти кричала она. — Ты с мужиками с рынка спишь за деньги, и у меня есть тому доказательства. У меня даже фотографии есть, как ты в такси около Девичьего домика садишься». Фотографии, кстати, не показала. Скорее всего, у нее их просто не было, но неприятностей она мне бы и без фоток доставила. Я согласилась ей помочь. Согласие Каменевой никто не спрашивал. В том, что она примет участие в деле, сомнений не было. Осипова дала мне открытую бутылку водки и сказала, что в ней растворены снотворные таблетки, которые вырубят Алексеева на несколько часов. Еще она дала мне поношенное трико и какую-то вонючую майку огромных размеров. Алексеев пришел ко мне в пятницу, как договаривались. Соседка Русинова была в отъезде, Каменева — на работе. Мы с Алексеевым распили бутылку шампанского, стали целоваться, то, се. Наступила темнота. Он стал настойчивее. Я ему предложила выпить по рюмке водки, чтобы у меня стеснение прошло. В темноте (свет мы этим вечером вообще не включали) я налила водку из разных бутылок. Он ничего не заметил. Мы выпили, и Алексеев буквально через минуту уснул. Через час пришла Каменева. Вдвоем мы переодели его в одежду, которую дала Осипова, и выволокли на лестничную клетку. Без Каменевой я бы его ни переодеть, ни тем более на лестницу отнести не смогла бы. Прошло два часа. Мы с Каменевой не спим, ждем, когда он за одеждой вернется, а его нет и нет. Прошло еще полчаса, и я говорю Каменевой: «Иди посмотри, что с ним». Она вернулась минут через пять и сообщила, что Алексеев мертв. Я не поверила, пошла к нему, а он уже холодеть начал. Тут я, честно говоря, запаниковала. Что делать? Мы-то с Осиповой так не договаривались! Она сказала, что он после водки с таблетками уснет, а он взял да и богу душу отдал. У меня в голове все смешалось. Я подумала, что Осипова специально все подстроила, чтобы меня в его убийстве обвинить. Я заплакала от отчаяния, а Каменева присутствие духа не потеряла. Она говорит: «Заткнись, Танька, не скули! Еще ничего не потеряно. Кто-нибудь видел, как он к тебе пришел? Если нет, то давай действовать! Осипова нас не заложит, так как зелье-то ее и одежку мужскую она нам дала».

Каменева сложила одежду Алексеева в простыню, связала ее в узел и унесла куда-то. Когда вернулась, то заверила, что его вещи еще не один год никто не найдет. Я стала ее расспрашивать, и Каменева рассказала, что отнесла тюк в бомбоубежище под Девичьим домиком. Я-то знать не знала, что у нас бомбоубежище есть, а Каменева, оказывается, как-то ночью в нем побывала из любопытства. Она, кстати, почти любые замки шпилькой для волос открывает. Как-то мы ключ потеряли, и она шпилькой дверь открыла. Говорит, брат от нечего делать научил.

— Ее братья — воры с многолетним стажем, и она с ними одно время в шайке состояла. Ты разве не знала об этом?

— В первый раз слышу! — заверила Викторова.

Агафонов посмотрел на девушку и поверил ей.

— Мне больше рассказывать нечего, — закончила исповедь гостья. — Ах да, вот еще что! Когда по общежитию пошел слух, что Алексеев умер от болезни почек, то у меня камень с души упал. Он действительно от обострения болезни помер? Никого ведь в общежитии о нем не допрашивали, у кого он вечер провел, не выясняли. Если бы в милиции были уверены, что его отравили, то нас всех бы, наверное, перетрясли, а так у пары человек объяснения взяли и о покойнике на лестничной клетке забыли на веки вечные.

— С Алексеевым мне все понятно, — сказал Агафонов. — Сейчас запишем твои показания и пойдем дальше.

— Куда? — насторожилась Викторова. — Мне больше нечего рассказывать. За мной больше грехов нет.

— Всему свое время, — ушел от ответа Агафонов.

Пока он записывал показания девушки, она расспрашивала его об особенностях квалификации смерти Алексеева. Не отрываясь от заполнения протокола, Агафонов пояснил:

— Вы действовали слаженно, по предварительному сговору группой лиц. Если бы Алексеев не умер, то в ваших действиях состава преступления не было бы. Скончался он от воздействия комбинации веществ в водке, которую изготовила Осипова, а применила ты. Я бы квалифицировал это деяние как убийство по неосторожности.

Агафонов резко поднял голову и посмотрел на Викторову. Девушка была спокойна, словно он только что не обвинил ее в совершении убийства.

«Дьявол! — подумал он. — Тут что-то не то! Где-то она ловушку мне приготовила».

Викторова, не читая, подписала протокол допроса. Агафонов достал новый бланк, положил перед собой.

— Теперь давай поговорим об убийстве. О настоящем убийстве, а не по неосторожности. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Пока не понимаю, — холодно ответила девушка.

— Ты в этом убийстве участия не принимала и, скорее всего, до поры до времени о нем ничего не знала.

Агафонов достал из сейфа перстень с изумрудом.

— Узнаешь? Твое колечко?

— Мне надо позвонить, — потребовала Викторова. — Если вы не дадите мне позвонить, то вы больше от меня ни слова не добьетесь.

«Вот он, ее козырь! — понял Агафонов. — Пускай позвонит, хуже не будет».

Он пододвинул к Викторовой телефон. Девушка набрала номер, дождалась ответа.

— Дежурный? — переспросила она. — Это Викторова Татьяна. Передайте, пожалуйста, Игорю Моисеевичу, что меня арестовали и содержат в Машиностроительном РОВД. Передадите? Спасибо большое!

Она положила трубку и улыбнулась Агафонову так, словно он был ее хорошим другом.

— Кому позвонила, если не секрет? — спросил он.

— Дежурному по областному управлению КГБ СССР.

— Почему не в Совет министров? — спросил Агафонов первое, что пришло на ум.

— У меня нет знакомых в Совете министров, а в КГБ — есть, — не стала юлить Викторова. — Я думаю, что очень скоро за мной приедут и вызволят меня из темницы.

Агафонов и поверил, и не поверил ей одновременно. Когда Викторова говорила по телефону, он слышал, как ей отвечал мужской голос с характерной властно-официальной интонацией.

— Ты думаешь, что сейчас… — начал Агафонов.

Но девушка перебила его:

— Я не Алена Козлова! За меня любовник заступаться не приедет. У меня в КГБ любовников нет. Давайте дождемся моих знакомых и тогда продолжим разговор.

— Нет, Таня, так не пойдет! — возразил Агафонов. — По-честному, так по-честному! Я разрешил тебе позвонить, значит, теперь ты должна мне рассказать, как ребеночка убили. Ты сама начнешь или мне с козырей зайти?

— Если есть козыри в рукаве, то их надо достать! Пока время есть, я готова послушать.

— Один маленький мальчик, — начал Агафонов и тут же поправился: — Нет-нет! Он не такой уж маленький. Этот мальчик — обычный советский подросток. Как-то он сделал самодельный пистолет, заряжающийся с дульной части. Пистолет он и его приятель принесли в рощу и решили опробовать его в стрельбе по банкам. Мимо шел мужик, пацанов вспугнул, и пуля из поджиги полетела прямиком в окно комнаты Изместьевой. Стекло в окне было выбито. Осипова отказалась его стеклить, так окно без стекла и стояло некоторое время. Пацану, надо заметить, крепко досталось от папаши за стрельбу по окнам. И вот этот же самый мальчик пошел погулять по роще, дождаться, когда его родитель уйдет на работу во вторую смену. Что же увидел наш глазастенький паренек? Он увидел, как в окне, которое он выбил пулей, отворилась внутренняя рама, и некий мужик посадил сына Изместьевой на подоконник, а потом сбросил его вниз. Школьник ошибся! Это был не мужик. Это была женщина, которая запуталась со своей половой идентификацией. Я зачитаю тебе показания уголовника по кличке Бурый. Сейчас он ждет этапа в нашей тюрьме. Послушай, его рассказ не займет много времени.

Агафонов достал лист, прочитал вслух:

«Каменева лет с десяти была для нас другом. Ее никто не рассматривал как девушку, с которой можно иметь интимные отношения. Когда у нее появилась грудь и изменился голос, ее брат предложил любому из нас стать ее первым мужчиной. Брат надеялся, что она из пацана превратится в девушку и отойдет от воровских дел. Никто не захотел иметь с ней дело! Обнимать ее было так же неестественно, как обнимать мужика».

— Спрашивается, к чему я ворошу дела давно минувших дней? — спросил Агафонов. — В жизни Каменевой есть целый пласт в несколько лет, о котором мы ничего не знаем. Но что-то подсказывает мне, что она так и не превратилась в полноценную женщину, а застыла где-то в юношеской поре, когда она была непонятно кем. Я совершенно точно знаю и могу доказать, что это именно Каменева сбросила с окна сына Изместьевой, но я не могу понять, зачем она это сделала? Какой у нее был мотив? Завладеть комнатой Изместьевой? Что бы это дало?

— Кроме показаний мальчика, у вас больше ничего на нее нет? — спросила Викторова.

— Есть! — охотно ответил Агафонов. — Нитка с рукава спортивной кофты. Она сядет лет на восемь из-за одной этой нитки. А за кое-что еще, за кое-что другое, ей добавят срок на полную катушку. Червончик! По нашим законам больше десяти лет женщине давать нельзя. За два трупа она отделается всего-навсего десяткой.

— Я ее больше не увижу? — заинтересовалась гостья.

— Думаю, что нет. Если только следователь не решит провести очную ставку между вами. Мне дальше рассказывать или ты внесешь ясность в дело об убийстве ребенка? Какого черта она его сбросила? О, я вижу, ты еще не готова чистосердечно раскаяться и приоткрыть самые темные уголки своей души, но я не тороплю тебя. Всему свое время! Сегодня утром, во время обыска, мы нашли доказательства, связывающие воедино смерть сына Изместьевой и убийство Свиридовой. Доказательство первое: сберегательная книжка на предъявителя. Сберегательный счет на этой сберкнижке открыли в конце июля сразу на тысячу рублей. У тебя зарплата, если я не ошибаюсь, сто пять рублей в месяц? Просвети меня, каким чудодейственным способом ты смогла накопить сразу тысячу рублей?

— Я поняла! — перебила Агафонова Викторова. — Про перстень вам рассказала девушка из цеха кручения. Ее Настя зовут, фамилия, кажется, Журавлева. Ну да, Журавлева! Мы вместе стояли на крыльце, когда не могли утром попасть в общежитие. Кроме нее и Каменевой этот перстень никто больше не видел.

— Журавлева так Журавлева! — тут же согласился Агафонов. — Для нее в нашей пьесе места пока нет. Вернемся к сберкнижке. После убийства сына Изместьевой ты снимаешь со счета сразу 990 рублей. Почему такая странная сумма? Ответ очевиден: ты не хотела закрывать счет, вот и оставила десятку на вкладе. Сберкнижка на предъявителя означает, что счет на ней мог открыть кто угодно, не обязательно ты. Есть еще одна сберкнижка, но уже на твое имя. В ней синими чернилами пропечатан путь мучений и страданий простой советской девушки, которая два года подряд в летний период откладывала по триста рублей в месяц. Где и как ты их заработала, я знаю. Но что примечательно, с этой сберкнижки, на которой накопилось полторы тысячи, ты сняла только пятьсот рублей. По какому-то дьявольскому совпадению именно в тот период, когда ты снимала деньги, у Свиридовой вдруг появилось материальное изобилие. Она бросилась покупать импортные вещи на базаре, стала шиковать, пить вместо дешевого портвейна коньяк. Сведем все вместе! Каменева сбросила ребенка с подоконника, и буквально через три дня ты снимаешь со счета первую сумму. Это был шантаж, не так ли? Свиридова увидела Каменеву, выходящую из комнаты Изместьевой, и начала ей угрожать разоблачением. У Каменевой на сберкнижке было только триста рублей, отложенных за все время работы на заводе. Каменевой ничего не оставалось, как попросить помощи у тебя. Скользкая ситуация! Недонесение о тяжком преступлении является уголовно наказуемым деянием. Или ты просто так, от нечего делать, заняла подруге 1490 рублей? Космические деньги, черт возьми! Я лично за несколько лет столько не накоплю.

— Сберкнижку мне открыл мужчина, который хотел на мне жениться, но потом передумал, — глядя в глаза Агафонову, сказала Татьяна. — Чтобы искупить свою вину, он открыл счет на предъявителя, и этот же самый мужчина давал мне два года подряд по триста рублей в месяц. Перстень тоже он подарил. Как зовут этого мужчину, я не знаю, потому что он, как мне кажется, представился выдуманным именем. Паспорта его я не видела.

— Ты хотела выйти замуж за первого встречного? — издевательским тоном переспросил Агафонов. — Ну-ну! Еще что ты планировала сделать? Таня! Я выведу вас всех на чистую воду! Ты можешь облегчить свою участь, если дашь мне ответы на два вопроса. Первый: зачем Каменева сбросила ребенка с четвертого этажа? И второй: как у Свиридовой оказался твой перстень? Как я понимаю, на каком-то этапе ты перестала доверять Каменевой и сначала закрыла счет на предъявителя, чтобы не дать ей возможность бесконтрольно пользоваться твоими деньгами. Вы были повязаны смертью Алексеева, так что она вполне могла безнаказанно запустить руку тебе в карман.

— Хорошо! — обворожительно улыбнулась девушка. — Чтобы нам расстаться друзьями, я расскажу кое-что. В августе этого года я улетела в Москву. Я эту поездку не планировала и к ней не готовилась. Просто так получилось, что в пятницу вечером меня без паспорта и без билета посадили в самолет. Вернулась я только в воскресенье ночью. Каменева во время моей отлучки с ума сходила. Она даже представить не могла, куда я пропала. Приехав, я сказала ей, что наши отношения подошли к концу и дальше каждый из нас должен пойти своей дорогой. Каменева сочла это предательством, хотя отношения между нами никогда не были такими, чтобы она могла что-то нафантазировать о нашей совместной жизни. Поверьте мне, я знаю, чем отличается баловство от реальности. Каменева впала в депрессию, стала замкнутой и начала вынашивать какие-то несбыточные планы. Она убедила себя, что если бы у нас была отдельная комната, то я никуда бы от нее не делась. Днем, когда я была на работе, она увидела, что дверь в комнату к Изместьевой открыта. Ребенок ползал на полу, мать его спала мертвецки пьяная. Тут у Каменевой в мозгах что-то переключилась, и она решила завладеть комнатой Изместьевой. План ее был такой: без ребенка Изместьеву из комнаты бы выселили. Я бы у знакомого врача достала справку, что забеременела, и Осипова предоставила бы мне отдельное жилье. План этот был реалистичным: Осипова бы никуда не делась и переселила бы меня в комнату Изместьевой, а потом туда, за компанию, переселилась бы Каменева. Все вроде бы здорово, кроме одного: я не собиралась жить с Каменевой в отдельной комнате. Какая бы хорошая справка ни была, беременность должна была бы закончиться родами. У нас в общежитии переселение в отдельную комнату незамеченным произойти не может. Мухлеж с беременностью тут же бы всплыл, и разразился бы такой скандал, что никакая Осипова бы не помогла. Когда я узнала, что это Каменева сбросила ребенка из окна, я стала ее опасаться. Кто его знает, что у нее на уме? Взбесится и меня прикончит из ревности. Как вы правильно догадались, Свиридова видела Каменеву, выходящую от Изместьевой, и начала ее шантажировать, вымогать у нее деньги. Я вырваться из этого порочного круга не могла: на мне, как груз, тянущий на дно, висел Алексеев. Если бы я отказалась дать Каменевой деньги для Свиридовой, то она вполне могла бы пойти в милицию и написать заявление, что это я убила Алексеева, а она только помогла его вынести на лестничную клетку. У меня сложилась самая незавидная ситуация: Осипова бы открестилась от того, что дала мне таблетки. Каменева в этот вечер была на работе. Что получилось бы? Получилось бы так, что я, неизвестно из каких побуждений, заманила к себе Алексеева и умышленно отравила его. Чтобы откупиться от Свиридовой, мне пришлось вначале снять почти все деньги со счета на предъявителя, а потом снять часть денег с другого счета. Свиридова, получив всю сумму, какую требовала, выдвинула новые условия и попросила за молчание еще пятьсот рублей. Я платить отказалась, и тогда Каменева украла у меня из чемодана перстень и отдала его Свиридовой. Я бы промолчала, но тот человек, который подарил мне его, захотел снова встретиться. Но я не могла появиться перед ним без его подарка и сказала Каменевой: «Перстень должен быть у меня. Как ты его вернешь, меня не касается, но если его не будет, то…» Какие последствия наступят, я не сказала, но было понятно, что про убийство ребенка я молчать не буду. Каменева договорилась со Свиридовой, что выкупит перстень. Денег у нее не было, и она просто задушила вымогательницу, но перстень не нашла. Я вам это все рассказываю не для протокола, а по-дружески. Будет несправедливо, что вы столько трудов положили на раскрытие этих преступлений, а я решила отмолчаться.

— Ну-ну! — пробормотал все еще ожидающий подвоха Агафонов. — Нам все равно надо записать показания, независимо от того, откажешься ты от них потом или нет.

Не успел он заполнить анкетные данные допрашиваемого лица, как дверь в кабинет распахнулась, и вошли Мустафин с незнакомым мужчиной. Спутнику начальника милиции было лет сорок. Он был худощавым, с впалыми щеками на гладко выбритом лице. В профиль мужчина походил на средневекового ландскнехта, побывавшего во многих кровавых битвах.

— Меня зовут Игорь Моисеевич, — представился гость. — Я из Комитета государственной безопасности. Где материалы допросов гражданки Викторовой?

— Какие материалы? — нахмурился Агафонов.

— Сергей Николаевич! — вмешался в разговор Мустафин. — Отдай товарищу все, что он просит.

Агафонов скрипнул зубами от злости, но был вынужден подчиниться. Представитель КГБ быстро изучил протокол допроса, с нескрываемым недовольством посмотрел на Викторову. В его взгляде Агафонов отчетливо прочитал: «Ты что, не могла нам об этих проблемах сообщить? Мы бы давно все решили без шума и пыли».

— Нетто! — неожиданно выкрикнул Игорь Моисеевич.

— Человек и пароход? — спросил ничего не понимающий Агафонов.

Контрразведчик усмехнулся:

— Пока только человек, мой сотрудник.

В кабинет вошел молодой мужчина с кожаной папкой под мышкой.

— Дай мне бланк подписки, — распорядился Игорь Моисеевич. — Гражданку Викторову отведи в автомобиль.

Татьяна встала и, ни слова не говоря, вышла из кабинета.

— Вам нужно подписать расписку о неразглашении сведений, ставших вам известными при работе с гражданкой Викторовой, — сказал Игорь Моисеевич. — Интересы государственной безопасности требуют от вас не задавать никаких вопросов и действовать так, как я велю. Вот здесь, в конце бланка, поставьте подпись и напишите полностью свою фамилию, имя и отчество. Обо всем, что вам сказала Викторова, забудьте. Завтра, в одиннадцать часов дня, я привезу вам протоколы ее допросов, в которых события будут изложены так, как должно будет фигурировать в уголовном деле. Любые отклонения от ее отредактированных показаний будут считаться действиями, направленными на подрыв государственной безопасности Советского Союза. Я не советую вам играть в игры, которые вас ни прямо, ни косвенно не касаются.

Игорь Моисеевич забрал лист бумаги с подпиской и пошел к выходу.

— Могу я задать вопрос? — спросил Агафонов.

Контрразведчик медленно повернулся. На его лице было написано: «Это что еще за новости? Какой еще вопрос?»

— Завтра я хочу задержать убийцу, — пояснил Агафонов. — Вы не могли бы сделать так, чтобы гражданка Викторова не появилась в общежитии до утра понедельника?

— Забудьте о ней! — снисходительно посоветовал Игорь Моисеевич. — Гражданка Викторова сегодня же тяжело заболеет и будет отправлена на лечение в специализированную клинику в Подмосковье. Ее показания будут изучены в суде в письменном виде. Всего вам наилучшего!

После его ухода Агафонов воскликнул:

— Ненавижу, когда меня бьют по рукам!

— Тише ты! — зашипел Мустафин. — Он еще далеко не ушел и может все услышать.

— Да наплевать мне на него, пускай слушает! — взбеленился Агафонов. — Он только что увел у нас важнейшего свидетеля и уголовную преступницу. Кто он такой, черт побери?

Мустафин сел напротив заместителя, явно выжидая время, пока гость-ландскнехт спустится с этажа, закурил.

— Сергей, — сказал он, — подскажи, вы там, в Девичьем домике, не шпионскую сеть сковырнули? Ты знаешь, почему я с ним приехал? Дома я уже лег в постель отдохнуть после бессонной ночи, как мне позвонил наш генерал собственной персоной. Ему, как я понял, дали команду из Москвы во всем способствовать «коллегам» из КГБ. Я не помню ни одного случая, когда бы генерал позвонил начальнику районной милиции и дал команду быть на подхвате у какого-то хрена с бугра. Игорь Моисеевич! Да кто бы знал, как его на самом деле зовут. Он мне даже удостоверение не показывал. Спросил только: «Начальник областного УВД ввел вас в курс дела? Если ввел, тогда поехали!» Пока мы не вошли с ним сюда, я даже не знал, зачем мы на работу возвращаемся.

— Лихо работают ребятки! — похвалил контрразведку Агафонов. — Всего два часа назад Викторова позвонила дежурному по областному управлению КГБ, и этого времени им хватило, чтобы через Москву согласовать все вопросы. Чую, не дадут они нам дело до суда довести.

— Не загадывай наперед! — посоветовал Мустафин. — Поезжай домой, отдохни, выспись.

— Интересная постановка вопроса вырисовывается! — не обращая внимания на слова начальника, продолжил рассуждать Агафонов. — Пришел какой-то мужик, плюнул нам всем в лицо, подхватил под мышку свидетельницу и уехал неизвестно куда. Я чувствую себя дурак дураком! Нет ничего хуже на свете, чем оказаться вовлеченным в события, сущности которых не понимаешь и не сможешь понять. Как приеду домой, напьюсь, ей-богу напьюсь, стресс сниму.

— Напейся, но в меру! Завтра нам предстоит нелегкий день.

Из куска грязно-белой твердой пластмассы после нагрева вытягивают бесконечную ниточку, толщиной не больше человеческого волоса. Несколько десятков таких ниточек крутильная машина свивает в одну нитку. Три нитки, сплетенные канатиком, образуют нить. Из трех нитей крутильная машина изготавливает кордовую нить. Чтобы понять, из чего она состоит, нужно растребушить кончик кордовой нити и убедиться, что в ней сплетены сотни тончайших ниточек.

Чтобы понять, какие события развернулись вокруг Машиностроительного РОВД и его сотрудников, нужно разделить нить на отдельные ниточки и рассмотреть каждую из них отдельно.

Первой нитью были жизнь и приключения Татьяны Викторовой. Она переехала в областной центр уже опытной в любовных делах девушкой. Викторова знала цену своей внешности и надеялась, что в городе она с легкостью найдет состоятельного, умного и красивого мужа. Как бы не так! Симпатичные и состоятельные мужчины внимания на девушку из отдаленного поселка не обращали, а если и заводили с ней разговор, то только с одной целью, замужество в конце краткосрочных отношений не предусматривавшей. Татьяна была вынуждена смириться и пойти работать на завод «Химволокно». В первый же год работы в отдел кадров заглянул симпатичный молодой командировочный мужчина из другого города. Викторова приглянулась ему, и он назначил ей свидание. После бурной ночи на съемной квартире новый знакомый, как само собой разумеющееся, выложил перед Татьяной двадцать пять рублей одной купюрой. «Это тебе на колготки!» — весело сказал он. Викторова от денег не отказалась. Через пару месяцев уже другой командировочный предложил ей «культурно» отдохнуть с посещением ресторана и совместным чаепитием утром. Приезжающие в областной центр для заключения договоров работники смежных с «Химволокном» предприятий регулярно встречались в командировках в разных городах и обменивались адресами девушек, готовых за умеренное вознаграждение скрасить досуг одинокому мужчине. Как только Викторова попала в их поле зрения, они стали передавать ее друг другу, как эстафетную палочку. Татьяна против нечастых встреч не возражала и в конце каждого любовного свидания получала свой честно заработанный четвертак. Так продолжалось до тех пор, пока она не познакомилась с таксистом.

— Ты ерундой занимаешься! — сказал тот. — На кой черт тебе эти командировочные мужики сдались? Они же над каждым рублем дрожат, каждую копеечку подсчитывают. Займись узбеками, которые на рынке фруктами торгуют. Вот у кого деньги есть! С твоей внешностью ты будешь пользоваться у них небывалой популярностью.

Татьяна объяснила таксисту, что иметь дело с грязными торговцами она не желает. Таксист посмеялся над ее наивностью.

— Ты как будто вчера родилась! — сказал он. — Над торговцами есть бригадиры, вполне современные мужики, приезжающие в Сибирь контролировать ход продаж. Эти парни за прилавком не стоят и в грязных халатах не ходят.

Викторова решила попробовать и убедилась, что бригадиры торговцев фруктами — образованные молодые мужчины из состоятельных семей, по-русски говорящие без акцента. За одну ночь бригадиры платили ей от 50 до 70 рублей. С июня по сентябрь «работать» Викторовой приходилось почти все выходные подряд, но дело того стоило. Так бы и жила она двойной жизнью, копила бы деньги на приданое и присматривалась бы к перспективным мужикам на заводе, но в июле 1978 года таксист познакомил ее с Рашидом, сыном директора хлопководческого совхоза «Заря Востока». Рашид с первого взгляда по уши влюбился в Татьяну, но любовь его имела сезонный характер. Как только он вернулся в Узбекистан, так тут же разделил свои пылкие чувства между студенткой Ташкентского мединститута и законной женой, матерью его детей. К чести Рашида надо сказать, что он не морочил голову Татьяне несбыточными обещаниями, а прямо сказал, что женат и ничего менять в своей жизни не желает.

— Обычаи. Средневековье! — объяснил он свое семейное положение. — Мне жену подобрали из дружественного моей семье клана. Сам я выбрать супругу не мог и развестись с ней никогда не смогу, но здесь, в Сибири, мне ничто не помешает любить тебя и принадлежать только тебе, самой красивой женщине на свете.

Викторова не претендовала на руку и сердце нового знакомого. Ей было достаточно того, что она на некоторое время ощутила себя принцессой из сказки. По требованию Рашида она взяла на работе отпуск без содержания и неделю провела с сыном директора совхоза. Первые три дня они жили в отдельном домике на берегу реки на территории известного дома отдыха. Еду, напитки, фрукты и деликатесы им привозили прямо в домик из лучшего ресторана областного центра. Перед завтраком, обедом и поздним ужином к домику приезжал из ресторана автомобиль с яствами. Официант накрывал стол и увозил использованную посуду. Эти три дня влюбленные провели в основном в горизонтальном положении и на улицу не выходили. Потом Рашид решил, что надо перебраться в номер люкс дома отдыха, и они с Татьяной стали совершать прогулки по берегу реки. Во время прогулок Рашид рассказывал о своей семье.

Рассказать ему было что! Его отец Юнус Абдуррашидов был известным в Самаркандской области человеком. Родом он был из одной деревни с заместителем Совета министров Узбекской ССР. Жил Юнус в поселке, окруженном хлопковыми полями. Огромный дом директор совхоза скопировал с загородного дворца старшего сына иранского шаха, жившего в прошлом веке. Дом имел внутренний дворик с бассейном, в котором плавали экзотические рыбки. Устав от трудов праведных, Юнус опускал в бассейн ноги, и рыбки обкусывали с его пяток и подошв ороговевшую кожу. По берегу бассейна гуляли павлины, на хозяйственном дворе в клетке жила африканская гиена. Гиена ненавидела Юнуса и мечтала прокусить ему горло. Директор совхоза презирал это мерзкое животное, но был вынужден его содержать, так как у директора соседнего совхоза жил в клетке леопард, и Юнус не мог ударить в грязь лицом, показать, что он беднее соседа. С годами директор совхоза отрастил живот и стал не в состоянии сам завязывать шнурки на ботинках. За него это делала специальная молоденькая служанка, помогавшая хозяину собираться на улицу и раздеваться после возвращения домой. Иногда эта служанка заменяла директору совхоза жену в спальне. Раньше, когда Юнус был помоложе, он содержал небольшой гарем в отдаленном селении, но потом ослаб по мужской части и стал довольствоваться одной служанкой. В другом отдаленном селении у директора совхоза была небольшая частная тюрьма, в которой он держал своих врагов.

На территории совхоза «Заря Востока» Юнус Абдуррашидов был полновластным хозяином, вольным карать или миловать любого дехканина. За успехи в поставках государству хлопка он был награжден двумя орденами Трудового Красного Знамени и орденом Ленина. За присвоение наград пришлось заплатить нужным людям в Ташкенте кругленькую сумму, но остаться без орденов Юнус не мог. Для директора передового совхоза это было несолидно. В 1980 году он планировал стать Героем Социалистического Труда.

Материальное благополучие и положение в обществе Абдуррашидову обеспечивало перевыполнение плана по поставкам хлопка. Примерно треть от всего сданного объема белого золота составляли приписки. За этот не выращенный и не поставленный государству хлопок совхоз получал его полную стоимость, которая оседала в карманах директора и его родственников. Оговоренная часть прибыли шла наверх и там распределялась среди партийных и хозяйственных работников Самаркандской области.

Юнус, как заботливый хозяин, ежедневно объезжал хлопковые поля, проверяя, хорошо ли они политы, и прикидывал перспективы на урожай. При любом выходе из дома его сопровождали два дюжих молодца из числа дальних родственников. Если встретившийся на пути человек не кланялся директору совхоза в пояс, то телохранители Юнуса лупили его палками и приговаривали: «Ты что, ослеп? Мы научим тебя вежливости!»

О нравах, царящих в Узбекистане, Рашид рассказывал как о повседневной обыденности, как о чем-то само собой разумеющемся.

— Я видел главу нашей республики Рашидова[4], сидел с ним за одним столом, — как-то сказал он. — Если бы я у него попросил орден за успехи в труде, он бы дал. Наш главный бай — славный мужик, нисколько не жадный.

В субботу Рашид и Татьяна перебрались в лучшую гостиницу областного центра. К удивлению Викторовой, знавшей порядок заселения в гостиницы и дома отдыха, паспорт у нее никто не спросил и против ее совместного проживания с посторонним мужчиной не возражал. В воскресенье Рашид преподнес Татьяне сберкнижку на предъявителя. Викторова открыла ее и обомлела от суммы вклада — тысяча рублей!

— Это тебе за вынужденный отпуск без содержания, — засмеялся Рашид, увидев реакцию девушки. — Сегодня мы расстанемся, а в среду я привезу тебе кое-что от меня лично. Ах да! Бакшиш на колготки!

За пылкую любовь, которой одаривала его Викторова, сын директора совхоза дал ей очень крупную сумму наличными.

В среду они опять встретились. Рашид подарил Татьяне перстень ручной работы с крупным изумрудом.

— Пришлось домой за этой побрякушкой сгонять, — признался он.

— Домой — это куда? — не поняла Викторова.

— В Самарканд, куда же еще! — просто ответил Рашид. — Здесь, в Сибири, таких перстней днем с огнем в ювелирных магазинах не сыщешь, а дома у нас они есть. У моего отца такое добро в трехлитровых банках хранится. У него колец и перстней, как у дурака махорки. Уже, наверное, на миллион накопилось. Я попросил один, он не отказал.

Викторова поверила сыну директора совхоза. Как не поверить, если она за неделю заработала больше, чем получала на заводе за год?

— Таня, у меня к тебе серьезный разговор, — сказал Рашид. — Я хочу, чтобы ты побывала в самом сказочном городе на свете, в Ташкенте. Мы встретим с тобой вдвоем Новый год. Я осыплю тебя сокровищами, как заморскую принцессу. Представь: только ты, я и огромный город у наших ног! Мы будем жить в лучшей гостинице Ташкента, есть в лучших ресторанах, гулять по паркам и аллеям, ходить на концерты и в театр. Десять дней ты проведешь словно в раю. Это будет лучший Новый год в твоей жизни.

— Меня с работы не отпустят, — опечалилась Викторова. — Еще один отпуск без содержания мне не дадут.

— Наплюй ты на эту работу! — воскликнул Рашид. — Я заплачу тебе живыми деньгами сразу всю сумму за пять лет работы на заводе. В декабре уволишься, приедешь ко мне, а потом другую работу найдешь. Бумажки с места на место перекладывать ума много не надо.

Викторова посмотрела в глаза любовнику и согласилась. Они договорились созвониться по межгороду и уточнить детали поездки.

— Деньги на билеты и наряды я тебе вышлю, — заверил Рашид. — О моей жене даже не думай: у нее участь такая — ждать меня и не спрашивать, где был и с кем проводил время.

Утром, возвращаясь из гостиницы, Викторова на крыльце столкнулась с Журавлевой, которая увидела перстень и поняла, что это изделие — настоящее произведение искусства, а не рядовой подарок от пылкого воздыхателя.

Ни Викторова, ни Рашид не знали, что находятся под круглосуточным наблюдением сотрудников КГБ. Таксист, директор дома отдыха и администраторы лучшей в городе гостиницы были агентами контрразведки. Влюбленную парочку они селили в номера, под завязку нашпигованные звукозаписывающей аппаратурой. Хвастливое заявление Рашида о трехлитровых банках с золотом незамеченным не прошло.

К середине 1970-х годов в управлении КГБ в одном сибирском областном центре сложилась странная ситуация. Огромное здание управления КГБ на главной площади города было, в нем трудилось великое множество сотрудников, а заняться им было нечем. Шпионы из стран НАТО до Сибири не доезжали. Холодно! Далеко. Связь с посольством наладить сложно. Около стратегических объектов с фотоаппаратом не погуляешь. Военные заводы охраняют солдаты, призванные из Средней Азии. По-русски они говорят плохо, зато каждый из них твердо знает, что если застрелишь нарушителя, то поедешь в отпуск домой, шашлык с пловом кушать. Иностранный шпион к забору подойти не успеет, как бдительный часовой его из автомата изрешетит. До смерти Сталина Сибирь, как и вся страна, была наполнена вредителями и террористами. После кончины вождя народов вредители исчезли, хотя соответствующая статья в Уголовном кодексе РСФСР осталась. Борьба с диссидентством в Сибири не велась, так как диссидентов не было. Они в Москве и Ленинграде воду мутили, а «во глубине сибирских руд» смутьянов отродясь не водилось. Жизненные условия были не те. Не до митингов в защиту «Пражской весны» было! Про дело Синявского и Даниэля в Сибири не знали, Солженицына не читали. Сектанты в Сибири были, но вели себя тихо, и надо было очень постараться, чтобы кого-нибудь из них найти. С националистическими проявлениями сотрудники КГБ не боролись, хотя были обязаны. Бороться было не с кем. В Сибири в 1970-х годах было три главных этноса: русские, татары и немцы из ссыльнопоселенцев или их потомков. Татары по менталитету не отличались от русских. В некоторых семьях не ели свинину, но это ни о чем не говорило. Сестра Агафонова с детства не ела колбасу, но никому на ум не приходило обвинить ее в сектантстве или религиозном экстремизме. Если татары по факту считались русскими, то немцы были русскими. От Ивановых и Петровых они отличались только фамилиями и очень редко — именами. Все главные этносы жили дружно между собой, националистических идей не высказывали. Остальные сибирские национальности, в том числе представители коренных народов, старались во всем походить на русских и не выделяться из общей массы языком или странным внешним видом. С кем сотрудники КГБ должны были бороться? Зарплату-то они получали и звезды на погонах носили, а врагов — не было!

Весной 1978 года молодой и полный активности лейтенант КГБ решил на свой страх и риск заняться разработкой националистов из Средней Азии. Там-то враги социалистического интернационализма были! Представители среднеазиатских республик летом приезжали в областной центр торговать овощами и фруктами. Наверняка кто-нибудь из них в пьяном виде нелицеприятно отзывался о местных жителях. Летом лейтенанту стало известно о прибытии в областной центр некоего Рашида Абдуррашидова, сына директора хлопководческого совхоза из Самаркандской области Узбекской ССР. Лейтенант дал задание таксисту, и тот познакомил Рашида с Татьяной Викторовой, сотрудницей отдела кадров завода «Химволокно», подрабатывавшей проституцией в свободное время летом. Целую неделю разговоры Абдуррашидова и Викторовой записывались. Еще неделю лейтенант прослушивал их на магнитофоне и делал распечатку разговоров. К его огорчению, Рашид начисто игнорировал тему межнациональных отношений. Про какие-то сказочные богатства девушке на уши лапшу вешал, а о том, что узбеки умнее всех остальных народов, даже не заикался. Сделав распечатку разговоров гостя с местной проституткой, лейтенант составил меморандум и передал его для ознакомления майору, начальнику отдела. Через день майор вызвал его.

— Как это понимать? — закричал майор, потрясая меморандумом. — У нас в руках был сам Рашид Абдуррашидов, а я об этом не знал?

— Прошу прощения, — не поняв гнева начальника, сказал лейтенант, — как понимать «был у нас в руках»? Он не находится в розыске и не является уголовным преступником…

— Ты что, сволочь, директиву не читал? — завопил майор. — Пошли, нас уже ждут!

Майор и лейтенант поднялись на этаж, где располагался кабинет полковника — заместителя начальника областного управления КГБ.

— Лейтенант! — холодно проговорил полковник. — Вы читали директиву?

— Читал, — ответил лейтенант, с трудом припоминая какое-то указание из Москвы о борьбе с коррупцией. — Эта директива не касалась националистических проявлений, а я только ими занимался.

— Вот ведь дебил, прости господи! — разочарованно протянул полковник. — У нас в руках был сын Юнуса Абдуррашидова, а этот недоумок только через неделю после его отъезда доложил.

Полковник посмотрел на лейтенанта так, что молодой сотрудник понял, прочувствовал каждой клеточкой своего тела: если бы этот разговор происходил в 1937 году, то после его окончания он бы был арестован, зверски избит, признался бы в работе на английскую или японскую разведку и был бы на следующее утро расстрелян во внутреннем дворике управления. С английскими шпионами и врагами народа в то время не церемонились.

— Сейчас же направьте по спецсвязи копию его меморандума в Москву, — приказал полковник. — Посмотрим, что они нам скажут.

Вместо ответа из столицы прилетел серый невзрачный мужичок, перед которым сотрудники областного управления стояли навытяжку, как перед самым важным гостем.

— Вы директиву читали? — вместо приветствия спросил у полковника представитель центрального аппарата КГБ.

— Читал, — понурив голову, ответил полковник. — Я признаю свою вину в допущенном провале в работе и готов понести наказание.

— Это не разговор! — прошипел гость. — Это бред сумасшедшего. Каяться, полковник, будете в церкви, когда мы вас вышвырнем со службы. Сейчас надо срочно, безотлагательно разработать комбинацию по претворению директивы в жизнь! Балбеса, который упустил Абдуррашидова, из органов КГБ уволить. Проститутку завербовать! Приказ об увольнении лейтенанта и подписку Викторовой о сотрудничестве с органами государственной безопасности мне на стол! Завтра! Именно завтра, а не через день! Если указание не будет исполнено в срок, то я вас всех в Магадан отправлю, свежим таежным воздухом подышать. В Магаданской области сейчас некомплект сотрудников в отдаленных районах, вот вы его и поправите.

Вербовать Викторову отправился лучший вербовщик управления. Через несколько минут разговора с ним один на один Татьяна подписала соглашение о негласном сотрудничестве с КГБ. Дальнейшую работу с ней поручили Игорю Моисеевичу, мужчине опытному, выдержанному, на красивых девочек не падкому.

— Работать с ней будет трудно, — наставлял полковник Игоря Моисеевича. — Шлюха, что с нее возьмешь! Ума у нее — как у молодой макаки. Но кроме нее у нас нет других каналов, чтобы выйти на узбекских коррупционеров и выполнить предписание директивы.

Московский гость оперативностью областного управления остался доволен.

— Директива! — напоследок сказал он. — Ложась спать и просыпаясь, каждый из вас должен спросить себя: что я сделал для выполнения предписания директивы? Не был ли я ленив, нерасторопен? Не потерял ли я бдительность и хватку? Директива, директива и еще раз директива! Ничего более важного, чем она, на современном этапе нет.

Человеком, подписавшим директиву, был Юрий Владимирович Андропов, председатель Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР.

Андропов встал во главе КГБ в 1967 году. На новом посту он быстро убедился, что страна летит в пропасть: идеалы социализма превратились из стремления к построению нового общества в приевшиеся пустопорожние лозунги, верхи погрязли в коррупции, а низы — в воровстве. Шутливый лозунг «Ты здесь хозяин, а не гость! Тащи с работы каждый гвоздь!» советскими рабочими рассматривался как указание к действию, и они воровали на заводах и фабриках все, что только могли. Начальство на расхищение государственного имущества закрывало глаза, так как само погрязло в коррупции и откровенном взяточничестве. В союзных республиках творилось вообще черт знает что! В Закавказье без взятки нельзя было поступить в институт, устроиться на хорошую работу или получить продвижение по службе. Андропов решил это исправить, и первый удар нанес по Азербайджану. По его указанию председатель КГБ Азербайджана Гейдар Алиев устроил чистку в республике: сверг первого секретаря ЦК компартии Азербайджана и бросил за решетку не одну сотню высокопоставленных коррупционеров. В 1972 году начались чистки в Грузии. Глава КГБ Грузии Шеварднадзе заверил Андропова: «Я очищу этот капиталистический свинарник!» Слов нет, очистил — пересажал коррупционеров еще больше, чем в соседней республике, но эффект получился довольно странный — цеховиков в Грузии стало еще больше, чем было при прежней власти, только платить за покровительство они стали другим людям. Следующей на очереди была Средняя Азия. Вот где творились чудеса! Вопреки марксистско-ленинскому учению о переходе социалистического строя в коммунизм, Средняя Азия уверенно двинулась в обратном направлении: от социализма в феодализм. На приписках о поставках хлопка были сколочены фантастические состояния. Коррупция стала укладом жизни.

Андропов взглянул на справку, составленную по Узбекистану. В ней было написано:

«В Узбекистане купюра достоинством в 100 рублей неофициально имеет стоимость в 110 рублей. Если кто-то решится расплатится такой купюрой, то ему дадут сдачу как со 110 рублей. Купюра в 50 рублей “стоит” 55. Пачка из 100 купюр по 100 рублей называется “кирпич”. Такая пачка является минимальной взяткой для поступления на службу в органы МВД на самую низшую должность. Остальные должности дороже».

Далее в справке был список должностей с указанием суммы взятки для поступления на них. В следующей справке был описан рядовой случай, характеризующий жизнь в республике.

«Автобус с туристами из Австралии был остановлен на посту ГАИ около хлопковых полей. Гид-переводчик вышел узнать, в чем дело. Сержант ГАИ сказал ему:

— Выводи всех, кто в автобусе! На обочине лежат фартуки. Надевайте их на шею и вперед! Рядок туда, рядок — обратно. Пока по рядку хлопка не соберете, дальше не поедете.

Ряды посадок хлопка уходили за горизонт. Гид стал возмущаться, объяснять, что у него в салоне иностранцы и насилие над ними может привести к международному скандалу. Сержант был непреклонен.

— Рядок туда, рядок — обратно! Иначе никуда не поедете.

На счастье туристов, мимо проезжал директор совхоза. Он отругал милиционера, как нашкодившего мальчишку, витиевато, по-восточному, извинился перед гидом и разрешил ехать дальше. Австралийцы были в шоке от событий, происходивших за окном автобуса. Сотрудник ГАИ тоже был в шоке. Он с обидой и непониманием спросил у директора совхоза, почему гид и водитель автобуса не могут пройтись по рядку хлопка? Они же не иностранцы! Пока у автобуса шло разбирательство, пассажиры и водители всех остальных транспортных средств, проезжавших мимо, безропотно выходили на обочину, вешали себе на шею фартуки и шли собирать хлопок».

Школьники в Узбекистане проклинали начало учебного года, которое вынуждены были встречать не за партой, а на хлопковых полях. Если хлопковое поле было не рядом с поселком или аулом, то учащихся средних школ вывозили на «полевой стан», где они жили в бараках полтора-два месяца с одним выходным в неделю. Этот день школьники использовали, чтобы съездить домой, помыться, немного отдохнуть. Работа на хлопковых полях продолжалась весь световой день, с утра до ночи. Ели школьники там же, в полях, между рядами хлопка. Компанию им составляли студенты вузов, служащие учреждений, работавшие на хлопке по выходным дням и пару раз в течение рабочей недели. За сбор хлопка платили копейки. Рабский труд на полях считался обязательным вкладом в развитие народного хозяйства республики.

Аналитики КГБ доложили Андропову, что приписки хлопка только по Узбекистану составляют минимум 500 000 тонн в год. Андропов пытался представить, какой объем займет одна тонна хлопка, но не мог. «Тонна хлопка — это вагон или только кузов грузовика?» — размышлял он.

Седобородый академик из Академии сельского хозяйства в частной беседе рассказывал главе КГБ:

— Повышения урожайности зерновых культур можно добиться путем внедрения передовых методов хозяйствования, с помощью новых видов минеральных удобрений и использования новейшей зерноуборочной техники. С директоров совхозов каждый год требуют перевыполнения плана сдачи зерна государству. Как этого можно добиться, если все передовые методы хозяйствования исчерпаны? Перевыполнить план можно путем подмены земельного фонда. Директор совхоза запускает в оборот зерновых неучтенные площади, а урожай, который получит с них, приплюсует к уже бывшей в обороте земле. За перевыполнение плана директору совхоза полагаются награды и премии. По нашему заданию средствами космического наблюдения Земли составлены карты посевных площадей. Фактические посевы отличаются от заявленных на 10–15 процентов в сторону увеличения. С хлопком такие махинации не получатся. Все пригодные для сельскохозяйственного использования земли в Средней Азии уже используются, новые взять просто негде. Увеличить объемы полива полей нельзя, водная система среднеазиатских республик работает на пределе. Если увеличить объемы полива хлопка, то города могут остаться без водоснабжения. Весь рост поставок хлопка за последние десять лет — это приписки. Это самое настоящее воровство народных денег.

По приказу Андропова в Узбекистане начали работать несколько следственно-оперативных групп, но отдача от их деятельности была минимальной. Партийно-хозяйственный аппарат в республике намертво сросся с руководством МВД и КГБ. Пробиться сквозь стену коррупции и межклановых связей было невозможно. Андропов был готов пойти на самые жесткие меры, но не мог ничего сделать. Глава Узбекистана Рашидов был другом и любимчиком Брежнева. Любое расследование в отношении партийных или хозяйственных работников Узбекистана он преподносил Брежневу как злобную выходку против всего узбекского народа. Брежнев, неконфликтный и незлобный мужик, разборок в своем окружении не терпел, и Андропов знал, что он не даст ему тронуть Рашидова никогда. В данные космического мониторинга и обычную логику Леонид Ильич не поверит.

«Рашидов — очень надежный товарищ! — скажет Брежнев. — Настоящий коммунист и хлопкороб. Займитесь лучше теми недоброжелателями Рашидова, которые подсовывают вам сфальсифицированные статистические сведения. Урожаи хлопка растут, и наши советские люди видят это собственными глазами. Посмотрите, как у нас увеличился выпуск хлопчатобумажных тканей!»

— Если крепость нельзя взять лобовой атакой, то надо приступить к ее планомерной и продуманной осаде, — сказал Андропов ближайшим помощникам. — Если мы не можем работать напрямую с Узбекистаном, то будем подбираться к нему через остальные союзные республики, главным образом через РСФСР. Подготовьте от моего имени директиву о борьбе с коррупцией во всех ее проявлениях. Между строк этой директивы должно читаться, что главное направление в сборе информации — это Узбекистан. Мы должны выйти на коррупционные схемы в узбекском руководстве через низший слой коррупционеров — через директоров совхозов и работников райкомов партии. Подготовьте список лиц, информация о которых должна сообщаться в центральный аппарат КГБ незамедлительно после ее получения. Этот список должен быть совершенно секретным. Раньше времени поднимать волну возмущения в рашидовском болоте мы не станем.

Инициативный лейтенант из сибирского областного центра директиву читал, но внимания на нее не обратил. Со списком интересующих Москву лиц его не ознакомили, так как лейтенант не занимался напрямую коррупцией. Юнус Абдуррашидов был в этом списке под номером 67. Его сын Рашид — 82, то есть Татьяна Викторова спала с одним из богатейших людей в Советском Союзе.

Уезжая, московский гость инструктировал местных товарищей:

— Меня не интересует, как вы завербовали Викторову. Я знаю случай, когда человек плюнул в двух метрах от портрета Ленина и уже через день стал нашим агентом. Вербовка — это не залог дальнейшей продуктивной работы. Викторова должна работать не за страх, а за идею! Клан Абдуррашидовых — это мощная коррупционная структура. Члены его подозрительны и осторожны. К любому постороннему лицу они отнесутся с недоверием, а на мимолетное увлечение сына директора совхоза внимания не обратят. Викторова для них — это игрушка, красивая кукла для постельных утех сына уважаемого человека. За оставшееся время вы должны сделать так, чтобы эта кукла все видела и запоминала. Рашид не должен почувствовать, что в ней что-то изменилось. Работайте! Ищите нестандартные подходы, проявите оперативную смекалку и знание женской психологии. К зимнему отпуску Викторова должна быть подготовлена лучше, чем Мата Хари. Объясните девушке, что если с ее помощью мы получим важную информацию, то она получит ключи от квартиры в соседнем областном центре. Все шлюхи и проститутки мечтают начать жизнь заново с чистого листа, и эта, я думаю, не будет исключением. С разговором о квартире не спешите, но Викторова с первых дней должна понять, что сотрудничество с нами — это залог ее дальнейшей успешной жизни.

В августе, уже после того, как Викторова дала согласие работать на КГБ, она в первый раз побывала в Москве. После работы ее встретил неприметный сотрудник, мельком показал удостоверение и отвез в аэропорт. У Татьяны не было с собой ни паспорта, чтобы купить билет и сесть на самолет, ни денег, чтобы жить в чужом городе. У нее в кошельке оказалось только около рубля мелочью, оставшейся после обеда в заводской столовой. Сопровождавший Викторову сотрудник летел в столицу по делам. В аэропорту он провел девушку мимо стойки регистрации пассажиров сразу к трапу самолета. Заботливая стюардесса предложила им занять любые свободные места. Самолет летел на запад, без промежуточных посадок, так что приземлился он в Москве в то же самое время, что взлетел из Сибири. В аэропорту «Домодедово» Викторовой занялся другой сотрудник, мужчина лет тридцати пяти, представившийся Анатолием. Несмотря на кажущуюся молодость, он был опытным психологом-установщиком, способным за непродолжительное время составить психологический портрет человека. Новый знакомый поселил Татьяну в гостиницу. Весь следующий день он возил гостью по Москве, показывал достопримечательности столицы. Ночью Анатолий напечатал отчет, в котором указал, что в Москве девушку удивили только две вещи: небольшие размеры Красной площади и огромнейшая очередь в Мавзолей.

— Это же самая большая очередь в Советском Союзе! — воскликнула Викторова. — Ни за что в жизни не стала бы весь день стоять, чтобы на Ленина посмотреть. Я его портреты с детства каждый день вижу. Даже на деньгах он есть.

Большой театр, куда сотрудник КГБ завел Татьяну на экскурсию со служебного входа перед спектаклем, ВДНХ и ГУМ на гостью столицы впечатления не произвели. На другой день с Викторовой работал психолог-настройщик, который утром изучил отчет коллеги и уже знал, как надо действовать. Настройщик повез Татьяну по магазинам, торговавшим женской одеждой из братских социалистических стран. Викторова была зачарована товарным изобилием. Она подолгу рассматривала платья и кофточки, некоторые примеряла и горестно вздыхала, что не может ничего купить даже за ту символическую цену, которая стояла на ценнике. Вечером Татьяну посадили в самолет, и она вылетела домой. Авиалайнер двигался на восток и прибыл в Сибирь только ночью. По пути Викторова, закрыв глаза, вспоминала странную поездку в Москву, во время которой ее никто не готовил к предстоящему заданию. Но это только так казалось! Психолог-настройщик знал свое дело. Не сказав ни одного лишнего слова, он подтолкнул Викторову к мысли о том, что она может начать жизнь заново и пользоваться благами, которые ей предоставит сотрудничество с могущественной организацией.

Деньги в СССР имели две стоимости: общую — для всех граждан страны — и повышенную — для избранных. Квалифицированный рабочий на заводе мог получать до 240 рублей в месяц. Импортные джинсы известных фирм-производителей стоили на рынке от 180 до 200 рублей. Сотрудник аппарата райкома партии получал в среднем 150 рублей. Фирменные джинсы он мог купить в спецотделе Центрального универмага за 120 рублей, то есть обычные советские рубли в его руках имели фактический номинал на 60 процентов выше, чем у рабочего. В СССР с начала 1970-х годов дефицитом было все: от продуктов питания до автомобилей. Кто мог достать дефицит по государственной цене, тот принадлежал к средним слоям общества, выше которых были только небожители: крупные партийные деятели, известные ученые, представители искусства, подпольные цеховики и нечистые на руку хозяйственники. Рашид Абдуррашидов принадлежал к элите общества, к ее высшему слою, но позиция его была шаткой. В случае смены власти в республике новый глава Узбекистана мог отправить его за решетку, и тогда Рашид в одночасье лишился бы всего: и дома, и состояния. Приветливый настройщик из КГБ при любой смене власти остался бы на своей должности и мог бы пользоваться всеми благами закрытых распределителей. Викторовой после поездки в Москву захотелось позабыть о своем порочном прошлом и начать жизнь заново, но уже на новых стартовых позициях, с допуском в «закрома Родины», открытые далеко не для всех.

«Я выполню все, что они мне скажут», — твердо решила она.

Игорь Моисеевич, прочитав отчет о пребывании Викторовой в Москве, остался доволен. Набросав некоторые свои соображения в спецблокнот, он пошел на доклад к полковнику.

— Московский настройщик уверяет, что Викторова была ошарашена возможностью вполне легально приобрести дефицитные вещи, и теперь станет работать не за страх, а за совесть. Вернее, за толстый кусок колбасы, которым мы ее поманим. Психологические выкладки наших коллег интереса не представляют. Я лично после первого общения с Викторовой убедился, что она умом не блещет, но для выполнения задания ей какие-то особые навыки не потребуются. Она поедет в Ташкент без специальной аппаратуры. Звукозаписывающая техника или фотоаппарат для скрытой съемки ей совершенно ни к чему.

— У нее при себе будет другое оружие! — весело согласился полковник. — Как у нее с памятью? Она запомнит весь тот поток информации, который обрушит на нее Абдуррашидов? Судя по записям, он как выпьет, так начинает болтать без умолку. Хвастун! Трепач. Папаша бы ему голову оторвал, если бы узнал, что он выдает какой-то проститутке семейные тайны.

— Специалисты из двенадцатого отдела заверили, что если Викторова забудет трудные узбекские имена, фамилии или географические наименования, то они вытащат из нее эту информацию под гипнозом. Московские коллеги уверены, что у Викторовой большой объем памяти, неиспользуемый для восприятия и хранения информации.

В самом конце августа Игорь Моисеевич дал Викторовой каталог женского импортного белья, который был на английском языке.

— Из всего журнала выбери три разных, но похожих между собой комплекта белья, — сказал он. — Через месяц выбранные тобой вещи привезут. Один комплект ты будешь носить, чтобы привыкнуть к нему, а два других оставишь для поездки в Ташкент. Перед нашим дорогим другом ты должна предстать во всей красе.

Викторова бегло полистала каталог и сказала:

— Я бы этот журнал за двадцать пять рублей в отделе кадров продала. У меня бы его с руками оторвали только для того, чтобы посмотреть, какая красота на свете есть.

— Даже не думай! Каталог вернешь мне с отметками около выбранных вещей. Кстати, как ты объяснила в общежитии свое отсутствие на выходных?

— Каменевой сказала, что провела все это время с новым любовником. Она поверила. Больше мое отсутствие никого не заинтересовало. Игорь Моисеевич! Вы можете переселить меня из Девичьего домика в другое место? Я не хочу больше жить с Каменевой в одной комнате. Она стала на меня смотреть исподлобья. Как бы чего не выдумала!

— Не получится! До твоего отъезда ты должна быть девушкой из женского общежития. Даже обычная рабочая общага не подойдет. Выполнишь задание — получишь отдельное жилье, а пока крепись, поменьше обращай внимания на соседок, особенно на Каменеву. Если вас не связывают взаимные клятвы или какая-то страшная тайна, то ничего она против тебя предпринимать не будет.

Взаимных клятв не было, а про обстоятельства смерти Алексеева Татьяна решила промолчать, чтобы ее не отстранили от выполнения задания. Поездку в Ташкент она рассматривала как пропуск в новую жизнь. Рисковать шансом сбросить старую змеиную кожу и появиться перед новыми людьми в совсем другом обличье она не могла.

Для Каменевой неожиданное исчезновение подруги было шоком. Все выходные она не находила себе места и не знала, что ей делать. Когда она утром в понедельник попыталась поговорить с Викторовой, то наткнулась на стену непонимания.

— В честь чего я должна перед тобой отчитываться, где была? — с нескрываемой неприязнью спросила Викторова. — Ты вроде не мать мне и не сестра, так что не спрашивай того, что тебя не касается.

«Это конец, — поняла Каменева. — Она нашла себе нового мужика, и скоро мне в общежитии даже поговорить не с кем будет».

У Каменевой была нелегкая судьба. В шестнадцать лет она влюбилась и уехала с пообещавшим жениться на ней мужчиной в другую область. Дома ее ничто не держало: родители превратились в алкоголиков, братья сидели в тюрьме. Друзей и подруг у нее не было, если не считать участников воровской шайки, возглавляемой одним из ее братьев. На новом месте жительства быстро выяснилось, что молодой семье жить не на что. Гуляя по городу, Каменева наметанным глазом заметила, что в одном из магазинов нет сигнализации. Она решила его обворовать и была поймана на месте совершения преступления. Пока Каменева сидела в следственном изоляторе, ее избранник нашел другую девушку и переехал на новое место жительства. Каменева получила условный срок, вышла на свободу из зала суда и встала перед выбором: что делать дальше? Оставаться в чужом городе она не хотела, возвращаться в поселок было стыдно да и незачем. Ее выбор пал на областной центр, где она устроилась на завод «Химволокно» вначале уборщицей, а потом, после окончания курсов, стала водителем электрокара. В общежитии она познакомилась с Викторовой, которая относилась к ней не как к мужеподобной некрасивой женщине, а как к обыкновенной девушке, с которой можно поддерживать дружеские отношения. Три года они жили в одной комнате, всякое между ними было, но все это время Викторова оставалась для Каменевой единственным близким человеком. Остальные девушки в общежитии сторонились ее, мужчины на работе не стеснялись при Каменевой обсуждать свои семейные дела, то есть за женщину ее не принимали.

Конец былому благоденствию наступил стремительно и внезапно. Вначале Викторова закрутила любовь с каким-то богатым нерусским мужиком, а потом нашла другого, с которым решила связать свою жизнь. Слова Викторовой «ты мне никто!» Каменева расценила как подлое предательство. Как она могла так сказать, когда именно Каменева не растерялась в трудную минуту и спрятала вещи Алексеева? Если бы не Каменева, то Татьяна сейчас бы не о мужиках думала, а в тюрьме сидела.

В последних числах августа Каменева, воспользовавшись тем, что осталась на весь день в комнате одна, тщательно обыскала вещи Викторовой. Вскрыть простенькие замочки на чемоданах для нее труда не составило. Суммы на сберкнижках повергли Каменеву в изумление. Еще больше поразил ее каталог женского нижнего белья.

«На нерусском языке написано, — отметила Каменева, листая журнал. — Крутого мужика она себе нашла, если он такие журналы ей подсовывает. Не сегодня, так завтра Татьяна из общежития съедет, и я останусь совсем одна. Словом перекинуться не с кем будет».

Каменева разложила вещи подруги так, как они лежали, и призадумалась. Ей вспомнился один давний разговор в курилке на заводе. Авторитетный слесарь Пахомыч, единственный человек, который по каким-то неуловимым признакам понял, что Каменева когда-то сидела в следственном изоляторе, сказал:

— Мне скоро шестьдесят лет, я много на своем веку повидал и могу дать тебе один совет: не майся дурью, роди ребеночка и стань такой же бабой, как все. Ребенок от тебя никогда не отречется, и тебе будет на кого в старости опереться.

В тот день Каменева сочла слова слесаря оскорблением и затаила на него злобу, потом почти забыла об этом разговоре, и вот теперь он всплыл как руководство к действию.

«Ребенка вынашивать я не хочу, — подумала она. — Мне даже подумать мерзко, что кто-то будет шевелиться внутри меня. Из детдома взять малышку — другое дело! Можно будет выбрать ребенка, похожего на меня, и он будет всю жизнь считать меня матерью».

Несколько дней Каменева обдумывала этот план. Викторова, понаблюдав за подругой, решила, что она впала в депрессию, но это было не так. Каменева решила круто поменять свою жизнь и раз за разом прокручивала в уме варианты, где ей взять отдельную комнату, в которой она сможет поселиться с усыновленным ребенком. Вопрос решился сам собой. В тот день Каменева работала во вторую смену. Днем она сбегала в магазин за сигаретами и, возвращаясь, заметила, что дверь в комнату Изместьевой открыта настежь. Сын Изместьевой стоял посреди комнаты, уставившись в коридор невидящим взглядом. Сама еще не зная зачем, Каменева посмотрела по сторонам и шагнула к ребенку, которого за ребенка не считала. Он для нее был биологическим браком, странным существом, живущим жизнью амебы, а не человека. Мать мальчика спала пьяная. В общежитии стояла тишина. Каменева открыла окно, посадила ребенка на подоконник и столкнула его вниз. Дело было сделано! После смерти сына Изместьеву должны были выселить из комнаты, а как в нее заселиться, Каменева уже продумала. Внезапно пришедший на ум преступный план удался бы ей, если бы не Свиридова, мелькнувшая около запасного выхода. Через два дня, когда страсти по выпавшему из окна мальчику улеглись, Свиридова предложила заплатить ей за молчание. Деньги пришлось вытрясти с Викторовой. Татьяна не хотела раскошеливаться, но Каменева пригрозила ей разоблачением, и бывшая подруга сняла первую сумму. Дальше было только хуже! Свиридова требовала денег еще и еще, и Каменева была вынуждена украсть у Викторовой перстень. Отдавая его вымогательнице, Каменева сказала:

— Еще хоть копейку потребуешь — я тебе шею сверну и никогда в жизни об этом не пожалею.

Свиридова угрозу восприняла реально и больше к Каменевой не подходила. Опасная ситуация вроде бы миновала, но тут Викторова обнаружила пропажу перстня и потребовала его вернуть.

— Где я тебе его возьму? — огрызнулась Каменева. — Еще заработаешь. Дурное дело нехитрое. Переспишь с парой узбеков и новый купишь.

Хамить Викторовой не стоило. Она вернулась после внезапной отлучки другим человеком — уверенным в себе и жестким.

— Или ты к концу месяца вернешь мой перстень, или… — Викторова многозначительно замолчала, давая подруге самой додумать, какие последствия ее ждут.

Каменева пошла на попятную. Она разрыдалась, стала объяснять, что хотела освободить комнату для них двоих и наплела еще много всякой сентиментальной чепухи, но Викторова была непреклонной.

— Перстень должен быть у меня! — отрезала Татьяна.

Сложившееся положение не было безвыходным. Каменева могла прикончить Викторову и обезопасить себя от разоблачения с ее стороны, а можно было заманить Свиридову на склад и одним махом убить двух зайцев: вернуть перстень и сэкономить деньги на его выкуп. Прикинув, как лучше сделать, Каменева встретила Свиридову и предложила за шестьсот рублей выкупить перстень. Свиридова охотно согласилась, но перстня у нее при себе не было!

Узнав о смерти Свиридовой, Викторова по-настоящему испугалась. Она не знала, что делать: попросить помощи у новых «друзей» или оставить все как есть, пока не вернется из Ташкента. Поразмыслив, она решила не настаивать на возвращении перстня, сделать вид, что смирилась с его утратой, а потом, когда уедет из общежития, послать в милицию анонимку и сообщить им, кто повинен в смерти двух человек. Или ничего не посылать, а просто навсегда забыть о Каменевой и о совершенных ею преступлениях.

Таблетки для выкидышей, действия Абызовой, Осиповой и Свиридовой, смерть Алексеева, убийства сына Изместьевой и Свиридовой были, подобно кордовой нити, тесно переплетены между собой. В какой-то момент в них вплелась новая нить, свитая сотрудниками КГБ. Эта нить нарушила целостность всей конструкции, и она перестала быть единой. Об этой тайной нити и о том, что она собой представляет, сотрудники Машиностроительного РОВД, за исключением Мустафина и Агафонова, так никогда и не узнали. Начальник милиции и его заместитель по оперативной работе не могли им рассказать о визите Игоря Моисеевича, так как были связаны по рукам и ногам подпиской о неразглашении тайны следствия. Да и что они могли рассказать! Кроме того, что Викторовой покровительствует КГБ, они и сами ничего не знали. Времена были не те. «Хлопковое дело» начнет раскручиваться только через пять лет, а во всеуслышание о нем заговорят лишь во времена перестройки.

В воскресенье Агафонов в девять утра уже был на работе. Вскоре приехал Нетто, сопровождавший Игоря Моисеевича в субботу.

— О, человек и пароход! — вместо приветствия воскликнул Агафонов.

— Моя фамилия Нетто, — с невозмутимым видом ответил контрразведчик. — Советую вам перечитать Маяковского и убедиться, что легендарный дипкурьер, в честь которого назвали пароход, имел фамилию Нетте.

— Перечитаю при случае, — заверил Агафонов.

— Вам пакет! — продолжил Нетто. — Получите и распишитесь.

Забрав расписку, Нетто сказал:

— Один наш общий знакомый просил передать, что синица в руках всегда надежнее, чем журавль в небе.

— Очень мудрое высказывание! — «восхитился» Агафонов.

После ухода контрразведчика он вскрыл пакет без адреса и пояснительных надписей. В нем находились два комплекта документов, скрепленных обычными канцелярскими скрепками. Первый комплект был проверочным материалом для возбуждения уголовного дела по факту кражи личного имущества гражданки Викторовой. В своем заявлении Викторова сообщала, что у нее был похищен перстень с изумрудом стоимостью 528 рублей 36 копеек. В объяснении она уточняла, что перстень похитила ее соседка по комнате Каменева. В материалах также были допрос Викторовой, справка из оценочного бюро о стоимости перстня, расписка Викторовой о получении перстня на хранение до решения суда. Все документы, кроме заявления о краже, были отпечатаны на пишущей машинке. В объяснениях и протоколе допроса верхние графы остались незаполненными.

«Лихо работают! — отметил Агафонов. — Получить справку из оценочного бюро в субботу или в ночь на воскресенье — это сродни подвигу. С них в будний день справку замаешься трясти, а тут раз — и все готово!»

Агафонов позвонил Мустафину.

— Ко мне приходил человек и пароход, — сказал он. — Он принес готовый материал на возбуждение уголовного дела. Как поступить: самому возбудить дело или отдать материал в следствие?.. Понял, отдам.

Отложив первый комплект документов, Агафонов взялся за второй. Он состоял из материалов трех допросов Викторовой и нескольких справок. Материалы допросов были также отпечатаны на машинке с пустыми графами, куда можно было вписать любого сотрудника, «допрашивавшего» свидетельницу. Графы с датами также были незаполненными.

— Интересно, что они выдумали? — пробормотал Агафонов и принялся за изучение документов.

«По поводу обнаружения в нашем общежитии трупа сотрудника милиции Алексеева могу показать следующее…»

Далее от лица Викторовой шел рассказ о том, как Алексеев влюбился в нее и напросился в гости. Она, не желая ссориться с сотрудником милиции, не стала ему отказывать. Вечером они распивали принесенное Алексеевым спиртное. После полуночи пришла с работы Каменева. У нее с собой была бутылка водки. Она угостила Алексеева водкой из этой бутылки, и он потерял сознание. Потом Каменева переодела Алексеева в чужую одежду и одна, без посторонней помощи, унесла его на лестничную клетку. Зачем Каменева отравила Алексеева, свидетельница не знала.

— Чушь, конечно! — возмутился Агафонов. — Где бы она ночью отравленную водку взяла?

Спорить, тем более заочно, с могущественным Комитетом государственной безопасности было бесполезно, и Агафонов вписал себя в графу «допрос произвел».

Следующий допрос был посвящен убийству сына Изместьевой. В нем Викторова намекала, что Каменева является психически больным человеком, способным на неподдающиеся логическому объяснению поступки.

Прочитав показания, Агафонов погрустнел.

«Они хотят вывести Каменеву из игры, — подумал он. — Какой может быть спрос с психически больного человека? Шла Каменева по коридору, увидела ребенка и зачем-то сбросила его из окна».

Следующий допрос был о вымогательстве денег Свиридовой у Каменевой.

«Интересно, как они объяснят, что Викторова снимала деньги со своих счетов, чтобы откупиться от вымогательницы?» — подумал Агафонов.

Изложенная от лица Викторовой версия поразила его. Свидетельница утверждала, что никогда никаких денег Каменевой не давала, сберкнижки на предъявителя не имела. Пятьсот рублей со своего счета она сняла для личных нужд. Мало того, к материалу была прикреплена справка, что Викторова снятые деньги не потратила, а продемонстрировала их во время допроса. В справке были указаны номера купюр и их достоинство.

— Черт возьми! — воскликнул Агафонов. — Что за дебильная история! Она приехала к нам в отдел с пачкой денег в кармане?

Он еще раз перечитал материалы допросов и убедился, что сотрудники КГБ вывели Викторову из числа подозреваемых в простые свидетели, показания которых можно огласить в суде без явки самого свидетеля.

— Да и хрен с ним! — сказал Агафонов и подписал все документы. — Пусть думают, что я — идиот, который не удосужился проверить у Викторовой карманы. Плетью обуха не перешибешь.

Последними в материале были справки о состоянии здоровья Викторовой и о необходимости ее срочного лечения в специализированном лечебном учреждении в Подмосковье. Тут же была копия заявления Викторовой об увольнении с завода «Химволокно».

«Не удивлюсь, — подумал Агафонов, — что директор завода уже подписал приказ о ее увольнении по собственному желанию. Похоже, что больше мы Таню Викторову не увидим. Из общежития она съедет, на работе больше не появится… Интересно, зачем она им понадобилась? Иностранных дипломатов соблазнять? А что, у Викторовой голову задурить какому-нибудь падкому до интимных приключений иностранцу запросто получится! Пожелаем ей успехов на этом нелегком поприще и займемся ее подругой, самой опасной преступницей в городе…»

Каменеву привезли в одиннадцать часов. Агафонов не захотел оставаться с ней один на один и попросил присутствовать во время допроса Абрамова. После бессонной ночи, полной тяжких дум и ожидания чего-то ужасного, Каменева выглядела смертельно уставшей и помятой. Она с готовностью взяла предложенную сигарету, закурила.

— Куда вы Танюху дели? — спросила она, пуская дым в потолок. — С ней все в порядке?

— Таня уехала, но кое-что нам оставила. Посиди, послушай, что она про тебя пишет.

Агафонов зачитал показания данные Викторовой на первом допросе. Каменева вскочила с места. Абрамов силой усадил ее на стул.

— Кто в это поверит? — трясясь от ярости, спросила она. — На кой черт бы мне вашего Алексеева травить? Где бы я ночью бутылку водки с растворенными таблетками взяла?

— Я готов записать твою версию событий, — сказал успокаивающим тоном Агафонов. — Начнем?

— Нет! Давайте дальше, — предложила Каменева.

Остальные показания Викторовой, в том числе заявление о краже, Каменева выслушала молча. Когда Агафонов закончил, она попросила дать ей время подумать.

— В клетке подумаешь или сразу в ИВС отвезти? — спросил Агафонов. — Пока ты у нас, я могу послать людей в общежитие за вещами. Будет в чем в следственный изолятор заехать.

— Лучше бы я вместо Свиридовой этой твари продажной шею свернула, — откровенно призналась задержанная. — Кому я теперь объясню, что я к Алексееву отношения не имею?

— С Алексеевым у тебя не самая опасная ситуация, — объяснил Агафонов. — Ребенок! Вот кого тебе на суде не простят! Может быть, ты объяснишь, зачем ты его из окна сбросила?

— Мне надо подумать, — помолчав, ответила Каменева. — Я не хочу одна за все отвечать.

Абрамов увел ее. Агафонова вызвал Мустафин, внезапно появившийся на работе. В кабинете у него были в полном обмундировании прокурор района и дежурный следователь из городской прокуратуры. Взглянув на них, Агафонов понял, что игра с его участием окончена и он может с чистой совестью отправляться домой, отдыхать после напряженной трудовой недели.

— Держи!

Мустафин протянул Агафонову постановление в возбуждении дела по факту убийства сына Изместьевой. До этого момента считалось, что был несчастный случай и ребенок сам выпал из окна.

— Это копия, — пояснил прокурор. — Передайте нам материалы по Каменевой и выпишите на нее протокол задержания. Дальше следствие будем вести мы.

— Понятно!

Агафонов велел Абрамову выписать на Каменеву протокол задержания в качестве подозреваемой, а сам спустился к ней, в помещение для задержанных.

— Каменева, тебе — кранты! — подойдя к решетчатой двери, сказал он. — Прокурор лично приехал к нам удостовериться, что ты задержана и через полчаса будешь отправлена в изолятор временного содержания. Там ты пробудешь не более суток. Я думаю, что уже завтра утром прокурор района арестует тебя. Пока у нас есть время, я предлагаю небольшую сделку. Ты рассказываешь мне, зачем убила ребенка, а я обещаю собрать твои вещи и передать их в ИВС. Чеснок, чай, сигареты. Грев на первое время в тюрьме я тебе обеспечу. Договорюсь в СИЗО, они передачку примут. Поговорим, пока у нас время есть?

Каменева усмехнулась и с этой усмешкой преобразилась: вместо некрасивой женщины напротив Агафонова оказалась жестокая, опасная хищница, готовая ради достижения своей цели пойти на любое преступление.

— Послушай, начальник, что я тебе расскажу: грев твой мне не нужен, я не первоходка.

Каменева говорила на уголовном жаргоне свободно, не подбирая слов и выражений. Сказанное ею на литературный русский язык можно было перевести так: «Я не собираюсь идти по делу организатором преступлений. И Осипова, и Викторова будут сидеть со мной на одной скамье подсудимых. Передачки, ни вещевые, ни продовольственные, мне не нужны. Я не в первый раз в следственный изолятор попаду, так что проживу в нем без милицейских подачек. Мне за все скопом больше десяти лет не дадут. Выйду — воздам каждому по заслугам».

Вместо слова «воздам» Каменева сказала «попишу», что точнее было бы перевести как «убью». Агафонов выслушал ее и, ни слова больше не говоря, вышел в дежурную часть.

— Ей-богу! — обратился к нему немолодой помощник дежурного по отделу. — Я не первый год работаю, но половину сказанного ею не понял. Она на каком жаргоне говорит, что я некоторые слова в первый раз слышал?

Агафонов задумался на мгновение и ответил:

— Она говорит на воровском жаргоне, принятом в мужских исправительно-трудовых колониях, расположенных за Уралом, где-нибудь в Пермском крае. У нее там оба брата сидели.

Прошло две недели. В городской прокуратуре Агафонов встретил знакомого следователя, лет на десять моложе его.

— Что же вы нам бракованную убийцу подсунули? — панибратски спросил следователь.

— В смысле? — не понял Агафонов. — Это ты сейчас про кого говоришь?

— Про Каменеву, про кого же еще? Судебно-психиатрическая экспертиза установила, что она находится в реактивном состоянии и не может в настоящее время принимать участие в следственных действиях.

— Обалдеть! — восхитился Агафонов. — Подскажи по-дружески: каким чудодейственным образом вы смогли направить ее на экспертизу через неделю после заключения под стражу? Она еще в тюрьме освоиться не успела, а вы ее уже в закрытый стационар поместили? Туда обычно по три месяца очереди ждут, а вы раз — и все порешали!

— Прокурор ездил в психбольницу, договаривался с главврачом. Говорит: «Когда я ее допрашивал, с первых слов заподозрил, что у нее не все дома. Зачем зря время тянуть?» Он оказался прав! В нашей больнице ее из реактивного состояния вывести не смогут, так что сейчас Каменева по этапу поехала в Москву, в институт имени Сербского. Пока они ее из реактивного состояния не выведут, мы дело возобновлять не будем.

Агафонов посмотрел в сторону кабинета прокурора и подумал, что договариваться в психбольницу о внеплановом осмотре экспертами подозреваемой в двух убийствах Каменевой ездил не прокурор, а скорее всего загадочный Игорь Моисеевич или его бесстрастный помощник с редкой фамилией. Прокурору бы врачи навстречу не пошли, сославшись на занятость, а человеку-пароходу они отказать бы не посмели.

Вернувшись в отдел, Агафонов нашел справочник по психическим заболеваниям и прочитал в нем раздел, посвященный реактивному состоянию больного.

«Реактивный психоз — это форма психического заболевания, развитию которого послужило длительное влияние травмирующей психику ситуации. Одно из главных отличий этой группы расстройств — нарушение функций головного мозга без органических повреждений. Клинические проявления сильно различаются».

«Вот оно! — догадался Агафонов. — Клинические проявления при реактивном психозе могут быть различными. При желании под это определение можно подогнать все что угодно. Если Каменева при проведении ознакомительной беседы с врачами упомянула хоть одно жаргонное словечко, то они могут с чистой совестью написать в заключении: “Испытуемая не отдает отчет, где находится и с какой целью ее опрашивают врачи”. После постановки диагноза “реактивный психоз” ее будут лечить долго-долго, пока она на самом деле умом не тронется. Коллеги Игоря Моисеевича не могут допустить, чтобы Каменева на следствии или в суде начала давать показания против Викторовой. Неплохо придумано! Какой с дурака спрос, пока его не вылечат? Ни один следователь его показания принимать во внимание не станет».

В конце ноября Агафонову сообщили из учетной группы Машиностроительного РОВД, что пришли документы о прекращении уголовных дел по фактам убийств сына Изместьевой и Свиридовой в связи со смертью лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого. Он тут же перезвонил следователю, чтобы узнать подробности.

— Я сам толком ничего не знаю и, честно говоря, не хочу знать, — признался следователь. — К нам пришло извещение из прокуратуры Омской области, что во время этапирования в Москву Каменева умерла от острой сердечной недостаточности. Слаба здоровьем оказалась! Ее труп вскрывали на каком-то полустанке в поселковой больнице. Там же и похоронили, на местном кладбище, так как родственники за телом не приехали. Да черт с ней, с этой Каменевой! Нам же возни меньше. Учетные материалы на раскрытие преступлений я уже выставил, так что по показателям ты только вырастешь. Поздравляю с двумя успешно раскрытыми убийствами! Неплохое подспорье к концу года.

Агафонов положил трубку и живо представил, как все происходило.

Заключенных по территории Советского Союза обычно перевозили поездом в специальных арестантских вагонах. С виду это были обычные пассажирские вагоны с зарешеченными окнами. Внутри такие вагоны были разбиты на купе и помещение для охраны. Купе были четырехместными, отгороженными от общего коридора решетчатой дверью, чтобы конвоиры в любой момент могли проконтролировать поведение арестованных. Каменеву, как особо опасную преступницу, находящуюся в состоянии реактивного психоза, должны были перевозить отдельно от остальных арестованных женщин. Каждый арестантский состав сопровождал врач — офицер медицинской службы внутренних войск. Врачи, хоть гражданские, хоть военные, — они же люди! Они не могут денно и нощно контролировать каждое свое слово. Кто-то из врачей мог рассказать политически вредный анекдот, а кто-то мог в присутствии тайного агента госбезопасности шамкающую речь Брежнева пародировать. Гражданскому врачу за предосудительное поведение наказание не грозило, а военного врача могли со службы уволить за потерю политической бдительности. Направить завербованного КГБ врача в нужный состав было несложно.

Врач арестантского поезда был обязан трижды в день снимать пробу с приготовленной пищи. Он мог сделать это в вагоне-ресторане поезда, а мог пройтись по составу и попробовать еду в любом из вагонов. Кроме того, врач был обязан выборочно проконтролировать работу раздатчиков пищи, раскладывающих из общего котла порции по тарелкам. Раздатчиками пищи и конвоирами в поезде были рядовые срочной службы внутренних войск МВД СССР.

Дальнейшее было дело техники. Вечером врач пришел в вагон, в котором находилась Каменева. Незаметно от раздатчика пищи подсунул ей в чай крохотную таблеточку мгновенно растворимого снотворного. Каждую ночь врач совершал обход арестантских вагонов, чтобы проверить, все ли в порядке с заключенными. Такой обход был необходим, так как среди арестованных было полным-полно психопатов, припадочных и просто больных людей. Многие из них нуждались в поддерживающей терапии или просто таблетке успокоительного средства. Около купе Каменевой врач должен был остановиться и изобразить, что ему не нравится ее дыхание. Начальник караула, офицер конвойной службы, тут же открыл ему дверь в купе и встал рядом, чтобы в случае чего оказать врачу помощь. Врач осмотрел Каменеву и заявил, что у нее начинается сердечный приступ. Для купирования нарастающей боли он вколол спящей женщине специальный состав и сообщил о происшествии в штабной вагон. Начальник эшелона запросил помощь на ближайшей станции и приказал высадить Каменеву из состава для оказания ей медицинской помощи в условиях стационара. На маленькой станции поезд остановился на пару минут, бесчувственную Каменеву вынесли на платформу и оставили под охраной местной милиции. К приезду скорой помощи Каменева была уже мертва. Вскрытие в морге при районной поликлинике констатировало смерть от острой сердечной недостаточности.

«Они даже на время изолировать Каменеву не стали, — подумал Агафонов. — В крутой игре — крутые ставки! После смерти Каменевой нам остается только догадываться, зачем она ребенка из окна сбросила. В ее сумасшествие я не верю, как не верю в то, что совершенно здоровая женщина могла внезапно умереть от острой сердечной недостаточности. Да и черт с ней! Других забот хватает».

Был обычный ноябрьский день. За окном тихо шел снег. Начальник милиции Машиностроительного РОВД и его первый заместитель подводили предварительные итоги года. Показатели отдела были неплохими, оставалось только удержать их до конца отчетного периода. Закончив с текущими делами, Агафонов решил внести ясность в вопрос об Осиповой и собранных на нее материалах. Все документы по ней хранились в сейфе у Агафонова. Эти материалы были бомбой замедленного действия. Если бы они попались на глаза сотрудникам учетно-регистрационной работы областного УВД, то Агафонова за сокрытие преступлений от учета в лучшем случае из МВД уволили бы, а в худшем — посадили бы. Пока материалы по Осиповой хранились у Агафонова, ответственность за принятие решения по ним нес он. Неприятный разговор Агафонов решил начать издалека.

— Меня иногда подмывает узнать, куда они Викторову дели, — как бы между делом сказал он. — Если она все еще в городе, то должна быть где-нибудь прописана. В женском общежитии комбината шелковых тканей, например.

— Ты рехнулся, что ли? — изумился Мустафин. — Ты куда лезть собрался? Во времена Чингисхана у монголов была поговорка «Бог на небе, каган — на земле!» С тех пор ничего не изменилось. Бог по-прежнему на небе, а каган — в Кремле. У него везде свои уши, он обо всем в стране знает и за всем следит. Ты еще слово сказать не успеешь, как на тебя тут же донесут. У меня нет ни малейшего желания стоять с бледным лицом перед следственной комиссией и давать объяснения, какого черта я или мои сотрудники вмешиваются в дела государственной безопасности. Ты не забыл, кто ты такой? И ты, и я — всего лишь мелкие сошки районного масштаба. А кто такая Таня Викторова, ты знаешь? Быть может, она через месяц уедет за границу и будет там изображать развратную дочку советского торгового служащего. А может, будет спать в Москве с резидентом ЦРУ и в постели выпытывать у него сокровенные планы наших врагов. Забудь о ней и больше никогда не вспоминай! Не было ее у нас в отделе, и никаких бумаг от нее мы не получали.

— Не получится! — возразил Агафонов. — У нас в следственном отделе есть уголовное дело по факту кражи перстня у Викторовой, так что она не мифический персонаж, а вполне реальный.

— Перстень — это другое дело, — успокоился начальник милиции. — Перстень — он сам по себе, он хвостов за собой не имеет.

— О хвостах я и хотел поговорить, — перешел к сути дела Агафонов. — Человек и пароход передал мне слова потомка пророка Моисея о синице и журавле. Синица, как я понимаю, — это перстень, а кто у нас выступает в роли журавля? Осипова и Абызова с зародышами? У нас есть на них материал, который не зарегистрирован в книге учета происшествий и преступлений. Бесконечно долго мы не можем держать этот материал без движения. Его надо регистрировать и принимать по нему решение.

— Хорошо, — вздохнул Мустафин. — Давай поговорим о таблетках и зародышах. Что мы имеем на данный момент? Ничего. У нас нет исполнителя преступления — Свиридовой. У нас есть тетрадь с записями Осиповой, по которой можно возбудить уголовное дело о незаконном предпринимательстве. Только как его доказывать? Проводить судебно-медицинскую экспертизу у всех женщин, кто получал от Свиридовой таблетки для выкидыша? Ты представляешь, какой объем работы предстоит сделать и сколько придется поработать с клиентками Осиповой, чтобы они прошли унизительную процедуру обследования? Вряд ли кто из девушек захочет, чтобы посторонние люди копались в их грязном белье и обсуждали подробности их интимной жизни. Даю гарантию: как только ты заведешь с ними речь о прерывании беременности, так тут же наткнешься на стену непонимания, и вся затея с экспертизами окончится пшиком, то есть ничем! Что в конечном итоге мы будем иметь, если возбудим уголовное дело? Осипова после консультации с адвокатом откажется от своих показаний и заявит, что в первый раз слышит о каких-то таблетках. Записи в тетради сделаны ее рукой, ну и что с того? Свиридова попросила ее сделать какие-то зашифрованные пометки, Осипова под ее диктовку записала. О чем эти записи, она не знает и никогда не интересовалась. Глупо звучит? Конечно, глупо, только опровергнуть будет нечем. Едем дальше! Абызова даст признательные показания? Нет. Место хищения таблеток ты найдешь? Тоже нет! Абызова не подотчетное лицо, она сама таблетки не получает, а только выписывает их. Подведем итог. Если мы возбудим уголовное дело по факту незаконного предпринимательства, то долго-долго будем его расследовать, а потом сами же и прекратим.

— Вы не так меня поняли, Александр Сергеевич! — сказал Агафонов. — Я логические цепочки соединять еще не разучился. Наш библейский «друг» ясно дал понять, что он нам дарит уголовное дело по краже перстня, а взамен просит никоим образом не бросать тень на Викторову в связи с делом о таблетках. Я считаю, что он предложил честный обмен.

— Тогда зачем ты начал этот разговор? — не понял хода мысли своего заместителя Мустафин.

— С материалом надо что-то делать. Он не может больше без решения лежать.

— Принеси его мне и забудь о нем, — распорядился начальник милиции.

Они еще немного поговорили о текущих делах. В конце встречи Мустафин спросил:

— Как ты думаешь, Абрамов с зародышами успокоился? Или он возмутится, что вся эта история закончилась ничем?

— Почему это ничем? — не согласился Агафонов. — Зародыши больше в роще около Девичьего домика не появятся. Вряд ли Осипова станет второй раз наступать на те же грабли.

— О ней можешь не беспокоиться. Осипова больше под страхом смертной казни запрещенные таблетки в руки не возьмет. Абрамов не станет выискивать, где был настоящий абортарий? События в душе общежития, о которых рассказали соседки Свиридовой, — это эксцесс исполнителя, случайность. Наверняка в районе есть квартира, где весь этот процесс происходил в более комфортных условиях.

— Никуда Абрамов не полезет, — немного подумав, ответил Агафонов. — В какой-то момент расследования он сломался. Он шел напролом, наплевав на запреты и субординацию, а потом вдруг наткнулся на препятствие, которое остудило его пыл так, что сейчас он о зародышах даже не вспоминает. Он на чем-то обжегся, испугался последствий и самоустранился от дальнейшего расследования, а кроме него оно никому не было нужно.

Агафонов принес начальнику материалы в отношении Осиповой, в которых были протокол изъятия у нее таблеток Абрамовым и собственноручно написанные показания о ее незаконной деятельности. Больше этих материалов никто не видел. Скорее всего, Мустафин сжег их на пустыре, чтобы не перегружать отдел ненужной работой.

Агафонов метко подметил, что Абрамов потерял интерес к истории с выкидышами. Причиной тому была Абызова. После того как на глазах у Абрамова Осипову отпустили домой, он понял, что Абызовой заниматься никто не будет — ей просто нечего предъявить без показаний Осиповой. Если на Абызову нельзя было воздействовать, то Абрамову предстояло принять решение, что дальше делать: начать без санкции руководства расследовать ее деятельность или умыть руки и забыть обо всем, что было с ней связано. Письмо — вот что удерживало Абрамова от действий в отношении бывшей любовницы! Абрамов прекрасно понимал, что если он начнет копать под Абызову, то она станет обороняться и пошлет его жене еще одно письмо, на которое супруга вынуждена будет отреагировать.

«Осипова наверняка рассказала Абызовой о том, что я поймал ее с таблетками, — размышлял Абрамов. — Светка насторожится и будет ждать дальнейших действий с моей стороны. Если действий никаких не последует, то мы разойдемся с ничейным результатом, сделаем вид, что никогда друг друга не знали. По-моему, это будет лучший вариант».

Как-то в ноябре, в субботу вечером, Абрамов отправил детей на улицу, а сам решил поговорить с женой.

— Ника! Я рассказывал, как мы накрыли целую шайку, которая занималась распространением таблеток для выкидышей? Представь, таблетки эти подпольные дельцы получали от некой Абызовой Светланы.

Услышав знакомое имя, жена Абрамова замерла, с ужасом ожидая, что же будет дальше. Иван краем глаза заметил, как супруга отреагировала на его сообщение, и продолжил:

— Эта Абызова проходила у нас свидетельницей по делу об убийстве в садовом домике. Она еще тогда не понравилась мне: изворотливая, скользкая как угорь. Никогда бы не подумал, что столкнусь с ней снова! Но вот пришлось.

Абрамов замолчал. Прищурившись, посмотрел в окно, припоминая события прошедшей весны, и продолжил:

— Абызова работала в паре с некой Осиповой. Осипова — подруга детства нашего начальника милиции. Как я ни бился, он не дал мне распутать их змеиный клубок.

— Ваня, да зачем тебе это? — воскликнула жена. — Начальник всегда прав будет, а ты только неприятности наживешь. Работают же другие у вас в милиции, не лезут куда не надо.

— Слушай дальше! — не обращая внимания на увещевания жены, продолжил Абрамов. — Абызова, чтобы запутать следствие, направила женам троих моих коллег письма, в которых сообщала, что она является их любовницей. Не всех троих, конечно, сразу, а каждого по отдельности. У мужиков в семьях был скандал, но, слава богу, все выяснилось, и ни одна семья не распалась.

— Вы ее за это к ответственности привлекать не будете? — спросила Ника.

— Кому охота в грязи копаться? Кто будет проводить служебную проверку и выяснять, были ли мои коллеги ее любовниками или нет? Пойми, что она не в воровстве их обвиняет и не в супружеской неверности черт знает с кем! Она конкретно говорит, что, скажем, Вася Пупкин был именно ее любовником, а не ее соседки. Короче, Мустафин запретил этой темой заниматься, хотя я лично был полон решимости вывести Абызову на чистую воду. Я говорю Агафонову: «Давай я за волосы эту сволочь притащу сюда, и пусть она в глаза нам повторит, что в своих паршивых письмах написала». Агафонов замахал руками как ветряная мельница и заорал: «Ты что, не слушал, что начальник сказал? Никаких разбирательств мы проводить не будем».

— Правильно сказал! — поддержала Агафонова Ника. — Тебя эти письма не касаются, так зачем в это дело лезть?

— То-то и странно! — возразил Абрамов. — Она всех грязью облила, а меня в стороне оставила? За что такая милость, спрашивается?

— Может, она нашего адреса не знает? — робко предположила супруга.

— Все может быть! — немного подумав, ответил Иван. — Ника! Если получишь письмо, то тут же скажи мне об этом. Я от Абызовой клеветы терпеть не буду. Не посмотрю, что Мустафин запретил ею заниматься! Скручу в бараний рог и все с нее, гадины, вытрясу.

— Ой, не лезь ты, куда не просят! — запричитала Ника. — Забудь об этой Абызовой. Пускай она живет как хочет!

На другой день Иван нашел время, заехал домой перед обедом, проверил стопку белья в шкафу и с удовлетворением отметил, что письмо Абызовой исчезло, словно его никогда не было.

Уладив дела семейные, Абрамов вспомнил о Журавлевой. Узнав, когда она будет работать в первую смену, он приехал на завод и прошел в цех крутильных машин. Журавлева заметила его еще в начале ряда станков и сделала вид, что поправляет слетевшую в станке нить.

— Привет! — подошел к ней Абрамов. — Как дела? Не соскучилась?

— Товарищ Абрамов, — не поднимая голову от слетевшей нити, сказала Журавлева, — если вы еще хоть раз подойдете ко мне, то я напишу заявление начальнику милиции, что вы запугали меня и заставили стать своей любовницей. Где находится конспиративная квартира, я еще не забыла. — Журавлева выпрямилась, посмотрела в глаза Абрамову. — Тебе пора домой, к жене, — сказала она. — С меня — хватит! Больше мы не знакомы.

Абрамов молча развернулся на каблуках и пошел к выходу из цеха. По дороге на КПП он прикидывал, как отомстит Журавлевой за хамство, но, приблизившись к проходной, решил, что размениваться на мелочи не стоит. Жизнь продолжалась. Моральный Рубикон был перейден.

«Если надо будет, то я завтра же себе новую Журавлеву найду! — подумал Абрамов. — Главное — с Девичьим домиком не связываться, а так — почему бы нет?»

В конце декабря Агафонов рассказал тестю о событиях, произошедших в Девичьем домике.

— Не пойму, — сказал Борис Егорович, — что тебя больше удивляет: нечеловеческая жестокость одной из жиличек или слишком вольные нравы у остальных девушек? Все это звенья одной цепи. Скотские условия порождают скотские отношения.

— В чем тут скотство? — не понял Агафонов. — Во многих общежитиях коридорная система с удобствами на этаже.

— Не в удобствах дело, а в жильцах! В одном здании руководство завода поселило более четырех сотен девушек и хочет, чтобы в нем был порядок и соблюдалась советская пуританская мораль? Не получится. Еще никому не удалось переделать человека и заставить его включать или выключать половой инстинкт по команде сверху.

— Борис Егорович, вы о чем говорите? Девичий домик не огорожен колючей проволокой по периметру, и автоматчики вдоль забора на вышках не стоят. Если хочешь встретиться с мужчиной, то иди, встречайся, тебя никто за руки держать не будет.

— Ты сам себе противоречишь! — воскликнул тесть. — Посмотри вокруг. Что ты увидишь? Все живое на свете стремится создать свой дом, свое жилище. Мышки роют норки, птицы вьют гнезда, люди годами стоят в очереди на квартиру или комнату в общежитии. В Девичьем домике девушкам предоставляются не комнаты, а койко-место, то есть угол с прилегающим пространством. Любой угол может быть жилищем, если ты можешь пригласить в него гостей или одного гостя, но самого дорогого. Мужчин влечет к женщинам, а женщин — к мужчинам. Иногда им необходимо побыть наедине. Где это лучше всего сделать? Конечно же, у себя дома! Могут девушки из женского общежития завода «Химволокно» пригласить к себе парня в гости и провести с ним время до позднего вечера? Нет! Это запрещено правилами проживания в женском общежитии. Круг смыкается, появляется замкнутое пространство, которое порождает свои законы и обычаи. Общепринятые нормы морали в замкнутом пространстве искажаются и могут принять самые уродливые формы. Бытие определяет сознание! Черный байховый чай в местах лишения свободы имеет совершенно другую ценность, чем на воле.

— Я каждый день на работе вижу одни и те же лица, но это же не значит, что я в отделе пребываю в замкнутом пространстве.

— Замкнутое пространство — это пространство, где ты живешь, где твой дом — временный или постоянный. Ты не живешь на работе, так что она не может быть для тебя замкнутым пространством, а девушки из общежития живут в нем. Материнский инстинкт подталкивает их к созданию семьи, а условия проживания препятствуют этому. Инстинкт входит в противоречие с сознанием, и сознание изменяется, так как оно является более гибким, чем заложенное природой желание стать матерью. Половой инстинкт внешнему регулированию не подлежит, и девушки, всеми правдами и неправдами, оставляют у себя парней и на вечер, и на ночь. Чтобы уединиться с понравившимся мужчиной, они вынуждены лгать, изворачиваться и еще раз лгать. Одна ложь наслаивается на другую и порождает атмосферу всеобщего недоверия и скепсиса. Помножь это на фрондерские[5] настроения, и ты получишь четыреста девушек с искаженными понятиями общепринятых норм морали. От этой жуткой смеси до презрения к чужой жизни — один шаг.

— Борис Егорович, вы сегодня говорите какими-то загадками. Какое фрондерство может быть в советском общежитии?

— Черчилль в одной из своих речей сказал: «Кто в двадцать пять лет не был революционером, тот лишен сердца. Кто к сорока годам не стал консерватором, тот лишен ума». Исключительно меткое наблюдение! Молодости свойственно бунтовать по любому поводу. Этот бунт заложен в самой человеческой природе. Он полностью соответствует второму закону философии — закону отрицания отрицания. Если новое не будет отрицать старое, то развитие человеческой цивилизации прекратится. Другое дело — какие формы принимает протест молодости против навязываемых старшим поколением укладов жизни. Вспомни события десятилетней давности в Париже. Столицу Франции тогда захлестнули студенческие волнения, переросшие в массовые беспорядки. Против чего бунтовала парижская молодежь? Французские студенты были сыты, обуты и одеты. После окончания университетов их ждала престижная высокооплачиваемая работа, а они вместо благодарности буржуазному обществу начали возводить посреди улиц баррикады. У вожаков студенческого бунта спросили: «Чего вы хотите добиться?» Они ответили: «Пока сами не знаем, но мы точно знаем, что вначале надо все вокруг разрушить и разгромить к чертовой матери, а там видно будет». Чего студенты добились своим бунтом? Ни-че-го! В наших газетах утверждалось, что они свергли президента Де Голля, но это не так. Национальный герой Франции генерал Де Голль отрекся от власти, когда понял, что его не поддерживают широкие слои населения. Бунт во Франции в 1968 году был бунтом молодежи против навязываемого буржуазией образа жизни. Сейчас все те, кто крушил витрины магазинов и бросал камни в полицейских, превратились в добропорядочных буржуа, и они даже в бредовом сне не допустят, чтобы их дети пошли на митинги протеста против действующей власти. Наша, советская, молодежь по природе своей не отличается от французской или американской. Она тоже хочет проявить себя в протестах. Наши верхи допустили ошибку, когда пустили все на самотек, а не направили энергию молодых в созидательное русло. Вместо интересного рискованного дела мы предложили подрастающему поколению изучать догмы, в которые сами не очень-то верим. Мы ввели для молодых людей сотни табу и установили тысячи запретов, мы расписали жизнь каждого молодого человека на много лет вперед, до тех пор, пока он не превратится в консерватора. Что в итоге получилось? Фронда! Наша молодежь не может пойти на баррикады, так как любое выступление против власти будет подавлено самым жесточайшим образом. Но молодежь хочет бунтовать, и она бунтует в меру сил. Длинные волосы у парней, короткие юбки у девушек, джинсы клеш, иностранная музыка в каждом окне — все это скрытая фронда, это протест против навязываемого старшим поколением уклада жизни. В Девичьем домике фронда приняла свои специфические черты: «Вы требуете от нас целомудрия и полового воздержания? Как бы не так! Мы ответим на ваши требования беспорядочными половыми связями и циничным отношением к советской морали». Чтобы быть фрондером, слово «фронда» знать не обязательно, как не обязательно развратнице знать слово «промискуитет»[6].

— Интересная теория, — задумчиво сказал Агафонов.

— Это не притянутая за уши теория, это жизнь! Каждое действие вызывает противодействие. Другое дело — куда вектор противодействия будет направлен. В газетах и по телевидению Брежнев воспевается как самый выдающийся политический деятель нашего времени. Нас заставляют в это верить, но верит ли народ официальной пропаганде? Нет! Народ реагирует на прославление Брежнева сотнями анекдотов. Прославление Брежнева — это действие, а анекдоты про него — противодействие. Правила проживания в женском общежитии — это действие, а тайно проскользнувшие в него мужчины — противодействие, с которым никто ничего поделать не сможет, если, конечно, вокруг Девичьего домика не построят забор и не поставят автоматчиков на вышках. Да и то, наверное, мужики подкоп сделают и к любимым женщинам под покровом ночи проберутся.

— Борис Егорович, а раньше, во времена вашей молодости, фронда была?

— Она всегда была, только в разных формах. Развитие ее всегда шло по накатанному пути, от революционера к консерватору. В Девичьем домике будет то же самое! Через несколько лет даже самые развратные девушки выйдут замуж и станут строгими моралистками, злобно шипящими при виде коротких юбок или, наоборот, при виде юбок длиною в пол. Консерваторы обязаны быть вечно чем-то недовольными, иначе они будут не консерваторами, хранителями строгой морали, а либералами, от которых всякого можно ожидать.

— Для бывшего преподавателя марксистско-ленинской философии и коммуниста у вас довольно пессимистические взгляды на развитие нашего общества.

— Ты не понял, что в прошлый раз сказал Аслан? — удивился тесть. — Мы, теоретики развития коммунистического общества, вступили в противоречие с практиками построения коммунизма. С каждым днем пропасть между нами становится все больше и больше. Лидер практиков — Брежнев. Он не хочет перемен в обществе, которые мы предлагаем. Его все в стране устраивает. Чтобы заткнуть нам, теоретикам, рот, а заодно прославить себя в веках, он год назад принял новую конституцию, в которой провозгласил построение в СССР развитого социализма. Какой к черту развитой социализм, где он про него вычитал? В марксистско-ленинском учении нет стадий развития социализма! Развитой социализм как новая форма общественно-экономической формации — это бред. Утверждать, что есть развитой социализм, — это то же самое, что доказывать, будто на определенном этапе развития человечества два плюс два будет равняться пяти или шести. Конституция Брежнева для людей посвященных — это сигнал, что мы зашли в тупик или вышли на перепутье и увидели камень с надписями: «Налево пойдешь — все будет плохо, направо пойдешь — еще хуже будет». Вместо того чтобы искать выход из создавшегося положения, в Москве решили: «Курс не менять! Плывем по течению». Вот мы и плывем, как опавшие листья по широкой реке. Куда нас течение принесет, там мы и будем. А пока мы плывем, жизнь идет своим чередом. Люди остаются людьми. Женщины хотят любви и материнства, а мужчины хотят приходить с работы в свой собственный дом, где их будет ждать семья и уют.

— Я так понял, — сказал Агафонов, — что при нашей жизни изменений в стране не будет?

— Конечно же нет! Фронда не породит революцию. Болото само по себе не вскипит, если под ним не начнет извергаться вулкан. Все в стране останется по-прежнему.

…Первые серьезные изменения в стране начнутся через десять лет, а жизнь в Девичьем домике изменится до неузнаваемости всего через два года.

После окончания Московской Олимпиады в областной центр на работу прибыли сотни девушек и мужчин из Вьетнама. Их появление было вызвано не нехваткой рабочей силы в СССР, а межправительственным соглашением, согласно которому треть заработной платы вьетнамских рабочих отчислялась на погашение долгов СРВ перед Советским Союзом. Сто шестьдесят вьетнамок были распределены на работу на завод «Химволокно». Расширить производство руководство завода не могло, создать новые рабочие места — тоже, но приказ из Москвы надо было выполнять, вьетнамок — трудоустроить! Посовещавшись в обкоме партии, руководители промышленных предприятий решили перевести сто шестьдесят девушек с «Химволокна» на другую работу. Примерно сто человек перевели на комбинат шелковых тканей, остальные предпочли уволиться или пойти в ПТУ, переучиваться на другую профессию. Вьетнамки жили в отдельном общежитии, куда посторонним вход был запрещен. Вахтерши в этих общежитиях имели под рукой кнопку вызова милиции, приезжавшей по первому требованию. Вьетнамки русским языком не владели даже на бытовом уровне, с руководством цехов общались через переводчиков. С их появлением на заводе «Химволокно» в Девичьем домике освободилось больше ста койко-мест. Чтобы промышленный отдел обкома партии не взял освободившуюся жилплощадь для заселения женщин с других предприятий, руководство «Химволокна» и профком постановили заселить в общежитие молодые семьи, нуждающиеся в жилье. К февралю 1981 года Девичий домик стал обычным заводским общежитием смешанного типа.

Лечебно-исправительное учреждение, в котором по решению суда принудительно лечили от алкоголизма.

Штапик — тонкая деревянная рейка, прижимающая стекло к оконной раме.

Персонаж романа Ю. Семенова «Семнадцать мгновений весны».

Шараф Рашидович Рашидов (1917–1983), Первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана. По одной из версий, покончил жизнь самоубийством после разговора с Генеральным секретарем ЦК КПСС Ю. В. Андроповым.

Фрондерство — здесь: недовольство кем-либо или чем-либо, стремление противоречить кому-либо, критиковать кого-либо.

Промискуитет — беспорядочные половые связи с разными партнерами.