Поэтесса Сола Монова получила известность благодаря социальным сетям. Она первая из писателей набрала миллион подписчиков. Сола — Игорь Северянин 21 века, в ее поэзии: девайсы, лайки, плазмалифтинг и виртуальные ананасы в шампанском. Народный поэт по версии сайта Стихи. ру, кинорежиссер по образованию. Это издание — полный сборник текстов, опубликованных с 1996 по 2018.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
© Монова С.
© ООО «Издательство АСТ»
В послеродовом отделении женщины похожи на очень медленных лыжников: они, не отрывая ног от линолеума, шоркают пластмассовыми сланцами, еле волоча свои изодранные или изрезанные тела «на уколы». Из всех палат, подобно кваканью на болоте в лунную ночь, раздаются позывные невидимых малышей. Один кричит, как сирена отбоя в зоне строгого режима, — Бог наградил голосом, — другой крякает подсадной уткой в сезон охоты.
Сложность смены измеряется в капельницах, в венах, в иглах. У каждой роженицы то из запястья, то из кисти торчит пластмассовая «системка» с пробочкой. Сестра раскручивает пробочку, присоединяет капельницу — и лежи, сокращайся. Рядом в прозрачной каталочке улыбается твой долгожданный малыш.
«Тут один особо крупный мальчик шёл напролом, как Майк Тайсон! Прорывался! Вместо лица — один сплошной синяк. Глаз не видно!», — рассказывает красивая сестра, что носится по роддому с прозрачным чемоданом, полным «крови из пальцев», — «Давай, моя девочка, ручку».
Эта сестра, как фантом, появляется всегда очень рано и неожиданно. Не успеешь отойти от наркоза, а тут этот чемоданчик. «Я, — говорит она, — родилась рыжей, а теперь — шахидка. Так что всё пройдёт… На кольце написано у этого. Со-ло-мо-на… Ты от наркоза легко отошла. А эта „мама Тайсона“ порвалась до ушей. Ничего!» «Ничего. Зашили. Папа через два месяца оценит работу, — продолжает тему дежурная сестра послеродового, щёлкая пальцем по „10 кубикам“. — Давай ручку, моя девочка».
Кто на что учился. Театр начинается с вешалки. Роддом — с «дородового». У доктора-блондинки пальцы длинные-длинные, наверное, красивые. У доктора-брюнетки — короткие, зато она умеет их ловко ввести в тебя, кажется, по локоть (ещё один пример того, что дело не в размере). У следующего врача персты… с панорамным охватом… наслаждайся, моя девочка.
Если два пальца в шейку ещё не входят… ничего, попробуем с силой… Марь Иванна, попробуйте Вы… никак… а Вы, Людмила Филипповна… действительно, никак…
Кто ещё не побывал? Мужайся, моя девочка, матка не готова. Завтра снова на кресло. Все доктора попробуют ещё и ещё… и так…
— Одну девушку три дня подряд посмотрели, она от этой боли одурела… и родила, — смеется кто-то из очереди в смотровую…
— Кого ждешь? Девочку?
— И я девочку.
— Сколько набрала?
— 30 кг.
— Сколько ж ты была до?
— Ничего, Мила Йовович 40 набрала.
— Да уж, бэбибум.
— Бэбибум.
— Проходите на кресло с бэбибумом. У нас тут у одной такой сетчатка на днях отслоилась… Раз — и отслойка. Тебе дорога твоя сетчатка, моя девочка? Не смотри так. Родоразрешать нужно. Родорозрешаем её?
Разрешаем…
Срочно.
Мама, привези пластмассовые сланцы.
Клизма, лифт, прозрачный чемоданчик. Давай ручку, моя девочка. Произнесите свою фамилию по слогам. Со-ло-мо…
Ева, конечно, была не права. Дались ей эти фрукты. Лежать всю ночь под капельницей с полосной раной где-то внизу, с катетером в уретре и слушать, как из нескольких женщин за стенами лезут Майки Тайсоны — пытка изощренная. «Рожаю!» — кричит кто-то. А рядом в стеклянной ванночке малыш — безупречное создание, — вышел по-царски и улыбается. Гладкий, бархатистый. Прекрасная девочка. Красотка. И антибиотик кап-кап-кап. Слушай, моя девочка, как стучат эти капли. Ева была не права. Бог велик, а катетер вынут утром. Осталось всего несколько часов. Отёки тают, как ледники. Даже в тёплой луже лежать, не ощущая острой боли, это уже счастье.
— Марь Иванна, на роды.
— Что, уже начались?
— Уже тужатся.
— Вчера одна чуть в лифте не родила… та, которая с кольцом ходила полгода.
Кесарю — кесарево. Медленно, по стеночке, как начинающий лыжник.
— Ты сама? Сама? — встречаешь знакомое лицо из очереди на УЗИ. Сколько?
— 3620?
— Хорошо.
— Женщины на завтрак.
— Вчера много было?
— Девять.
— Сестра, девять родили?
— Нет, девятерых выписали. Мы на помывку закрываемся третьего. Так что сейчас, как перед Новым годом или Девятым мая, всех родоразрешают. Экстренно.
— Мы успели.
— Успели.
Завтра выписывают. Всё безупречно. Шрам закроем татуировкой. Пикантно. Можно, как на кольце, написать на иврите: «Всё проходит».
Смотрю в окно — за окном новый мир. 16 килограмм уже испарились. Это за неделю, а до лета ещё полгода.
Хочу сапоги на шпильках, а малыш такой красивый.
На парковке доктор с короткими пальцами сидит в машине, прогревает двигатель.
Гладит нежно меховой чехол на руле. Двумя руками. Интимный момент. Подглядываю, даже стыдно. Ворс длинный, серый. Гладит двумя руками синхронно. Нежно. Нежно. Ещё. Ещё. Наверное, у неё давно не было любовника.
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
1.
Припев
2.
Припев
3.
Припев
Припев
Лирическая песня в следующем составе: куплет — 2 шт., припев — 1 шт., и самое главное — бонус-трек.
1.
Припев
2.
Припев
И бонус-трек:
Если ты ещё не решила, что делать в этой жизни, — делай селфи.
Делай селфи в любой непонятной ситуации: во время пожара, кораблекрушения, при падении метеорита, даже если запрещена любая съёмка, всё равно делай селфи.
Рискуй!
Делай селфи на морозе при разряженном аккумуляторе, ожидая важного звонка.
Кто не рискует, тот не делает крутых селфи.
Сделай по-настоящему крутое селфи и получи удовольствие. Для достижения лучших результатов воспользуйся селфи-палкой.
Ни дня без селфи!
Сделала селфи — возьми с полки пирожок.
Сделала селфи — упала, отжалась.
Делая селфи в санузле, следи, чтобы унитаз не попадал в кадр.
Если унитаза не избежать — закрой крышку.
Делая селфи, помни:
двадцать пять селфи в секунду — это кино,
шестьсот селфи в минуту — стрельба из пулемёта.
Сделай десять тысяч селфи и получи юношеский разряд. Сделай сто тысяч селфи и получи мастера спорта.
Обязательно сделай селфи с котиком, с пёсиком, с ребёнком. Это норматив.
Если у тебя появились деньги, делай селфи в брендах: пусть все видят, что у тебя появились деньги.
Если деньги не появляются, делай селфи вообще без одежды: кто-нибудь обязательно даст денег на бренды. Это будет выглядеть так же, словно появились деньги.
Обязательно делай селфи за границей: заграничные селфи ежемесячно растут в цене на десять процентов.
Старые селфи не удаляй: через полгода они начнут тебе нравиться.
Полчаса на удачное селфи — это норматив. Тринадцать минут сорок две секунды — мировой рекорд.
Для обработки удачных селфи используй графические редакторы — это профессиональный подход.
Чтобы делать более удачные селфи, сделай нос. Принеси хирургу селфи с идеальным носом и закажи такой же. Если после операции нос получится неидеальным, сломай его и сделай снова. Это нормально. Не всё получается с первого раза, особенно селфи.
Если ты напишешь в комментарии к этому посту, что ты не такая, это тоже нормально:
ты просто не умеешь делать селфи.
Из цикла «Сказки про Иннокентия»
Жила-была девочка Маша. Была она очень хорошею девочкой, но самое лучшее, что у неё было, — квартира в центре Москвы.
И полюбила она честного таможенника Иннокентия. А Иннокентий на неё внимания не обращал — он работу работал. Сидит себе в Шереметьево — терминал F и досматривает граждан, вылетающих за границу, вопросы разные задаёт: «Куда летите, что везёте, нет ли чего запрещённого?»
Но в работе ему не везло страшно — запрещённого никто не вёз, ничего он за год так и не конфисковал: ни наркотиков, ни оружия, ни денег. Все чего-нибудь конфисковали, а он — нет. И на доску почёта его не вешали. А он так хотел. Сядет, бывало, вечером и плачет: бездарный я таможенник. И картинки грустные в Интернет выкладывает. А Маша эти картинки смотрит и вместе с ним плачет — так любила сильно.
И решила она помочь любимому. Продала она квартиру в центре Москвы, деньги в дамскую сумку сложила и поехала в аэропорт, дождалась, пока Иннокентий заступил на пост, купила билет на ближайший рейс и шагнула через зелёный коридор — прямо в объятия к любимому.
Иннокентий строго так на неё посмотрел и спросил по-таможенному: «Куда летите, гражданочка, нет ли чего запрещённого?.» А Маша каааак откроет сумку!
— Вот! — говорит.
Иннокентий от неожиданности даже закричал. Тут налетели другие таможенники, вы, говорят, гражданочка, в зелёном коридоре, имеете право везти с собой только десять тысяч долларов без декларации. Где декларация ваша? Нет декларации? Тогда мы у вас будем излишки конфисковывать!
Обрадовался Иннокентий! Запрыгал, в ладоши захлопал, наконец-то поймал нарушителя. Пересчитали таможенники деньги, а там миллион долларов (а сколько, вы думаете, квартира в центре Москвы стоит?). Девятьсот девяносто тысяч на глазах восхищённых коллег Иннокентий у Маши и конфисковал! То-то было разговоров по всему терминалу F! Сразу стал он местной знаменитостью, про него даже в газете написали и на доску почёта повесили. В красной рамочке. Так он был счастлив, что даже статус в Интернете обновил:
«Счастье — самая неопределённая и дорогостоящая вещь на свете! Ремарк».
Заметила это Маша и написала ему на радостях: так, мол и так, люблю вас очень, правонарушение совершено мною по большой любви и ради любви, ни о чём не жалею, но надеюсь на взаимное чувство, и ещё надеюсь, что вы как честный человек, теперь должны на мне жениться.
Иннокентий ответил ей не сразу, а через семь рабочих дней. Ответил строго:
«Уважаемая гражданка Мария! Даже женившись на Вас, я не смогу отменить конфискацию незадекларированных средств, так как Вы уже пересекли зелёный коридор.
Это во-первых.
Во-вторых, я не смогу на Вас жениться. Поскольку для совместного проживания необходима жилплощадь, которой у Вас теперь нет.
А в-третьих, я Вас не люблю. Не пишите мне больше».
И заблокировал её.
Он был честным таможенником и не имел права вступать в личную переписку с нарушителями таможенного законодательства.
Поплакала Маша, погоревала, а что делать? Сердцу не прикажешь!
А что касается миллиона долларов, так его вернули. Папа Маши был адвокатом известным, подал апелляцию, что дочь его находилась в состоянии аффекта, то есть в невменяемом состоянии, чем любовь совершенно законно и является. Пока миллион возвращали, курс доллара вырос, и папа купил Маше квартиру ещё краше прежней, с видом на Кремль.
А Иннокентий до сих пор висит на доске почёта в красной рамочке как назидание всем девочкам, что любовь зла, а квартира в Москве — добро.
А добро нужно беречь!
Всё началось с того, что Иннокентий нечаянно убил Анжелику.
Он был абсолютно не виноват, он просто был взбешён, хотел её вытолкать из кухни, а она сама упала, сама ударилась виском об угол и сама затихла.
Когда Анжелика затихла, Иннокентий даже обрадовался и наконец-то высказал ей всё, что думает по поводу использованного чайного пакетика, оставленного в раковине. Он ей уже миллион раз говорил, что это отвратительно, и вот опять — пакетик, нет, это был не просто пакетик, это было наплевательское отношение к нему!
Иннокентий ходил по кухне, строил доводы, приводил аргументы и блестяще доказал Анжелике, насколько она не права.
Когда Иннокентий высказался, он заметил, что Анжелика давно не издаёт никаких звуков. Он подошёл к лежащей Анжелике и посмотрел ей в глаза. Взгляд был каким-то подозрительным. Тогда Иннокентий присел на корточки и потыкал в Анжелику пальцем — она была холодна. Он проверил пульс — пульса не было, проверил на другой руке — то же самое.
— Сука, — сказал Иннокетний, — даже умереть не смогла без скандала. Сука! Бестактная сука. Вот лежит себе мёртвая, а у меня проблемы.
Скорую вызывать было бессмысленно. Ну что скорая? Приедет, диагностирует смерть и уедет. Полицию тоже бессмысленно — кто ж ему, Иннокентию, поверит, что он невиновен? Иннокентий приподнял голову Анжелики — по всему виску расползся бордовый кровоподтёк.
— А что же мне остаётся? — взмолился Иннокентий.
Оставалось только избавиться от тела.
Иннокентий отнёс Анжелику в душевую кабину и посадил в угол.
«Если я начну её расчленять прямо сейчас, — подумал он, — будет много крови, поэтому кровь лучше бы выпустить».
Он приладил Анжелику ремнём к душевому крючку. За шею. Он хотел подвесить за плечи, но Анжелика постоянно падала и чуть не разбила стеклянную дверь. Приладил и сделал небольшие надрезы на щиколотках и запястьях.
Кровь начала стекать. «К утру вся вытечет», — подумал Иннокентий и посмотрел на висящую Анжелику. Она продолжала странно смотреть на него.
— И всё-таки, ты неправа, Анжелика, — сказал Иннокентий, — и дело вовсе не в использованном чайном пакетике. Вот ты даже сейчас висишь и смотришь на меня с таким видом, будто бы жертва — это ты. Словно я тебя нарочно толкнул. Но я-то точно знаю, что я не собирался толкать, и, соответственно, не толкал. Я настаиваю на том, что ты упала сама и сама ударилась. Причем специально. Это всё — твой дешёвый театр.
Анжелика молчала.
— Молчание — знак согласия, — выдохнул Иннокентий. — Я надеюсь, тебе всё понятно, и мы больше не будем возвращаться к этому вопросу.
Он в последний раз посмотрел ей в глаза и закрыл их. И пошёл спать.
Утром Иннокентий купил ножовку по металлу, электромясорубку и гирю в 10 кг.
Сначала он аккуратно снял с Анжелики кожу и пропустил кожу через мясорубку, получилось несколько пакетиков дешёвого фарша. Потом порезал тело ножовкой на небольшие куски и выложил на газетку на балконе. На улице было минус двадцать, и расчленённая Анжелика быстро заморозилась. Теперь она была похожа на запас мяса к новогодним каникулам.
Голову Анжелики Иннокентий примотал скотчем к гантели, положил в спортивный рюкзак и рано утром выбросил в незамерзающую Москва-реку. Голова ушла на дно.
Далее Иннокентий поехал в «Ашан» и купил множество разных продуктов: овощей, замороженной рыбы, конфет и шампанского, а на кассе незаметно стащил пачку бесплатных пакетиков.
Иннокентий погрузил покупки в багажник, а в пустые пакетики положил куски замороженной Анжелики и фарш из Анжелики. В случае досмотра автомобиля — не придраться, мужик закупился перед Новым годом. Шампанское, овощи, рыба, мясо, — всё из «Ашана».
Весь день Иннокентий ездил по Москве и выбрасывал куски Анжелики в разные мусорные контейнеры. Продукты он тоже выкинул. Как-то не было аппетита их есть.
Оставил только шампанское.
Следующие три дня он мониторил Интернет — нет ли новостей об Анжелике. Ни-че-го. Возможно, что-то и нашли бомжи, но, наверное, съели. Интересно, поняли ли бомжи, что это Анжелика? Или съели, как свинину? Хотя для свинины Анжелика была суховата.
На четвёртый день Иннокентий пошёл в полицию и заявил о пропаже жены. Он сказал, что они повздорили, и она ушла, и ушла не в первый раз, но всегда ранее возвращалась.
Полиция обещала найти Анжелику, но на всякий случай посоветовала Иннокентию обратиться в передачу «Жди меня».
Иннокентий в передачу не пошёл, а пошёл спать.
Ночью он проснулся от голоса Анжелики.
— Сволочь, — сказал голос, — какая же ты сволочь, Иннокентий. Моя мама всегда говорила, что ты сволочь, а я тебя защищала.
Иннокентий вскочил и включил свет. На кровати сидела Анжелика. Целая. Голая.
— Что уставился? — сказала Анжелика. — Или голую бабу не видел, или, может, думаешь, что я выжила?
И она засмеялась.
Иннокентий схватил со столика китайскую вазу и запустил ею в Анжелику. Ваза пролетела сквозь её тело и разбилась о стену вдребезги.
— Сволочь, — сказала Анжелика, — это была моя любимая ваза, и стоила она триста баксов. И меня теперь вазой не напугать, потому что ты убил меня, Иннокентий!
— Анжелика, — сказал Иннокентий, стараясь держать себя в руках, — я тебе объяснил, ещё когда ты висела в душевой кабине, что я не виноват, и я уверен, что ты сама упала, сама ударилась головой, и теперь ты лжёшь мне, Анжелика!
— Ага, — сказала Анжелика, — сама упала, сама себя расчленила и сама себя скормила бомжам. Нет, Иннокентий, ты меня убил, и поэтому я теперь не человек, я теперь — призрак, и я буду тебя, Иннокентий, преследовать. Вечно! — и она засмеялась ещё страшнее.
Иннокентий сел на кровать и заплакал.
— Вечно? И неужели ничего нельзя с этим поделать?
— Можно, — сказала Анжелика. — Если ты соберёшь все мои куски до единого, достанешь голову со дна Москва-реки и всё это похоронишь рядом с моей прапрабабушкой на Новодевичьем кладбище.
— Ты неправа, Анжелика, — закричал Иннокентий, — ты просишь об этом исключительно из вредности, ты же знаешь, что расчленена на 40 частей и разбросана по всей Москве. Кроме того, на Новодевичьем уже давно не хоронят. Вот не хамишь ли ты мне сейчас, Анжелика? Как была хамкой при жизни, так и после смерти — хамка!
— Ну тогда, — сказала Анжелика, — я буду ходить с тобой на работу. А если ты заведёшь себе какую-нибудь бабу, я буду являться и ей. Впрочем, ей я буду являться не целой, а по частям.
И Анжелика развалилась на куски.
Иннокентий закричал и проснулся. Китайская ваза стояла на столике целая.
— Фу, — выдохнул Иннокентий, — приснится же такое. Надо выпить.
Он пошёл на кухню, достал из холодильника последнюю бутылку шампанского и открыл шкаф с бокалами. Шкаф был пуст. В последние дни он не мыл посуду, и все бокалы стояли грязными в раковине.
Иннокентий доковылял до мойки, включил воду и в поисках чистого бокала опустил глаза в раковину.
В этот момент он увидел нечто такое ужасное, чего он представить себе не мог. Иннокентий побледнел, затрясся и выпустил из рук бутылку. Бутылка упала и больно ударила Иннокентия по мизинцу левой ноги, но Иннокентий не почувствовал боли. Он смотрел в раковину.
В раковине лежал использованный чайный пакетик!
Гимназисту Скворцову с четверга на пятницу приснился престранный сон. Будто носил он, Николай Скворцов, в кармане брюк необычайный предмет, похожий на отцовский портсигар. Предмет этот был прямоугольным, металлическим с одной стороны и стеклянным с другой, излучал странный свет, и если Скворцов касался его пальцем таким образом, словно давил муравьёв, получались невиданные чудеса.
Чудо первое — по этому портсигару можно было вызвать дедушку Демьяна Даниловича, который еще зимой отбыл в Париж, и клянчить денег на новый портсигар Фаберже. Дедушка, впрочем, ужасно злился, мол, гимназистам дорогих портсигаров носить не полагается — непременно отберут беглые матросы, и денег не давал.
Чудо второе — портсигар содержал бесчисленное количество фотографических карточек курсисток в одних лишь панталончиках или без них вовсе. Чтобы карточки менялись, нужно было возить по стеклу пальцем. Но стоило в стекло ткнуть резко, как на секунду появлялся рисунок алого сердца, правда, без стрелы.
Это означало, что курсистка гимназисту понравилась. Были в портсигаре и карточки взрослых дам, и молодых селянок, и даже кадеты, переодетые девками, видимо, для смеха.
Скворцов лупил по стеклу пальцем, и дамы тут же получали письма, что, мол, «гимназист Скворцов оценил ваши прелести».
Некоторые, видимо, из гордости, писем этих вовсе не читали, но были и те, что не только читали, а ещё и отвечали недвусмысленными предложениями тайных встреч в меблированных комнатах.
Чудо третье — в портсигаре был бесплатный синематограф. Тут преобладали революционеры и бранящиеся извозчики. Это чудо понравилось Скворцову более остальных. Понравилось настолько, что он и сам вспомнил грязные словечки дворника Серафима, и наговорил в портсигар всё, что он думал об игре в салки. Почему в салки — Скворцов не понимал, но так было нужно.
Чудо четвёртое — с помощью портсигара можно было инкогнито отправлять гнусные письма другому гимназисту — Ваське Орлову, страшному задаваке и ябеде. Васька тут же отвечал на письма с обидой и возмущением, что приводило Скворцова в восторг.
Чудо пятое. У других гимназистов были такие же портсигары и у матушки, и у кухарки Авдотьи тоже. И все они смотрели карточки курсисток, ходили в синематограф к революционерам, следили друг за другом, но аккуратно, чтобы не ткнуть пальцем в стекло и не обнаружить себя.
Одним словом, портсигар был замечательным и открывал массу возможностей для озорства.
Скворцов написал несколько гнусных писем Орлову, пообменивался любезностями с падшими женщинами и трижды просмотрел фильму о том, как поруганная девка выбежала на площадь и так жалостливо молилась, что ей за полчаса накидали милостыни на каменный дом с флигелем.
Следующая фильма была о разоблачении поруганной девки, для чего были вызваны разные свидетели, всё сплошь атеисты.
Зрительский зал синематографа рос на глазах, и кто-то из публики выкрикнул, что за час набежал цельный миллион народу.
На этом самом увлекательном месте сна что-то пошло не так. Свет, исходящий из портсигара, замигал и, показав обгрызенное яблоко, погас. Тьма. Ни света, ни карточек, ни поруганной девки…
За столь малый срок Скворцов уже настолько прикипел ко всему этому грязному великолепию, что никак не мог расстаться с ним. Что только не делал Скворцов, чтобы вызвать этот свет, он читал над портсигаром «Отче наш», он носил портсигар в часовую мастерскую и к бабке Пелагее, что умела заговаривать зубную боль, — всё тщетно, тогда Скворцов размахнулся и запустил портсигаром в кирпичную стену…
Проснулся Скворцов с температурой. Послали за доктором, который не нашёл, в сущности, никаких признаков болезни, поставил пиявок и откланялся.
Скворцов лежал в постели и смотрел в потолок, когда горничная Верка принесла ему горячего киселя.
Он не выдержал и как мог вкрадчиво рассказал про сон. Верка задумалась, поправила чепчик и сказала, что ежели такое чудо было бы возможным, то она бы обязательно нашла в портсигаре карточку барышни Митрофановой Софьи Ильинишны и непременно бы выслала эту карточку китайской модистке, про которую слышала от кухарки. И чтобы та модистка сшила бы ей, Верке, такое же точно французское платье, как у барышни, но всего за три копейки, поскольку сукно в Китае совсем дешёвенькое. В том платье поехала бы она, Верка, в свою деревню, пошла бы на Пасху в церковь, и пусть бы все бабы подумали, что у неё появился городской жених из купеческих.
Скворцов вздохнул, почесал затылок и подумал, что тупая баба любую хорошую затею опошлит. Он ещё раз вздохнул и крепко уснул.
Но на этот раз ему приснились котики.
Припев