«ИСКАТЕЛЬ» — советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах — литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года — независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах — ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
1.0 — создание файла — mefysto, 2025 г.,
создано из файла PDF/DJVu
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
Соответствует бумажной книге
© «Книги «ИСКАТЕЛЯ», 2002
*И СТАЛ СВЕТ
*ПОЛНАЯ ТЬМА
ДЕЛО О ТРЕХ ТРУБКАХ
ПАЛЬЦЫ
КТО-ТО ЖЕ ДОЛЖЕН
МОИ КОМПЛИМЕНТЫ ШЕФ-ПОВАРУ
Подписаться на наши журналы можно с любого месяца.
В этом полугодии вас ждут встречи с произведениями Ст. Родионова, К. Булычева, К. Саймака, А. Ковалева, А. Азимова, В. Головачева, Р. Стаута, А. Малышевой, Р. Хайнлайна, 0. Суворова, Д. Клугера, П. Амнуэля, Р. Чандлера и многих других известных, а также новых талантливых писателей.
И уже за той границей, где раньше заканчивался океан, где верхняя часть континентального плата подходила близко к поверхности воды, плыл плот. Он сидел на плоту и пытался сквозь туман разглядеть звезды.
Низкий, протяжный звон… Откуда взялся низкий протяжный звон посреди затопленного водой туманного мира? Звон раздался неожиданно, разлился низко над самой водной поверхностью и смолк.
Он стал оглядываться, думая, что сможет увидеть в тумане очертания суши, но нет, там было что-то другое…
Ночь, черная вода, черное небо, между ними туман, плот… что-то темное и огромное. Чудовище из глубин, растревоженное потопом и поднявшееся к поверхности, надвинулось, и он не успел отскочить. Морда чудовища врезалась в плот, над водой далеко разнесся треск, лопнули напитавшиеся влагой веревки, которые связывали бревна. Те разошлись под ним, и в следующую секунду, получив сокрушительный удар и упав в воду, он понял, что вовсе не живое существо стало причиной его гибели.
Нет, оно было неживым, то, что убило его. Скрежет и грохот. Громкий плеск. Оно надвинулось, затмив пробивающийся сквозь туман свет звезд, вдавило его в воду и расплющило…
С еще одним громким плеском он вынырнул возле самого борта, вдоль которого узкая лесенка тянулась вверх, к тусклому прямоугольнику мертвенного света. Он вцепился в скользкие перекладины и полез.
Вверху он увидел изгибающийся коридор, низкий потолок и толстых светящихся червей на потолке. Он, задержавшись снаружи возле отверстия, огляделся.
То, во что он собирался проникнуть, было действительно громадным, возможно, оно достигало размеров большого острова — дальняя его часть терялась во тьме. И оно поднималось из тумана, как остров. Но остров этот плыл, и казалось, с его медленным перемещением неким тайным образом связан мерный гул, который доносится из глубин… лодки?
Лодки? Но откуда взяться лодке посреди разлившихся вод? Он был уверен, что во всем мире остался один. Заканчивались шестые сутки, как он плыл на плоту. Обломки жилищ, вздувшиеся трупы живых существ, все следы цивилизации уже много часов как не встречались ему.
Тихо плескалась вода о борт и где-то впереди раздавался приглушенный свист. Что могло издавать его здесь? Долгая ночь была тихой и спокойной, волнение, последовавшее за катастрофой, улеглось.
Не думая больше об этом, он вступил в коридор и первым делом рассмотрел светящихся червей. Преодолев брезгливость, дотронулся до одного из них.
Нет, это был не червь. Твердая трубка из незнакомого материала, внутри которой в белой густой мути горел холодный огонь. Он поежился, но не от холода, а скорее от тяжелой, напитанной чуждыми запахами и диковинными звуками атмосферы, которая наполняла лодку.
Он немного передвинулся вперед и остановился. Здесь была дверь.
Необычная дверь, в форме вытянутого круга, которая с мягким шипением отъехала в сторону, когда он приблизился.
Он не думал, что когда-нибудь еще в оставшийся отрезок жизни окажется внутри чего бы то ни было, еще столкнется с подобными вещами: дверью, стенами, лестницей. Все это были признаки цивилизации, а цивилизация народа цорк утонула вместе с миром, в котором когда-то процветала. Утонули прекрасные города, сияющие белые стены и конические крыши, жилые шары, пирамиды ученых-астрономов, торговые арки, башни и виадуки.
Все замечали, как с каждым циклом воды поднимаются, а некоторые ученые говорили: далеко есть целый континент льда, лед этот тает из цикла в цикла, и в конце концов… Но другие, склонные трактовать вопрос по-иному, возражали. Тот, кто создал мир, недоволен нами, говорили они.
Он пошел вперед, недоуменно оглядываясь. После того как нос лодки вдавил его в воду, а затем, непонятно как, он сумел вынырнуть на поверхность, что-то произошло с его сознанием. Он словно глотнул сока редкой болотной травы нец. Восприятие обострилось, ярче казались краски, звуки были болезненно-громкими, все предметы — слишком объемными, чересчур вещественными.
Казалось, событие, предшествовавшее потопу, подтверждает мнение тех ученых цорки, кто был настроен скорее мистически, нежели естественнонаучно. Шесть суток назад посреди ночи что-то очень яркое, слепящее, словно сгусток огня, упало с неба. С гудением, низким и угрожающим, оно исчезло в той стороне, где, по словам ученых, был континент льда. Когда ему оставалась еще треть пути до горизонта, от него отделилось светящееся тело поменьше — словно искра, отлетевшая от пылающей головешки. Искра эта тоже упала, но гораздо ближе.
Он остановился посреди помещения и огляделся даже не с недоумением — с почти животным страхом. Все, что он видел здесь, было незнакомо. Его жизненный опыт, знания, воображение отказывались работать, не способные предоставить его страдающему сознанию ни одной подходящей ассоциации для того, чтобы он смог осознать, что видит вокруг.
Он находился внутри помещения — в этом, по крайней мере, он был уверен. Стены были неровными, все в каких-то серебристых натеках и застывших полупрозрачных пузырях. В разных местах из них торчали стержни, тонкие и толстые гибкие прутья, которые монотонно извивались, сбрасывая на пол сгустки света. Подмигивали разноцветные огоньки. На полу что-то стояло — никогда не виданные им, невероятные, необъяснимые предметы. Под потолком висела лужа светящейся субстанции, она чуть рябила всполохами тусклого желтого света. В этой мертвенной, ритмичной ряби была такая чужеродная болезненная тоска, что субстанция казалась живой. Словно масса блуждающего планктона, наделенного коллективным разумом, который корчился, бесконечно умирая в муках.
Он задрожал и двинулся дальше, не понимая, что происходит с ним. Тела своего он почти не чувствовал и вдруг осознал, что посреди мерного потрескивания, гула, доносящегося из-под пола, каких-то щелчков, шепота и стрекота, лишь он один не издает ни звука. Он для пробы переместился еще немного вперед, затем, преодолев брезгливость, ударил по шару, состоящему из множества матовых глазков. Тщетно. Все вокруг жило какой-то своей, внутренней жизнью, но его тело, соприкасаясь с предметами, словно гасило звуки. Возможно, отстраненно подумал он, это происходит именно потому, что окружающий бред не принадлежит этому миру, а я — плоть от плоти его… Мы не способны контактировать. Это было дико, неестественно. Словно он попал внутрь галлюцинации, но не своей — он был уверен, что никогда в жизни ему не могло привидеться такое, — а чужой, принадлежащей существу с мозгом, думающим и бредящим по каким-то принципиально иным, нездешним законам.
После того как сгусток огня и отделившаяся от него искра упали, минуло несколько часов — и пришла огромная волна, предвестница будущих возмущений. Она смела прибрежные города цорки, столицу Грам и Сверкающий Мост, соединяющий континент с большим островом в том районе, где их разделял лишь узкий пролив. И уже после этого воды стали стремительно подниматься, что сопровождалось трясением тверди, громами и молниями, безостановочно бьющими в шпили пирамид и разрушающими их. Черный панцирь туч скрыл небо, континент раскололся сетью трещин, они поглотили города, в них сначала видна была раскаленная сердцевина тверди, а затем из них, бурля и пенясь, поднялась кипящая вода.
Он был абсолютно уверен в том, что остался один. Сейчас он уже не мог вспомнить последних часов, где и когда сделал этот плот, как сумел спастись. Но абсолютное, всепоглощающее одиночество, ощущение того что он один во всем мире, владело им.
А земля? Остались ли посреди вод хоть небольшие участки суши? Он точно не знал, куда зашвырнула его буря и куда потом влекли изменившиеся течения, но ему казалось, что плот движется на восток, туда, где посреди континента возвышалась гряда высочайших гор его мира. Быть может, их вершины…
Шипение раздалось позади, и он обернулся. Дверь, через которую он проник сюда, медленно вернулась на свое место. Он метнулся назад, ударился о дверь всем телом, вцепился в прямоугольный выступ на ней и попытался сдвинуть. Слепая паника обрушилась на него, когда он понял, что замурован во внутренностях чужой лодки. Он упал, покатился по неровному полу, наткнулся на какой-то предмет, перевернул его, вслепую шаря вокруг себя, схватил и встал.
Что это такое, он понять не мог. Четыре трубки, торчащие параллельно из квадратной, мягкой с одной стороны плоскости, еще две трубки, торчащие из нее с другой стороны, а между ними — еще одна плоскость, перпендикулярная первой. Так или иначе, оно было достаточно тяжелым и удобным для того, чтобы обрушить его на шар, матовые глазки которого мигнули и разлетелись каскадом осколков. Он, повинуясь слепому ужасу, стал бить вокруг себя. Помещение наполнилось визгом и звоном, суетливо замигали огни, затрещала, разваливаясь на куски, остроконечная пирамида, лопнул желеобразными сгустками пузырь на стене. Потом, испустив последнюю волну тоскливой ряби, потух планктон под потолком, словно разум его наконец угас.
В вихре звуков, но окутанный коконом тишины, потому что тело его все еще не способно было издать ни единого шороха, он протанцевал по помещению и задел все-таки какой-то важный элемент, один из шарниров, на котором крепился жуткий, но по-своему логичный механизм чужой галлюцинации.
Раздалось шипение, и другая дверь открылась в дальнем конце помещения.
Когда он, не опуская своего оружия, вступил внутрь, всякое ощущение реальности оставило его, и он окончательно уверился, что находится в плену чьего-то бреда.
Это был коридор, но слишком длинный, чтобы существовать в реальности. Потолка не было видно, его скрывал густой светящийся суп, планктонные мириады мерцали, рябили, и словно желтое око чужого разума смотрело на него сверху.
И стен тоже не было видно. Их скрывали емкости с прозрачными стенами. Одинаковой цилиндрической формы, но разных размеров, от совсем миниатюрных, до гигантских, они рядами тянулись слева и справа от него идеально прямыми линиями, дальше и дальше, и в бесконечность. «Аквариумы» — всплыло в его голове, и как только хоть что-то знакомое смогло пробиться к нему сквозь хаос непонимания, какая-то часть окружающего встала на свое место, заняла привычную позицию.
В таких аквариумах богатые цорки держали радужных домашних рыбок, приученных делать несложные трюки — выпрыгивать из воды и пролетать сквозь широкие треугольник, который вешался над аквариумом, плыть по кругу, цепочкой, одна за другой, выставлять над поверхностью маленькие головки, широко разевать рты, прося корм.
Аквариумы — но в них жили не рыбки. Это был коридор чудовищ.
Каждый цилиндр был наполнен густой зеленой светящейся жидкостью, и под каждым горел огонек. Он остановился перед самым первым и нижним в ряду, совсем небольшим, и вгляделся. Там плавало существо, летающий демон, аналога которому не было в мире цорки. Из изумрудного тельца с черной головкой, на котором с трудом можно было различить крошечные многофасеточные глазки, торчали прозрачные крылышки. Он отпрянул с омерзением, передвинулся вперед и вновь остановился. С одной стороны здесь стоял огромный аквариум, верхняя часть которого скрывалась в светящейся желтым области под потолком. В аквариуме чуть покачивалось продолговатое тело, гладкое, блестящее, черное сверху и белое снизу. Острый нос, хищный рот, какие-то треугольники, торчащие по бокам и из спины… Это была рыба, но не такая, каких он привык видеть в искусственных водоемах своего родного города. Во всем облике было что-то хищное и угрожающее, а круглый неподвижный глаз ее смотрел так, словно она готова была в любой момент… Рыба шевельнулась.
Он отшатнулся и чуть не упал, но сумел осознать, что это не рыба — густая зеленая жидкость, в которой парило вытянутое тело, медленно покидает цилиндр через невидимое отверстие, и в струях ее шевелится тело рыбы. Но потом, когда он пригляделся, то понял, что треугольный плавник на ее спине чуть подрагивает, словно существо медленно пробуждается от долгого сна.
Он двинулся вперед, все быстрее и быстрее, смутно начиная осознавать последовательность событий. Там, в предыдущем помещении, он, круша в ярости и страхе странные предметы, зацепил что-то, еще один скрытый механизм чужого бреда, и это запустило новый процесс. Зеленая жидкость теперь покидала аквариумы, а чудовища, спящие в них, просыпались.
Следующее существо поразило его даже больше, чем маленький летающий демон с изумрудными крылышками. Жирное, все в серых складках, с круглыми листьями по краям лобастой головы и мясистым отростком-щупальцем, торчащим между глаз. Под щупальцем изгибались белые костяные рога. В облике чудовища не было той стремительной хищной агрессивности, которая виделась в большой рыбе, скорее, оно казалось медлительным и спокойным, но его вид был так всепоглощающе странен, что, не выпуская оружия, он понесся вперед. Огоньки слева и справа превратились в светящиеся линии, прозрачные стенки, медленно утекающая зеленая жидкость, морды, лапы, глаза, горбы, кривые конечности, тысячи медленно оживающих тел, все это слилось в хороводе кошмара, но он продолжал мчаться вперед, не останавливаясь, не издавая ни звука, но слыша многочисленные звуки вокруг себя — короткие звонки, низкий гул под полом, бульканье, щелчки, словно что-то сдвигалось в сторону…
Чужая галлюцинация изогнулась, встала на дыбы и швырнула его на пол — споткнувшись, он упал. Сквозь окутывающий тело кокон тишины донесся тихий плеск. Плеск? Но откуда здесь взяться плеску? Он вскочил, размахивая своим оружием, и тут с удивлением обнаружил, что тело его мокрое, словно только что оно побывало в воде.
Нет, конечно, он недавно вылез из воды, но сейчас влаги на его коже было слишком много, словно… Не в силах осознать это, он огляделся и понял, что бежал гораздо дольше, чем ему казалось. Коридор здесь заканчивался очередной дверью, а ряды аквариумов замыкали четыре цилиндра. В двух была пара обнаженных цоктов обоих полов, а еще в двух — пара самых пугающих, самых уродливых чудовищ из всего этого паноптикума мерзости.
Справа — он и она. Хорошо развитые и сложенные фигуры стали островком понимания, ясности, посреди хаоса бреда. Они были очень похожи на него, вот только поменьше ростом. Он затаил дыхание, разглядывая их. Уровень зеленой жидкости опустился уже до половины их тел, и он увидел, как их веки почти одновременно затрепетали и поднялись, а глаза взглянули на него.
Остров разума оказался всего лишь утлой лодочкой — она накренилась и пошла ко дну под ударом мутных волн галлюцинации. Эти глаза не принадлежали разумным существам. Два цокта в аквариумах… они не были цоктами.
И даже не безумцы. Дикари; их лица, их взгляды были лишены и проблеска разума. Он отпрянул, поворачиваясь влево, и увидел, что из двух других аквариумов два самых ужасных чудовища лодки тоже глядят на него.
Вот эти были разумными. Но ум, который светился в их глазах и неестественных, обтянутых бледной сухой шкурой мордах! Только такой ум и мог породить то, где он сейчас находился, выстроить извращенную логику этого бреда.
Шипение двери заставило его вновь повернуться. В открывшемся проеме стало видно небольшое помещение сферической формы, посреди него стоял предмет, напоминающий тот, которым он вооружился, и на этом предмете примостилось еще одно чудовище, такое же, как и та пара, что все еще смотрела на него слева. Оно не спало. Перед ним на еще одной широкой плоскости с четырьмя трубками внизу стоял куб, и одна его поверхность светилась, по ней снизу вверх ползли белые червяки. В тот момент, когда дверь открылась, чудовище дотрагивалось короткими отростками до еще одного предмета, лежащего на широкой плоскости перед кубом со светящейся плоскостью. Его конечности замелькали в воздухе, ударяя по предмету, когда оно оглянулось. Оно вскочило и, открыв ротовое отверстие, издало несколько громких звуков. Из его верхней части снизу и сверху торчали длинные белые нити; те из них, которые росли ниже, зашевелились, когда существо стало издавать звуки. Вытянув перед собой тощие, обтянутые бледной шкурой конечности с короткими растопыренными отростками, оно двинулось к нему.
Кажется, тело этого чудовища было повреждено. Одна из нижних конечностей подогнулась, и оно упало, издав громкий высокий звук. Оно поползло, извиваясь и широко разевая ротовое отверстие, преодолело дверь, протягивая к нему отростки.
Он занес свое оружие и опустил его на длинные нити, затем еще раз и еще. Из-под белого брызнуло красное, монстр скорчился, тихо заскулил, и тут бульканье, все это время доносящееся до него, смолкло.
Он оглянулся и увидел, что зеленой жидкости больше нет в аквариумах. Два чудовища приникли мордами к прозрачной поверхности цилиндров, они упирались в них отростками, словно осознавая то, что происходит снаружи, и пытаясь помешать этому, а за их спинами в задних стенках аквариумов уже возникли широкие отверстия, сквозь которые виднелся туман над водой и свет звезд, просеивающийся сквозь редкую пелену облаков.
Он стал оборачиваться, видя, что во всех аквариумах возникли эти отверстия, слыша новые звуки, щебет, рычание, крики… Толчок был очень силен. Вся лодка дрогнула, и в это мгновение он осознал, что за свист послышался ему перед тем, как он проник сюда.
Свистел ветер на склонах. Где-то здесь, рядом, были вершины гор, которые не смог поглотить потоп, и теперь лодка наткнулась на одну из них.
Толчок бросил его на спину, раздался плеск — все тот же громкий плеск, — и он понял, почему его тело было мокрым. Потому что когда лопнули напитавшиеся влагой веревки, которые связывали бревна, он упал навзничь и погрузился в воду. Получив сокрушительный удар, он все же успел понять, что произошло. Сознание за мгновение до смерти отправило его в путешествие по чужой лодке, субъективно растянувшееся на более продолжительное время. А затем, когда краткий миг предсмертной галлюцинации истек, нос лодки сломал грудь последнего цокта планеты. Тело медленно опустилось в черную воду, к близкому дну.
Над ним еще действующий навигационный контур обработал полученные данные и автоматика развернула модуль бортом к суше. Открылись многочисленные шлюзы, и легкие пластиковые трапы протянулись от них к вершине горы, которая теперь представляла собой остров конической формы — один из множества островов, постепенно увеличивающихся в размерах по мере того, как вода отступала.
Позади рубки управления и отсека с наполненными жидкой питательной средой резервуарами, при входе в лабораторию лежало неподвижное тело. Кровь из седой головы растекалась лужей по металлическому полу, эта лужа блестела в желтоватом свете бактерий-светлячков, колония которых жила на потолке и служила для освещения отсека. За дверью, возле которой лежало тело, на широком столе находился монитор лабораторного компьютера, и текст все еще полз по нему:
«День тысяча пятнадцатый экспедиции Эмиграционного Проекта. Первый день, как я, капитан, руководящий экипажем баржи «КОВЧЕГ», узнал, что все мы обречены. Неполадка главного двигателя возникла из-за ничтожной случайности — попадания метеорита в корпус в тот момент, когда из-за перенастройки защитных щитов часть из них была отключена. Это привело к тому, что один из двух модулей, несущий в себе тела эмигрантов, подвергся радиационному заражению. Мною было принято нелегкое решение отстрелить модуль. Теперь уже можно сказать, что наша миссия провалена. Второй модуль несет в себе образчики множества представителей фауны нашей планеты, но, увы, тела лишь двух людей.
День тысяча шестнадцатый. Только что мы поняли, что экипаж также подвергся радиационной атаке, хотя силовые щиты смогли несколько уменьшить ее интенсивность. Два офицера, узнав, что им осталось жить считанные дни, покончили с собой. Неполадки распространились на оба вспомогательных маневренных двигателя, и теперь баржа практически неуправляема. Мы приближаемся к третьей планете звезды, типичного желтого карлика этой Галактики. Расчет траектории нашего движения и орбиты планеты — по форме она близка к эллипсоиду, сплюснутому у полюсов и растянутому в экваториальной зоне — показывает неизбежность столкновения. Скорее всего, баржа упадет в районе одного из полюсов. Умер еще один член экипажа.
День тысяча семнадцатый. По моим подсчетам получается, что «КОВЧЕГ» не сгорит в атмосфере. Его размеры таковы, что он сумеет достичь поверхности, однако все слои обшивки и щиты, окружающие главный двигатель, полностью выгорят. Невозможно остановить теперь реакцию, и я опасаюсь того, что следствием этого станет взрыв небывалой силы и катастрофические последствия планетарного масштаба. Физически я чувствую себя очень плохо, а большая часть медикаментов сгорела в пожаре, начавшемся после попадания метеорита. Умерло еще двое. Теперь мы остались втроем. Увы, мое психическое состояние также оставляет желать лучшего.
День тысяча восемнадцатый. Вселенная несправедлива. Если она действительно сотворена неким высшим существом, то это должно быть безумное существо. Нет, теперь я уверен, что Вселенная не может быть продуктом разумной деятельности какого-то сверхсущества. Скорее, мы имеем дело с результатом бреда. Почему меня потянуло на подобные размышления? Я никогда не был религиозен, но сейчас… Видимо, это следствие измененного состояния моей психики. Но все же! Не может быть, чтобы незамутненный ум был способен оставить во Вселенной такую несправедливость: мы нашли подходящую для высадки планету после того, как потеряли эмигрантов. Кажется, теперь нас осталось двое.
День тысяча девятнадцатый. Баржа достигла гравитационного поля планеты. Используя еще не разрушенные приборы, я обследовал ее. Большинство параметров вполне удовлетворительны. Однако, как мне кажется, планета населена разумными существами, которые еще не достигли уровня космических полетов. Через несколько часов баржа попадет в ионосферу. Перечитал свои предыдущие записи. Почему там сказано, что нас осталось двое? Я не могу обнаружить никого, кроме себя. Быть может, мне это тогда показалось? Кажется, это длительное пребывание в замкнутом пространстве, авария и радиационный всплеск повлияли на меня больше, чем я думал.
Я принял решение перейти в оставшийся модуль. Его конструкция не позволяет совершать маневры в атмосфере, но он практически не поврежден в аварии, и остается возможность удачной посадки. Слышал какие-то голоса. Они, кажется, о чем-то спорили на незнакомом мне языке. Модуль огромен, но баржа гораздо больше. Неужели, остался кто-то еще? Отправляюсь на поиски.
Никого нет. Однако, когда вернулся в рубку управления модулем, обнаружил, что мои личные вещи лежат не так, как я их оставил. Или мне показалось? В любом случае, я распространил по общей системе связи сообщение о том, что через тридцать стандартных минут модуль отделится от баржи, и пригласил всех, кто еще остался, перейти на него.
Никто не пришел. Это значит, что я остался один — или нет?
Мы входим в атмосферу планеты. Я отстыковываю модуль. Помоги мне Бог, даже если Ты безумен.
День первый на безымянной планете. Если бы я знал, к чему это приведет! Полюсной ледяной континент частично растоплен. Я опасаюсь, что термоядерный взрыв повредил даже перекрытый осадочными породами подземный лед. Кажется, местная цивилизация располагалась близко к полюсу и полностью уничтожена катастрофой. Мне так и не удалось увидеть ни одного аборигена. Однако на снимках, которые я успел сделать при падении, видны города со зданиями из белого камня и какие-то плохо различимые фигурки. А еще — мост. Он невероятно странен по конструкции, но все же это именно мост, соединяющий, к тому же, континент с островом. Модуль дрейфует, следуя течениям, однако посадка не прошла гладко. У меня сломана нога. Целый день я лежал в бреду, и дух мой витал над водами, разлившимися по планете. После, когда пришел в себя и взглянул в зеркало — ужаснулся. Последние стандартные месяцы на барже я отпускал бороду и теперь увидел, что стал совершенно седым.
День второй. При аварийной посадке модуль чуть не перевернулся. Я сильно ударился теменем о переборку и, кажется, получил сотрясение мозга. Да еще радиация. Теперь мышление мое какое-то сумеречное, неясное, но хорошо, что я по крайней мере сам это осознаю. Внешняя оптика частично разрушена, но мне все же удалось обнаружить клочки суши. Скорее всего, это вершины наиболее крупных гор. Твердь! Кое-как сумел направить модуль в ее сторону, после чего, пока контуры управления еще поддаются корректировке, настроил их так, чтобы они поддерживали неизменное направление. Эта элементарная в других условиях операция далась с большим трудом. Мысли мои путаются, и, странное дело, я забыл названия некоторых приборов.
День третий. Образчики фауны не пострадали. Интересно, кто эти двое, которые хранятся здесь, во втором, а не в первом модуле, вместе с остальными эмигрантами? Нашел емкость с семенами травы и другой флоры моей родины. Вложил в распылитель. Он должен сработать, когда мы достигнем суши. Услышал какие-то звуки из отсека с резервуарами, доковылял туда — никого, почему-то вдруг сильно испугался катрана, находящегося в самом начале отсека.
День четвертый. Мне кажется, в модуле кроме меня кто-то есть. Флуоресцентные бактерии, специально выведенные биологами моей родины для освещения кораблей, постепенно гаснут, так что видно плохо. Но когда я выскочил из лаборатории, мелькнула какая-то тень. Может, эта пара ожила? Долго стоял перед их резервуарами, но нет, они не шевелятся, хотя и смотрят на меня осмысленно. Нога, кажется, начинает гноиться. Я страшно жалею, что так и не увидел ни одного аборигена. Какие они? Из-за разрушенной оптики плохо видно, что происходит снаружи, однако этот день был ярче предыдущего. Облака постепенно расходятся, стало видно местную звезду, а ночью я смог различить отраженный свет постоянного спутника планеты. Если раньше день от ночи невозможно было отличить из-за плотной массы облаков, то теперь днем значительно светлее. Кажется, я заново открываю этот мир. Когда дерево падает в глухом лесу, раздается ли на самом деле звук, если его никто не слышит? А здесь? Что, если не осталось вообще никого? Кроме меня, конечно. И пока я не бросил первый взгляд — ничего не было, но я сказал: должен быть день и должна быть ночь, и стал день, и стала ночь.
День пятый. Раннее утро, я проснулся потому, что в резервуарном отсеке разговаривали тихими вкрадчивыми голосами, потом они заспорили; я вышел наружу (с трудом) — нога болит все сильнее, нет никого, прошел через весь отсек, остановился возле слона. Кажется, его хобот шевельнулся в приветствии. Вернулся назад, дверь закрылась (опять голоса). Вышел обратно — нет. Нет, совсем никого нет. Они, наверное, прячутся, когда я появляюсь. Тогда проковылял к носу, открыл аварийный люк и так и оставил открытым, чтобы они убрались отсюда. А есть ли здесь рыбы? Если пока нет, но я начну ловить их, то создам ли я рыб? А те вершины-острова, к которым мы плывем, остались ли там птицы? Пока там никого нет — я имею в виду, никого разумного, вроде меня, — но есть ли там птицы, если их никто не видит? деревья, не способные слышать паденья друг друга, но (птицы) могут друг друга видеть, значит, могут существовать и без моего вмешательства, или нет? Но когда мы доплывем и я выйду наружу. Я увижу птиц — и они появятся. И станут петь и размножаться. А почему только птицы? Есть еще пресмыкающиеся, нога болит неимоверно, и обезболивающее из аптечки лаборатории уже не действует, когда вернулся потерял сознание от боли, увидеть бы какого-нибудь аборигена…
день шестой, они все здесь, весь экипаж, И еще множество эмигрантов со второго модуля. Они разговаривают друг С другом, иногда кричат, ссорятся, иногда плачут, я пытаюсь Завязать с ними Общение, но меня они игнорируют. Раз я их слышу значит Они существуют не так ли? разглядел среди резервуаров один, совсем миниатюрный, В нем была муха. Господи, ну зачем было муху с собой брать? Солнце родной планеты Гасло, мы нашли новую планету — первая — баржа за Которой по проложенному пути должны были последовать другие но теперь Я (не могу) сообщить им куда лететь, хотелось как лучше, я знаю, взять Всех… ну, хотя бы многих Представителей флоры нашей родины, но муха, он то зачем, она машет крылышками и шевелится, скоро взлетит, да что мне дались эти звери, сюда Бы душу живую, если увижу ее, значит, создам? все еще хочется посмотреть на аборигена, хоть (Одного) кажется брежу, галлюцинирую и все это корабль отсек с резервуарами только иллюзия меня Ноя капитана первой экспедиции эмиграционного проекта — УЖАС ужас ужас Испугался так что заперся в лаборатории потом услышал громкий звук сирены это значит на пути что-то появилось и вот сижу боюсь высунуться а там голоса какой-то грохот
да не показалось дверь открылась это кальмар (огромный) со стулом в щупальцах такой же кальмар как и те в резервуарах напротив двоих людей только те поменьше но как он передвигается по суше? он что разумен абориген это мой бред значит мне привиделся абориген и я создал его или он был раньше не зависимо от моего сознания и почему тогда он мокрый и просвечивает сквозь него видно переборки надо подойти познакомиться хотя его на самом деле нет питательная среда откачивается кто-то включил процесс эта пара просыпается пусть плодятся и размножаются но Он Замахивается Стулом (хочет) УБИТЬ ТОЧНО И ПОНЯЛ ЭТО ХОРОШО ТОГДА НАКОНЕЦ ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ ИДУ К НЕМУ НАВСТРЕЧУ И СТАЛ СВЕТ
Хотя уже 24.40. Темно, конечно, но в туннеле лампы светят.
Когда поезд пересек реку и втянулся в туннель, свет, ровно горевший на протяжении всего пути, мигнул и погас. Но лампы на стенах туннеля рассеяли почти полную тьму, которая воцарилась в вагоне.
Поезд был последним на этой ветке. За двадцать минут до часа ночи тишина воцарилась на всем разветвленном протяжении городского метрополитена, смолкло гулкое эхо, целый день звучащее под сводами станций, и дежурные стали один за другим отключать эскалаторы.
В этом поезде ехало десять человек, считая машиниста, но он вскоре умер. Правобережье столицы Самой Независимой Страны планеты раскинулось на холмах, а идея использовать не только поверхность холмов была не нова. Благочестивый Антоний еще веке в десятом прорыл здесь первую пещеру, ставшую началом целой сети катакомб.
Опанас, молодой человек девятнадцати лет от роду, сирота, холост, метр шестьдесят девять, шестьдесят семь килограммов, шатен, помощник системщика в СП «МОНОЛОГ-РАДИО», ехал в предпоследнем вагоне и старательно игнорировал двух девиц, которые поглядывали на него через окно из соседнего, последнего, вагона. Сколько их уже было в его жизни, этих Люсечек, Ирочек, Лялечек, Лапочек, Марий и Валентин, высоких и коротышек, блондинок и брюнеток, скромных и развязных, большегрудых, крутобедрых и наоборот. Цокая каблуками, они маршировали перед его внутренним взором шеренгой фигур, слившихся в одну
Поэтому Опанас не глядел на двух девиц в соседнем вагоне, они же упорно продолжали поглядывать на него — наверное, даже сквозь два стекла какие-то таин-стбенные мужские флюиды проникали в соседний вагон.
С моста, на котором располагалась станция «Речная», поезд сразу же вошел в туннель, и свет погас. Сквозь свое отражение в черном стекле Опанас глядел на близкие, смазанные скоростью стены.
Вибрация пришла откуда-то спереди. Несколько секунд она накатывала волнами, затем режущий глаза свет лавиной накрыл поезд. Грохот ударил в две стороны, выстрелил потоком воздуха из того отверстия в крутом склоне, куда втягивались рельсы, а с другой стороны разошелся по сетке туннелей.
Вагоны качнулись, и пол накренился, но Опанас успел вцепиться в поручень. Секунду вагоны, скрежеща и содрогаясь, мчались, как автомобиль каскадера, лишь на тех колесах, что располагались с одной стороны, затем качнулись обратно. Разбрызгав снопы искр, колеса, до этого находившиеся в воздухе, вновь соприкоснулись с рельсами, и тут передний вагон взорвался.
А может, и не взорвался. Но что-то такое с ним произошло, от чего покореженная масса металла и пластика закупорила туннель. В нее один за другим стали влипать остальные вагоны. Первый попытался встать на дыбы, что было совершенно невероятно, потому что его масса равнялась примерно тридцати тоннам, да и в туннеле для этого не было места. Упираясь передней частью в потолок и с хрустом выворачивая из креплений токоприемник, он стал ломаться, медленно сгибаясь посередине, скрежеща металлом и пластиком. Инерция следующих вдавливала его верхнюю часть в тюбинги и в конце концов сделала одним целым с бесформенной массой, перекрывшей туннель.
Авария повредила несколько толстых силовых кабелей, на всем многокилометровом протяжении ветки разом погас свет. Каждая колесная пара, проезжая по стыку соединенных медным проводом рельс, замыкала контакт и заставляла бежать огонек по общей схеме метрополитена в центральной диспетчерской. Теперь один из огоньков — уже редких в этот час суток — сначала остановился, а затем и вовсе погас.
Тот вагон, в котором ехал Опанас, начал было переворачиваться на бок, но туннель был слишком узок. Единственный пассажир здорово стукнулся головой. Перед его глазами на некоторое непродолжительное время стемнело окончательно, но Опанас еще успел увидеть, как одна из девиц в соседнем вагоне на четвереньках бежит по стене.
Уже снаружи Опанас медленно сел.
24.42. Чуть темней, и Незнакомец пришел.
Опанас медленно сел. Эта картина — как девица бежит, невероятным образом удерживаясь на накрененной стене, — все еще жила на сетчатке его глаз, но быстро исчезала под наплывом новых образов.
Заработала аварийная система, и на стенах туннеля уцелевшие в катастрофе лампы зажглись.
Он увидел, что вагон стоит несколько наискось, упираясь углом в тюбинги и задрав половину колес в воздух, — в этом, казалось, присутствовало какое-то необъяснимое механическое бесстыдство. Концы разорванных силовых кабелей исходили искрами. Вагон почти перегородил туннель, но цельнометаллическая конструкция на тяжелой и крепкой несущей раме получила лишь косметические повреждения — в основном пострадали краска и стекла. Опанас, вылетевший наружу через разбившееся окно, сидел на банкетке: высокая и узкая бетонная ступень тянулась вдоль всей длины туннеля, прямо под трубами водопровода, с которых капала вода. Рядом в стене было забранное металлической решеткой прямоугольное отверстие, ведущее к выработке — вспомогательному помещению между двумя туннелями, в котором стояли насосы местной дренажной системы.
Возле решетки, лицом вниз, лежал пожилой человек в серой спецовке и резиновых сапогах. Одну руку он подогнул под себя, а вторая была вытянута вдоль тела и в пальцах что-то тускло поблескивало. Голова упиралась в решетку, а одна нога, свесившаяся с банкетки, почти касалась рельса. Крови видно не было.
Из всех возможных мыслей Опанасу, как оно и положено в экстремальной ситуации, пришла в голову самая несвоевременная: так вот почему горели лампы… Обычно здесь темно, свет посреди туннеля включается, только если там находятся ремонтники. Но как вышло, что он бродил здесь в одиночку?
Опанас поднял голову и увидел висящий на стене массивный черный телефон без номеронабирателя. А это здесь для чего? Приглядевшись, он начал вставать, когда в узкое пространство между краем покосившегося вагона и тюбингом протиснулся Незнакомец.
— Громко и со вкусом, — сказал он. — Не так уж и трудно было сделать это. А то, говорят: вагоны… тяжелые…
Придерживаясь за трубы водопровода, он шел по банкетке, мелко семеня ногами. Одет Незнакомец был обычно, роста и возраста среднего. Перешагнув через опешившего Опанаса, он направился было к решетке, но затем оглянулся на молодого человека.
— Еще один конкурент?.. — не то спросил, не то констатировал он. — Это поправимо…
— Наверное, связь с диспетчерами, — хрипло произнес Опанас, указывая на телефон. — Надо позвонить…
— Не тронь! — рявкнул Незнакомец. — Ты что, случайно тут ехал? Тогда отдохни… — Полы его пиджака распахнулись, под ними на узкой кожаной перевязи обнаружилось с десяток длинных кривых- ножей, один из которых тут же перекочевал в руку Незнакомца. Нож поднялся над головой зажмурившегося от испуга и неожиданности Опанаса, но не опустился.
— Слушай, малец, а тут еще кто-то есть… Маскируется, сволочь…
Молодой человек приоткрыл глаза. Незнакомец стоял, одной рукой опираясь на решетку и слегка растерянно оглядываясь.
24.45. Еще темней, Крысятницы идут.
Незнакомец возле решетки растерянно оглядывался. В тишине раздалось цоканье, которое могли издавать лишь тонкие и высокие каблуки. Две девицы, одетые почти одинаково, в черных мини-юбках и кофточках, черных колготках и черных туфлях, соскочили откуда-то с крыши заднего вагона на банкетку. В довершение картины, обе были брюнетками. Разница между ними на первый взгляд состояла лишь в том, что одна была повыше, а вторая — пониже.
— Крысятницы! — взревел мужчина, скидывая пиджак. Та девица, что повыше, прыгнула, едва коснувшись ногами бетона, перемахнула через голову Опанаса и сверху обрушилась на Незнакомца.
Вторая резко выдохнула и, развернувшись на одной ноге, впечатала острый каблук в живот Опанаса.
Молодой человек упал, разевая рот. Младшая крысятница схватила его за плечи и рывком перевернула на спину.
— Кто? — спросила Младшая. — Из чьей группы?
— Ты… что… — Опанас с трудом вдохнул воздух.
— Что делал в вагоне?
— Домой возвращался… — просипел он, пытаясь сесть. Младшая поставила ногу ему на грудь и повалила на спину, вдавливая каблук в ключицу.
— Откуда возвращался?
— С работы.
— Врешь. Где работаешь? Где живешь? Почему так поздно?
— Живу на Красноармейской… А контора в здании левобережного почтамта… — Он наконец смог справиться с дыханием. — Фирма «Монолог». Я там компьютерщиком. «Арену» только поставили, со старшим менеджером заигрались…
На самом деле с менеджером они играли часов до одиннадцати, но на фирме как раз появилась новая диспетчер, принимающая ночные звонки клиентов. Она тут же запала на Опанаса — почему-то более всего он привлекал двадцатипяти-тридцатилетних женщин; может, это был какой-то комплекс, обратный Эдипову, — ив результате он задержался еще на час, да и вообще ехал в этом поезде только потому, что смог отбиться от ее предложения переночевать: диспетчер жила неподалеку, к тому же одна… Но эти тонкости Опанас уточнять не стал..
Секунду Младшая смотрела на него, затем убрала ногу. Опанас сел, глядя влево, туда, где Незнакомец дрался со второй крысятницей. Руки мужчины двигались в невообразимой скоростью, ножи превратились в размытую серебристую сферу, окружавшую торс и голову. Старшая крысятница прыгала вокруг, скакала, как горная коза, с банкетки на покосившуюся крышу вагона, а оттуда на стену, пробегала по ней, спрыгивала и вновь вскакивала на вагон.
— Экий ты уродец… — с чувством произнесла Младшая и, схватив Опанаса за руку, поволокла его к решетке. Она перешагнула через распростертое тело ремонтника, и только теперь Опанас смог разглядеть, что предмет, блестевший в его руке, был ключом.
— Это кто такой? — спросила Младшая, распахивая решетку.
Голова ремонтника была повернута, ухом он прижимался к бетону.
Вглядевшись в заросшее седой щетиной серое лицо, Опанас ответил:
— Не знаю.
— Моя старушка с трахнутым сатанистом сама справится, — сказала Младшая. — Ты тут кстати. Неохота свою кровь тратить. Пойдем пока, посмотрим, где там манускрипт…
До них донесся топот ног.
Опанас мгновенно полетел на бетон, а Младшая развернулась на каблуках.
— Калистрович! Бабы Оли! — ахнула она. — Нет, ну все собрались!
Из узкого прохода, ведущего к выработке, молодой человек мог видеть троих людей, которые бежали к ним вдоль стены. Здоровенный мужик и две толстые тетки, все под два метра ростом, в каких-то серых развевающихся одеждах, с сучковатыми палками в руках. Опанас постоянно лазил по сети и успел нахвататься множества обрывочных сведений, ни к чему не пригодных, просто застрявших в памяти. Он приподнялся, упираясь локтем в бетон, шевеля губами и повторяя услышанные имена. Он понял, кто еще появился в туннеле.
Появились скопцы.
24.48. Продолжает темнеть — и Скопцы тут как тут.
Появились скопцы, и Опанас приподнялся, упираясь в бетон локтем и шевеля губами. Рядом с ним темнела лужица чего-то густого; в стянутой маслянистой пленкой застывшей поверхности тускло отражались потолок и стена. Когда Младшая шагнула к скопцам, по пленке прошла мелкая рябь, словно пол дрогнул — хотя никакой дрожи Опанас не ощутил. Что-то изменилось в текстуре воздуха и в интенсивности освещения, ровный поток задувавшего в проход ветра принес запах дождя, мокрой листвы, стоячей воды— запах другого континента. Над Опанасом на мгновение развернулась пелена, вуаль, впустившая в выработку новый звук. Он тут же смолк, исчез вместе с изменившимся светом и мимолетными запахами…
Ядовитая африканская ночь глухо вибрировала в такт рокоту тамтамов.
Пелена-вуаль, сотканная из миазмов дождевого леса, из хохота гиены, рычания тигра, шелеста наползающих на побережье Гвинейского залива волн, из звука ритуальных барабанов, звона асо и бормотания бокора, повисла в воздухе на мгновение, а затем свернулась и пропитанным дождевой влагой комком поднялась куда-то под потолок. Там она стала почти незаметной, но полностью не исчезла. Самым необычным было то, что невидимая субстанция, казалась, осознает себя как личность: Опанас смутно ощущал, как что-то одушевленное наблюдает за всеми ними. И оно было еще не готово к тому, для чего появилось здесь, оно пока лишь пыталось
Это же поняла и Младшая. Она повернулась, оглядываясь. Молодой человек впервые заметил в поведении крысятницы неуверенность.
— Кто?.. — Младшая, повела плечами и уставилась на Опанаса.
— Кто-то прятался в твоем вагоне? — спросила она.
— Нет… — Опанас стал пятиться в глубь выработки. — Я там был один. Что это такое?
— Бокор где-то здесь… — пробормотала Младшая и выскочила в туннель.
Оттуда сейчас же донеслись звонкие удары и визг. Опанас сделал несколько шагов и заглянул в выработку.
Стены и потолок были бетонными. Вдоль одной стены тянулся прямоугольный бассейн, в котором, стекая с близлежащего участка туннеля, накапливалась вода. Совсем недавно его накрывала массивная плита, но сейчас она почему-то была разломана пополам. Сквозь образовавшуюся широкую прореху виднелись насосы с поплавками на толстых лесах — как понял Опанас; когда сточная вода достигала определенного уровня, насосы срабатывали и откачивали ее. Под другой стеной стояла трансформаторная будка, а позади бассейна виднелась колонка артезианской скважины. Все это освещало несколько тусклых лампочек на тонких черных проводах. Других выходов не было.
Телефон! — вспомнил Опанас. Ведь не просто так эта штука висит там…
Молодой человек сделал шаг назад, и тут по проходу покатился какой-то предмет. Опанас подпрыгнул, когда предмет, ударившись о стену, качнулся в последний раз и замер. Голова одной из баб Оль, все еще покрытая серым шерстяным платком, уставилась на него широко раскрытыми глазами. Опанас обошел ее, прижавшись боком к противоположной стене, выглянул в туннель.
Младшая дралась с двумя скопцами, Старшая — с Незнакомцем. Несколько его ножей уже валялись между рельсами, сломанные, но из полупрозрачной сферы, в которую превратились его руки, вылетел еще один. Именно в этот момент Старшая сделала сальто со стены вагона, и их траектории неожиданно пересеклись. Оружие вращалось с такой скоростью, что превратилось в мерцающий диск. Крысятница опустилась на банкетку прямо перед незнакомцем, и ее рука отпала вместе с частью плеча, начисто снесенная кривым лезвием.
Старшая взвыла. Ощутив чье-то присутствие позади, Опанас чуть повернул голову и скосил глаза. Ему показалось, что скомканная вуаль опустилась из-под потолка и зависла над его плечом, наблюдая за происходящим. Непроизвольно поежившись, Опанас высунулся из прохода и, стараясь не глядеть на мертвого ремонтника, потянулся к телефону. Его пальцы почти коснулись трубки, когда, скопцы одновременно атаковали. Младшая исхитрилась проскользнуть между тяжелыми сучковатыми палками, и те с громким стуком столкнулись. Калистратович обхватил Младшую за плечи, а вторая баба Оля замахнулась.
Одновременно с этим Старшая выгнулась и, упираясь в банкетку одной рукой, сделала задний мостик, пропуская над-собой крутящийся нож. Тот срезал клок шерсти с ее кофточки и вонзился между лопаток Кали-стратовича. Скопец что-то выкрикнул тонким надтреснутым голоском и выпрямился. Палка упала, он отвел руки за спину, пытаясь дотянуться до ножа. Младшая ударила коленом, метя в «удесные близнята», которые у Калистратовича как раз отсутствовали. Подняв руку и сложив пальцы наподобие птичьего клюва, она с размаху всадила его в живот скопца. Мгновение она ковырялась там, затем рывком высвободила руку — в «клюве» теперь был зажат красный сгусток, от которого к ране в животе потянулась толстая дрожащая нить, — и дернула руку назад, попав локтем в живот бабы Оли, подбиравшейся сзади.
Опанас, все внимание которого было занято дракой со скопцами, перевел взгляд на Старшую.
Та уже сидела на спине Незнакомца, вцепившись зубами в его шею и единственной рукой колотила по голове.
Что-то она держала в руке, что-то такое, от чего над головой Незнакомца в воздухе расплывалось облачко красной взвеси.
Рука Опанаса легла на телефон, и тут в его сторону полетела вторая голова. Он отпрянул, голова Незнакомца, оставляя за собой кровавый инверсионный след, вращая глазами и вереща что-то нечленораздельное, ударилась в трубы водопровода и проломила одну. Извержение кипятка и шипящего пара чуть не опалило молодого человека, он зацепился за тело ремонтника и полетел спиной назад.
Он ударился о бетон спиной и затылком и почти полная тьма сгустилась.
Но продлилось это недолго.
24.51. Тьма сгущается, свет тускнеет.
От удара о бетон спиной и затылком он вновь потерял сознание, но это продлилось недолго. Наплыв тусклого света и неразборчивых звуков начался, когда Опанаса волокли к выработке. Затем вновь накатила темнота, потом опять пришел свет. В промежутке, когда внешние раздражители не достигали сознания, им владела иллюзия
Тихо нес свои воды Нигер, магическое дерево Сейба возвышалось посреди более низкорослых деревьев, мелкие брызги от водопадов висели теплой пеленой, и посреди этой пелены в сердце дождевого леса притаилась деревня дагомейцев. Здесь шаман-бокор танцевал вокруг «дороги духов», потрясая погремушкой асо, заканчивая ритуал вызывания. Картинка была нарисована темной акварелью на залитом дождем стекле, но за стеклом были тот же лес и та же деревня, контуры, выведенные краской, совпадали со смазанными мраком контурами того, что открывалось позади стекла, такое наложение создавало эффект необычный и пугающий, и звуковым фоном ко всему этому был равномерный рокот тамтамов — sound impact, coupe l'aire, воздушный удар, один из этапов ритуала…
Он пришел в себя сидя под стеной, в углу, за дренажным бассейном. Одушевленная вуаль, обернувшаяся вокруг его лица удушающим влажным платком, поднялась к потолку, и вместе с ней исчезла зрительная иллюзия, сопровождаемая иллюзией звуковой.
Старшая стояла, покачиваясь взад и вперед, прижимая скомканную черную кофточку к обрубленному плечу. На ее обнаженной теперь груди виднелась сложноузорчатая ветвистая татуировка, не последнее место в которой занимали крысы с переплетенными, заросшими орнаментом из листьев и цветов хвостами.
Старшая говорила, и голос ее прерывался:
— Зачем ты… приволокла сюда этого?..
— Интересный уродец, — отвечала Младшая. — Мне он нравится. Подойдет для жертвы.
При этих словах желудок Опанаса сжался, выдавливая к горлу содержимое. Он привык ко вниманию со стороны противоположного пола, но в этот раз кто-то сыграл с ним злую шутку. Крысятницы увидели в нем не привлекательный образчик самца — они пялились всю дорогу потому, что он обратил на себя их внимание как жертва.
Старшая обернулась, окидывая взглядом выработку, и уставилась в потолок.
— Что это там? — Ее лицо, казавшееся серым в тусклом свете лампочек, исказилось. — Кто здесь еще?
На этот плохо сформулированный вопрос Младшая стала что-то отвечать, но Опанас ее слов не слышал. Он с новым приступом удивления прислушивался к сосущему чувству чужого присутствия внутри своей головы. Одушевленная вуаль покинула его, но оставила лоскуток, который прилепился где-то на внутренней поверхности черепа. Усилием воли, которую почти подавили быстрота смены невероятных событий и общая необычайность ситуации, он попытался избавиться от остаточного действия вуали.
Младшая наклонилась над ним и сказала:
— Не удивляйся. Все это — подготовленная операция.
— Кто остановил поезд? — спросил он.
— Сатанист. Не то «Южный крест», не то «Черный ангел». А те, скопцы, специально приехали из Москвы. Но вот старый бокор — он где? Или это… эта сущность… — она повела головой в сторону висящей под потолком вуали… — Его агент?
Тупо глядя на нее, Опанас спросил:
— Что вы все делаете здесь?
— Добываем карту.
— Какую карту?
— «Хитари макан». Карту из Книги Конца Сферы.
— Ну что за фигня? — простонал Опанас. — Какой Сферы? Какого конца? Что ты несешь?!
За спиной крысятницы Старшая шагнула к колонке артезианской скважины, качнулась и повалилась лицом вниз, прямо в прореху между половинами бетонной плиты. Раздался плеск, на бетон упали брызги. Голова зацепила один из поплавков, леса, на которой он болтался, порвалась, и насос с хлюпаньем заработал. Кровь из плеча стала темным облаком расплываться в грязной воде.
— Там же есть телефон, — прошептал Опанас в спину Младшей, которая подошла к бассейну. — Это… это связь с диспетчерами! Надо позвонить.
Младшая заглянула в бассейн, отвернулась и забормотала:
— Кончилась моя старушка. Почему нет бокора? Так, надо наконец достать манускрипт… Эй, уродец, помоги мне… — она наклонилась над артезианской скважиной и загремела чем-то.
Опанас продолжал сидеть, бездумно глядя перед собой. Мысли путались, прилепившийся к черепу клочок чужой сущности мешал сосредоточиться.
— Да помоги же! — Крысятница обернулась, глянула на Опанаса, двумя широкими шагами подошла и с размаха влепила пощечину. Затылок молодого человека ударился о стену, Младшая схватила его за волосы и, рывком подняв с пола, заставила подойти к скважине. Он увидел широкое колесо, трубу и круглую дыру в бетоне.
— Помоги снять это… — приказала Младшая. — «Хитари…» должен быть там.
Вдвоем они стали приподнимать колесо, которое весило килограмм пятьдесят, и Опанас почувствовал, как усилилось ощущение чужого присутствия — из-под потолка вуаль-пелена опустилась ниже, наблюдая за их действиями.
— Ты объяснишь мне что-нибудь? — спросил молодой человек, когда они общими усилиями приподняли колесо и отодвинули его в сторону.
— Карта была спрятана десять веков назад, — сказала Крысятница. — И окружена защитой, которая мешала тем, кто наделен силой, найти ее. Эта скважина — свежая. Рабочие не могли повредить защиту полностью, он они случайно задели ее, и поток силы успел выплеснуться наружу. Мы все почувствовали это. Лучший способ проникнуть сюда — сесть на последний поезд, выйти на следующей станции, спрыгнуть на рельсы и вернуться.
— Так зачем я то тебе нужен? — спросил Опанас.
— Взять карту сможет любой. Но чтобы воспользоваться ею, надо снять защиту. Для этого нужна кровь.
Как только смысл сказанного дошел до него, Опанас начал пятиться, но Младшая схватила его за воротник и дернула с такой силой, что он чуть не упал на скважину. Опанас еще успел заметить нож, мелькнувший в ее руке, а затем она согнула его вперед, так что молодой человек почти коснулся лбом пола, и замахнулась.
Откуда силы взялись — он ведь почти никогда не дрался, к тому же был хилым, а туг сумел, упав на колени, вывернуться и перехватить ее запястье.
Они замерли, Крысятница — над ним, чуть нагнувшись и пытаясь опустить руку с ножом; Опанас — стоя на коленях, полуповернувшись и удерживая ее запястье.
— Все равно сдохнешь, уродец! — прошептала Кры-сятница.
— Сатанист… — Опанас чувствовал, как дрожит рука под весом ее тела. — Зачем он… взорвал вагон? Мог ведь… доехать до станции… спрыгнуть… и вернуться… Зачем… привлек внимание?.. Значит… — Нож опустился, и кончик лезвия коснулся шеи Опанаса… — Значит, в его вагоне был кто-то еще… И они столкнулись раньше…
24.55. Темно, совсем темно — двое тéтанов[2] пришли.
— …столкнулись раньше… — прохрипел Опанас, и, как только прозвучало последнее слово, через проход в выработку проникли двое.
Опанас краем глаза заметил их. Это были мужчины с аккуратными, одинаковыми стрижками, в светлых костюмах — впрочем, слегка опаленных после столкновения с Незнакомцем, — галстуках и черных блестящих туфлях. Войдя, они одинаковыми жестами вытащили пистолеты и прицелились, но тут по взгляду и изменившемуся лицу Опанаса Младшая догадалась, что сзади кто-то появился.
— Бокор?.. — спросила она одними губами.
— Кто? — не понял молодой человек.
— Я говорю — колдун вуду?
— Не знаю, — прошептал он.
— Должен быть старым. Смуглый или вообще негр.
Давление почти исчезло, крысятница переместила вес тела на другую ногу и стала медленно наклоняться. Одну руку она просунула в вырез кофточки, достала что-то небольшое, бросила его в рот и с натугой проглотила. Пара в светлых костюмах медленно и бесшумно приближалась к ним, не опуская оружие.
— Нет, это двое молодых мужчин, — сказал Опа-нас. — В одинаковых прикидах.
— А, эти гаденыши… — Младшая наклонилась так, чтобы вновь прибывшим не было видно ее движений, и взялась за колесо, которое они перед этим отодвинули.
Двое в костюмах подошли уже почти вплотную. Один из них, глядя прямо в глаза молодого человека, приложил палец к губам — кажется, они все еще считали, что Младшая не заметила их.
На лацканах пиджаков висели заламинированные прямоугольные карточки с цветными фотографиями, именами и аббревиатурой: ЦС.
Младшая, лицо которой покраснело до бурячного цвета после того, как она проглотила что-то, громко выдохнула и, развернувшись, метнула колесо в оперирующих тетанов. Оба успели выстрелить, раздался грохот, пули с визгом срикошетили от металла и ушли куда-то в сторону, а колесо ударило одного в грудь.
Наверное, она выпила что-то очень быстро и сильнодействующее — Опанас не ожидал, что крысятница сумеет запустить колесо с такой силой.
Тетана унесло назад, причем колесо летело, словно прилипшее к груди, а ноги и голова его не поспевали за торсом, и он согнулся, прижав подбородок к ключице и цепляя пятками за пол.
Его вымело в проход, откуда через мгновение раздался грохот. Второй тетан выстрелил еще раз, младшая, порвав юбку, ударила его каблуком в висок, и оба они упали: крысятница с пулей в животе, а тетан, скорее всего, с легким сотрясением мозга.
Опанас встал на колени и поднял выроненный первым тетаном пистолет. В оружии он не разбирался, но, кажется, это был «тэтэшник».
Тетан, держась одной рукой за голову, начал садиться. Во второй его руке тоже был пистолет, который он сначала направил было на крысятницу, но затем, уловив движение Опанаса, в сторону молодого человека.
Зажмурившись, Опанас выстрелил, и грохот эхом прокатился по туннелю.
24.56. Почти полная тьма — никого не осталось.
Опанас выстрелил, и эхо грохота прокатилось по туннелю. Его палец продолжал нажимать на курок, хотя оружие было уже разряжено.
Когда он понял это, то опустил пистолет и огляделся.
Тетан и крысятница лежали навзничь, в одинаковых позах, но первый не шевелился и не издавал ни звука, а вторая тихо стонала.
Бросив пистолет, Опанас на четвереньках подобрался к ней и заглянул в лицо. Одушевленная пелена-вуаль опустилась ниже и тоже выглянула из-за его плеча. Казалось, теперь она уже достигла нужного ей состояния, оформилась и словно бы уплотнилась.
Крысятница, прикусив нижнюю губу так, что по скуле сбегала струйка крови, смотрела на него глазами, затянутыми коркой боли. Ей достались две пули, обе попали в живот.
— Достань его, — попросила крысятница.
— Кого? — Молодой человек заглянул в бассейн, откуда насос уже выкачал всю воду, и где на грязном бетонном дне лежала Старшая.
— «Хитари макан».
— Это бред, — сказал он. — Вы устроили это побоище из-за какого-то чертова бреда!
— Не бред. На карте обозначено расположение четырех стихийных элементов. Шутник Эшу Рей украл ее у Олодумаре, создателя этой сферы. Все, кто посвящен, знают: если элементы соединить, стихии сойдутся воедино и людям наступит конец. Только самые сильные останутся. Будет новая цивилизация. Править будет тот, кто соединил элементы. Достань ее, езжай в Подольск и найди Королеву Крыс, нашу хозяйку. Достань, пока сюда не пришел бокор… Достань… достань… — С каждым словом в голосе Младшей крепчали горячечные, безумные интонации. — Если старик добудет «Хитари» и соединит элементы, африканский яд разольется по планете. Он… Ремонтник?.. Почему он один?.. Мертвый?.. А может… — Младшая изогнулась от боли, глаза ее выпучились, глядя на то, что наблюдало за ними обоими сверху. Опанас увидел, как лопаются сосуды в ее глазных яблоках и как белки наливаются красным цветом. — Он все это время был здесь? — спросила она и умерла.
Опанас положил ладонь на ее живот, а когда отнял руку, на ней была кровь. Некоторое время он молча разглядывал ее, затем поднялся и шагнул к артезианской скважине. Заглянув туда, он увидел узкую темную трубу. Никакого «Хитари Макан» там не было — в этом молодой человек убедился, когда достал из кармана спички и обрывок газеты, поджег его и бросил в трубу. Зря Младшая ломала колонку и выворачивала крепежное колесо. Он перешагнул через когда-то оперирующего, а ныне мертвого тетана, кинул мимолетный взгляд на его напарника и вышел в туннель.
Рядом с телом ремонтника, лицом вверх, валялась голова Незнакомца. Из проломленной трубы вода уже не била потоком, но тонкая горячая струйка лилась прямо в разинутый рот и растекалась розовой лужицей из отсеченной шеи. Опанас внимательно посмотрел на ремонтника. Конечно же, тот не шевелился.
Он протянул руку к черному телефону без номеронабирателя.
С самого начала его внимание привлекла одна деталь.
Малозаметная, но странная.
Сбоку на аппарате были петли.
24.59. Нет, никого нет… а кто это бормочет? И для чего понадобились петли на аппарате? Он взялся за массивную изогнутую трубку, провод с ребристой металлической оболочкой натянулся и вся передняя часть телефона, словно крышка сундучка, открылась.
Внутри не было ничего, кроме свернутого в трубочку желтого пергамента, перехваченного толстой жилой. Вокруг пергамента распространялось тусклое, почти незаметное сияние. Если бы Опанас коснулся его чистой рукой, то получил бы удар посильнее, чем от силового кабеля. Но кровь Младшей на его ладони заставила мерцание вспыхнуть ярче и погаснуть.
Несколько секунд он глядел на пергамент, затем взял его и побрел к выходу из туннеля, в ту сторону, где было отверстие в холме, мост метро, ночь и река.
Выражение его лица изменилось, нижняя губа отвисла. Плечи опустились, руки расслабленно повисли вдоль тела. Пока он шел, шаркая и цепляясь ногами за шпалы, его спина, и без того сутулая, сгорбилась еще больше.
Он сутулился и шаркал не потому, что устал. Он не устал. Он всегда так ходил.
— Ibarokou mollumba eshu ibaco… Moyumba ibaco moymba… — подбрасывая на ладони пергамент, глухо бормотал он.
Он бормотал не потому, что был растерян. О никогда не бывал растерян. Он всегда так говорил.
«Да знаю я, — опускаясь ниже, откликнулся Эшу Рей, Закрывающий Пути, он же — Легба Кафу, лунное божество, он же — Владыка Перекрестков. — Опоздал. Твой брат слишком долго готовил ритуал. Пока я добирался сюда, пока входил в силу, все уже закончилось.»
— Мой брат — хороший шаман, — возразил тот, кто шел по туннелю. — Он не мог опоздать, это ты добирался долго.
00.00. Вот теперь — полная тьма. И шаман пришел.
— Долго, долго ты добирался, — бормотал бокор. — Если бы они не передрались, пришлось бы вмешаться… Старый, а? Ха! — обозлившись, он потрясал кулаком. — Любители, вот вы кто. Кто так готовит операции? Почему старый? Кто из вас, любителей, видел единственного посвященного сантерии этой страны? А кто из вас изучил место, куда отправлялся? Если бы вы знали, что никто никогда не позволит ремонтнику разгуливать по туннелю в одиночку, только втроем — смотрели бы на труп другими глазами.
Когда он готовил все это, его ученик смог быстро устроиться рабочим на нужный участок. Достать «Хи-тари макан» из скважины и спрятать его в коробке недействующего телефона было просто. Хотя ученик не догадывался, что потом именно его кровь бокор собирался использовать, чтобы снять защиту манускрипта. И уж тем более он не знал, что авария поезда убьет его.
Энергия переполняла чресла. Он чувствовал, что надо вернуться и зайти к пригласившей его в гости новой сотруднице — он хотел ее, очень хотел. Он вообще хотел сейчас всех женщин мира. Это черная, злая энергия делала его таким ненасытным. И она привлекала к нему женщин. Женщины не такие тупоголовые чурбаны, как большинство мужчин. Они-то чувствуют тоньше, под узкими плечами и впалой грудью они видят эту энергию.
Выйдя из туннеля, он прямо с рельс вспрыгнул на ограждающие мост перила и исподлобья огляделся. В темном небе не было видно звезд, широкая река не несла свои воды под мостом, не перемигивались огоньки на холмах. Мир, как старая картина, подернулся пленкой патины и замер ровно на час. Это было секретное время, двадцать пятый час суток, время тех, кто владел силой — и кем владела сила, — время, когда стрелка вселенского метронома, страшной темной башней протянувшаяся в облака, застывала в верхнем положении. Мгновение-на-грани-суток, длящееся целый час, тайное время, в котором не жил никто, кроме тех, кто знал его секреты.
Стоя на перилах в мертвой тишине двадцать пятого часа он перекусил бычью жилу и развернул пергамент. Легба, Владыка Перекрестков, парил над ним, тихо посмеиваясь, — шутник, триксет, ему и положено было смеяться. Это он обманул когда-то Олодумаре, Создателя Сфер, и спрятал «Хитари макан» под холмами.
Бокор вгляделся в карту континентов, которую древний предсказатель, живущий еще в те времена, когда континенты имели другие очертания, предвидел очень точно. Четыре точки было отмечено там. Предстояло много работы — найти стихийные элементы, собрать их воедино и провести последний ритуал. Буквы лянгажа, сакрального языка, произошедшего от шипения Данбалала, великого змея, старейшего среди Лоа, тянулись жутковатой вязью, обозначая места, где спрятаны элементы. Просто так они не дадутся в руки. Чтобы снять защиту, нужна будет кровь, багровые реки крови, и огонь, и вода, и воздух.
— Кровь и огонь обеспечим мы, Легба, — пробормотал он. — Воду обеспечат пожарные, а воздух — сама атмосфера…
— Как скажешь, мой конь, — откликнулся Легба.
Карта была общая, но те строения, где впоследствии спрятали элементы, предсказатель обозначил крупными символами. Здесь была башня-игла из столицы страны, соседней с Самым Независимым Государством, была какая-то каменная кошка рядом с миниатюрными треугольниками-пирамидками, а на другом континенте — две стоящие рядом очень высокие башни и здание в виде пятиугольника.
Следовало начать с того, что располагалось ближе, — с башни-иглы. С нею будет легче.
Более сложные операции потребуют очень тщательной подготовки.
— Постепенно, — сказал Легбе бокор. — Будем работать постепенно.
Пальцы ухватили кожу, оттянули, повернули. Я замычал, охнул и оставил руку в покое. Значит, это не сон! И эта рукопись, и эти строчки: «Вы полагаете, Уотсон, что эта задача по плечу мне и только мне? — Холмс поджал и без того тонкие губы. — Лестно слышать столь высокое мнение о своих способностях. Но должен заметить, что вы явно недооцениваете того же Лестрейда».
Я встал и подошел к окну. По Бейкер-стрит ползли автомобили. Сполохи реклам дрожали на мокрых от дождя стеклах. Где-то вверху стрекотал полицейский вертолет, иным средствам воздухоплавания полеты над Лондоном запрещены. Положительно, за окном был наш век — ХХ-й, его финишные годы — 90-е.
Я вернулся к столу и с какой-то даже опаской взглянул на ветхие листы, исписанные стремительным уверенным почерком. Нет, не может быть! Это все подстроено. Кто-то решил меня разыграть. Кто? Зачем? С какой стати?
Приказав себе успокоиться, я стал перебирать в памяти события, предшествующие моему приезду в Лондон и последовавшие за ним.
Полгода назад, посылая статью «Дедуктивный метод Шерлока Холмса и его влияние на развитие криминалистики», я думать не думал, что итогом этой авантюры станет не только публикация в узкоспециальном журнале с микроскопическим тиражом, но и учтивое приглашение на конференцию, посвященную творчеству Артура Конан Дойла и столетию со дня публикации рассказа «Последнее дело Холмса», в котором Великий Детектив «гибнет» в пучине Рей-хенбахского водопада. В конце письма необидно подчеркивалось, что расходы на дорогу и проживание приглашающая сторона берет на себя. Надо ли говорить, что я не замедлил с согласием и засобирался в дорогу.
И вот я в Лондоне. Все, как ожидалось: сырость, туман и чопорные джентльмены с постными лицами. Чопорность, однако, не отменяла обходительность. Внимание, которого я удостоился, было неожиданно, а оттого вдвойне приятно.
Ту неделю, в которую предстояло уложиться конференции, иногородние участники вольны были жить в ими самими выбранном месте. Роскошному, но безликому «Хилтону» я предпочел небольшой пансион на… конечно же, на Бейкер-стрит. Узнав о моем выборе, казначей конференции одобрительно наклонил консервативно напомаженную голову и выдал необходимую сумму.
Хозяйка пансиона, миссис Носдах, оказалась женщиной лет преклонных, но удивительной бодрости. Она проводила меня в комнату, одарила комплиментами Россию и русских и, уведомив о времени обеда, удалилась, полная достоинства и гордости за свое владение.
Комната мне понравилась. Викторианский стиль! Грузный комод, массивная кровать, умывальник с ширмой, кресло перед камином, рядом с которым сложены торфяные брикеты. К стене приткнулся стол на гнутых ножках — выходец из прошлого столетия. Очевидно, правильнее было бы назвать его бюро: деревянная решетка в ладонь высотой ограждала столешницу, упираясь в баррикаду из ящиков и ящичков, предназначенных для хранения писем, документов, чеков и счетов.
Я не без удовольствия ощутил дуновение старины, распаковал чемодан и уселся за стол, вооружившись папкой с докладом. Я собирался кое-что в нем подчистить, однако голова была пуста, а если изредка и попадались разновеликие мысли, они не имели ни малейшего отношения к моему грядущему выступлению на конференции. Возможно, это было следствием излишне резкой смены государств и климата, часовых поясов и сервиса. Как бы то ни было, работать я не мог. Пребывая в бесплодной задумчивости, я провел рукой по столбикам решетки, пальцем пошевелил вензель на одном из ящиков. И тут…
Раздался щелчок, за ним какой-то сухой треск, и один из ящичков выдвинулся из «баррикады». Задняя стенка его откинулась, и моему взору предстал пакет.
Увы, я не уловил аромата тайны. Вместо того чтобы оценить по достоинству романтическую сторону происходящего, я таращился на пакет и пытался сообразить, что мне теперь делать. Логичнее всего было бы найти миссис Носдах и сообщить о случившемся, но я поступил по-другому — взял пакет.
«Читать чужие письма — гнусность», — пенял я себе и тут же усмирял потревоженную совесть. Во-первых, клапан не заклеен и не залит сургучом. Во-вторых, содержимое пакта явно письмом не является. Впрочем, даже если бы было иначе, я все равно не устоял бы перед искушением заглянуть внутрь. Потому что на пакете тонким пером были нарисованы пляшущие человечки. Те самые!
Несколько хрустнувших на сгибах листов были убористо заполнены словами. На первом листе значилось: «Красная черта». Я пробежался глазами по строчкам. Господи! Передо мной был неизвестный рассказ сэра Артура Конан Дойла. Незаконченный рассказ. Рабочие наброски.
Я плюхнулся в кресло и стал читать, в тот момент совсем не думая о том, что это — розыгрыш, таящий в кажущейся невинности какой-то умысел. Ведь чудес не бывает!
Читал я с полчаса, местами с трудом разбирая англоязычную скоропись. Отложив последний лист, я окинул взглядом комнату. Вурдалаки не спешили ко мне со скрюченными в нетерпении пальцами. Вампиры не скалили зубы. Не колыхались привидения, не скреблись тролли под половицами, не пищали под потолком летучие мыши. Ничего этого не было, как не было и другого — волооких красавиц, райских кущ и прочих приятных вещей. В общем, ничто не говорило о том, что я пребываю в кошмарном или, напротив, сладостном сне. А как насчет самого обыкновенного?
Я закатал рукав и что есть силы ущипнул себя, желая проснуться. Но я не спал. Это ж надо!
Отложив до поры вопросы, кому и для чего понадобилось устраивать весь этот цирк, я вновь устроился за бюро, чтобы подвергнуть рассказ более тщательному изучению. Откуда начнем? Хотя бы отсюда. Холмс говорит, что Уотсон не отдает должного инспектору Лестрейду, и тот отвечает:
«— Полноте, Холмс! У этого человека с лицом хорька только и умения, что мгновенно выхватывать револьвер. Порой я вообще сомневаюсь, что он способен к мыслительным упражнениям. Посему и убежден, что с этим делом справитесь только вы!
— А вы, Уотсон? Вы уже признали себя побежденным?
— Я?
— Да, вы. Знаете, Уотсон, вы не перестаете меня удивлять. Обладая суммой фактов, необходимых для правильного вывода, и зная основы метода, способного привести вас к этом выводу, вы тем не менее опускаете руки и смиренно признаете свое бессилие решить не такую уж сложную задачу. Право же, мне потребовалось меньше времени на разгадку, нежели вам на изложение обстоятельств дела. Воистину, нетренированный мозг подобен почве, на которой не произрастает ничего, кроме плевел.
Холмс замолчал, раскуривая трубку, а потом спросил озабоченно:
— Надеюсь, мои слова не показались вам чересчур резкими?
— Уж не хотите ли вы сказать, — с недоверием произнес я, — что вам известен убийца Генри Райдера?
— Именно так! — Холмс, как мне показалось, снисходительно наклонил голову. — Эта задачка всего лишь… на три трубки.
— Постойте, — по-прежнему недоумевая, сказал я. — Но вас же не было на Кенсингтон-роуд, вы не видели места происшествия, не знакомы лично с действующими лицами этой трагедии. В вашем распоряжении те же факты, что и у меня. Но я далек от того, чтобы утверждать, что они абсолютно точны, тем более я не осмеливаюсь заявить, что они исчерпывающи.
— А вот у меня, — попыхивая трубкой, вымолвил Холмс, — нет сомнений в их точности. Ваше дарование литератора вкупе с врожденной скрупулезностью тому порукой. Вы так красочно поведали об увиденном и услышанном, что, признаюсь, у меня возникло ощущение, будто это я побывал на Кенсингтон-роуд, что это я сопровождал инспектора в поездках по городу, что я тоже был рядом с Лестрейдом во время допросов Вэнса и Гатлера. Так что о точности можете не беспокоиться. Что же касается полноты фактов, то количество их не всегда обусловливает качество. Нередко подробности, сами по себе достойные внимания, поскольку ничто в этом мире не бывает лишним, тем не менее не являются сколько-нибудь существенными при рассмотрении того или иного дела. Данный случай — подтверждение тому. Вот почему я сказал вам, Уотсон, что мы имеем все необходимое для вывода. И я этот вывод сделал.
На мой взгляд, Шерлок Холмс вполне мог обойтись без этой лекции. Благодаря десяткам дел, в которых мне довелось ему ассистировать, я уже вырос из прописных истин. Но должен сознаться, кое-что в этом монологе показалось мне по-настоящему интересным — та его часть, где мимоходом упоминались мои литературные способности.
Я выдержал паузу, дабы не выказать обуревавшее меня нетерпение, тоже раскурил трубку и только после этого спросил:
— Кто же убийца?
Холмс лукаво прищурил правый глаз.
— Гатлер?
— Сегодня я намерен ограничить себя в словах, — сказал Шерлок Холмс и прищурил глаз левый.
— То есть?
— Мне хочется, чтобы вы сами пришли к правильному решению. Но заверяю вас, что, если потребуется, я к вашим услугам.
— Потребуется, — проворчал я.
— Ну, смелее! — Холмс и успокаивал, и подбадривал меня. — Итак?
— Итак… — машинально повторил я. — Неужели вы думаете, что я справлюсь?
— Давайте попробуем. Вернемся к началу. Сегодня часов в одиннадцать к нам примчался Лестрейд. Миссис Хадсон проводила его наверх. Инспектор огорчился, узнав от вас, что в ближайшие часы меня не будет, так как я в гостях у Майкрофта. С отличающей его развязностью Лестрейд развалился в моем кресле и, полуприкрыв веками бегающие глаза, сказал…».
Так как я читал рассказ не первый раз, то знал, что именно сказал Лестрейд. Но убедиться в том, что память меня не подводит, что инспектор сказал в точности то, что написано, а не что-то другое, мне не удалось. Меня прервали. Где-то ударили в гонг, и пансион миссис Носдах наполнился вибрирующим звуком, призывающим к обеду. Звуки гонга еще дрожали в воздухе, а я уже все решил — решил умолчать о своей находке. Пока.
Не люблю, когда человека уподобляют плодам и продуктам. Я имею в виду расхожие фразы, что все мы — продукт своего времени, что все в нас — плоды воспитания. И это при том, что я не являюсь сторонником ортодоксальной теории наследственности, — генетиков я уважаю, просто… не нравится мне это. Хотя приходится признать, что, как всякий постсоветский человек, я подвержен дурацким сомнениям, нашпигован стереотипами и мучим комплексами.
В чем спускаться к обеду? Господи, а вдруг здесь, в этом доме, принято облачаться в смокинг? Или во фрак? Однако, чтобы надеть, смокинг (или фрак) неплохо иметь! А в моем распоряжении только однобортный костюм, хотя и вполне приличный. Значит, так тому и быть.
Я привел себя в порядок. Одернул лацканы, смахнул пушинку с плеча. Готов!
Готовый снести насмешливое удивление — эва, русский пентюх, без смокинга (без фрака)! — я спустился вниз.
Нервничал я напрасно. Люди, собравшиеся у стола и занимавшие друг друга беседой в ожидании приглашения к трапезе, одеты были если не по-домашнему, то уж во всяком случае не для банкета. Это не могло меня не порадовать, и я тут же воспрял духом.
— Джеймс Форетт.
— Урсула МакДоул.
— Стивен Карпински.
— Элвис Баум.
Считая миссис Носдах, я был шестым.
Хозяйка пансиона предложила всем занять свои места. «Свои» — потому что на столе лежали глянцевые карточки с тщательно выписанными именами присутствующих. Определив свое место, я сел, положил на колени салфетку и повернулся к Урсуле Мак-Доул.
— Позвольте предложить вам вина.
Все ли я правильно делал, нет ли — этого увидеть в глазах девушки я не сумел. Ладно, самое верное — держаться естественно. Даже если кому-то это и покажется комичным.
— С удовольствием, — улыбнулась моя соседка. Ей едва ли было за тридцать. Неброской расцветки свитер, твидовая юбка и туфли на низком каблуке не прибавляли ей лет, как раз наоборот, каким-то чудесным образом подчеркивали ее молодость и спортивность. Льняные волосы, открытый взгляд голубых глаз, чуть-чуть обветренная кожа — Урсула МакДоул была воплощением телесного здоровья и душевной бодрости.
Человек справа от меня являл ей полную противоположность. Прежде всего потому, что был мужчиной. К тому же Джеймс Форетт был дряхл. Руки его дрожали, как у завзятого алкоголика, а лысый череп покрывали коричневые старческие пятна, над которыми паутинками витало не больше десятка упорно споривших со временем волосков. Черный сюртук, слегка порыжевший от носки и лет, сидел на нем безупречно. Чепуха, конечно, но у меня возникло подозрение, что престарелый мистер Форетт затянут в столь же древний корсет, — иначе как с помощью китового уса в таком возрасте сохранить столь величественную осанку невозможно.
— Никогда не имел удовольствия обедать с русскими, — прошепелявил он, поднимая на меня бесцветные рыбьи глаза, в которых не было и намека на симпатию.
— Не могу сказать того же об англичанах, сэр, — ответствовал я. Джеймс Форетт мне не понравился.
Стивен Карпински, сидящий напротив, прыснул и покраснел, устыдившись своей несдержанности. Это был коротко стриженый парень лет девятнадцати в рубашке с распахнутым воротом. В дальнейшем я понял, что довольно расхлябанный внешний вид, смешливость и общая несерьезность не соответствуют внутреннему содержанию: Стивен изучал право в Кембридже, одновременно на практике постигая премудрости юриспруденции в конторе известного лондонского адвоката.
Миссис Носдах, представляя мне Карпински, ненавязчиво дала понять, что благоволит юноше. Сейчас же, после его смешка, взгляд ее был суров.
— Еще сыра, Стивен? — холодно спросила она.
— Спасибо.
— Спасибо — да, или спасибо — нет?
— Нет.
Глаза Карпински, прятавшиеся за длинными пушистыми ресницами, продолжали искриться весельем. Я подумал, что человек, умеющий смеяться, заливаясь при этом девичьим румянцем, наверняка хороший товарищ.
— Позволительно ли будет поинтересоваться, что привело вас в Лондон?
Мне показалось, Элвис Баум задал вопрос исключительно для того, чтобы, пустив беседу в новое русло, разрядить вдруг ставшую достаточно напряженной атмосферу за столом. Хотя он не был похож на чувствительную личность — напротив, эдакий «белый воротничок», требующий от окружающих высокой оценки своего статуса. Абсолютно спокоен и безгранично уверен в себе. Однотонный пиджак, неброская сорочка, галстук с эмблемой частной школы. Все свидетельствовало об уравновешенности мыслей и желаний, которых, должно быть, у него было не так уж и много — строго «по плечу».
Да, вопрос был задан не из интереса, а из желания вернуть учтивое безразличие нашему разговору. А еще в голосе мистера Баума слышались покровительственные нотки. Очевидно, он до сих пор считал Лондон «городом городов», где вершатся судьбы мира. И для него было естественно, что сюда стекаются люди со всего света. Даже из России.
Я кратко изложил причины, приведшие меня в столицу некогда могущественной империи, ставшей ныне всего лишь одной из ведущих держав. Мое сообщение возымело неожиданно сильный резонанс.
— Вы занимаетесь творчеством Конан Дойла? — удивленно переспросила Урсула МакДоул.
— И правильно делаете! — подал голос Джеймс Форетт, клацнув вставными челюстями.
— Шерлок Холмс — наше национальное достояние, — внушительно произнес Элвис Баум. — Как и…
— …колонна Нельсона, — подсказал Карпински. — И Вестминстерский дворец.
— Стивен! — Миссис Носдах укоризненно тряхнула седыми кудельками, сквозь которые просвечивала кожа. — Впрочем, вы правы: как Вестминстерский дворец. Мистера Холмса знают во всем мире.
— И любят во всем мире, — добавил я, поклонившись хозяйке.
— И будут любить! — изрек мистер Баум. — Он настоящий британец.
— Любят не за гражданство, — возразила Урсула, насколько я понял, вложив в слова толику иронии. — И не за национальность. Любят за человеческие качества.
— Именно это я и имел в виду, — отрезал Баум. — В Холмсе сконцентрировано все лучшее, что отличает английский характер.
Я счел нужным поддержать девушку.
— В жилах Холмса текла и французская кровь — его бабка была сестрой художника Верне, хотя прежде всего он — потомок сквайров, создававших историю и благосостояние вашей прекрасной страны. И все же, полагаю, любят его не за это (Стивен опять хихикнул), а потому, что люди видят в нем человека, восстанавливающего порядок, преследующего и наказывающего подлецов и негодяев, защищающего обиженных и оскорбленных. Они и сами были бы не прочь записаться в герои, но дефицит способностей и стойкости не позволяет им уподобиться своему кумиру. Шерлок Холмс — идеал, и если бы сейчас какой-нибудь литературовед вдруг доказал, что Холмс не англичанин, а, скажем, датчанин, это не замутнило бы его лик и не сказалось на всеобщей — всемирной и вневременной! — любви к нему. Возможно, я излишне многословно излагаю свое мнение, мистер Баум, но феномен Великого Детектива… Эта тема давно меня волнует. Она горячит кровь.
Элвис Баум посмотрел на своих соотечественников, оценивая эффект, произведенный моей речью, потом взглянул на меня:
— Ваша восторженность приятна и достойна уважения. Что касается количества слов… Фигура мистера Холмса предполагает именно такое отношение, так что нет нужды отмерять слова на аптекарских весах.
— Вы прекрасно говорите по-английски, — отметила миссис Носдах.
Я улыбкой поблагодарил за комплимент.
— Язык Остин и Троллопа. Великолепный в своем консерватизме, — прошамкал Форетт.
Ему я не улыбнулся.
— И почти без акцента. Только выделяете «а», — сказала Урсула.
— Когда говорю по-русски, тоже выделяю. Как всякий москвич, — сказал я. — А вообще мне лестно слышать такой вердикт. Тем более — от англичан, и именно здесь — в Лондоне.
Мистер Баум переложил салфетку с колен на стол и, обращая к хозяйке пансиона слова благодарности, поднялся. Все последовали его примеру.
Стивен тронул меня за локоть.
— Вы курите?
— Еще как!
— В таком случае просим к нам в гостиную. Мы собираемся там по вечерам. Полагаю, вам будет любопытно… — Он не закончил фразу, словно спохватился. — Впрочем, я пригласил бы вас, если бы вы и не курили. Это не принципиально: ни Урсула, ни миссис Носдах не подвержены сей пагубной привычке. Но если у вас другие планы…
— Отчего же, с удовольствием! — бодро откликнулся я, думая о том, что послеполетную усталость можно и перетерпеть. — Только схожу за сигаретами.
— Обязательно приходите, — сказала подошедшая к нам Урсула. Щеки ее стали пунцовыми, и возьмусь утверждать, что ей это очень шло.
Поднимаясь по лестнице к себе в комнату, я так и эдак вертел фамилию миссис Носдах. Если прочитать наоборот, что получится? Хадсон. А как звали хозяйку квартиры Холмса? То-то же. Вот только что все это значит?
Я достал из кармана плаща сигареты, проверил, при мне ли зажигалка. Можно идти, но рукопись не отпускала меня! Я подошел к столу, сказал себе: «Только одну страницу!» — и стал читать.
«С отличающей его развязностью Лестрейд развалился в моем кресле и сказал…
— …что рассчитывал на ваш совет, Холмс. Меня поражает самомнение инспектора: он ни за что не признается, что нуждается в вашей помощи, он предпочтет какой-нибудь эвфемизм: консультация, совет… Вроде как одолжение делает. Возмутительно.
— Вы отвлеклись, Уотсон, — сказал Холмс, пряча в уголках губ усмешку.
— Да? Так вот, Лестрейд рассказал мне жуткую историю. Рано утром рабочие газовой компании «Гастингс и сыновья», прокладывающие траншеи вдоль Кенсингтон-роуд, обнаружили в канаве труп молодого человека. Голова его была проломлена, а лицо…
— И что же лицо? — перебил меня Холмс.
— Просто кошмар! Лицо пересекала красная черта — полоса вздувшейся кожи шириной в полтора дюйма. Из документов, найденных при несчастном, полиция узнала его имя и род занятий: Генри Райдер, адвокат. Через полчаса прибывший к месту трагедии Лестрейд уже имел на руках адреса квартиры и конторы Райдера, а также некоторую, довольно скупую, информацию о нем как о человеке и служителе Фемиды. Надо признать, иногда инспектор действует весьма расторопно.
— Вот видите, Уотсон, — снова перебил меня Шерлок Холмс, — вы противоречите себе и подтверждаете мою мысль: Лестрейд вовсе не так уж плох. Ему бы еще воображение…
— Противоречия здесь нет. То, что сделал инспектор, не требовало усилий ума. Интеллект в таких случаях не обязателен, достаточно придерживаться определенной, положительно зарекомендовавшей себя последовательности действий.
Холмс покачал головой, не соглашаясь со мной. Или только сделал вид, что остается при своем мнении. Такое тоже могло быть. Холмс — великий актер и идеалист, обожающий окутывать романтическими (порой — сентиментальными) покровами прозу будней. Но он и великий упрямец — ему доставляет истинное наслаждение ставить под сомнение неоспоримые истины. А скудоумие Лестрейда неоспоримо.
— Продолжать? — поинтересовался я, позволив себе чуточку сарказма.
— Конечно.
— Со всеми подробностями? Но вы с ними уже знакомы!
— Так же, как и вы, доктор, — парировал Холмс. — Продолжайте, и как можно подробнее. Не исключено, что вы заметите в своем рассказе некоторые детали, которые помогут вам дописать финал этой драмы.
И я продолжил:
— Инспектору не было резона что-то от меня скрывать. Совершенно не понуждая его к откровенности, а может быть, как раз поэтому, я узнал, что Генри Райдер был, несмотря на его молодость, преуспевающим адвокатом, совсем не похожим на стряпчих, блестяще предъявленных читающей публике Диккенсом и Теккереем. Это был человек энергичный, решающий вопросы без крючкотворства и излишней страховки. В то же время он не признавал компромиссов, никогда не шел против установлений профессионального долга и своей совести. В общем, краса и гордость нарождающегося поколения, которое, походи все его представители на Райдера, было бы и утешением отцам, и упреком им.
Увлекшись, я забыл о трубке, так что мне пришлось снова раскуривать ее. Я не торопился, желая проверить терпение Холмса на прочность. Убедившись, что терпения Холмсу не занимать, я затянулся поглубже и заговорил вновь:
— В силу особенностей своего характера и следуя принципам, которые он исповедовал не как слуга или раб, а как подвижник, убежденный в их верности, Генри Райдер нередко попадал в ситуации, когда испытанию подвергалась его порядочность. И надо сказать, он с честью выходил из этих схваток, отвергая грязные деньги подкупа, игнорируя угрозы и шантаж, не поддаваясь давлению власть предержащих. Кому-то, знакомому с ним лишь поверхностно, Райдер, вероятно, казался неким бессердечным механизмом, не ведающим эмоций. Однако это впечатление на поверку оказывалось ложным, стоило хоть немного сблизиться с ним. Какая уж тут холодная рассудочность! Участие его в делах клиентов было самым горячим, чуть ли не родственным — так близко к сердцу принимал он чужие беды и тревоги. Бывало, он отказывался от платы, довольствуясь сознанием хорошо выполненной работы и получая удовлетворение от того, что справедливость восторжествовала. Бывало даже, что и после окончания процесса Райдер не оставлял своим вниманием бывших подопечных, помогая и морально, и материально, хотя состоятельным человеком не был. Кстати, Холмс, не чудится ли вам за портретом Райдера ваш собственный?
Шерлок Холмс поправил рукав своего любимого серого халата и сказал:
— Вы слишком высокого мнения обо мне, Уотсон. А ведь я действительно… машина, в чем неоднократно пытался убедить вас. Да-да, машина, ограждающая себя от эмоций. То есть я являю собой противоположность Генри Райдера. Эмоции… Мой метод не сочетается с ними, он чужд им! Плохо это или хорошо, но это так.
Я приготовился к спору, но Холмс остановил меня движением руки».
Великий Сыщик, единственный в мире детектив-консультант, остановил не только милейшего доктора Уотсона, он и передо мной зажег красный свет: я оторвался от рукописи и метнулся к двери — вот тебе и «одна страница»!
Все общество было в сборе. Мистер Форетт и Элвис Баум стояли у книжных полок, застилавших, точно гобелен, одну из стен, и вели тихую беседу. Миссис Носдах что-то переставляла на маленьком столике, на котором, помимо прочего, красовалась бутылка портвейна — дань традиции. Урсула и Стивен расположились в креслах около камина. «И это — английский камин?» — чуть не вырвалось у меня. За ажурной решеткой вместо веселых языков пламени равнодушно алели спирали электрообогревателя. Может, и брикеты у меня в комнате — лишь антураж? Может, они из папье-маше?
— Надеюсь, вам понравится, — шепнул мне Стивен, когда я опустился в кресло между ним и Урсулой с бокалом вина в руке. — Право, здесь иногда можно услышать презанятные вещи. Не так ли, Урсула?
Девушка не ответила, но — улыбнулась.
— Приезжему это может показаться экстравагантным. — Стивен скосил глаза на пару у книжных полок. — «Добрая старая Англия». Ее осколки.
— Что ушло, то ушло?
— Знаете, — он пристально взглянул на меня, — не хочется, чтобы все без остатка ухнуло в Лету. Кое-что не мешало бы попридержать, а кое-что из рухнувшего и назад вытащить.
Настала моя очередь внимательно посмотреть на него. Странные речи для его возраста.
— Вы полагаете, Стивен, колесо истории можно повернуть вспять?
— Не получится. Замедлить ход — и то не выйдет. Но если побежать назад, если побежать быстрее, чем вертится колесо, можно прикоснуться к давно прошедшему.
— Это поэтическое допущение?
— Отнюдь. Это возможно. Театр, кинематограф, книги… Только надо быть послушным зрителем и благодарным читателем. Всего-навсего. А можно играть самому.
— Играть?
— Соблюдая определенные правила и преследуя конкретные цели.
— Мне кажется, — вступила в разговор Урсула, — что порой целью становятся сами правила, неукоснительное следование им.
— Бывает и так, — кивнул Стивен. — Но это не отменяет истинных целей. Движение к ним может не осознаваться, но это не значит, что этого движения нет. Другое дело — достижимы ли эти цели! А каково ваше мнение на этот счет?
Вопрос не поставил меня в тупик.
— Цель, безусловно, достижима. Ведь цель любой игры — победа. В ней обязательно должен быть некто — в компании, содружестве с кем-то, в одиночку, — первым пришедший к финишу. В противном случае игра, как действо, теряет смысл, превращаясь в форму без содержания, в пустую трату времени и сил.
— Но коли есть победитель, — Стивен (я заметил) переглянулся с Урсулой, — должен быть и побежденный.
— Как говорят математики: это достаточно, но не необходимо. Побеждать можно не только противника, но и обстоятельства. Правда, обстоятельства здесь надо трактовать широко. Например, филателист становится победителем, заполучив вожделенную марку; клеящий самолетики, завершив сборку сложнейшей модели, — тоже победитель. Они достигли цели, никого не повергнув при этом в прах.
— Коллекционирование — это игра? — Урсула явно предпочитала четкие формулировки.
— Помилуйте, неужели вы думаете, что собирание кусочков бумаги с картинками и зубчиками по краям или создание миниатюрных копий самолетов — это занятия серьезные? Нет, разумеется, серьезные, но — лишь для тех, кто играет или болеет за играющих.
— Вы здраво мыслите, молодой человек, — раздался голос за моей спиной. Форетт и Баум подошли к нашему трио, превратив его в квинтет.
— Приятно слышать, — старчески пришепетывая, сказал мистер Форетт, — столь глубокие суждения о, казалось бы, столь незначительных вещах. — Жестом он пресек мою попытку подняться.
— Благодарю, — произнес я сдержанно, как истинный джентльмен. И откуда что взялось?! — Добавлю, что не считаю игру чем-то не стоящим внимания. Более того, убежден: играя, человек нередко проявляет свои лучшие качества.
— Это какие же? — спросил Элвис Баум.
Я поискал точный ответ, не нашел и начал осторожно:
— Речь, очевидно, надо вести не столько об упорстве, трудолюбии или отваге, решимости справиться с правилами, ограничивающими свободу играющего, сколько о том, что человек, поглощенный игрой, как бы обнажает себя, раскрывает свой характер. Он увлечен, следовательно — искренен, и ему нет дела до того, как он выглядит в глазах окружающих. Отпадает нужда в маске, которую он почти не снимает, по мере сил пытаясь соответствовать той или иной жизненной ситуации. Искренность! Сегодня это ценится превыше всего. Во всяком случае, мною, — закончил я, довольный, что в игре, в которую меня втягивают обитатели пансионата миссис Носдах, пока далек от поражения. Похоже, я даже сумел набрать кое-какие очки.
— Можно ли заключить из ваших слов, что вы не только приветствуете действо, называемое игрой, — прошамкал мистер Форетт, — но и сами по натуре игрок?
— Разумеется.
— У вас не осталось сомнений? — поинтересовался вроде бы совсем не к месту Стивен. Он сказал это как ученик, никогда не упускающий возможности подковырнуть педанта-учителя.
Мистер Форетт оставил вопрос без ответа и направился к дверям, что послужило сигналом — пора расходиться. Я еще раз пригубил портвейн, встал, пожелал доброй ночи и поднялся к себе в комнату.
Как следствие усталости, долгих разговоров и выпитого портвейна, меня посетила шальная мысль: «Может, там еще что-нибудь есть?». Оглядываясь на дверь, я исследовал бюро: простучал стенки, вынул ящики из гнезд — и все на предмет обнаружения еще каких-нибудь тайников.
Ничего — ни тайников, ни рукописей в них. И все же поиски мои не были такими уж безрезультатными. Кое-что я обнаружил, и это «кое-что» наводило на размышления. При изучении «анатомического строения» бюро выяснилось, что механизм, открывающий тайник, в котором лежал пакет, срабатывал не только после нажатия на вензель. Срабатывал он и после поворота на девяносто градусов некоторых столбиков в обрешетке; срабатывал, если сдвинуть с места письменный прибор с пустыми чернильницами и разовыми ручками «Бик»; срабатывал механизм после еще десятка различных манипуляций с деталями конструкции и аксессуарами бюро. Логики в этом не было. Хотя — почему? Логика в этом имелась, если допустить, что кто-то хотел, чтобы пакет был найден! И еще это лишний раз говорило о том, что рукопись — фальшивка. С каким бы намерением мне ни подсунули ее, никто не стал бы использовать для этого настоящий раритет. Вдруг я параноик? Возьму и изрежу на маленькие кусочки. Зачем рисковать?
Я подцепил ногтем лист мореной под дуб фанеры, покрывающий столешницу. Не без труда и боли приподнял. Механизма открывания ящика я не увидел — ни тяг, ни пружин, ни рычагов. Зато увидел лист пластика, закрепленный никелированными шурупами.
Современники, значит, озоруют. Интересно, балаган этот рассчитан конкретно на меня или на какого-нибудь другого постояльца миссис Носдах? Надо полагать, на меня, иначе — сплошь случайности и совпадения. Их слишком много, чтобы в них поверить.
Но давай-ка пройдемся по ступенькам. Моя статья, конференция, список мест возможного проживания, предложенный казначеем… Там было выделено — подчеркнуто: «Частный пансион на Бейкер-стрит». Я, естественно, клюнул. Как венец — рукопись. Рассказ Конан Дойла. Незаконченный рассказ. Мне предложили загадку, оставив право выбора — решать ее или нет. Меня пригласили в игру, не посвятив в ее правила.
Ах, миссис Носдах, миссис Носдах! До Хадсон вы не дотягиваете — та своих жильцов не обманывала, даже помогала, когда требовалось. А вы? Вы тоже в этой компании, где переглядываются, перемигиваются, недоговаривают. В бирюльки играете? А ведь пожилой человек!
Все это требовалось обмозговать, для чего самое время принять положение, наиболее располагающее к мыслительной деятельности, то есть горизонтальное.
Лежа в кровати и затягиваясь отнюдь не последней перед сном сигаретой — какой уж тут сон! — я думал о том, что, по-видимому, ответы на большинство имеющихся у меня вопросов можно найти в подсунутой мне подделке. Но я же не сыщик, чтобы разбираться, кто убил образцово показательного адвоката Генри Райдера? Это для Холмса сложность задачи равнялась «трем трубкам», а во сколько пачек сигарет она встанет мне? Да я помру от никотина!
Я протянул руку и взял с прикроватной тумбочки стопку пожелтевших листов. Прикасаться к ним было так же неприятно, как к промокашкам из школьных тетрадей. Выцветшие чернила. Ломкие края. Ощущение абсолютной подлинности. Кому-то эта «подлинность» явно встала «в копеечку».
«В тот холодный ноябрьский вечер 1890 года опустившаяся на Лондон темнота была еще непрогляднее из-за растворенного в ней тумана. Добропорядочные горожане спешили спрятаться от сырости и мрака за стенами своих домов, оставляя улицы и площади во власти ночи и ее обитателей — грабителей, воров и убийц, которым такая погода была только на руку: в кромешной темноте можно спокойно вершить темные дела.
Впрочем, я не прав, заявляя о всевластии преступников. Есть человек, который всегда заступает путь злу и пороку, и ночь ему в том не помеха. Кстати, и центр Лондона, и его окраины, и его трущобы, даже порождение кошмара — район доков, где живут и бедные честные труженики, и самые отъявленные мерзавцы, этот человек знает ничуть не хуже иного карманника, для которого шатание по городским улицам — составная часть его ремесла, да, ничуть не хуже, а может, и лучше. Этот человек — мистер Шерлок Холмс.
Я едва ли не ощупью пробирался по Бейкер-стрит, вспоминая наш утренний разговор с Холмсом.
— Я устал, Уотсон, — признался мой друг.
— Понимаю, — кивнул я. — Дело, которое вы закончили, было на редкость трудным. Оно отняло много сил.
— Как раз наоборот, — раздраженно сказал Холмс. — Я устал от бездействия, от бесцельного, а значит — бессмысленного и бесполезного времяпрепровождения. Вне работы я чахну, — в его голосе зазвучала жалобная струна.
— Почитайте газеты, — предложил я. — Криминальная хроника наверняка подбросит вам что-то необычное.
— Увы, — Холмс повел рукой в сторону небольшого столика, заваленного прессой. — Ничего утешительного. Тишина и покой. Можно подумать, в Лондоне перевелись сколько-нибудь стоящие преступники, поскольку не совершается сколько-нибудь стоящих преступлений. Кого-то ударили ножом в пьяной драке; повесившийся — несомненное самоубийство; лакей леди Сандерс похитил ее драгоценности и скрылся, но уже через час раскаялся в содеянном и явился с повинной. Какая проза, Уотсон! Временами мне кажется, что ничего, основанного на изощренном уме и дерзком воображении, уже и случиться не может.
— Мир как будто становится лучше, — заметил я. — Тому и вы причиной.
Холмс задумался, потом произнес удрученно:
— Отчасти вы правы. Но что теперь делать мне? Сетовать на превратности судьбы? Или… кокаин?
Этого я боялся больше всего. Мне становилось жутко от мысли, что настанет час, когда наркотик всецело подчинит себе тело и мозг моего друга, что придет время, и инъекции будут каждодневной потребностью, а не суррогатным заменителем напряженной работы сознания в периоды вынужденного безделья. Иллюзия станет реальностью, и это будет даже не начало конца, это будет конец.
— Так не годится, Холмс, — поспешно сказал я. — Оставьте эти мрачные мысли, ни к чему хорошему они не приведут. Когда я слышу такие речи, честное слово, меня подмывает втайне от вас совершить что-то противозаконное, лишь бы задействовать ваш мозг, вдохнув в него искру жизни вместе с загадкой посложнее.
— Ну что вы, Уотсон, — слабо улыбнулся Холмс. — Из вас не выйдет достойного противника.
— Почему? — обиделся я, лишь секундой позже осознав нелепость и своего вопроса, и своей обиды.
— Я слишком хорошо вас знаю, чтобы предположить, будто вы способны на нечто неординарное. Наказуемое — это еще можно допустить, но неординарное — нет уж, увольте.
— Не имею желания опровергать вас ни словом, ни поступком, — не слишком последовательно заверил я, стараясь сохранить невозмутимый вид, хотя, признаюсь, убежденность Холмса показалась мне в чем-то бестактной.
— Вы странный человек, доктор, — еще раз улыбнулся мой собеседник. — Похвалу вы принимаете, за оскорбление. А оценка вас как совершенно нормального человека, способного на мелкие прегрешения, но никак не на серьезные нарушения морали и закона, такая оценка, похоже, воспринимается вами как проявление недостаточно уважительного к вам отношения.
Что я мог ответить на это? Оставалось молча есть овсянку. Холмс между тем продолжал:
— Дабы не расстраивать вас, мой друг, сегодня я откажусь от шприца, так же как от музицирования и стрельбы из пистолета в стенах нашей квартиры. Я поеду к Майкрофту. Мы давно не виделись, так что мой визит будет для него сюрпризом, надеюсь, приятным, хотя вам известно, какой нелюдим мой старший брат.
— Замечательная идея! От всей души поддерживаю ваше стремление крепить родственные узы, — воскликнул я и немедленно высказал ряд соображений о роли семьи и единения чувств близких и дальних родственников, особенно близких. Упомянул и о необходимости дружеских разговоров равных по интеллекту людей, акцентируя внимание на их целебных свойствах: лучшее средство против хандры!
Все это Холмс выслушал с терпеливой благосклонностью, затем пожелал мне успеха в штудиях и, оставив наедине с новинками медицинской литературы, отправился в клуб «Диоген», где почти безотлучно пребывал его брат Майкрофт, предпочитавший узаконенную тишину клуба «молчальников» той суете, что творилась за его пределами.
Сейчас, вечером, завершающим этот бесконечно долгий день, спотыкаясь и скользя по мокрой брусчатке Бейкер-стрит, я с невольной иронией думал о наших утренних словопрениях. Задержись Шерлок Холмс на полчаса, он смог бы удостовериться, что нынешняя жизнь, к сожалению, по-прежнему богата преступлениями, а преступный мир отнюдь не оскудел, являя перепуганным лондонцам теоретиков и практиков самых отвратительных замыслов. Являя? К сожалению, не все они известны, не все они в тюрьме. Многие еще в тени и на свободе. А мы… мы лишь свидетели результатов их гнусной деятельности.
Посвятив весь день выяснению обстоятельств трагедии, обещавшей назавтра гигантские заголовки в газетах, я был измучен не столько физически, сколько морально. Я потерпел фиаско, и поражение мое было тем сокрушительнее, что я даже не имел представления, с какой стороны подступиться к этой загадке.
Дверь мне открыла наша милая миссис Хадсон.
— Мистер Холмс спрашивал о вас, доктор, — доложила она.
Уже на лестнице, ведущей к нам на второй этаж, я подумал, что моя самонадеянность, побудившая в одиночку заняться этим делом, тем не менее сослужила мне хорошую службу. В том смысле, что я лишний раз убедился: мое предназначение — быть летописцем при Холмсе. И не более. Конечно, наша дружба дала мне Кое-какие знания, я приобрел какие-то навыки, но все же ни тех, ни других не достаточно, чтобы проявлять самостоятельность на ниве расследования преступлений. Это прерогатива Шерлока Холмса.
И еще я подумал вот о чем: нет сомнений, его увлечет эта загадка, и он забудет о кокаине. Хоть это хорошо!
Холмс в халате и с трубкой сидел у камина. Вид у него был самый что ни на есть благодушный, можно сказать, безмятежный. Поэтому я не очень поверил словам, которыми он меня встретил.
— Вы заставили меня поволноваться.
— Что-нибудь случилось?
— Это с вами могло что-нибудь случиться. Миссис Хадсон рассказала мне о визите Лестрейда. Вы ушли с ним, и это уже основание для волнений. Я всегда сочувствую тем, кто разделяет общество инспектора. С ним вечно что-то происходит… Кроме того, прогулка по Кенсингтон-роуд в такой туман таит массу опасностей.
Я не сдержал изумления:
— Так вы в курсе происшедшего?
— Я знаю лишь, что вы были на этой улице, — сказал Шерлок Холмс и, видя мою растерянность, добавил: — Уотсон, ей-богу, вам давно следует привыкнуть к моему умению делать выводы. Посмотрите, рант ваших ботинок в грязи. Не смущайтесь, невозможно сохранить туфли чистыми, когда под ногами развороченная мостовая, а слева и справа высятся кучи земли и щебня.
— Но как, как… — едва смог вымолвить я.
— Кенсингтон-роуд? Элементарно! Вам известно, что я досконально изучил почвенный состав земель, на которых раскинулся Лондон, неплохо знаю и его окрестности. Поэтому я сразу понял, что вы побывали в северо-западной части города. Однако я конкретизировал место — Кенсингтон-роуд, — потому что газеты неоднократно сообщали о ведущихся там строительных работах. Я рисковал, поскольку внешний вид грязи бывает обманчив, тут требуется куда более тщательное исследование, однако не ошибся. Вот и все. Ничего сложного.
— Для вас, — буркнул я, усаживаясь в кресло поближе к камину.
— Но не томите же, Уотсон, — наклонился ко мне Шерлок Холмс. — Просветите меня, что побудило вас отложить «Ланцет» (английский медицинский журнал — С. Б.) и покинуть в это ненастье нашу уютную обитель?
Ага, есть все же справедливость! И Холмс не всеведущ! Впрочем, он никогда не утверждал обратного.
— И что, и кто. Лестрейд….
Я отложил рукопись. Ша! Пора и баиньки. Выключил свет и провалился в сон.
Проснулся я сам. Никто меня не будил. Очевидно, здесь не принято беспокоить постояльцев без веской на то причины (пожар, например) или без специального распоряжения оных. Правда, сегодня я предпочел бы беспардонность какой-нибудь тети Фроси с пылесосом наперевес такту миссис Носдах. Я чувствовал себя совершенно разбитым: переспать — это еще хуже, чем недоспать. Плюс, конечно, перипетии вчерашнего дня: «Шереметьево-2» и «Хитроу» с самолетом между ними, встреча с устроителями конференции, вечер с разговорами и портвейном и… рукопись!
В комнате было довольно прохладно. Не так, как в зимней казарме моей армейской юности, но все же… Я вскочил с кровати, энергично проделал (что для меня совершенно не характерно) несколько псевдогимнастических упражнений и быстро оделся.
Батареи отопления если и дышали, то только могильным холодом. Я удивился, но потом заметил счетчик с прорезью для монеты. Вот они, немые свидетели цивилизованного общества! За все надо платить, особенно за комфорт. Ознакомившись с инструкцией, вычеканенной на корпусе счетчика, и прикинув, во сколько мне обойдется эта самая комфортная жизнь, я обнаружил неожиданный источник денежных поступлений в мое тощее портмоне. Мне есть, куда потратить фунты, выдаваемые казначеем. Что за неслыханная расточительность: выбрасывать валюту в печку, то есть в трубу. Подумаешь, зябко! Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, то бишь не замерзнет.
К вопросу о смерти. Бывало, не только вешали, топили, но и сжигали. Я подошел к камину, памятуя о раскаленных электроспиралях, увиденных вчера в гостиной. В моей комнате их не было. Зато к каждому торфяному брикету была аккуратно прикреплена бирка с названием фирмы и — крупно — ценой. Что ж, вот еще одно «денежное дерево». Экономить так экономить! А без местного колорита мы обойдемся.
Спешить мне было некуда. Открытие конференции завтра. Сегодня я предоставлен самому себе. Так что, пойти прогуляться? Пикадилли, Тауэр, гвардейцы в медвежьих шапках, Трафальгар-сквер… Мечта!
Жизненный опыт давно разъяснил мне, что мечта особенно притягательна, когда между нею и тобой километры, границы, усилия, годы. Когда же до нее рукой подать, последний шаг делаешь с сожалением. Мечта, обратившаяся в реальность, — уже не мечта, нет в ней былого таинственного притяжения.
В данный же момент у меня под носом была самая настоящая тайна. Не сулящая дивидендов, вообще какая-то… игрушечная, но — тайна!
Я сел в кресло перед холодным камином и раскрыл рукопись. Опять сначала? Нет, Холмс уверял, что в рассказе Уотсона есть все необходимое для вывода, значит именно на отчет доктора надо обратить самое пристальное внимание. Все остальное — интродукция, декорации, слова…
Вообще-то на Конан Дойла не очень похоже. Предложения длинные. Композиция рыхлая. И еще эти жалобы Холмса на тупость лондонских преступников, рассуждения о необходимости работы для полноценности своего существования, его манерничанье. Это уже было в других рассказах и повестях, причем короче, талантливее, ярче. А кокаин? Вообще банальность! От него, как колоритной детали повествования, в конце концов отказался и писатель и, естественно, его герой. Помнится, Уотсон приписывал себе эту заслугу: мол, благодаря его увещеваниям…
Я нашел нужное место, закурил и углубился в чтение.
— Не желание помочь инспектору, но стремление установить истину двигало мной, когда я предложил составить ему компанию и отправиться с ним на Кенсингтон-роуд. Ах, если бы вы были рядом в тот момент! Но я не мог призвать на помощь ваш ум, Холмс. Послать за вами в клуб «Диоген»? У меня было такое намерение, но я отказался от него — вдруг дело окажется до обидного легким? Получится, что я напрасно оторвал вас от содержательной беседы с братом. Знаю за собой грех: я драматизирую любую ситуацию. И хотя в данном случае, казалось бы, ни о каком сгущении красок и речи быть не могло, я напомнил себе, что с обстоятельствами трагедии знаком лишь со слов Лестрейда. Вот если бы я сам…
Я умолк, смутившись.
— Вероятно, — сказал Холмс, — вы полагали также, что, окажись на поверку задача не слишком запутанной, справитесь с ней самостоятельно.
Прямота моего друга, не терпящего околичностей, задела меня, но право побежденного — высоко держать голову, поэтому я с достоинством произнес:
— Я переоценил свои силы. Но стремление к истине не может порицаться.
— У меня и в мыслях такого не было! — заверил меня Холмс.
Я помолчал, давая почувствовать весомость моего признания, и лишь после этого заговорил снова:
— Инспектор с иронией отнесся к моему предложению, но возражать не стал. Мы вышли на улицу. Лестрейд поднес к губам свисток. Две пронзительные трели улетели в туман, устилавший Бейкер-стрит.
«Я приказал кэбмену обождать. Он где-то здесь».
Инспектор неопределенно повел рукой, потом снова дважды подул в свисток. Послышался стук копыт, и из тумана выплыл хэнсом. Мы забрались в него. В крыше над нашими головами распахнулось окошечко, и хриплый голос спросил:
«Куда изволите, джентльмены?»
«Кенсинггон-роуд», — отрывисто бросил Лестрейд.
Окошечко закрылось. Щелкнул длинный кнут, и хэнсом покатил по брусчатке.
Экипаж качало на неровностях мостовой, и я, помнится, подумал, что в обычном четырехколеснике трясло бы куда меньше. Но Лестрейд неизменно отдает предпочтение двухколесному хэнсому. Возможно, как и многие, он чувствует себя неуютно в замкнутом пространстве кареты. А может быть, ему импонирует, что встречные видят его и… узнают. Тщеславие, знаете ли!
— Мы излишне много времени уделяем инспектору, — тоном моралиста заметил Холмс. — Кстати, Уотсон, не удивительно ли, что конструкций, подобных хэнсому, нигде в мире больше не встретишь? А ведь как рационально! Возница на запятках и поверх крыши-навеса правит лошадью — его спина не маячит перед вашими глазами. Ни дверей, ни окон: прохладно в ненастье, но как же хорошо летом в погожий день! Вы согласны?
— Согласен. Вообще, изобретение такого экипажа свидетельствует об одаренности нации, представители которой способны на любую вещь взглянуть с непривычной точки зрения. Но мы отвлеклись!
— Вы так считаете? — спросил Шерлок Холмс с улыбкой. — Что ж… Вы рассказывали, как на пару с Лестрейдом отправились в путь сквозь туман и Лондон…
— Потребовалось немало времени, чтобы добраться до Кенсингтон-роуд. Лестрейд всю дорогу ругался сквозь зубы. Было слышно, как над нами точно такими же словами клянет непогоду кэбмен.
Наконец хэнсом остановился.
«Хопкинс!» — позвал Лестрейд, когда мы оказались на мостовой.
«Здесь, сэр», — откликнулся, появившись как из-под земли, богатырского сложения констебль.
«Все спокойно?»
«Без происшествий, сэр. Следуя вашим указаниям, к яме никого не подпускал. Да, тут еще представитель компании «Гастингс и сыновья». Вас дожидается».
Рядом с полицейским возник мужчина с двойным подбородком.
«Джеффри Колт, — представился он. — Не подскажут ли господа, когда можно будет продолжить работы? Газовое освещение улиц города — насущная потребность».
«Свет закона ярче света ваших фонарей», — отрезал Лестрейд и, оставив чиновника переваривать услышанное, шагнул к протянувшейся вдоль тротуара траншее.
Я с жалостью посмотрел на представителя газовой компании и последовал за инспектором.
«Вот это место. Я выставил пост, чтобы не натоптали, — сказал Лестрейд, хотя о его приказе мне уже было известно из рапорта Хопкинса. — Знаю обыкновение мистера Холмса придавать колоссальное значение незначимым вещам. — Инспектор саркастически усмехнулся. — Отчего не сделать человеку приятное?»
Я подумал: «Особенно если с самого начала намерен обратиться к нему за помощью» — и сказал:
«Дальновидный поступок».
Туман льнул к земляному валу дюймов в тридцать высотой и около ярда шириной, разделявшему грязным всхолмием тротуар и вырытую рабочими канаву. Земля, казалось, лоснилась. Я потрогал: она была скользкой и липкой. Если на валу и были следы, они, скорее всего, потеряли форму, но навряд ли исчезли. Так и есть! Вот след каблука — полуокружность обращена к траншее. Вот еще один. А это — борозда. Видимо, человек отступил — непроизвольно или испугавшись, иначе он поостерегся бы наступать на грязь, — не удержал равновесия и упал в траншею, зацепив при падении бруствер вала. Вот откуда эта борозда.
«Когда забирали тело, подошли с этой стороны, — сказал Лестрейд. — Взгляните, Уотсон».
Я повторил маршрут, которым минутой раньше проследовал инспектор, то есть отошел немного в сторону и по деревянным мосткам перебрался через канаву, оказавшись в небольшом сквере, деревья которого тянули ко мне мокрые ветви.
«Взгляните, Уотсон», — повторил Лестрейд.
Я присоединился к инспектору, склонившемуся над траншеей. Она была ярда полтора глубиной. Стенки ее, сейчас кое-где обрушившиеся, первоначально были гладкими, аккуратно выровненными лопатами землекопов. Но там, где мы стояли, из стенки торчал кусок кирпичной кладки. Он выступал совсем чуть-чуть, но и этого хватило, чтобы лишить жизни Генри Райдера. Кирпичи были забрызганы кровью.
«На фут влево или вправо, — прокомментировал открывшуюся мне картину Лестрейд, — и адвокат остался бы жив».
«Так значит — несчастный случай?» — спросил я.
«А багровая полоса от виска до виска? — напомнил инспектор. — Да, вероятно, убийство не было целью злоумышленника. Он ударил Райдера, тот отшатнулся, сделал два шага назад, поскользнулся и упал в яму. Острая грань кирпича пробила затылок. Это, без сомнения, и стало причиной смерти. Однако не исключено, что адвокат еще какое-то время был жив. Возможно также, что его можно было спасти, позови кто-нибудь врача — тут совсем близко больница. Но, — инспектор понизил голос, — рядом никого не было: преступник оставил мертвого или умирающего Райдера на произвол судьбы и скрылся. А неоказание помощи, приведшее к смерти, тоже карается законом».
«И все-таки — несчастный случай, — сказал я. — Ведь убийства не предполагалось».
«Но оно последовало! Речь не идет об умышленном убийстве, но только о непредумышленном. Однако любое убийство — убийство!»
«Как у Шекспира, — задумчиво произнес я. — Роза останется розой, хоть розой назови ее, хоть нет. А когда будут результаты вскрытия?»
«Они уже есть. Мы сейчас отправимся в морг на Монтегю-стрит, это в Уайтчэпеле».
«Мне доводилось бывать там», — заметил я.
«А? Очень хорошо. Туда отвезли труп. На месте все и узнаем».
Садясь в хэнсом, Лестрейд сказал с усмешкой:
«Ну что, доктор? Как вам место преступления? Ничего не упустили полицейские ищейки, которых вы так недолюбливаете? Рад, чертовски рад, что привез вас сюда. Жаль, мистера Холмса нет с нами. Уверен, и ему не удалось бы найти ничего, на что не обратили бы внимание мы. И никакой дедукции!»
Лестрейд захохотал, а отсмеявшись, дал кэбмену новый адрес. Потом высунул голову наружу.
«Хопкинс!»
«Здесь, сэр!» — Богатырь-констебль снова появился, точно вынырнул из-под земли.
«Где этот Колт?».
«Сейчас найдем, сэр».
Хопкинс провалился туда, откуда только что возник, и через мгновение вновь вырос рядом с экипажем — уже в сопровождении Джеффри Колта.
«Можете продолжать работы», — милостиво разрешил инспектор.
«Премного благодарен, — обрадованно закивал представитель компании «Гастинг и сыновья»; его двойной подбородок дрожал и колыхался. — Мы верим в нашу полицию!»
«И поступаете разумно, — произнес Лестрейд, мановением руки отпуская мистера Колта на все четыре стороны. — А вы, Хопкинс, все же присматривайте тут».
«Есть, сэр!»
Хопкинс отдал честь и… пропал.
«Едем», — распорядился Лестрейд.
Кэбмен взмахнул кнутом и стал разворачивать хэн-сом.
— Одну секунду, — остановил меня Шерлок Холмс. — Вам ведь не пришлось переходить через Кенсингтон-роуд, чтобы подойти к траншее, не так ли?
— Верно, — сказал я, лишний раз удивляясь педантичности Холмса, его вниманию к самым пустячным мелочам. — Газовые трубы будут проложены вдоль левого тротуара, так что хэнсом остановился буквально в трех-четырех ярдах от места гибели Райдера. А ехать нам предстояло назад — через Гайд-парк, по Оксфорд-стрит, чтобы потом повернуть к Уайтчэпелу, — поэтому кэбмену пришлось поработать кнутом, разворачивая экипаж.
— Все предельно ясно, — рассматривая клубы табачного дыма, сгустившиеся под потолком, молвил Холмс.
— Улицы казались безлюдными, — продолжил я, — должно быть оттого, что дальше чем за десять шагов все таяло в тумане. Звуки были приглушенными. Что я различал отчетливо — даже слишком! — это разглагольствования Лестрейда. Он говорил о том, что настанет время, когда система полицейского надзора и сыска будет так отлажена, что надобность в услугах детективов-консультантов начисто отпадет. Механизм будет работать с непогрешимой точностью, наказание воистину станет неизбежным, и это, в сочетании с общим ростом благосостояния, нанесет решительный удар по преступности. Я не стал вдаваться в полемику, доказывая утопичность подобных надежд. Уж вы-то знаете, Холмс, что состоятельные люди нарушают закон ничуть не реже бедняков, а изобретательность преступников может поставить в тупик самый совершенный полицейский аппарат. Но я не стал спорить с Лестрейдом, и он, не встретив во мне ни сторонника, ни оппонента, замолчал, а потом и задремал.
Воспользовавшись его молчанием, я проанализировал все, что знал о Генри Райдере и обстоятельствах его смерти, и пришел к выводу, что пока фактов недостаточно для построения хотя бы одной мало-мальски приемлемой версии. Разумеется, напридумывать можно что угодно, но это будут лишь бесплодные фантазии, ни на йоту не приближающие к истине.
«Приехали!» — возвестил кэбмен.
Лестрейд проснулся, очумело тряхнул головой, покосился на меня: не улыбаюсь ли? — и сказал:
«Не самое симпатичное место для визитов, но выбирать не приходится», — и первым спрыгнул с подножки.
В чем, в чем, а в этом инспектор был прав: морг на Монтегю-стрит — учреждение, способное внушать только страх.
Сумрачное здание с туннелем-провалом вместо дверей. Арки, сырые стены. И этот сладковатый запах, едва различимый, но неотвязно напоминающий о себе при малейшем колебании воздуха. Мне был знаком этот запах, этот воздух, я вдоволь надышался им в госпитале, где трудился помощником хирурга, по мере сил спасая моих раненых товарищей по Пятому Нортамберлендскому стрелковому полку.
Я отогнал воспоминания о Второй афганской войне и вслед за Лестрейдом нырнул в черноту провала. Двери здесь все-таки были — в конце туннеля их створки освещал газовый рожок. Лестрейд решительно потянул за ручку. Дверь, скрипнув, отворилась, приглашая войти. Мы вошли.
«Инспектор Лестрейд? — навстречу нам спешил невысокого роста молодой человек, почти юноша. — Очень приятно, очень. Я доктор Монтгомери».
«Все готово?» — спросил Лестрейд.
«Да, все сделано, все! Желаете посмотреть? Пожалуйста! Ведь все сделано, все…».
На меня произвели неприятное впечатление мальчишеская восторженность доктора Монтгомери и его манера без конца повторять слова. А его румяные щечки в стенах морга казались на редкость неуместными. Впрочем, я, конечно, был пристрастен. Видимо, пребывание в этом зловещем приюте усопших душ пагубно сказывалось на моем хладнокровии.
«А это доктор Уотсон», — представил меня инспектор.
«Коллега? — Доктор Монтгомери лучезарно улыбнулся: — Лестно, лестно видеть себя в окружении знающих людей, да-да, знающих людей. Постойте! Доктор Уотсон? Не вы ли автор этих историй… историй о Шерлоке Холмсе?»
Я сдержанно наклонил голову.
«Это замечательно! — воскликнул юноша. — Такая честь для меня. Сам доктор Уотсон!»
«Не будем терять время», — хмуро сказал Лестрейд. Инспектор признает только славу короны Британской империи и свою собственную.
«Да-да, не будем терять время, — подхватил доктор Монтгомери. — Прошу вас».
Мы прошли длинным коридором (юноша-доктор открывал и закрывал за нами двери) и оказались в большой, ярко освещенной комнате без окон. Вдоль стен высились стеллажи с ретортами и колбами. На столике в углу над бунзеновской горелкой трепыхался язычок пламени. Здесь же лежал раскрытый чемоданчик, в устланных бархатом гнездах которого посверкивали хирургические инструменты. «Хороший набор, — отметил я про себя. — Похоже, немецкий. Дорогой».
«Сюда, джентльмены».
Доктор Монтгомери подошел к стоящему в центре комнаты столу и сдернул простыню, прикрывающую распростертое на нем тело.
Смерть уже предъявила права на бренные останки Генри Райдера: заострившийся нос, окоченелость неестественно вывернутых рук и ног…
«Как скоро после удара наступила смерть?» — спросил инспектор.
«Какой из ударов вы имеете в виду?» — потребовал уточнения доктор Монтгомери.
Лестрейд подумал и произнес неуверенно:
«А что имеете в виду вы?»
«Эта черта, — Монтгомери указал на безобразный красно-синий рубец на безжизненном лице Райдера, — след от удара. Но не этот удар стал причиной смерти. Вот истинная причина».
Доктор приподнял голову трупа, и мы с Лестрей-дом увидели небольшую треугольную ямку в основании черепа.
«В ране следы извести и крупицы обожженной глины».
«Кирпичная кладка», — кивнул Лестрейд.
«Это вне компетенции врача. Вне компетенции», — прижал руки к груди доктор Монтгомери.
«Кирпичная кладка, — с глубокомысленным видом повторил инспектор. — А как мой первый вопрос, доктор?»
«Как скоро? Немедленно. Двух мнений быть не может».
Лестрейд повернулся ко мне:
«Что скажете, Уотсон?»
Я склонился над трупом. Ничто не давало мне повода усомниться в профессионализме доктора Монтгомери, но… Через несколько минут я убедился в непогрешимости его выводов, о чем и сообщил инспектору. По-детски широко распахнутые глаза доктора благодарно блеснули.
«Вы отлично потрудились», — констатировал Лестрейд.
Монтгомери буквально расцвел:
«Нечасто доводится слышать слова одобрения моей работе, нечасто».
«Дело-то нужное», — снисходительно заметил Лестрейд, направляясь к выходу.
«Не все это понимают. Не все понимают», — сокрушался доктор Монтгомери, провожая нас.
Инспектор шагнул в полумрак туннеля-провала. Я же взял доктора-юношу за локоть:
«Извините за дерзость, мой друг, но мне кажется, вам следует найти другое место приложения ваших сил и способностей. Все-таки препарировать трупы…».
«Я подумываю об этом, — смутился Монтгомери, отчего румянец на его щеках стал и вовсе пунцовым. — Один старый врач… это в Суррее… согласен продать свою практику. Деньги небольшие, но мне все равно не хватает. А тут я еще новые инструменты купил, золингеновская сталь. — Взгляд его стал тоскливым, как у побитой собаки. — Так что придется еще поработать… здесь. А ведь я так хочу лечить людей. Да, людей! Лечить!»
Я потрепал юношу по плечу. Если сначала я испытывал к доктору Монтгомери легкую неприязнь, то теперь мне стало жаль его. Бедный мальчик! Сколько еще предстоит ему натерпеться от нашей непростой жизни!
Размышляя об этом, я ступил под своды туннеля. В чьем больном сознании, скажите на милость, родилось это архитектурное уродство?
— Вы хотите, чтобы я выяснил имя архитектора? — спросил Холмс. — На то существуют специальные справочники. Но почему вы уверены, что архитектор страдал душевной болезнью? Весьма любопытное заключение! На чем оно основано?
— Это был риторический вопрос, — вздохнул я.
Холмс неисправим! А я-то, как я мог забыть, что его познания в архитектуре столь же скудны, как в области литературы или астрономии? А говорить с ним о гармонии форм, «золотом сечении», соразмерности пропорций — дело и вовсе зряшное.
— Так вы не ждете ответа? — удивился Холмс, и мне почудилось, что он меня поддевает. «Уж не показное ли это невежество?» — подумал я, но у моего друга был такой невинный вид, что я отбросил эту мысль.
— Не слишком ли подробно я рассказываю? — поинтересовался я, оставив вопрос Холмса, хотя он и не был риторическим, без ответа. — Если дважды побелить стену, она не станет белее. И к разгадке я не ближе, чем прежде.
— Всему свое время.
— Значит, пока я ничего не пропустил.
— Не пропустили. Вы скрупулезно придерживаетесь фактов, однако замечу, их новое изложение красочнее предыдущего.
— Но факты неизменны!
— Следуйте им и в дальнейшем, — улыбнулся Холмс».
За окном завизжали тормоза. XX век. Я поднял голову, но не поднялся с кресла. В настоящий момент события минувшего столетия занимали меня куда больше происшествий столетия нынешнего.
«Когда он того хотел, Холмс мог быть обаятельнейшим человеком. А улыбка у него просто замечательная — доверительная, располагающая.
Я повел свое повествование дальше.
— Лестрейд ждал меня в хэнсоме.
«Что теперь?» — спросил я.
«Сейчас мы отправимся в контору мистера Райдера. Я был там утром. У него очень милая и очень молоденькая секретарша. Бесконечно предана патрону, по-моему, была влюблена в него. Толком поговорить с ней мне не удалось: лишь только я сообщил о случившемся, она упала в обморок. Попусту сидеть рядом и дожидаться, когда она придет в себя, я не стал. Поехал к родственникам Райдера».
«Это от них вы узнали детали его биографии?»
«И о его характере тоже. Его мать — женщина старой закалки. Услышав о гибели сына, побледнела как полотно, но присутствия духа не потеряла. Младший брат — вот и все его близкие — тоже воспринял известие стоически. Хотя, конечно же, для них это был тяжелый удар. Они боготворили Генри. Он был для них не только горячо любимым сыном и братом (любовь, как известно, слепа), их восхищали его понимание долга, его принципы, его доброта к людям, даже отвергнутым обществом, падшим, униженным. Я не пробыл у них долго, поскольку мне тут же стало ясно, что в этом доме ключей к загадке не найти».
«Райдер не посвящал близких в свои дела?»
«В их семье это не было принято. Причина случившегося — в сфере профессиональных интересов и занятий адвоката. Это очевидно».
Мы замолчали. Мерно цокали копыта лошади, везущей нас в Сити.
«Послушайте, Лестрейд, — сказал я чуть погодя. — Когда вы явились на Бейкер-стрит и рассказали о происшедшем, то знали о Райдере много больше, чем можно почерпнуть из короткой встречи с его родственниками».
«Вам не откажешь в проницательности. — В голосе Лестрейда угадывалось уважение. — Видимо, общение с Шерлоком Холмсом не пропало для вас даром. — А в этих словах мне послышалась насмешка. — Я был знаком с Райдером, вот в чем дело. Я ловил, он защищал. Нередко он добивался оправдания тех, кто попадал в мои силки, или побуждал суд вынести решение о минимальном наказании. Так что, как понимаете, отношения между нами были достаточно напряженными: нет никакой радости в том, что с чьей-то помощью пойманному тобой преступнику удается избежать сурового возмездия».
«Оно должно быть справедливым, на этом зиждется уважение к закону, — сказал я. — А каким ему быть — строгим или нет, или можно вовсе обойтись без наказания, — решить может только суд, определяя степень виновности или невиновность подсудимого».
«Я не писатель, чтобы на все лады твердить прописные истины, — парировал Лестрейд. — И не адвокат. Я — сыщик. И наше противостояние — сыщика и адвоката — останется неизменным».
«Жаль».
«Оно предопределено, Уотсон! Однако это не означает, что я не испытывал уважения к Райдеру. Это был, бесспорно, талантливый и кристально честный человек. И как бы там ни было — акцентируя, инспектор взмахнул рукой, — он был из нашей среды. И наш долг найти злоумышленника, фактически — убийцу. Поэтому я и приехал к мистеру Холмсу с предложением принять участие в расследовании».
Я подумал: «И на всякий случай разделить ответственность. Но не славу».
«Не считаю это дело слишком сложным, — поторопился добавить Лестрейд. — Полиция, безусловно, найдет преступника, хотя без Шерлока Холмса у нее займет это, возможно, на час-другой больше времени».
Самонадеянность инспектора не знала пределов! Впрочем, об этом своем мнении я Лестрейду не сообщил, ограничившись вопросом:
«Что вы намерены предпринять?»
«В первую очередь? Я хочу выявить врагов Райдера! Наивно было бы полагать, что он пользовался всеобщей любовью. В жизни каждого адвоката есть место недоброжелателям. Их-то мы и будем искать».
«Рассчитываете на секретаршу Райдера?»
«Генри Райдер ни с кем не был особенно дружен, а с теми людьми, с кем общался — с коллегами, членами своего клуба, — профессиональные проблемы не обсуждал. Так что секретарша — это самый верный путь. Надеюсь, она уже достаточно хорошо себя чувствует, чтобы поговорить с нами. Кстати, мы приехали».
Стоя на крыльце внушительного здания, выстроенного в годы правления королевы Анны, я думал о словах Лестрейда. «С нами», — сказал он. Это можно было воспринять как приглашение к более активному вмешательству в ход следствия. Пока я держался в стороне, теперь, похоже, пора занять наступательную позицию.
Настроенный самым решительным образом, я ждал, когда в доме откликнутся на стук дверного молотка. Лестрейд, сердясь, снова взялся за его ручку, но тут мы услышали за дверью тяжелые торопливые шаги. Через минуту в сопровождении полисмена, впустившего нас, мы поднимались на второй этаж, где, собственно, и располагалась контора Генри Райдера, адвоката.
Нас ждали.
«Мисс Элизабет Флайт».
Это была стройная девушка в скромном платье с высоким воротом. Глаза ее покраснели, тонкие пальцы чуть подрагивали.
Представив девушку, Лестрейд назвал мое имя и род занятий.
Мисс Флайт чуть склонила голову и вновь подняла на инспектора заплаканные глаза.
«Как вы себя чувствуете?» — спросил Лестрейд.
«Спасибо, хорошо», — прошелестело в ответ.
«Нам бы хотелось задать вам несколько вопросов».
«Пожалуйста».
Я огляделся. Мисс Флайт встретила нас в приемной у своего стола, заваленного бумагами, поверх которых стояла солидных размеров банка с нюхательной солью.
Перехватив мой взгляд, девушка прошептала:
«Мы держим соль для клиентов, и вот… понадобилось самой».
«Пожалуй, здесь не совсем удобно, — бодро сказал Лестрейд, широким жестом охватывая маленькую комнатку, у стен которой стояли три стула с прямыми спинками. — Да и сквозит. Давайте пройдем в кабинет».
Не вымолвив ни слова, мисс Флайт открыла высокую дверь и провела нас в кабинет Генри Райдера, обставленный добротной, хотя и недорогой мебелью. Много книг в застекленных шкафах. Массивный стол, кресло перед ним. В углу шахматный столик. Рядом с ним еще два кресла.
«Понимаю, — начал Лестрейд, — что процедура дознания болезненна для вас, мисс. Однако долг повелевает нами. Прошу вас, будьте мужественны».
«Я вас слушаю». — На глазах девушки опять выступили слезы. Она выдернула из рукава кружевной платочек и промокнула их.
«Давно ли вы работаете у мистера Райдера?».
«Два года. Через месяц было бы два года».
«Как вы думаете, у него были враги?».
«Враги?» — Недоуменный взмах ресниц.
«Может быть, это слишком сильно сказано. Но наверняка были недовольные, обиженные?».
«Большинство клиентов останутся благодарны Генри Райдеру до конца дней своих. Он очень хороший адвокат… был. — Зазвучавший уверенней голос мисс Флайт вновь сорвался. — Он защищал невиновных, отстаивал права слабых, давал им надежду, порой — саму возможность жить. Восстанавливая попранную справедливость, он творил благое дело».
Я увидел, как тень набежала на лицо сыщика, и вспомнил, что тому не раз доводилось оказываться с Райдером в зале суда по разные стороны баррикады. Опасаясь, что Лестрейд не совладает
«С позволения инспектора, я поясню его мысль. Нередко случается, что, защищая своих клиентов, адвокат подвергает сомнению, а то и доказывает лживость показаний каких-то людей, будь то свидетели, ответчики или истцы. Разве не логично предположить, что среди этих людей есть те, кто затаил на адвоката злобу?»
Девушка задумалась, потом произнесла растерянно:
«Если так рассуждать, то, конечно, могли быть такие люди. — Она провела ладонью по лицу, словно сбрасывая невидимую паутинку: — Да что же это я? Были такие люди! Ему угрожали!»
«Райдеру? Кто?» — встрепенулся Лестрейд, точно фокстерьер, почуявший лису.
«На прошлой неделе Эптон Гатлер прилюдно обещал посчитаться с ним».
«Кто это — Гатлер?» — инспектор весь обратился в слух. Я — тоже.
«Редкий негодяй. Где-то с полгода назад он приехал из Индии с находящейся на его попечении молоденькой девушкой. Снял квартиру и с первого же дня стал надолго уходить куда-то, оставляя Кэтрин, так звали девушку, одну, причем запирая на ключ. Хозяйке квартиры такое свое поведение он объяснил тем, что его подопечная не совсем здорова. Пожилую домовладелицу не насторожили его слова. Девушка и впрямь выглядела неважно: замкнутая, вялая, неразговорчивая, с блуждающей улыбкой на бледных — ни кровинки! — губах. По словам Гатлера, болезнь девушки, которой она заразилась в Индии и которая уже не один год преследовала ее, проявлялась не только в длительных периодах депрессии, но и в бурных, пусть и кратковременных, припадках ярости. Так что запирает ее он вынужденно, опасаясь, что припадок начнется в его отсутствие, и Кэтрин причинит вред кому-нибудь, кто захочет помочь ей, но не будет знать, как это сделать».
«И хозяйка квартиры проглотила эту чушь?» — вопросительно изогнул брови Лестрейд.
«Она подняла квартплату», — невесело усмехнулась Элизабет Флайт.
«Какое снадобье Гатлер давал девушке?» — спросил я.
«Как вы догадались?»
«Это было не сложно».
«Смесь он делал сам. Ничего экзотического. Все ингредиенты можно купить у лондонских аптекарей».
«Теперь я припоминаю кое-какие детали этого дела, — сказал Лестрейд. — Слышал в служебных коридорах».
«Мистеру Райдеру удалось оставить газетчиков ни с чем. Шумиха в прессе не было нужна ни Кэтрин Бишоп, ни Дереку Стилу».
«Этот человек, кажется, сыграл важную роль?»
«Благодаря ему все и открылось. Дерек — сын той самой прижимистой хозяйки квартиры, где обосновались Гатлер и Кэтрин. Мать передала ему объяснения нового жильца, но, в отличие от родительницы, Дерека они не удовлетворили. Прежде всего потому, что за все время пребывания Кэтрин в доме Стилов он не был свидетелем так называемых припадков. К тому же, и наверное, это — главное, девушка ему сразу понравилась. В общем, он заподозрил неладное и однажды, убедившись, что Гатлер ушел, проник в квартиру, взяв у матери дубликаты ключей. Девушка лежала в постели, как показалось Стилу, бездыханная. Дерек вызвал доктора. Тут-то и выяснилось, что порошки, которыми пичкал девушку Гатлер, — настоящая отрава, лишающая человека воли и погружающая в тяжелый сон».
«Для чего он делал это? — Я достал трубку. — Вы позволите?»
Мисс Флайт кивнула:
«Курите, пожалуйста. Чтобы понять, что руководило Гатлером, мистеру Райдеру, к которому обратился Дерек Стил, пришлось немало потрудиться. Разумеется, о многом рассказала Кэтрин Бишоп, когда пришла в себя и не увидела рядом зловещего лица попечителя — отныне ее окружали только друзья. Но некоторых обстоятельств не знала и она».
«Прошу вас в двух словах…» — Лестрейд вынул из жилетного кармана часы и демонстративно щелкнул крышкой.
«Я постараюсь, инспектор, — с вызовом сказала Элизабет Флайт. С каждой минутой она держалась все уверенней. — Хотя, боюсь, совсем коротко не получится. Ведь корни этой истории в прошлом. Эптон Гатлер был помощником полковника Эдгара Джона Бишопа».
«Знаменитого путешественника?» — уточнил я.
«Путешественника и ученого, — слегка подправила меня мисс Флайт. — Каждому образованному человеку знакомо это имя».
Я выразительно посмотрел на Холмса.
— Я слышал о полковнике Бишопе… — лениво проговорил он, и я подумал, что его невежество в сферах, не касающихся криминалистики, не более чем притворство. Но лишь только я подумал об этом, как Шерлок Холмс вновь обескуражил меня, поскольку закончил фразу так: —… в связи с его исчезновением.
Видимо, мой друг так и останется для меня тайной за семью печатями!
— Мисс Флайт поведала нам о печальном финале последней экспедиции Бишопа. Ничто не предвещало трагедии. Джунгли Бенгалии уже не так опасны для европейцев, как прежде. Да и глубоко в дебри экспедиция не забиралась, так как на этот раз Эдгар Бишоп не преследовал иных целей, кроме этнографических. Полковник никак не ожидал встречи с опасностями, а потому даже взял с собой жену и дочь Кэтрин. Но внезапно на путешественников набросилась страшная, неведомая болезнь: сначала озноб, потом отвратительные нарывы по всему телу — и смерть. Члены экспедиции гибли один за другим. А вот жителей деревни, рядом с которой был разбит лагерь, болезнь почему-то не тронула. Более того, они вообще не встречались с ней раньше и, следовательно, ничем не могли помочь белым саибам. Спешно свернув лагерь, экспедиция двинулась к ближайшему городу, надеясь если не у врачей, то у местных знахарей найти спасение. Увы, до города добрались лишь трое: Бишоп с дочерью и Эптон Гатлер. Все они были больны, однако старик-колдун вылечил девушку и помощника полковника. Сам же полковник был обречен — болезнь зашла слишком далеко. Уже на смертном одре Эдгар Бишоп призвал к себе Кэтрин и Гатлера и взял с последнего клятву, что тот будет заботиться о девушке. Было составлено завещание, согласно которому все свое состояние, а оно весьма значительное, полковник отписывал дочери. Но вступить в права наследования она сможет лишь по достижении двадцати лет. До тех пор состоянием должен был распоряжаться Гатлер. А потом полковник вручил своему помощнику резную шкатулку, найденную им в развалинах древнего храма, чтобы тот передал ее в Британский музей. В шкатулке были алмазы!
— Их блеск ослепил Гатлера.
— Да, Холмс, ослепил. Алмазы лишили разума до того ничем не запятнавшего свою честь человека. Но именно алчность Гатлера, как подозревал Генри Райдер, сохранила жизнь девушке. Завладев алмазами, Гатлер и не помышлял о том, чтобы расстаться с ними, как и о том, чтобы известить власти о кончине полковника, что опять-таки означало потерю обретенного состояния, ведь Кэтрин не преминула бы поведать о сокровище. Нет сомнений, Гатлер без труда нашел бы способ избавиться от единственного свидетеля своего падения, но ему не давало покоя завещание: он мог стать еще богаче! Негодяй знал, что близких родственников у Эдгара Бишопа и его жены не было. Вместе с тем ему было прекрасно известно, что не бывает так, чтобы у наследства не оказалось хозяев: если на него не претендует какой-нибудь троюродный племянник или двоюродная тетушка, все без лишних хлопот отходит государственной казне. Смириться с этим обуянный жадностью Гатлер не мог, но что ему было делать? Вынырнуть из небытия? В этом был риск потерять алмазы. Не приняв никакого решения, Гатлер, ни на шаг не отпуская от себя Кэтрин, приехал в Калькутту. Алмазы позволили ему вести роскошную жизнь. Прошло несколько лет. Без удержу предаваясь азартным играм, Гатлер мало-помалу спустил большую часть богатства. Мысли о деньгах и собственности покойного Эдгара Джона Бишопа все чаще приходили ему в голову. К тому же, поджимало время. Кэтрин исполнилось девятнадцать. До окончания его опеки оставалось всего ничего. Однако важнее было другое: истекал срок, определенный британскими законами, после которого пропавшие без вести официально считаются умершими, и после которого можно заявлять о правах на их состояние. Гатлер панически боялся, что права эти кем-то будут предъявлены. И в сопровождении Кэтрин он отправился в Лондон. Чтобы не привлекать внимание к своей персоне и оградить Кэтрин от опасных для него контактов, он снял скромную квартиру в доме Стилов, хотя мог позволить себе апартаменты в любом отеле. Для пущей безопасности, уходя из дома, он усыплял девушку.
— Он искал возможность обойти закон, — сказал Холмс.
— И почти нашел ее. Некий законник-крючкотвор за приличную мзду взялся споспешествовать ему. Еще неделя-другая — и Кэтрин была бы отдана под пожизненную опеку Эптону Гатлеру, как умственно неполноценная. Вот тогда он и явил бы себя миру, во всех подробностях расписав последние дни Эдгара Джона Бишопа и наплетя кучу выдумок, почему не сообщил о кончине полковника ранее. Собирался ли Гатлер своими порошками действительно свести Кэтрин с ума, этого во время судебного разбирательства установить не удалось. Райдер, Дерек Стил и Элизабет Флайт были уверены в этом. Но доказательства! Их не было.
— Слово против слова, — резюмировал Холмс. — Шаткая почва для обвинения.
— Потому-то Гатлер и вывернулся! Алмазы? Он заявил, что сам нашел их. Заточение Кэтрин? Гатлер объяснил это заботой о ее здоровье. Порошки? Он сослался на рекомендации врача, к которому якобы обращался в Калькутте. О чистоте его помыслов, по мнению Гатлера, говорило и то, что за эти годы им не было потрачено ни пенса из состояния полковника, хотя в принципе он имел для того полномочия. Это ли не свидетельство его невиновности?
— Это свидетельствует лишь о наличии у Гатлера кое-каких умственных способностей, — заметил Холмс. — Ловкий ход.
— В изворотливости Гатлеру не откажешь, — согласился я. — Засадить за решетку его так и не удалось. Но Кэтрин Бишоп из-под его опеки Генри Райдер все-таки вырвал. Возможно, как честно сказала нам с Лестрейдом мисс Флайт, не получилось бы и это, будь Кэтрин чуть моложе. Но за две недели до суда ей исполнились означенные в завещании двадцать лет. В общем, Кэтрин Бишоп стала свободной и богатой. И еще — счастливой невестой.
— Дерек Стил? — хмыкнул Холмс. — Ох, уж эти нежные чувства! Дальше, Уотсон, дальше!
— Рассказанное мисс Флайт повергло инспектора в лихорадочное состояние, сродни тому, какое охватывает заядлого охотника, предвкушающего большую добычу. Он расспросил ее об обстоятельствах, при которых с уст Гатлера сорвались угрозы адвокату. Мисс Флайт сказала, что это произошло у здания суда сразу после завершения слушания дела. Выйдя первым и дождавшись Райдера, опозоренный Гатлер бросил ему в лицо: «А с тобой я еще посчитаюсь, мальчишка».
«Он съехал с квартиры, этот Гатлер?» — спросил Лестрейд.
«Конечно. Как только понял, что происшедшее чревато для него большими неприятностями».
«Его адрес… Вы не знаете его нового адреса?»
«Разумеется, знаю, — как будто даже обиделась мисс Флайт. — Он же был ответчиком по делу, которое вел мистер Райдер. Одну минуту».
Девушка встала и вышла в приемную. Внешне она была абсолютно спокойна, что порадовало меня и как врача, и как человека. Прошло меньше минуты, и мисс Элизабет Флайт снова появилась в кабинете с листком бумаги в руке.
«Вот».
Лестрейд бросил взгляд на написанное, присвистнул и вскочил.
«Нам пора, мисс Флайт, — сказал он. — Взгляните, Уотсон».
Я взял листок и прочитал: «Кенсингтон-роуд, 24». И тоже поднялся.
«Нельзя медлить ни секунды, — подтвердил я слова инспектора. — Вы нам очень помогли, мисс. Убийца Генри Райдера будет схвачен и получит по заслугам».
«Пора, Уотсон, пора!» — торопил меня Лестрейд.
На бегу инспектор отдал приказание полисмену проводить мисс Элизабет Флайт до дома. Полисмен гаркнул: «Будет исполнено, сэр!» — но мы были уже далеко.
Лошадь, не привычная к такому обхождению, вняла, наконец, кнуту и окрикам кэбмена и показывала завидную скорость. Хэнсом бросало из стороны в сторону, но мы не обращали на это внимания.
«Он у нас в руках, — твердил Лестрейд. — Он у нас в руках».
Вряд ли какой другой экипаж смог бы домчать нас до Кенсингтон-роуд быстрее. Бока лошади были в мыле.
Дом 24 высился ярдах в тридцати от места трагической гибели Райдера.
«Ну что, доктор, птичка в клетке?» — засмеялся Лестрейд.
«Если не упорхнула», — сказал я.
«Чую, здесь он», — уверенно произнес инспектор и дернул шнур звонка.
«Мистер Гатлер не принимает».
Толстушка-горничная в наколке попыталась заступить нам дорогу.
«Нас примет», — заверил инспектор и, решительно оттеснив горничную, вошел в дом. Я последовал за ним.
«Где?»
Толстушка даже присела, словно в книксене, и пролепетала:
«Вот его дверь».
Лестрейд повернул ручку — закрыто. Постучал, а потом и крикнул:
«Гатлер, откройте! Полиция!»
Скрипнул ключ в замке, и дверь открылась.
Перед нами стоял человек огромного роста, мощного телосложения, с густой окладистой бородой. Глубоко посаженные глаза злобно сверкали.
«Что надо?»
«Я — инспектор Лестрейд. Вы не очень любезны, Гатлер».
«А с чего мне быть любезным? От вас только неприятностей и жди».
«Вот это верно, — согласился инспектор. — Неприятностями обеспечить мы вас можем. Так вы разрешите войти?»
Великан посторонился. Инспектор миновал его благополучно, а передо мной, как шлагбаум, опустилась громадная лапища с волосами на запястье.
«Это еще кто?»
«Не надо шума, приятель, — миролюбиво, но с ноткой угрозы, произнес Лестрейд. — Это мой помощник, доктор Уотсон».
Меня покоробило, что инспектор записал меня в свои подручные. Невелика честь! Но я стерпел, потому что в данных обстоятельствах Лестрейд поступил единственно разумным образом.
«Когда вы последний раз видели Генри Райдера?» — инспектор сразу взял быка за рога.
«Этого адвокатишку? — взревел Гатлер. — А почему я должен вам отвечать?»
«Советую вести себя спокойнее, иначе говорить нам придется в других стенах, казенных, а мне выбрать другой тон», — с полнейшей невозмутимостью молвил инспектор, чем заслужил два взгляда: свирепый — от Гатлера, и уважительный — от меня.
«Успокойтесь, Эптон, — раздался голос из глубины комнаты. — Закон на вашей стороне. И вам некого бояться».
«Я не боюсь ни Бога, ни дьявола», — рявкнул Гатлер.
«Тем более».
Из-за спинки высокого кресла показалась голова с прилизанными редкими прядями, а потом и сам человечек. Да, человечек, почти карлик: маленькие ножки, маленькие ручки, носик-пуговка, глазки… В них горел огонь. Этот огонь не спутать ни с чем — огонь ненависти обиженного природой существа.
«Сирил Вэнс», — прикрыв веками бушующее пламя, проговорил человечек.
«Мой поверенный, — сообщил Гатлер. — Я теперь без него и шагу не сделаю. Проклятая страна! Везде ловушки».
«Не ройте яму другим, не попадете в нее сами», — посоветовал я.
«Оставьте ваши поучения при себе», — обозлился Гатлер.
«Спокойнее, Эптон, спокойнее, — проворковал мистер Вэнс. — Итак, что господа хотели бы знать?»
«Когда вы, Гатлер, последний раз видели Генри Райдера?» — отчеканил Лестрейд.
Великан быстро посмотрел на Вэнса, и тот наклонил голову:
«Говорите».
«Вчера. Ближе к вечеру».
«Точнее».
«Около шести».
«Кто был инициатором встречи?»
«Райдер».
«О чем он хотел поговорить с вами?»
Сирил Вэнс поднял руку — как школьник:
«На этот вопрос позвольте ответить мне. Мой клиент слишком горяч, и мне бы не хотелось, чтобы он… («Наболтал лишнего», — подумал я.)…использовал неподобающие джентльмену выражения. На встрече действительно настоял Райдер. Темой беседы были некоторые неувязки только что закончившегося процесса, в котором мистер Гатлер был ответчиком, а адвокат Райдер представлял интересы истца».
«Что происходило в суде, нам известно, — сказал Лестрейд. — Как известна и ваша роль в этом деле. Это вы пытались помочь Гатлеру завладеть состоянием полковника Бишопа!»
«Вам многое известно, — согласился Сирил Вэнс, оставаясь абсолютно спокойным. — Тем проще. Процесс мы проиграли, однако сейчас мистер Гатлер намерен сам подать исковое заявление. Суть его такова: Кэтрин Бишоп должна возместить расходы, понесенные им за годы ее опеки».
Я задохнулся от возмущения:
«Может быть, ей следует оплатить стоимость порошков, которыми ее травили?»
«Детали частного характера решит суд», — с издевкой ответил Сирил Вэнс.
Какие негодяи! У меня просто не было слов. Слова нашлись у Лестрейда:
«И что же хотел от вас Райдер?»
«Этот юноша, — улыбнулся Вэнс, — хотел отговорить мистера Гатлера».
«Черта с два! Я выкачаю из нее все до последнего пенни!», — вскричал великан.
«Райдер, — продолжал Вэнс, — надеялся убедить нас отказаться от иска, так как, по его мнению, суд никогда не удовлетворит его, и на имя Эптона Гатлера падет еще одна тень. В действительности же он заботился о спокойствии девчонки: знаете, судебное разбирательство — это такие нервы».
«Он угрожал! Он угрожал мне, Эптону Гатлеру!» — казалось, налившиеся кровью глаза Гатлера сейчас выскочат из орбит.
«Чем закончился разговор?» — спросил Лестрейд ледяным тоном.
Вэнс почесал нос.
«Как и следовало ожидать — ничем. Мы сели в кэб и уехали».
«Вы и Гатлер?»
«Да».
«Где произошла встреча?»
«Да вот тут, на улице».
«Место выбрал Райдер?»
«Еще чего! — проворчал Гатлер. — Нам это было не нужно, так что ему и бегать».
«Мистер Гатлер собирался отправиться в Ридженс-парк, — все так же тихо и вежливо пояснил Сирил Вэнс. — Там он занимается верховой ездой. У хэнсома, который ждал нас, они и встретились с Райдером. Пяти минут оказалось достаточно, чтобы прояснить позиции сторон».
«Уж я ему выдал», — усмехнулся Гатлер, показав прокуренные желтые зубы — острые, как волчьи клыки.
«В каком смысле… выдали?» — Лестрейд даже наклонился вперед от нетерпения.
«Сказал, что о нем думаю. Вздумал меня жизни учить! Наглец!»
В комнате повисла тревожная тишина, и в этой тишине, как гром, прозвучали слова инспектора:
«Наверное, не стоит так говорить об умершем».
«Что?» — Лицо Гатлера побагровело.
«Райдер умер?» — Сирил Вэнс взялся за отвороты сюртука, у него задергалась щека.
«Точнее сказать — погиб. А вы не знали?»
«Да откуда же?» — всплеснул руками Вэнс.
«Когда?» — спросил Гатлер.
«Вчера».
«Где?»
«Подойдите к окну — и вы увидите это место».
«Уж не хотите ли вы сказать…», — с нарастающей яростью в голосе начал Гатлер, но Вэнс остановил его:
«Подождите, Эптон. Инспектор, — он взглянул на Лестрейда, — следует ли понимать вас так, что мы находимся под подозрением?»
«Да. — Лестрейд засунул руки в карманы. — Пока вы не докажете обратного».
«Где именно нашли Райдера… тело?» — задал очередной вопрос Вэнс. Он был словно слепой, ощупью пробирающийся по лабиринту.
«В траншее. Рядом с тротуаром», — инспектор, очевидно, не видел причин что-либо утаивать.
«Имеются ли следы насилия?»
На сей раз Лестрейд был осторожнее:
«На трупе обнаружены следы стороннего воздействия, хотя не исключено, что это не оно привело к трагической развязке».
«Хоть это… — Вэнс облегченно вздохнул. — Другими словами, мы с Гатлером первые в числе подозреваемых. Его свидетельство о моей невиновности, а мое — о его непричастности к гибели адвоката, вами учитываться не будут».
«Вы лица заинтересованные», — буркнул инспектор.
«Понятно, — протянул Сирил Вэнс и погрузился в размышления. Потом вдруг улыбнулся: — Так все проще простого. Вам нужен никак не связанный, ничем не обязанный, ни в чем не зависящий от нас свидетель. Так?»
«Желательно», — согласился Лестрейд.
«Так пригласите кэбмена! Он подтвердит, что, когда мы уезжали, Райдер целый и невредимый стоял на тротуаре».
«Вы запомнили номер кэба?»
«В этом нет нужды. Этот старик со своей клячей постоянно торчит тут поблизости, у пивнушки. У него еще такой сизый нос… Позовите его».
Лестрейд пристально взглянул на Вэнса, затем сделал мне знак отойти в сторону.
«Послушайте, Уотсон, — негромко сказал он. — Попробуйте найти этого кэбмена. И вызовите подмогу. Полагаю, двух констеблей будет достаточно».
Я кивнул и вышел. На улице я пару раз свистнул в свисток, не обращая внимания на хмурые взгляды возницы, который доставил нас с Лестрейдом на Кэнсингтон-роуд. Чуть погодя на сером полотне тумана появилось неясное пятно, которое с каждым мгновением становилось чернее, пока не приобрело форму хэнсома.
«Чего изволите, сэр?» — прокаркал с козел старик с носом в красных прожилках, похоже, тот самый.
«Мне угодно, чтобы вы прошли со мной».
«Чего это? Мое дело — лошадью править».
Я быстро втолковал кэбмену, что спорить не стоит: полиция не уговаривает, она требует — и старик стал, кряхтя, слезать со своего высокого сиденья.
Между тем я свистнул еще раз, но уже в другой свисток, предназначенный для вызова полицейских, его мне дал инспектор. И даже не удивился, когда передо мной вырос Хопкинс. Этот расторопный констебль явно стоил двух полицейских, поэтому я подумал, что указания инспектора выполнены мною в точности.
«Прошу сюда», — сказал я, пропуская кэбмена и Хопкинса в дом мимо насмерть перепуганной горничной.
Лестрейда, Вэнса и Гатлера мы застали в молчаливом противостоянии. Увидев кэбмена, Сирил Вэнс довольно потер руки, сделал шаг и открыл рот, собираясь что-то сказать, но осекся — суровый взгляд инспектора пригвоздил его к месту и запечатал уста.
«Имя?» — рявкнул инспектор, грозно взирая на кэбмена.
«Мое-то? Джек Камерон», — отозвался тот глухим испитым голосом. По всему было видно, что Лестрейд своей сверхкраткостью и воинственным видом ничуть не напугал старика.
«Вам знакомы эти люди?»
«Кошке с тигром дружбы не водить, — усмехнулся кэбмен. — Они в Ридженс-парк ездят. Почитай, каждый день».
Гатлер с шумом выпустил застоявшийся в груди воздух. Губы Вэнса растянулись в улыбке.
«Вчера тоже ездили?» — спросил Лестрейд.
«А то как же! И вчера тоже».
«Сели, значит, и поехали?»
«Не-а, сначала подозвали».
«Ну!»
«Ну, я и подкатил».
«Их было двое?»
Джек Камерон шмыгнул сизым носом любителя пропустить стаканчик.
«Не-а, трое их было. Эти вот джентльмены и еще один, молодой такой, видный».
«Они разговаривали?»
«Да, похоже, ссорились».
Лестрейд вскипел:
«Что мне, каждое слово клещами вытягивать? О чем они говорили?»
«А я не прислушивался, — безмятежно улыбнулся Джек Камерон. — Ну, повздорили господа, мне какое дело».
«И что потом?» — Лестрейд на глазах терял остатки самообладания.
«Потом? Сели и поехали».
«Втроем?»
«Не-а. Молодой на месте остался».
Сирил Вэнс порозовел от удовольствия: мол, так-то, инспектор!
«Остался, говоришь?» — переспросил Лестрейд.
«Расстроен он был, — просипел кэбмен, не переставая шмыгать носом. — Понурый такой стоял, растерянный. Я заметил».
«И вы уехали».
«А то! Стегнул свою клячу — и в Ридженс-парк».
Инспектор молчал, и я понял, что настал мой звездный час.
«Мистер Гатлер, — начал я. — Вы любите верховую езду?»
Великан, рядом с которым и Хопкинс казался субтильным юношей, раздраженно взглянул на меня, и я приготовился услышать какую-нибудь грубость. Однако, сдержавшись, Эптон Гатлер предпочел благоразумное «да».
«Позвольте взглянуть на ваш стек».
«Это еще для чего?»
Боковым зрением я увидел, как насторожился Лестрейд, а Хопкинс, не отрывавший преданных глаз от инспектора, весь подобрался.
«Почему вас интересует эта невинная вещица?» — забеспокоился Вэнс.
«Не упрямьтесь, — сказал Лестрейд. — Покажите, Гатлер».
Тот пожал плечами, прошел в угол комнаты и вернулся со стеком в руках:
«Вот он».
Скорее это была плетка, чем привычная англичанину тросточка с кожаным язычком на конце. Плетка! С длинным плетеным хвостом.
Я взял стек, оглядел его, проверил гибкость, потом передал Лестрейду. Инспектор проделал те же манипуляции, только еще взмахнул плеткой — раздался свист рассекаемого воздуха. Взгляд его стал подобен взгляду сфинкса. Таким Лестрейда я еще не видел: это уже был не хорек, а куница, изготовившаяся к прыжку.
«Вам придется проехать со мной в Скотланд-Ярд, джентльмены. И вам тоже, Камерон».
«Да вы что, с ума сошли?!» — заорал Гатлер.
«Вы не имеете права!» — пискнул Вэнс.
«Имею! — отрезал Лестрейд. — Именем закона».
И столь весомы были эти слова, что мерзавцы не посмели ничего им противопоставить.
«Я бы с удовольствием, — вдруг прохрипел кэб-мен. — Не был там еще. Интересно. А чуть позже нельзя?»
«Нельзя», — инспектор был, как скала.
«Да я ничего, потерплю, — вздохнув, сказал старик. — Рука болит. — Из серого вельветинового рукава он выпростал забинтованную руку. Бинты были грязными. — Третьего дня прищемило оглоблей. Мне бы к доктору. Перевязать».
«У нас есть полицейский врач», — милосердие Лестрейда имело четко очерченные границы.
«Тогда чего ждем? — Джек Камерон спрятал культю обратно в рукав и деловито осведомился: — На моем хэнсоме поедем? Дорого не возьму».
Внизу хлопнула дверь. Может быть, миссис Носдах таким образом хотела разбудить заспавшегося жильца, то есть меня. Хотя вряд ли. Дама с приличиями. Наверное, сквозняк. Однако спускаться действительно пора. Только последнюю страницу добью…
— Вот почти и все, Холмс, — сказал я. — Под присмотром Хопкинса Гатлер и Вэнс были препровождены на набережную Виктории. Когда мы с Лестрейдом, порядком поотстав, дотащились на хэн-соме Камерона до Нового Скотланд-Ярда, этого вычурного творения Нормана Шоу, когда поднялись в кабинет инспектора, негодяи были готовы отразить любую атаку: похоже, они успели выработать линию поведения. Линия эта была проста: они ни сном, ни духом. Угрозы? А что угрозы? От слова до дела путь велик! Особенно они упирали на свидетельство кэбмена. А Джек Камерон, как ни сверлил его глазами Лестрейд, придерживался прежних показаний: повез он двоих, третий джентльмен остался на тротуаре. Короче, мы оказались в тупике. Налицо было лишь два варианта. Первый: Гатлер хлестнул плетью Генри Райдера, что привело к падению последнего в траншею; кэбмена же потом подкупили или запугали. Второй вариант: и Эптон Гатлер, и Сирил Вэнс, и Джек Камерон говорят правду — следовательно, истинный преступник на свободе.
— Зная Лестрейда, — усмехнулся Шерлок Холмс, — не удивляюсь, что ему пришелся по душе вариант № 1.
— Разумеется! Он задержал Гатлера и Вэнса, но не думаю, что инспектор добьется от них признания.
— Кэбмена отпустили?
— Нет. Инспектор заявил, что немного погодя займется им вплотную. Он откровенно стращал Камерона. Но тот лишь крутил головой и задавал массу вопросов. А что здесь? А что там? Ему было интересно! А когда полицейский врач обработал ему руку, кэбмен совсем успокоился, и любопытство его еще больше возросло.
— Левую?
— Что?
— Левую руку?
Я стал послушно припоминать.
— Нет, правую.
— Жаль старика, — нахмурился Холмс. — Должно быть, нелегко ему управляться с лошадью.
— С такой клячей справится и безрукий, — пошутил я, в общем-то, неудачно пошутил. — Что до меня, Холмс, я тоже чувствовал себя заезженным, ни на что не годным конем. Я устал. Меня угнетало, что я не видел выхода из создавшейся ситуации. Не вижу и сейчас, хотя, как вы и просили, вновь рассказал вам о перипетиях сегодняшнего дня со всеми подробностями.
Шерлок Холмс выбил трубку и продемонстрировал ее мне:
— Третья. Я говорил вам, Уотсон, что это задача всего на три трубки.
— И еще вы сказали, что поможете мне разобраться в этом деле.
— Не отрекаюсь. Я и помогал.
— Разве?
— Все расставлено по своим местам. Осталось сделать вывод.
— Но я даже не представляю, с чего начать.
Шерлок Холмс поворошил кочергой угли в камине, достал из персидской туфли, служившей ему табакеркой, щепоть крепчайшего «корабельного» табака, выбрал новую трубку — верескового корня — и стал набивать ее. Наконец, он произнес:
— Хорошо, Уотсон. Вот вам точка опоры…».
На этом рукопись обрывалась.
В отличие от Холмса, никотин вдруг стал мне ненавистен. Я ввернул наполовину выкуренную сигарету в переполненную пепельницу.
Я был доктором Уотсоном! Как и он, я ничего не понимал.
Глаза миссис Носдах излучали внимательную доброжелательность. Истинная леди! Если я — соня — и был для нее не самым удобным постояльцем, она никак этого не показала.
От предложенной чашки чая я не отказался. Усаживаясь за стол, подумал, что начинаю день не с традиционной для англичан овсянки. И это замечательно! Каши я на дух не переношу: в армии меня ими перекормили. Или порридж ныне и здесь лишь в преданиях?
— Доброе утро.
Я встал и поздоровался. Урсула МакДоул выглядела великолепно: молодость плюс здоровье — идеальное сочетание!
— Выпьете чаю, Урсула? — миссис Носдах взялась за чайник.
— Спасибо.
Урсула села. Сел и я. Черт побери, я и впрямь становлюсь настоящим джентльменом! Вот уж не ожидал… Дабы убедиться в этом, я попробовал завести непринужденную беседу. И у меня получилось!
Мы мило болтали втроем (хозяйка пансиона присоединилась к нам), а я все ждал, что либо Урсула, либо миссис Носдах обмолвятся, и из их неосторожной фразы я смогу извлечь доказательства их причастности к игре, в которой я оказался на ролях героя и статиста одновременно. Ждал я напрасно: свои партии они вели безошибочно.
— Какие у вас планы на сегодня?
— Ничего обязательного. Хочу пройтись. Полюбоваться. Я же впервые в Лондоне!
— Сориентируетесь?
— Карта есть. Да и язык… Язык до Киева доведет, — улыбнулся я. Увидев недоумение на лице девушки, пояснил: — Это русская пословица. Спрошу — подскажут, направят.
— Могу это взять на себя.
Урсула покраснела, и я поспешно заверил ее, что в восторге от такого предложения.
— Я люблю этот город, — сказала девушка. — С удовольствием стану гидом и покажу его вам. Через пятнадцать минут я буду готова. — Она поднялась и вышла из столовой.
— Не правда ли, очаровательна? — Миссис Носдах стала собирать чашки. — Раз у вас в запасе четверть часа, я могу занять их, рассказав кое-что, на мой взгляд, интересное.
— Весь внимание, — я был сама учтивость.
— В стенах этого дома живет легенда, — со значением в голосе произнесла хозяйка пансиона.
Вот оно, подумал я. Сначала неожиданная любезность Урсулы МакДоул. Теперь готовность миссис Носдах поведать о домашнем предании. Неспроста все это! Так что будем бдительны.
— Уверена, вам будет интересно. Вчера вы с таким воодушевлением говорили о сэре Артуре Конан Дойле, с таким уважением отзывались о великом Шерлоке Холмсе, что поведать эту легенду — моя обязанность.
— Я весь внимание, — повторил я.
Миссис Носдах опустилась на стул и полуприкрыла глаза, погружаясь в воспоминания.
— Об этом я услышала от моего отца. Человек жизнерадостный, он любил розыгрыши, любил попотчевать друзей какой-нибудь байкой и первый смеялся над шуткой. Но посторонним эту историю он рассказывал редко. И всегда был серьезен, оставляя собеседнику право принимать или отвергать ее. У меня нет подтверждений тому, что событие это, столь дорогое сердцу отца, имело место. Может быть, то были его фантазии, сотворенный им миф…
Миссис Носдах тряхнула кудельками:
— Во всяком случае, я отношусь к этому, как к красивой легенде. Но сначала — абсолютно правдивая предыстория. Мой дед и бабушка приобрели этот дом еще совсем молодыми людьми. Открыли пансион для небогатых постояльцев. С трудом сводили концы с концами, но внимание, которым были окружены жильцы, добрый нрав хозяев сделали свое дело: пансион стал популярным, возросли и доходы. Мой отец, тогда еще совсем мальчишка, чем мог помогал родителям. И вот однажды — здесь начинается легенда — он открыл дверь, повинуясь громкому стуку дверного молотка. На крыльце стоял высокий загорелый человек, который красивым грудным голосом поинтересовался, нет ли свободной комнаты. Свободная комната была. Так в этот дом вошел Артур Конан Дойл.
Я изобразил на лице вежливое недоверие, поскольку из прочитанных о Конан Дойле книг мне ничего не было известно о его проживании на Бейкер-стрит.
— Я же сказала, что сомнения есть и у меня, — кивнула миссис Носдах. — Однако отцу я их никогда не высказывала. Но — по порядку. Конан Дойл в то время, весной 1890 года, был знаком разве что коллегам по врачеванию и немногочисленным пациентам, которых он пользовал, держа практику в приморском городке Саутси. Как писатель, он тоже был известен немногим. Его первые рассказы и роман «Фирма Гердлстоунов» читателями были встречены равнодушно, даже «Этюд в багровых тонах», вышедший за три года до этого, не принес ему славы. Слава пришла чуть позже, осенью того же 1890 года, когда была опубликована новая повесть о Шерлоке Холмсе «Знак Четырех», покорившая Лондон и всю Британию. А пока Артур Конан Дойл был всего лишь неплохим, но не очень радеющим о медицинской карьере врачом, и малоудачливым литератором. И имя его ничего не сказало хозяевам пансиона на Бейкер-стрит, а уж тем более — их шустрому отпрыску, которого поразило лишь атлетическое сложение нового жильца.
— И что дальше? — Я был само нетерпение.
— Конан Дойл прожил в пансионе три дня. А год спустя в выпусках журнала «Стрэнд Мэгэзин» появились первые шесть рассказов о Шерлоке Холмсе. Один из номеров попал в руки отцу. Надо ли говорить, какое восхищение вызвал у мальчишки и сам рассказ — это был «Союз рыжих» — и его герой. Вот тогда-то и вспомнил паренек о постояльце, проведшем в пансионе несколько дней прошлой весной. Но был ли это ныне знаменитый писатель? Не спутал ли он фамилию? Доказательством могла бы служить роспись жильца в регистрационной книге но, увы, случившийся месяцем ранее пожар уничтожил едва ли не все бумаги в доме, в том числе и этот внушительных размеров том. Отец поделился своими соображениями с родителями, но те были настолько озабочены постигшим их несчастьем, что отмахнулись от мальчика. «Чтобы такой человек жил в нашем скромном пансионе? Да как тебе в голову такое пришло? — удивились они. — Брось эти глупости. Мало ли Дойлей в Англии». Но отец и в детстве отличался строптивостью и упорством. Он отправился на Монтегю-плейс, где жил теперь Конан Дойл, чтобы увидеть писателя. И он увидел его! Это был их прошлогодний жилец!
Миссис Носдах прервала свой рассказ и разгладила несуществующую складку на скатерти. Воспользовавшись паузой, я спросил:
— Он не пытался поговорить с ним?
— Зачем? И о чем? Ему достаточно было знать, что сам Артур Конан Дойл жил — пусть всего три дня — под одной с ним крышей.
— Красиво и правдоподобно, — оценил я. — Но вы сказали, что у вас есть сомнения…
— Иной фантазией так дорожишь, что видишь то, что хочется увидеть, а не то, что есть на самом деле. И забываешь то, что мешает верить. И веришь в то, чего не было. Через всю жизнь отец пронес память об этой встрече. И если бы кто-нибудь доказал, что ее не было, — это стало бы для отца настоящей трагедией. Как я уже говорила, общительный и веселый, он тем не менее мало кому рассказывал о самом примечательном эпизоде своего детства. Быть может, боялся, что какой-нибудь сухой рационалист разрушит эти воспоминания. А может быть, в глубине души и сам колебался: было ли это в действительности или та встреча — всего лишь мальчишеские грезы. Однако со мной он говорил об этом часто. Он был уверен, что Конан Дойл не просто так остановился в их пансионе. Ранее совершенно случайно выбрав Бейкер-стрит местом проживания Холмса и Уотсона, теперь он хотел погрузиться в атмосферу этой улицы, пройтись по ее мостовой, посмотреть на дома 109 и 111, которые, видимо, послужили прототипами знаменитого дома № 221-6. Все это было необходимо Конан Дойлу, потому что тот приступал к большой работе — к созданию «Приключений Шерлока Холмса», цикла рассказов о Великом Сыщике. В нашем доме, торжественно говорил отец, возможно, пришел к писателю сюжет «Скандала в Богемии», а может, «Тайны Боскомской долины» или «Пяти апельсиновых зернышек». И еще отец говорил, что образ миссис Хадсон навеян его матерью, тоже шотландкой, ибо Хадсон — это Носдах наоборот!
Миссис Носдах испытующе смотрела на меня, а я отводил взгляд. Наконец, выговорил через силу:
— Я обратил на это внимание. Еще вчера. Но должен заметить, миссис Носдах, что хозяйка квартиры по адресу «Бейкер-стрит, 221-6» перестала быть безымянной в «Знаке четырех», то есть до весны 1890 года, когда в дверь пансиона, если верить словам вашего отца, постучался атлетически сложенный загорелый человек.
— А вы спрашивали, откуда у меня сомнения! — мягко улыбнулась миссис Носдах. — Но каждому из нас нужна своя игра. Нужна она была и отцу. И никто не смеет посягать на нее. Даже дочь.
По лестнице застучали каблуки.
— Я готова! Что же вы?!
Я обернулся. Строгих линий полупальто подчеркивало стройность фигуры Урсулы МакДоул.
— Простите, Урсула. Две секунды… Простите, миссис Носдах. — Я понизил голос: — И спасибо вам. За доверие.
— Идите, — хозяйка пансиона одарила меня еще одной улыбкой — благословляющей, как мне показалось. И добавила тихо: — Ваша комната — это комната Артура Конан Дойла. Даже если это был не он. Ну, бегите же, молодой человек, не заставляйте девушку ждать! — И миссис Носдах подмигнула мне.
Чего-чего, а этого я от нее не ожидал. Я птицей взлетел по лестнице, ворвался в комнату, сунул рукопись в чемодан, схватил плащ и ринулся вниз по ступенькам.
Эдвард Бейкер, дорсетширский баронет и друг семейства Портмэнов, владевших землей, на которой была возведена почти четверть Лондона. Сэр Эдвард Бейкер, кто о вас знает? Годы стерли и титул, и имя, а фамилию… Улица пекарей, улица булочников. Всего лишь! Бедный сэр Эдвард! Историки, архитекторы и самые истые поклонники творчества Конан Дойла — только они и помнят о вас.
Улица как улица. Георгианские дома. Банки, магазины, рестораны, фотостудии, автобусы, чиновники, зеленщики, покупатели, полицейские, прохожие, туристы…
Я тоже был туристом. В смысле — зевакой. В смысле — паломником, прибывшим поклониться святым местам.
Вот дом более современных линий. Дом 221. «Эбби Роуд билдинг сэсайети». 221-6 — адрес Холмса. Литера «б» — то есть «бис», на французский манер, — указывала, что адрес дополнительный, относится ко второму этажу. В цокольном жила незабвенная миссис Хадсон.
Тогда дома под таким номером не было. Сейчас он перед нами. Знаменитый адрес — шикарная реклама! Поздравим «Эбби Роуд билдинг».
— У них в штате есть секретарша, среди обязанностей которой — отвечать на письма Шерлоку Холмсу, — сообщила Урсула. — Письма идут до сих пор.
— В ответном послании, — подхватил я, — она вежливо информирует, что Великий Детектив отошел от дел и вкушает плоды заслуженного отдыха на ферме в Суссексе.
— Он ушел на покой в 1903 или 1904 году, — добавила Урсула.
— Разводит пчел, гуляет по побережью, читает, наслаждается одиночеством, — в свою очередь добавил я.
— Иногда выполняет задания правительства, — не хотела уступать девушка. — Если его просит кто-нибудь рангом не ниже премьер-министра.
— Или когда того требуют интересы государства, — я тоже не желал уступать. — Как в деле фон Борка. Никто, кроме Холмса, не справился бы с ним.
— «Его прощальный поклон»?
— Точно. В этом рассказе Холмс прощается с Уотсоном и нами. Но мы не спешим расстаться с ним!
— Потому и используем настоящее время? — рассмеялась Урсула.
Я взял ее под руку. Вышло очень естественно.
— Он жив, — сказал я. — Во всяком случае, никто не видел надгробия над его могилой.
— Герои не умирают. — Рука девушки шевельнулась и освободилась со всей возможной деликатностью.
— Нам хочется, чтобы было так, — не допуская и намека на шутку, произнес я.
— Тогда легче жить, — кивнула Урсула. В голосе ее была печаль, и я понял, что лучшее для данной минуты — помолчать.
Мы шли по Бейкер-стрит, и в этом было что-то нереальное. Вот закрою глаза, открою — а я на Тверской.
— Спустимся в метро, — сказала Урсула, увлекая меня за собой.
Об удобстве лондонской подземки судить, конечно, лондонцам. Что до меня, то не будь со мной Урсулы, я тотчас запутался бы. Это метро совсем не похоже на московское, разобраться в котором куда проще. Не похоже оно и убранством станций. Бетон, штукатурка, изредка облицовочная плитка, прямые углы — минимум фантазии, сплошной прагматизм. Но станция «Бейкер-стрит», очевидно, тут на особом счету.
Направо от эскалатора расположилось кафе «Профессор Мориарти», у дверей которого стоял человек в пальто горохового цвета и кепке о двух козырьках. Джентльмен эпохи королевы Виктории раздавал визитные карточки. Я взял. Карточка сообщала, что мистер Шерлок Холмс, детектив-консультант, готов прийти на помощь и принять вас по адресу Бейкер-стрит, 221-6, с 10 до 18, каждый день, без выходных.
— Там сейчас музей. А на первом этаже чайная «У миссис Хадсон». — сказала Урсула. — Хотите побывать?
— Хочу!
— А здесь нравится?
— Да!!!
Я огляделся. Безымянные художники запечатлели на стенах Холмса и Уотсона. Вот они внимательными глазами взирают на спешащих к поездам людей — предупреждая, предостерегая, обещая, гарантируя.
— Бэзил Рэтбоун, — пояснила девушка. — По мнению англичан, это — лучший из актеров, игравших Холмса, это — сам Холмс, иным он быть не может. Художник не стал — не посмел! — искать другой типаж.
— А Уильям Джиллет?
— XIX век, — покачала головой Урсула. — Кто помнит, кто видел этого американца на сцене? Только на фотографиях. А фотографии не могут создать образ — нужно действие, голос, мимика.
— Есть еще канонический образ Сидни Пьюджета, — не согласился я, — иллюстрировавшего рассказы Конан Дойла в «Стрэнде».
— Превосходные рисунки. И все же в массовом сознании Холмс — это Бэзил Рэтбоун.
— Жаль, вы не видели нашего сериала. Есть такой московский актер — Василий Ливанов.
— Мне больше понравился его партнер, — сказала Урсула. — Он — восхитительный Уотсон. Как его имя?
— Соломин. Виталий Соломин.
— Не удивляйтесь, — улыбнулась девушка. — Я видела два или три фильма из этого сериала. Так, случайно. Ну что, куда дальше?
— В какое-нибудь кафе. Только не сюда, — я показал на «Профессора Мориарти». — Боюсь, здесь мне изменит аппетит.
— Таверна устроит?
— Таверна?
— Едем! — теперь уже она взяла меня под руку. — Не пожалеете.
И мы поехали. Стучали колеса поезда, разговаривать было невозможно, и я воспользовался этим, чтобы собрать воедино вдруг разбежавшиеся мысли.
Итог моих усилий был таков. Идет игра, цель которой — определение степени серьезности моего отношения к несерьезным вещам. Если происходящее имеет какую-то связь с завтрашним моим выступлением на конференции, то, вероятно, финальный раунд последует уже сегодня вечером. «Что же мне делать? — спросил я себя. Ответ был прежним: — Найти убийцу Генри Райдера!»
Зашипели двери. Мы вышли из переполненного вагона, где молодые парни, сидящие на скамьях, расположенных перпендикулярно движению — как в автобусах, не спешили уступать место пожилым особам, стоящим подле них. Я слышал, читал — не принято! И все же такая невоспитанность (по моим меркам) коробила. А еще страна джентльменов!
Уже у самой таверны Урсула внимательно посмотрела на меня:
— Вы догадались?
— Догадался, — скромно подтвердил я.
Я действительно понял, куда мы идем, лишь только увидел, что на поверхность мы выбрались на Нортамберленд-стрит. Конечно же, в таверну «Шерлок Холмс»!
— Сначала поедим? — Урсула предоставляла мне право принять решение.
— Сначала экспозиция, — с достоинством ответствовал я, про себя усмехнувшись: вот, выдержал еще одно испытание. — Не возражаете?
— Нет, разумеется.
По-моему, Урсула покраснела. И я задался вопросом: так ли приятна девушке роль провокатора? Может быть, Урсуле МакДоул ее навязали?
Кое-что об этой экспозиции я знал. Например, что с инициативой ее создания выступило в 1951 году «Лондонское общество Шерлока Холмса». Инициативу поддержала Библиотека района Сент-Мерилебон, к которому относится Бейкер-стрит. Первоначально экспозиция разместилась в стенах «Эбби билдинг», в доме 221-6. Выставку открыла вдова Конан Дойла, а сын Адриан «одолжил» на время халат отца — чем не халат Холмса? Выставку посетили королева-мать и еще энное количество десятков тысяч человек. Потом экспозиция кочевала по свету, в том числе и по Новому, пока не обосновалась в таверне «Шерлок Холмс».
Передо мной была гостиная Великого Детектива, воспроизведенная умом и талантом художника-дизайнера Майкла Уайта. Да, воистину, лучше один раз увидеть…
Вот кресло Холмса — для сыщика с его высоким ростом оно было маловато, но все равно он предпочитал его любому другому. Вот кресло-качалка Уотсона. Третье кресло — для посетителей. В ведерке для угля — трубки. Книги и альбомы, пистолеты и эспадроны, лупа, боксерские перчатки, развернутая газета, портрет королевы Виктории. Мне почудилось: сейчас распахнется дверь и… О, Господи, померещится же!
— Что случилось? — забеспокоилась Урсула.
— Чуть было не случилось, — засмеялся я.
— Бледность вам идет.
— Побледнеешь, когда рядом призрак дышит.
— Шерлок Холмс? Но ведь он — жив. Мы же договорились! Давайте сядем за столик. Что закажем?
Меню в таверне изысканностью не отличалось, так же как и разнообразием, что сказывалось на цене — в сторону приемлемости. Сознаюсь, меня это порадовало, хотя, учитывая грядущую экономию на отоплении, в тратах я мог себя не слишком ограничивать. Мы заказали по яичнице с беконом; из напитков: я себе — пива, Урсуле — оранжад.
Яичница была сплошное объедение, пиво — великолепным. Тяжелая оловянная кружка приятно холодила руку.
«Почему бы и не спросить?» — подумал я и спросил:
— Зачем вам это, Урсула?
Она не стала уточнять: «Что именно?» или «Что вы имеете в виду?». Она все поняла и не ответила.
Медленно текли минуты. Чувство дружеского расположения исчезло, оставив после себя напряженное ожидание ненужных вопросов.
Я допил пиво и опустил кружку на подставку из прессованного картона, на которой был изображен Шерлок Холмс с чертами все того же Бэзила Рэтбо-уна. Сверху по окружности шло название заведения, а снизу, тоже по окружности, приглашение вновь посетить таверну: в две строки — по-английски и… пляшущими человечками.
Пляшущие человечки! Как же я сразу не сообразил?!
— Урсула! — я встал. — Бесконечно признателен вам за эту чудесную экскурсию.
Девушка смотрела на меня глазами, в которых была обида и… раскаяние.
— Прошу вас не ставить точку, — сбивчиво продолжил я. — Буду премного благодарен, если вы… мы же говорили о музее Холмса… в один из удобных для вас дней… — Я смешался и оборвал себя на полуслове.
Неожиданно под сводами таверны зазвучала музыка. Торжественные аккорды вступления — все громче и громче! — сменил мощный хор.
Это был гимн! В зале зааплодировали. Люди чокались, вознося хвалу Шерлоку Холмсу и летописцу его подвигов — доктору Уотсону.
Урсула поднялась.
— Я с удовольствием еще раз стану вашим гидом.
Извинение слышалось в ее голосе, а ведь это мне следовало просить прощения. Но мне очень, очень нужно было назад, в пансион, к рукописи!
Я расплатился. Пошутил: «Должен же я как-то компенсировать ваши душевные затраты по просвещению такого невежды». Получилось длинно и неумно.
Урсула не стала протестовать, улыбнулась вымученно. Но это была не та улыбка, к которой я успел привыкнуть и которая была лучшим из того, что за эти неполных два дня мне довелось увидеть в Лондоне.
Стоянка такси была на другой стороне улицы. Мы дисциплинированно дождались разрешающего света светофора. Когда ступили на мостовую, я — вот же московская привычка! — глянул влево, опасаясь какого-нибудь лихача, которому плевать на правила. И тут же одернул себя: я в Англии, здесь нравы другие, да и смотреть, если на то пошло, надо направо — движе-ние-то левостороннее!
На стоянке не было очереди. Впрочем, очередь была — из поджидающих пассажиров нелепых своей архаикой «остинов». Двадцать минут спустя мы входили в дом миссис Носдах.
Я сел за стол и положил перед собой пакет с рукописью. Сам рассказ в настоящий момент занимал меня куда меньше, чем надпись на конверте. Пляшущие человечки! Может быть, ими зашифрован ключ к загадке убийства Генри Райдера? Может быть, фокус именно в этом! Вот что пришло мне в голову в таверне, вот почему я сорвался с места, забыв об учтивости и приличиях, обидев Урсулу. Но я не мог устоять!
Итак, криптограмма. Мне будет проще, чем герою Конан Дойла. Я придвинул к себе конспект своего завтрашнего выступления. Это просто удача, что, перерабатывая в доклад статью о влиянии метода Холмса на развитие криминалистики, я заменил в части, касающейся криптографии и способов дешифровки, русский перевод посланий Эйба Слэни несчастной Элси Кьюбит на язык оригинала. Я учитывал состав аудитории и думать не думал, что расшифрованные Шерлоком Холмсом письмена понадобятся мне и для другой, не только для иллюстративной, цели. Как бы то ни было, а у меня были буквы алфавита и соответствующие им пляшущие человечки.
Я быстро нашел нужную страницу доклада, взял чистый лист бумаги и перерисовал человечков с пакета. Они выглядели так:
Ясно, что предложение состоит из трех слов — об этом сигнализируют флажки в руках человечков. Что дальше?
Я стал подбирать буквы, и по мере того, как выстраивалась фраза, меня все сильнее захлестывала волна злости и отчаяния. Это был не английский, это была латынь! Кто-то либо издевался надо мной, либо чрезмерно завышал мою планку. Вот что у меня получилось.
DICTUM SAPIENTI SAT
Что остается? Только сожалеть об отсутствии классического образования. Сейчас бы в Москву! Пошел бы в библиотеку, взял «Крылатые латинские изречения» — и порядок! Конечно, библиотек и в Лондоне хватает, но — я взглянул на часы — время…
Я подцепил фанеру столешницы — не поддается. Повернул вензель, крутанул столбик решетки — ящик не выдвигался. Оперативно сработали! Получается, знают, что я нашел рукопись. Значит — сегодня!
— «Уж вечер близится…» — нещадно фальшивя, полупропел-пролупробормотал я.
Тут объявилась одна идея, которая показалась вполне здравой, и я без промедления приступил к ее реализации. Я спустился на первый этаж и спросил у миссис Носдах, не имеет ли кто из ее постояльцев компьютера.
— Стивен, — тут же ответила хозяйка пансиона.
— Удобно ли будет обратиться к нему с просьбой?
Миссис Носдах заверила, что, без сомнения, Стивен будет рад помочь. Она скользнула в коридор и вскоре появилась в сопровождении Карпински. Поздоровавшись, Стивен поинтересовался, умею ли я обращаться с «персоналкой». Я сказал, что умею, и он широким жестом пригласил следовать за ним. И никаких дополнительных вопросов!
В комнате, почти неотличимой от моей, он указал на компьютер, покоящийся на тумбе из хромированных трубок.
— Куда вам нужен выход?
— В какую-нибудь библиотеку.
Стивен поколдовал над клавиатурой и уступил мне стул перед монитором. Коротко объяснил, как обращаться с базой данных, и, сославшись на необходимость переговорить с миссис Носдах о плате за следующий месяц, вышел.
Какое воспитание! Но меня не проведешь. Они играют против меня слаженной командой. А это нечестно! Когда все — на одного.
Мои пальцы не так быстро бегали по клавишам, как пальцы Стивена, к тому же, несмотря на объяснения, я малость заплутал в файлах и командах. Однако в конце концов на экране высветилось то, что я искал.
Я чуть не выругался. Ну сколько можно измываться?!
Отключив сеть, я прошел в гостиную пансиона. Элвис Баум прервал беседу с Джеймсом Фореттом, который, со всем соглашаясь, китайским болванчиком ритмично кивал головой, и Стивеном, с независимым видом покачивавшимся с носков на пятки и обратно.
— Добрый вечер, — сказал мистер Баум.
— Вечер добрый, — прошамкал мистер Форетт.
Я ответил вежливым приветствием и стал подниматься по лестнице. Я чувствовал — осязал! — как мою спину буравят три пары глаз.
В комнате — то ли убежище, то ли узилище, — я повалился в кресло и уставился на танцующих на листе бумаги человечков. Буквы латинского алфавита расползались, как жуки. Да пусть они хоть все попрячутся, ничего это не изменит, потому что, собравшись вместе, они снова будут означать: «ДЛЯ УМНОГО И СЛОВА ДОВОЛЬНО». И это даже не намек — предписание: мол, действуй, парень, дерзай!
Что делать? Еще раз прочитать рассказ? А смысл? Я в ярости скомкал лист и швырнул бумажный шар в окно. Стекло отбросило шар на пол.
Успокойся, сказал я себе. Не дилетантам проигрываешь. Хватку чуешь?
Я закурил, подошел к окну, поднял шар, смял его потуже и сунул в карман. За стеклом неспешно перетекала из прошлого в будущее непривычная для меня и обыденная для лондонцев жизнь. Зажглись фонари, на машинах заалели рубины габаритов. Прохожие словно убыстрили шаг, да вроде и больше их стало. Молодая парочка разомкнула объятия и двинулась через улицу. Шарахнулась в сторону машина, следом другая. Парочка перебралась через улицу и скрылась из поля зрения. «Их что, не учили дорогу переходить? — продолжал я свое брюзжание. — Поросль младая… А может, они с континента? Я тоже не туда посмотрел, когда с Урсулой на Нортамберленд-стрит…».
И тут я все понял.
Звук гонга наполнил здание пансиона. Полчаса назад я наверняка бы вздрогнул и, как овца, ведомая на заклание, понуро поплелся вниз. Но сейчас во мне не было страха перед вечерней трапезой. И овечьего безразличия к своей дальнейшей судьбе тоже не было. Если уж примерять шкуру с завитками, то я был скорее упрямым бараном, не собирающимся никому уступать. Мне порядком надоело чувствовать себя «мальчиком для битья» или шариком от пинг-понга, который гоняют по зеленому полю стола, нимало не интересуясь, что он думает о топ-спинах и крученых подачах. Пожалуй, самое время стать полноценным игроком и внести коррективы в правила, принятые к исполнению без моего участия в их обсуждении. И мы еще поглядим, всем ли понравятся мои новации!
Пять человек стояли у накрытого стола. Я явился последним, но угрызений, что заставил почтенное собрание ждать, не испытал. Вообще злорадствовать — не в моем характере. Но сегодня кое-что по мелочи можно себе позволить.
Мы расселись. Элвис Баум обозначил тему сегодняшней светской беседы: современная литература — ее бездуховность, безыдейность, отсутствие положительного героя и т. д., и т. п. Молодежь — Урсула и Стивен — стали возражать, не против темы, против очернения. Старшее поколение в лице Джеймса Форетта безоговорочно поддержало мистера Баума. Миссис Носдах заняла промежуточную позицию, соглашаясь то с теми, то с другими. Полемика эта была насквозь искусственной, конструкция ее была предельно ясна, а единственная цель — втянуть меня в разговор, подвигнуть на бурное словоизлияние, сродни вчерашнему, угадывалась невооруженным глазом.
Я испытывал огромное удовольствие от своих кратких реплик, мычания и невразумительных междометий. Приятно, чертовски приятно разрушать чужие планы, в которых тебе загодя отведена отнюдь не выигрышная роль.
Постепенно бойцовский дух дискуссии угас, и трапеза закончилась в полном безмолвии.
— Прошу в гостиную, — сказал мне Элвис Баум, когда мы поднялись из-за стола.
Искушение покинуть общество было велико, тем более что приказной тон мистера Баума я счел откровенно вызывающим. Наказать бы его! А то сплошные амбиции… Вот скажу сейчас, что устал, что должен отдохнуть перед завтрашним докладом. Посмотреть бы на его физиономию! Но ведь они наверняка расценят это как признание поражения. Я же готов вкусить от пирога победы!
Гостиная была декорирована к финальной сцене в духе и традициях классического английского детектива. Кресла полукругом, одно чуть в отдалении, надо полагать, для меня. Так и есть, мистер Баум предложил мне занять его, и я не стал отказываться. Миссис Носдах обнесла мужчин портвейном. Принимая бокал, я подумал, что происходящее напоминает не только романы Кристи или Диксона Карра, но и… судилище.
Я ждал начала представления.
Молчание затягивалось.
Наконец Элвис Баум произнес:
— Что ж, начнем, господа!
«Допрос третьей степени», — подумал я и брякнул:
— Встать, суд идет!
Никто не шелохнулся. Румянец на щеках Урсулы МакДоул стал гуще. Стивен Карпински смотрел на спирали электрокамина, словно они заворожили его, как может заворожить живое пламя. Миссис Носдах потупилась. В горле Джеймса Форетта булькнуло.
— Что вы хотите этим сказать? — Баум выглядел рассерженным, должно быть, ему пришлась не по нраву моя шутка, больше похожая на дерзость. Впрочем, это и была дерзость. Это был вызов.
— Я хотел сказать, — закипая, проговорил я, — что вы, мистер Баум, — уважаемый председатель Союза почитателей Шерлока Холмса, но отнюдь не председатель судебной коллегии. А я не подсудимый и не обвиняемый.
Надо отдать должное — Элвис Баум не выказал досады оттого, что его инкогнито раскрыто.
— Вы были правы, Стивен, — обратился он к молодому человеку. — Это компьютер.
— Автор стольких монографий и статей, — сказал Стивен, по-прежнему не отрывая взгляда от электрокамина, — конечно же, занесен в картотеки библиотек. Найти в указателе ваше имя легче легкого. А дальше — дело техники.
— Электронной! Везде эти компьютеры, — Джеймс Форетт фыркнул. — Я предупреждал — надо было взять другие имена.
— Мы учтем на будущее.
Невозмутимость Элвиса Баума еще больше разозлила меня.
— Сложность превыше всего? Подопытных не жалко?
Председатель Союза почитателей Шерлока Холмса поморщился:
— Подсудимый… Обвиняемый… Подопытные… Какая странная терминология! Вы — испытуемый.
— И как? Сдал я экзамен?
— По крайней мере вы были динамичны.
— Значит, не очень разочаровал вас?
— Гостиницам вы предпочли пансион на Бейкер-стрит. Это плюс. — Пальцы на мясистой руке Элвиса Баума сжались в кулак, и я подумал, что сейчас, как это делают иностранцы, он начнет их разгибать, отсчитывая преграды, которые мне удалось преодолеть. Вместо этого, помедлив, мистер Баум сцепил пальцы одной руки с пальцами другой и уложил их на живот. — Вы огорчили — причем доказательно, а это еще один плюс — миссис Носдах, которая поведала вам легенду этого дома.
— Я ничего не выдумала! — хозяйка пансиона вскинула голову и посмотрела сначала на меня, потом на Баума.
— Как мы убедились вчера, — продолжал тот, — вы с должным пиететом относитесь к Шерлоку Холмсу и весьма эрудированны в сферах, так или иначе касающихся нашего кумира. Ваша прогулка по Лондону, ее маршрут — все это тоже говорит в вашу пользу.
— Я лишь сказала, что мы были у «Эбби билдинг», на станции подземки и в таверне. — Урсула отбросила челку со лба. — Простите меня. Я довела свою партию до конца, но я стыжусь этого.
— Вы слишком суровы к себе, — пожурил девушку Джеймс Форетт и растянул губы, показывая изумительной белизны протезы.
— Я не держу обиды на вас, — заверил я Урсулу. — Начавший игру должен ее закончить.
— Нет, если не сразу, то потом я обязана была отказаться играть по этим нелепым правилам!
— Мисс МакДоул, — строго произнес Элвис Баум. — Как член нашего Союза…
Девушка свела брови к переносице и перебила его:
— Как полноправный член Союза почитателей Шерлока Холмса на ближайшем же заседании я самым решительным образом выступлю против такого рода экспериментов, оскорбляющих достоинство человека. И надеюсь, меня поддержат.
— Согласен с Урсулой. — Стивен отвел глаза от спиралей камина. — Цель не всегда оправдывает средства.
— Любовь к Шерлоку Холмсу оправдывает все! — вознесся к потолку скрипучий голос Форетта. Мне показалось, что престарелый джентльмен на грани истерики.
— Фанатизм губит любовь, — тихо сказала миссис Носдах. — Я тоже буду против.
— И чем же плох эксперимент? — ни к кому персонально не обращаясь, надменно произнес Элвис Баум.
Вопрос остался без ответа.
— Так я был первым… кроликом?
Урсула повернулась ко мне.
— Не надо так говорить, хотя у вас и есть к тому основания. Но, поверьте, в наших действиях не было злого умысла. Дело в том, что на последнем собрании Большого Совета председатель Союза высказал мысль, что целесообразно, прежде чем принять кого-то в его ряды, подвергать кандидата определенным испытаниям, дабы убедиться, что он достоин этого. Большой Совет одобрил идею и поручил председателю сформулировать задачу и обнародовать правила игры — а это должна быть именно игра! — на Президиуме. Уверена, что Большой Совет отклонил бы эти правила, однако Президиум счел их приемлемыми. Нужен был испытуемый. Выбор пал на вас.
— Высокая честь, — усмехнулся я.
— Вы что же, — Джеймс Форетт чуть не подпрыгнул, — сомневаетесь, что быть среди людей, восхищающихся гением Великого Детектива, — высокая честь?
— Отчего же? Я с удовольствием.
— Закон обратной силы не имеет! — Мистер Баум расцепил руки, взял бокал с портвейном, отпил. — Плохи правила или хороши, но вы не выдержали испытания и, следовательно, не можете стать членом нашего Союза.
— Вы имеете в виду это? — Я достал из внутреннего кармана пиджака пакет с рукописью. — Это главное испытание?
Элвис Баум с нескрываемым торжеством смотрел на меня.
— Да, это главное испытание. И вы проиграли!
— Таинственная смерть Генри Райдера… — задумчиво сказал я. — Но позвольте спросить, кто сочинил сей опус? Это такой же Конан Дойл, как я — Агата Кристи!
Язвительность моих слов заставила уста мистера Баума двигаться быстрее.
— По моей просьбе рассказ написал секретарь Союза, автор многих детективных романов. До вчерашнего вечера никто из присутствующих его не читал. Так что игру мы начали вместе, и это честно, каково бы ни было на сей счет мнение мисс МакДоул.
— И кто-нибудь установил истину? — с невинным видом спросил я.
— К сожалению, нет, — вынужденно признал мистер Баум, обведя глазами собравшихся в гостиной.
— В таком случае, по логике, вы все должны подать заявление с просьбой об исключении из Союза.
— Вы забываетесь! — отстучал протезами Джеймс Форетт.
— Но ведь все должно быть по справедливости, разве не так? — я наслаждался положением деревенского простачка.
В тишине раздался смех Урсулы. Засмеялся и Стивен.
— Вы угодили в собственную ловушку, господин председатель, — подвела черту миссис Носдах.
— Не мое дело разбираться в тонкостях устава чужого монастыря, — улыбнулся я побагровевшему Элвису Бауму. — Хочу сказать о другом. — Миролюбивая улыбка полетела и к мистеру Форетгу. — Помнится, вчера я говорил, что, по моему убеждению, игра — это серьезно. Но серьезность, заключенная в игре, — особого порядка. Она тем и хороша, что вбирает в себя некоторую несерьезность, условность. Иначе правила становятся прокрустовым ложем, красными флажками загонщиков, а волк и охотник, как ни верти, не в равных шансах на выигрыш. Сознательно или нет, но действо, в котором я был четвероногим, а вы — моими вооруженными противниками, по отношению ко мне оказалось лишено важнейшего компонента — удовольствия от участия в нем. И меня не тешит сознание, что я оправдал изречение латинян, начертанное на пакете, показав себя достаточно сообразительным человеком, которому действительно и слова довольно.
Я оставил за рамками первопричину моего обращения к электронным справочным базам — зачем кому-то знать о моих неладах с латынью? Кстати, это уже потом, когда я сидел перед компьютером, на экране которого светилось переведенное на английский высказывание древних римлян, мне пришла счастливая мысль поинтересоваться, нет ли в электронной памяти каких-нибудь сведений о Бауме, Форетте и других. Баума я нашел тут же. Обо всем этом я не стал распространяться и речь свою закончил так:
— И радость от победы, которую я сейчас все же испытываю, имеет горький привкус.
— Значит, пляшущие человечки открыли вам свой секрет, — мрачно констатировал председатель Союза почитателей Шерлока Холмса. Как и многие, он мог признать поражение, лишь раздробив его на части и принимая порциями, чтобы меньше страдали уязвленная гордость и непомерное самолюбие.
— Не мне — герою Конан Дойла, — поправил я Баума. — И давным-давно. В одноименном рассказе. Пройти проторенной дорогой — не велика заслуга.
— Постойте! Вы не о том говорите! — воскликнул Стивен. — Вы что, разгадали загадку?
— Этого не может быть! — с негодованием прошипел Джеймс Форетт. — Никто из нас…
— Вы — разгадали? — спросила Урсула.
Я взглянул на девушку и усмехнулся:
— Разгадал. И удивлен, что вам, англичанам, этот несложный ребус оказался не под силу.
— При чем тут национальность? — подозрительно прищурился Баум, и я вспомнил, с каким апломбом он говорил давеча об исключительности и достоинствах британского характера.
— Потому что решение именно в силу того, что вы — жители Туманного Альбиона, не должно было составить для вас труда. Другое дело — я…
— Не понимаю, — сокрушенно покачала седой головой миссис Носдах.
— До поры до времени я тоже ничего не понимал, — признался я. — Однако достаточно было одной крохотной детали, чтобы возникла цепочка с накрепко сцепленными звеньями и разгадка стала очевидной.
Я попробовал портвейн. Отличное вино! Подумал: «Надо ли объяснять, куда и почему я посмотрел, переходя Нортамберленд-стрит? Нет, будем кратки. Только суть». И продолжил:
— Известно, как британцы почитают традиции. Одна из них — левостороннее движение. Для них оно привычно, большинству же человечества кажется нелепым и неудобным. А теперь вспомните тот эпизод в рассказе, где Холмс спрашивает у доктора Уотсона, пришлось ли им с Лестрейдом переходить Кенсингтон-роуд, чтобы оказаться у траншеи. И Уотсон отвечает, что газовые трубы прокладываются вдоль левого тротуара, что кэбмен остановил экипаж в нескольких ярдах от места трагедии, что позже ему пришлось потрудиться, разворачивая хэнсом в сторону Уайтчэпела. Теперь вспомните другой эпизод, в котором Холмс вдруг начинает рассуждать о конструктивных особенностях хэнсома. Вспомните, наконец, последние строки, где Великий Детектив уточняет, какая именно рука была повреждена у Джека Камерона. Да, Шерлок Холмс сполна выполнил свое обещание помочь Уотсону в расследовании этого дела, и не его вина, что доктор не воспользовался подсказками.
— Все равно не понимаю! — с отчаянием произнесла Урсула.
— Но ведь это так просто! Представьте: вот Генри Райдер разговаривает с Гатлером и Вэнсом; вот пара негодяев забирается в хэнсом; вот Камерон, сжимающий кнут в левой руке (правая у него в бинтах), неловко взмахивает им…
— Ну, конечно же! — Стивен хлопнул себя ладонью по лбу. — Это же хэнсом! Кнут длинный — иначе до лошади через крышу экипажа не дотянешься, а лошадь старая, упрямая, ее стегануть надо как следует. Камерону несподручно левой рукой, но он примеряется, отводит кнут назад и вбок…
— Теперь и мне ясно, — вздохнула девушка. — Если бы Камерон держал кнут в правой руке, то ничего бы не произошло — он просвистел бы над мостовой, а так — хлестнул по лицу Генри Райдера.
— Тот отшатнулся и упал в траншею. — Стивен посмотрел на меня. — Правильно?
— На фут левее или правее — и адвокат остался бы жив, — напомнил я слова Лестрейда. — Так что в смерти Райдера виновен этот старик с сизым носом, Джек Камерон, который и не заметил, что убил человека. Совершил преступление — и преспокойно отправился с седоками к Ридженс-парку. Вот и вся премудрость, — сказал я, обращаясь к миссис Носдах.
— Жаль, — нахмурила лоб хозяйка пансиона. — Я надеялась, что виновны и будут наказаны Вэнс и Гатлер.
Я достал сигарету и закурил.
— Полагаю, Холмс не случайно был так безмятежно спокоен и, имея решение загадки, не торопился предоставить его в распоряжение Лестрейда. Должно быть, Великого Детектива, подчас по-своему интерпретирующего положения закона, ничуть не волновало, что Гатлер и Вэнс проведут ночь за решеткой. Это место как раз для таких мерзавцев! Что же касается Камерона, тоже оказавшегося в участке, ему так и так придется находиться в заключении, по крайней мере, до суда. Остается надеяться, что британский суд проявит гуманность, учтет смягчающие вину обстоятельства и ограничится не слишком суровым наказанием. Впрочем, мне не ведомо, какой конец у рассказа, и вообще, дописан ли он до конца.
— Я спрошу об этом секретаря Союза, — поднимаясь, ледяным тоном пообещал Элвис Баум. — Я покину вас, господа. — Он шагнул к двери.
— А что делать со столом? — вдогонку поинтересовалась миссис Носдах.
Плечи мистера Баума поникли, он вмиг растерял всю свою значительность. Он не ответил, не повернулся и юркнул за дверь.
— Такая работа! Шкатулка Пандоры! — Стивен искрился весельем. — Ящички, столбики… Не представляю, как наш председатель будет отчитываться о потраченных средствах! А аренда комнат в пансионе? А специальная бумага для этого «манускрипта»? — он показал на рукопись, лежащую у меня на коленях. — Может быть, предложить стол таверне «Шерлок Холмс»? Или музею в «Эбби билдинг»? Пусть поместят в экспозицию. Председатель сумеет отчитаться, как вы думаете, мистер Форетт?
Старик пребывал в прострации. Вдруг он прошептал:
— Такой большой рассказ…
— Ключи к разгадке надо было замаскировать, — объяснил я.
Форетт с трудом выбрался из кресла и, не попрощавшись, не извинившись, проковылял к двери. Жалкое зрелище.
— Вы забыли внести в статью расходов, — сказал я, — затраты на мой приезд в Лондон. Мой доклад на конференции — тоже мистификация?
— Почему? — возмутился Стивен. — Конференция — это совсем, совсем другое. И ваш доклад, убежден, станет ее украшением.
— Ее украшением станет принятие в ряды Союза почитателей Шерлока Холмса нового члена. — Миссис Носдах встала и… слегка поклонилась мне.
Я вскочил, чувствуя, как полыхают мои щеки.
— Проводите меня, Стивен.
— К вашим услугам. — Молодой человек лихо подхватил хозяйку пансиона под руку. — Как мы смотримся? — спросил он и увлек смеющуюся миссис Носдах к выходу.
Мы с Урсулой остались вдвоем.
— Сигарету? — предложил я и спохватился: — Вы же не курите.
— Присядьте, пожалуйста.
— Слушаюсь и повинуюсь! — скоморошничая и смущаясь, я сел в указанное кресло — рядом с тем, в котором сидела девушка.
— Хочу сделать вам подарок, — улыбнулась, наконец-то улыбнулась прежней улыбкой Урсула и протянула мне пухлый клеенчатый пакет.
«Опять пакеты! Опять игрушки», — пронеслось у меня в голове.
— Это табак, — забавляясь моим замешательством, успокоила девушка. — Здесь больше, чем на три трубим, которых хватило Холмсу. Жизнь сложнее игр.
Я взял пакет, понюхал. Запах приятный.
— Что ж, как говорили древние: «Финне коронат опус».
Урсула смотрела непонимающе.
— Так вы тоже не сильны в латыни, — обрадовался я. — Это значит: конец — делу венец. Теперь самое время опустить занавес, верно?
Урсула МакДоул улыбнулась. Какая у нее улыбка! Просто чудо!
«Поселок Пушкино горбил Акуловой горою…»
Или:
«Пригорок Пушкино горбил…»
Стихи забыты, поселок давно стал городом, Акулову гору срыли до основания, чтобы выстроить плотину, в болотистой низине полощутся утки, истерично ссорятся невидимые лягушачьи семьи… Спустись с шоссе, скользя среди белесых тополей и зарослей полыни, ступи на рыжую тропинку в камышах… В ноги, как верный пес, бросится быстрый ручей, а в бледном небе сверкнет фиолетовый селезень… И поднимись на пригорок, к деревянным избушкам, к пушистой иве, к изуродованному гипсовому памятнику…
Ложно-мужественное лицо, старомодные отвороты белого пиджака, отбитые пальцы…
Там, на хвойной подушке, лежала девочка в ярких шортах. Пустые серые глаза, бледные губы, наивно вздернутый нос. Рядом пакет — она несла на пляж полотенце, бутылку минеральной воды, несколько подгнивших на корню бананов. Еще несколько шагов — и она бы вышла из-под сосновой тени к светлой речке, к собачьему лаю, к голосам…
Но осталась здесь. И все, кто видел ее правую руку, отворачивались на мгновенье, не в силах поверить, что пальцы… Их больше не было.
— Уцелела одна фаланга указательного пальца, — диктовал следователь, осматривая тело. — Средний, безымянный и мизинец исчезли. Обглоданы до костей.
— Обглоданы?
В низине звонко залаяла собака, и вся группа, выехавшая на место происшествия, разом обернулась в ту сторону.
— Других следов насилия не обнаружено, слово за экспертами, — продолжал следователь. — Предположительно, смерть наступила в результате болевого шока и потери крови.
Но и эксперт не смог назвать другой причины. Микроизлияние в мозг, остановка сердца, большая потеря крови — вот и все, что узнали родители пятнадцатилетней школьницы, ее одноклассники, ее молодой рыжий исповедник, отслуживший заупокойную службу по «невинно убиенной…» А убийцы не нашли.
«Пригорок Пушкино горбил…»
Старик, собиравший первые грибы в обществе нечистокровной немецкой овчарки, был найден тем же летом в болоте, среди вязкой ряски и пухлых камы-щей. Ополоумевший пес метался на пригорке, облаивая всех, кто спускался в низину. Шерсть на загривке стояла дыбом, пенная слюна заливала сухую летнюю пыль, и чтобы добраться до тела, собаку пришлось застрелить. Она умерла, глядя на своих убийц святыми и глубокими карими глазами. В них отражалась белая тень — как отсвет летнего солнца.
— Уцелела одна фаланга указательного пальца, — диктовал следователь. — Средний, безымянный и мизинец…
На этот раз приехали эксперты из Москвы. Запахло серийными убийствами, картина повторилась один в один, изуродованная правая рука жертвы была осмотрена в мельчайших деталях.
— Мог он умереть от таких ран? — спрашивал местный эксперт.
— Навряд ли. Потеря крови не так велика. Скорее, не выдержало сердце.
— Да кого он мог испугаться? Бывший фронтовик, ветеран, не то, что та девчонка! И не сердечник!
— Собака…
В последующую неделю погибло два десятка бродячих собак, доверчиво посещавших окрестные помойки. Их убивали местные жители — обладатели дробовиков, и вооруженные милиционеры, патрулировавшие болото. Убили даже двухмесячного щенка по кличке Сонька — белого, как снег, черноглазого и ласкового. Владельцы домашних собак выводили их на прогулку под косыми, опасливыми взглядами соседей. А спустя неделю на Акуловой горе снова нашли трупы.
Пожилая женщина, по всей вероятности, собиралась спуститься под гору, пересечь болотистую низменность по тропинке и зайти в гости к сестре, чей дом возвышался на другой стороне. Именинница-сестра успела приготовить салаты, включить телевизор, поправить задешево купленные розы в хрустальной вазе… Деревенская гостья «с той стороны» запаздывала, за окном начинало темнеть, и женщина вышла на шоссе, придирчиво оглядывая расстилавшуюся под ногами болотистую низменность.
— Я услышала крик, — говорила она следователю. — Потом еще, еще… Это кричала она, но как же страшно!
— Одна фаланга указательного пальца, — обреченно повторял следователь, — средний, безымянный и мизинец отсутствуют…
— Ей надо было только болото перейти, но вот… — обморочно твердила сестра.
— Откушены?
Лес был рядом, но мог ли забежать оттуда волк? Таких случаев никто не мог припомнить. Бродячие собаки? Но все они ласкались к людям, стоило их позвать, да и кто из них мог воспроизводить из раза в раз один и тот же «почерк»? Бродяги? К чему им было уродовать руки случайных прохожих, не трогая ни одежды, ни денег?
— Объявился маньяк, — горестно замечал местный следователь. — И гадать нечего!
Проверили списки бежавших из ближних колоний. Ужесточили контроль на железнодорожных станциях, утроили патрулирование на вокзалах. Арестовывали всех бывших заключенных, которые «баловались» в прошлом членовредительством. Вразумительных показаний никто не дал.
К тому времени число жертв увеличилось до пяти.
— Мы шли как раз под гору, к реке, — рассказывала пожилая крестьянка, собирая в рваную гармошку коричневое лицо. — И на Володичкином пепелище, в золе…
«Володичкиным пепелищем» местные жители называли кирпичный остов летней дачи, где когда-то, годах в двадцатых, отдыхал Маяковский. Несколько лет назад дачка сгорела, исчезли в пламени фотографии поэта, его роковой возлюбленной, оригиналы черновиков… Земля на взгорье была дорогая, и многие считали, что дачу сожгли неспроста — нищенский музей мешал кому-то откупить участок. Но пепелище до сих пор никто не тронул, и уродливый гипсовый памятник по-прежнему возвышался над болотом. В левой руке поэт все еще сжимал записную книжку, в правой… В ней предполагался карандаш, но пальцы…
«В сто тысяч солнц закат пылал, в июнь катилось лето, была жара, жара плыла, на даче было это…»
— Одна фаланга… Две…
Дети лежали в таких позах, словно собирались зарыться в землю. Их уцелевшие скрюченные пальцы вцепились в землю, ноги протянули длинные борозды, и даже вывороченный мох как будто звал на помощь. Осиротевшая старуха медленно, аккуратно плакала, будто делала тяжелую работу:
— Близняшки, кому помешали? Отец в Москве, мать умерла, жили у тетки… Господи, лягушки не обидели!..
— Девушка, дети, двое пожилых людей, — подводил итоги московский следователь. — Маньяк? Однако никакой избирательности. Ничего характерного. Только…
— Откушенные пальцы.
И удалось выделить еще одну общую черту для всех преступлений — все они совершались на закате. В последний раз убитых видели в тот час, когда за остаток срытой Акуловой горы садилось летнее солнце.
«В сто тысяч солнц закат пылал, в июнь катилось лето…»
Дни стояли такие жаркие, что по ночам от болота поднимался плавный истошный вопль. Раздувшиеся лягушки стонали, тяжело и важно. Скрипели утки, на рассвете учившие летать своих детенышей. Звенели камыши. Наивно лаяла уцелевшая бродячая собака, перебегавшая ледяной, веселый ручей.
Дети очертя голову бросались в мелкую речку, и чайки клевали серебряных мальков на перекатах, алые лохматые розы продавались за бесценок в окрестных садах… И солнце цеплялось оранжевыми пальцами за Акулову гору.
— Значит, засада?
— Другого выхода нет.
Перед ним маячил памятник. Слева в наступающих сумерках виднелось пепелище. Сквозь рыжие сосновые иголки с еле слышным звуком прорастал гриб. Было так тихо, что тот, кто ждал в засаде, слышал интимный треск расправляющихся волокон. Нечто метнулось в траве — направо, налево, прямо… В болоте отчаянно вскрикнула лягушка — будто увидев свою смерть.
Пляж за его спиной опустел. Послышался яростный шлепок — крупная рыба запуталась в водорослях. Ее можно было взять голыми руками… Но он не должен был уходить с поста. В сиреневом небе показался прозрачный огрызок луны. Ущербная планета прощалась с заходящим солнцем. Оранжевый луч тянулся через речку, как призрачный пустой рукав, трогал траву, ласково гладил прораставший гриб по скользкой желтой голове. Находил засаду за памятником и как будто иронично улыбался, касаясь затаившегося в траве тела.
Яростно плеснула вода — рыбе удалось уйти из западни водорослей. Где-то в отдаленьи залаяла собака. Земля стала тверже и холодней. Впереди, среди тополиных зарослей, что-то шевельнулось. Он затаил дыхание.
В сумерках мелькнула белая фигура. Штанина облегала колено гипсовыми белыми морщинами. Лягушки внизу потрясенно умолкли. Солнце втянуло оранжевый рукав и безразлично упало за дальнее село. Луна налилась мертвой белой кровью. Он нащупал пистолет.
— В июнь катилось лето!
Голос — густой, но странно приглушенный, как будто пришедший издалека, отозвался эхом на похолодевшей реке, взошел вверх по ребристым серым перекатам. Откуда-то потянуло дымом костра.
Он приподнялся, опершись на локоть. Выстрелил, целясь в колено. И опустил пистолет. Тот все еще шел к нему — будто не заметив раны.
— Была жара, — доверительно сообщил тот, минуя пепелище сожженной дачи. — Жара плыла…
— Сейчас, — лунатически пообещал он и выстрелил еще раз. Рядом с ним в траву лег белый осколок. Грязный гипсовый скол, мертвее мертвой плоти.
«Я промазал, — подумал он. — Выстрелил в памятник».
— На даче было это, — заметил тот, делая еще шаг.
Земля содрогнулась. Сосновые иголки бросились ему в лицо рыжим мертвым вихрем.
— Сейчас, — он опять прицелился. Ему в лицо брызнул гипс — тот был совсем рядом. Он прицелился, выстрелил еще раз… Пистолет дал осечку.
Сквозь тенистые ветви прорвалась безумная белая чайка и вонзилась в темнеющее небо — как шальная пуля, как крик, которого никто не услышит. Пистолет снова дал осечку — послышался беспомощный сухой треск. За болотом, в белом панельном доме постепенно зажигались огни. Земля наливалась холодом. Река притихла. Луна ваяла сама себя из пористого гипса, наливаясь белизной в темном небе. Откуда-то из садов тянулся приторный, безрассудный аромат расцветающих роз.
— Поговорим? — предложил он, стараясь сохранять спокойствие.
Белая фигура сделала еще один шаг. Болото в низине мертво затихо — царь лягушек приказал своим подданным молчать. Еще одна осечка. Береза над обрывом шепнула что-то — пугливо и нежно.
— Где мои пальцы? — пожелал узнать тот, кто подошел уже вплотную и склонился над тем, кто лежал в засаде. — Да вот же они!
В густых сумерках его правой руки коснулось что-то сухое, ржавое и острое — как обломки сгнившей арматуры. Это было не больно — как будто пролетавшая мимо птица задела его острым крылом. Белая тень склонилась ниже, четко обозначилось правильное, ложно-мужественное лицо.
— Что я наделал? Я погиб! — иронично заметила тень.
Тот снова прикоснулся к его руке. Это была уже не птица. Яркая луна оскалила кривые зубы и спустилась ниже. Руку охватил ледяной холод — это была болотная грязь, и была ржавчина, и умолкшие лягушки, и наивная рыжая макушка падающего за село солнца…
— Не надо!
Впервые в жизни он издал этот беспомощный крик. Как и обещал ему приобретенный опыт, на крик никто не ответил. Его пальцев касалось что-то иное — безжалостное, твердое, мертвое. Царь лягушек приказал своим подданым молчать, и они молчали. На другом берегу зажглось еще несколько окон.
— Чего ты хочешь? — спросил он, переведя дыхание.
— Цветы, — ответил тот. — И еще — пальцы. Отдай их… Это мое место, зачем вы приходите сюда?!
— Поговорим… — уже ни на что не надеясь, предложил он.
— Чем, так, без дела, заходить, ко мне на чай зашло бы! — бессмысленно выкрикнул тот.
— Зайдем-зайдем!
Когда говоришь с маньяком — главное, не противоречить ему.
— Поздно. — Тот взглянул туда, где исчезало солнце. Река как будто была изрисована пастельными мелками — голубыми, сизыми, розовыми. Цвета не сливались — они плыли вниз по реке яркими разводами, как пятна бензина и подгнившие водоросли, поднявшиеся с глубины. — Мне нужны пальцы.
— Зачем?
— Писать.
— Что?
Тот снова взял его руку. Это было не больно — как будто его руки коснулась холодная вода уснувшей реки. Как будто свет далеких окон упал на кожу. Будто любопытная луна опустилась ниже, чем обычно.
— Стихи, — сказал тот. — Про это. Вы не понимаете? Вы отбили у меня пальцы, а мне они нужны. Иначе я не стал бы… Смотри. Я должен писать про это!
Где-то вверху по течению на берегу горел костер. На болоте опять надрывались лягушки — влажно и плавно. Царь лягушек решил, что все кончено. Дым спускался по воде, и грустно, по-детски пахло смолой. Луна опустилась еще ниже, и уронила между сосен голубые гипсовые осколки.
— Больно не будет, — пообещал тот. — Мне просто нужны ваши пальцы.
— Вы убивали!
— Нет. Я только забирал пальцы. Я должен писать. Если есть записная книжка в левой руке, значит, на правой руке должны быть пальцы, которые держат ручку. А у меня их больше нет. Их отбили. Не знаю, кто. Но мои пальцы у кого-то из вас.
— А если… — Ему в голову пришла идея, как успокоить маньяка. — Мы починим памятник? Восстановим его?
— Поздно. — Белая тень придвинулась еще ближе. — Дайте руку.
Бесполезный пистолет лежал рядом, в траве. Тень переступила с ноги на ногу, и земля под ним содрогнулась. Сколько должен был весить этот человек, если земля так тяжело отвечала его шагам? Он вспомнил про фонарик. Выцарапал его из кармана куртки, направил в лицо тому, кто стоял над ним. Грязное гипсовое лицо слегка растянуло в ответ полные, твердо очерченные губы. Луч фонаря ударил между сосен, коснулся пьедестала. Пустого.
— Дайте руку! Кто-то из вас забрал мои пальцы!
— Но это был не я, — прошептал он, глядя в белое лицо гипсовой статуи.
— Я не помню, кто из вас. Но вы тоже были здесь, и тоже ничего не сделали для меня. Вы только смотрели на меня, и ничего не делали. Мой дом сгорел. Моя любовь умерла. Но писать я должен, ведь я поэт.
— Мы восстановим памятник!
— Может быть. Потом. Но писать я должен сейчас. Ржавые прутья арматуры — то, что когда-то составляло остов отбитых пальцев, снова сплелись вокруг его руки. И он понял, что ответить нечего.
— Только пусть не будет больно, — из последних сил попросил он.
— Не будет. — Тот крепче сжал протянутые пальцы. — Все это в конце-концов понимали.
И в самом деле, было не больно. Как будто железо коснулось горячей плоти… Как будто серое гипсовое лицо попыталось улыбнуться. Лягучашья истерика охватила подгнившее летнее болото. И еще одно окно зажглось в дальнем доме. И последний луч солнца исчез за Акуловой горою.
— Откушена одна фаланга указательного пальца на правой руке… Средний, безымянный и мизинец обглоданы до костей. Рядом лежит пистолет.
— Почему он не стрелял? Пистолет в полной исправности.
— Возможно, сердце остановилось раньше, чем он успел выстрелить.
— Выяснить бы хоть, почему маньяк так привязан к этому месту! Именно к этому! Пол и возраст жертвы ему безразличны, но вот место!
— Возможно, ритуальные жертвоприношения?
— В конце концов, он попадется. Рано или поздно кто-нибудь его заметит и сможет описать.
Следователь обошел тело и остановился над обрывом. Внизу орали лягушки — как будто хотели дать свидетельские показания, да не могли, не зная человеческого языка. Он оглянулся на место происшествия — на памятник, который маячил в жидкой тени умирающих пихт.
— Вандалы повсюду, — произнес он. — Пальцы на руке отбиты, на колене — дыра. Можно подумать, что в памятник стреляли! Здесь когда-то жил Маяковский?
— Наверное, — послышалось из-за сосен. — Иначе зачем его тут поставили?
— Хорошо бы выяснить, кто изуродовал памятник? Рука повреждена очень похоже. Вдруг действовало одно и то же лицо?
— Будем говорить с соседями.
— Посадить бы здесь цветы, что ли? — Вздохнул следователь. — Починить памятник… Вы помните эти стихи: «В сто тысяч солнц закат пылал, в июнь катилось лето…»
— Это было давно, — безразлично ответили сосны. — В школе. Наверное, сейчас этого уже не проходят.
— Наверное, — согласился следователь, глядя вниз, на болото. — Как там дальше… «Была жара, жара плыла…» Не помню я этих стихов. Все забыл.
В первую же ночь на новой квартире я услышал, как он стучит в стену и вопит, будто помешанный. Я посмотрел на часы — двадцать минут шестого. Начинало светать. Я знал, что больше не засну, даже если он перестанет шуметь, но он не переставал. Я не мог этого вынести, хотя моя квартира находилась в противоположном конце коридора. Представляю, каково было ближайшим соседям.
Пару часов спустя я встретился с одним из них у лифта.
— Это вы вчера въехали в 14-И? — спросил он.
Мы познакомились. Все жильцы здесь вроде бы очень славные, не то что в доме, из которого я съехал. Мой новый знакомый из 14-В кивнул на квартиру слева от лифта.
— Вы слышали, что творилось ночью в 14-А? Мужик вселился туда пару недель назад. Обожает громко вопить. Иногда на кого-то, иногда — просто так.
— Ну и ну, — сказал я. — А часто он этим занимается?
— Это что-то новое. Началось пару ночей назад. — Сосед покачал головой. — Кто-то должен остановить его.
— А выселить нельзя?
— Не так-то просто. Это можно сделать только по всем правилам, но возни не оберешься. Кроме того, надо…
В этот миг по коридору гулким эхом пронесся скрежет отпираемого замка, и дверь 14-А открылась. Вышедший оттуда мужчина смахивал на накачанного бандита: мощные мышцы, татуировки, взъерошенная голова, старая майка, не прикрывающая пупка, засаленные шорты без ремня. Он громко рыгнул, добавив к своему облику последний штрих, и направился к лифту, грозно глядя на моего приятеля из 14-В. Такой взгляд выдерживают только храбрецы или круглые дураки. Парень из 14-В потупил взор.
Вернувшись вечером домой, я увидел, что стены в парадном разрисованы каракулями. Та же картина наблюдалась в коридоре четырнадцатого этажа, а на двери 14-Л красовалась свастика. Кто-то трудился тут весь день. Под дверью своей квартиры я нашел записку с приглашением на собрание в квартиру 14-В в половине восьмого.
Многих я не знал, но парень из 14-В представил меня и открыл собрание.
— Всем понятно, что у нас большая неприятность. Видели, как размалеваны стены?
— Ничего подобного прежде не было, — сказала крошечная старушка, сидевшая рядом со мной. — Послушайте, я обращаюсь ко всем присутствующим. Вы слышали, что этот бешеный из 14-А сделал со мной? Спустил свои штаны и показал мне зад. Прямо в парадном! Думал, это очень забавно.
— Кто-то должен поставить его на место, — сказал парень из 14-В.
— Каким образом? — спросила старушка. — Вы думаете, я не обращалась к управляющему? Знаете, что он сказал? Потребуется несколько месяцев, чтобы выкинуть его из квартиры. А может, и больше.
— Моя с-с-пальня р-рядом с его г-г-гостиной, — сказал другой сосед. — Я н-не м-могу жд-дать несколько месяцев.
— И мы сможем избавиться от него, только если сумеем доказать, что он нарушает общественный порядок.
— Может, стоит собрать подписи?
— Или записать его на пленку, — предложил 14-В. — У меня есть хороший магнитофон. Можно поставить его под дверь и записать крики.
— Из моей ква-ква-квартиры запись получится лучше.
— Даже если у нас будет пленка с записью и если он не наймет адвоката, все равно потребуется полгода в самом лучшем случае.
— Признаться, я его побаиваюсь. Представляете, что будет, если он узнает, что мы начали кампанию по его выселению? — сказал 14-В.
Качество обслуживания в здании начало ухудшаться. В лифте время от времени появлялся мусор. Жильцы четырнадцатого этажа стали постоянными слушателями ночных «серенад». На пятую ночь вдруг наступила тишина. Не знаю, как другие, но я все равно не мог уснуть: ждал новых каверз.
Вскоре о нашей беде узнали и на других этажах. Однажды я вошел в лифт и нажал кнопку 14. Со мной ехал еще один человек. Он спросил:
— Так вы с
— Да, — ответил я.
— Не понимаю, как вы терпите. Опасная личность. Я даже сказал жене: если увидишь его в лифте, не входи, жди следующего. Правду сказать, я, наверное, поступлю так же.
— Ясно. Все только говорят о необходимости решительных мер, а сами…
— Вы правы, — согласился он. — Не знаю, какие именно меры, но вы, безусловно, правы.
Тем вечером в 14-В состоялось еще одно собрание. Пришли почти все жильцы, человек тридцать. Мы напоминали толпу линчевателей. Женщина с десятого этажа пожаловалась, что 14-А ей угрожал. Когда она выходила из здания, он обозвал ее и пригрозил избить, если она будет застить ему солнечный свет.
— Я даже не поняла, что он имел в виду, — прохныкала молодая женщина.
— Я отпросился с работы и пошел с ней в полицию, — добавил ее муж. — Надеялся, что его арестуют. Полицейский сказал, что мы можем подать жалобу, но держать его в камере больше суток они не имеют права.
— Не хотят, — ввернул один из жильцов.
— Ну, и чего мы этим добьемся? — продолжал муж. — Того и гляди придется запираться в квартирах и не высовывать носа.
— Что это д-даст? Я живу рядом с н-ним. Боюсь, что он ворвется ко мне.
— Ничего не понимаю, — сказал я. — Наши квартиры запираются…
Молодая женщина снова заплакала, поняв, что нависшая над ней опасность куда серьезнее, чем она думала. Муж обнял ее за плечи.
— Замки в этом доме хлипкие, — сказал 14-В. — Толкнул посильнее и открыл. Раньше никогда не требовалось менять замки. Вам трудно представить, но прежде мы жили мирно. — Он помолчал. — Так дальше нельзя. Кто-то должен что-то предпринять.
Я смолчал, но его поведение в создавшемся положении начинало действовать мне на нервы. И не только его. Все хороши! «Кто-то должен что-то предпринять». Всегда
По-видимому, терпение лопнуло, когда кто-то погнался на улице за маленькой девочкой, а она упала и сломала ногу. Почти половина всех обитателей дома собралась в 14-В — не меньше ста человек. Они заполнили всю квартиру, включая кухню и спальню. И все говорили одновременно:
— Так больше нельзя жить…
— Что делать дальше?
— Я врезал новый замок…
— Я тоже, но все равно боюсь…
— Надо что-то предпринять… Другого выхода нет…
— Господа! — гаркнул я. — Прошу внимания. Я нашел решение. Нужны крутые меры, иного выхода я не вижу.
Потребовалось несколько минут, чтобы все угомонились.
— Я уже несколько лет ношу служебное оружие, — продолжал я, приподнимая полу пиджака и показывая соседям пистолет в наплечной кобуре. Воцарилась мертвая тишина, потом тут и там послышался нервный кашель. Большинство соседей никогда не видели оружия.
— Вы работаете ночным сторожем? — спросила сухонькая старушка, будто во сне.
— Да, мадам, именно так, — с улыбкой ответил я. Сто человек облегченно вздохнули. Конечно, они не верили, что я сторож, но напряженность была снята. Пришло время начать деловой разговор. — От нашего друга в конце коридора избавиться нетрудно. — Я потряс в воздухе пистолетом. — Можно убедить его убраться, или…
Я мог не продолжать. Некоторые были потрясены, но большинство уже одобрило мою идею.
— Есть одна сложность, — сказал я, и все снова притихли. — Хоть мы и соседи, тем не менее, всякая работа должна быть оплачена. Среди вас наверняка есть врачи, адвокаты, бухгалтеры, продавцы. Все они получают плату за услуги…
— Сколько? — спросил 14-В, прочистив горло.
— Десять тысяч долларов.
— Я профессионал. Это минимальная расценка за такую работу. Если угодно, — я протянул ему пистолет, — можете сделать это сами.
На миг мне показалось, что он возьмет у меня оружие, но сосед после некоторых колебаний отказался.
— Вам кажется, что это крупная сумма, — продолжал я. — Поймите меня правильно. Деньги и впрямь большие, но нас здесь сто человек. Выходит по сотне с носа, даже меньше, если и остальные жильцы скинутся.
Все вдруг заговорили одновременно. Судя по доводам, выдвигаемым за и против, большинство было на моей стороне. Я подошел к 14-В и похлопал его по плечу.
— Обсудите мое предложение и дайте мне знать завтра.
И я ушел, зная, что победил.
Поздно ночью я позвонил 14-А по телефону, хотя мог без опасений зайти к нему домой. Признаться, мне никогда не доставляло удовольствия встречаться с ним лицом к лицу. На редкость неприятный тип, убежденный, что его габариты и пренебрежение к людям ставили его на ступень выше всех остальных.
— Ну, как все прошло? — спросил он.
— Нормально. Только совсем не обязательно было ломать девочке ногу.
— Я и не ломал. Просто шуганул ее, она и навернулась.
— А что бы ты сделал, если бы она не упала?
— Хватит хныкать! Ты хотел довести их до исступления? Получил, что требовал? А как я это сделал, тебя не касается. Знаешь ведь, за мной не заржавеет.
— Ну, ладно. Они обдумывают мое предложение. Завтра к вечеру наверняка дадут ответ. Послезавтра смотаешься, готовься.
Он согласился. Мне не хотелось думать, что будет, если однажды он скажет «нет».
На следующий вечер в квартале от дома меня остановил 14-В.
— Не ходите домой.
— Почему? Что случилось? — спросил я.
— Там полно полицейских. 14-А убит. Вас уже ждут.
— Но я его не убивал.
— Разумеется. Его застрелил я. Но вы в присутствии сотни людей обещали убить его. Ваша участь решена.
— Погодите. Я вызвался убить его, но только после получения десяти тысяч долларов.
— Ну и что? — спросил он. — На этот раз вы перестарались. Ведь вы не в первый раз прокручиваете такую аферу?
— С чего вы взяли?
— Помните магнитофон? Записался только голос того парня, но и его достаточно. Да, вот еще что: я стрелял из вашего пистолета. Вам следовало сменить замок, как сделали остальные. Но вы, конечно, ничего не боялись… Вы собирались сломить с нас десять тысяч, потом уехать и провернуть это где-нибудь еще. И так — до бесконечности. Кто-то же должен был принять меры…
Я — повариха. Chef extraordinaire[3]. Из тех немногих, кто знает, что первее — курица или яйцо. Разумеется, курица. Яйца идут на десерт, к примеру, в суфле.
Кто мог подумать, что открытый мной ресторан будет пользоваться таким успехом? А мне придется иметь дело с мужчиной в черном костюме? Только не я. Я никогда не верила, что такие, как Большой Чарли, существовали в реальной жизни.
Готовка — моя страсть. С самого детства. У меня есть фотография: мне пять или шесть лет, я стою на стуле и помешиваю на плите соус «бешамель». Подростком я взяла на себя все семейные обеды: на Рождество, День благодарения, дни рождения. А родственников зачастую собиралось больше десяти. Уже тогда я придумывала собственные рецепты для десертов, соусов, необычные сочетания пряностей.
Потом была учеба в «Кордон Блэ», в Париже, где я оказалась самой молодой студенткой. Практику я проходила в в четырехзвездочном ресторане «Пари Нюи» (я могла бы рассказать об их кухне, но это другая история). Я могла получить работу во Франции: в Париже, на Ривьере, в старинном городе Каркассоне. Но меня замучила тоска по родине. Я хотела вернуться в Америку, посмотреть, удастся ли мне начать все с нуля.
Обратный путь обернулся триумфом. Мне предложили бесплатный проезд на «Куин Элизабет II» в обмен на несколько лекций и практических занятий по новинкам кулинарии. Слушатели, среднего возраста, в основном дамы, охали и ахали над моими блюдами, записывали каждое мое слово. На все это уходило три, максимум четыре часа в день. Остальное время принад лежало мне.
На корабле я и встретилась с Майком. Он тоже возвращался в Штаты, прослужив два года в «Корпусе мира» в Северной Африке. Можно сказать, мы влюбились друг в друга с первого взгляда. Есть что-то особенное в первом взгляде. Мы не расставались ни на минуту. Майк даже зачастил на мои лекции, хотя не отличал ножа для резки овощей от того, которым снимают с костей мясо. Мы вместе завтракали, обедали и ночами делили мою каюту первого класса. К концу путешествия мы знали, что не разлучимся никогда.
На нас сразу обрушилась масса дел: поиски квартиры, знакомство с родственниками, свадьба. Майк поступил на работу в Департамент социальной защиты. Сказал, что работа такая же, что и в Африке, только здешние его подопечные смотрели телевизор и знали, чего они себя лишают.
А вот мне найти работу оказалось сложнее, чем я предполагала. В большинстве ресторанов на кухнях царствовали мужчины. В одном мне предложили место официантки. Мне, которая готовила суфле принцессе Грейс. Наконец, меня взяли помощником в кондитерский цех «Ле Муле». Но я не ставила перед собой цели стать старшим поваром кондитерского цеха или шеф-поваром «Ле Муле». Нет, я хотела открыть свой ресторан. Маленький, но элегантный. Где я могла бы экспериментировать, придумывать новые кушанья, получать удовольствие, одновременно зарабатывая на жизнь.
К счастью, Майк разделял мои мечты. Первый год мы экономили на всем, вкладывая каждый цент в «ресторанный фонд». А в свободное время прочесывали город, искали подходящий район: вдали от проторенных дорог, где за аренду не драли три шкуры, но достаточно респектабельный, чтобы было кому ходить в ресторан. Обращались к риэлторам, откликались на газетные объявления.
Зачастую выставленный на продажу «ресторан с давними традициями» оказывался обычным гриль-баром. Случалось, что вместо посетителей в зале кишели тараканы.
Наконец мы нашли то, что хотели. В районе пустовало немало квартир и помещений под магазины, но рядом открылась художественная школа. И преподаватели уже покупали неказистые с виду, но добротные дома, реконструируя их под свои нужды.
Подготовительный период прошел не без трудностей: то не показывались рабочие, то поставщик «забывал» привезти плиты.
Наконец, мы укрепили вывеску над окном-витриной: «РЕСТОРАН РОШЕЛЬ». Большими буквами: Я-то хотела назвать наш ресторан «Розалинда» или «Клодин», вызывая ассоциации с Францией, но Майк не хотел об этом и слышать. Он настоял на своем, и ресторан назвали именем шеф-повара. Почему только родители не подумали, как будет смотреться мое имя на вывеске, когда называли меня Рошель!
Майк ушел из Департамента социальной защиты. Он взял на себя обязанности менеджера, я — повара, так что нанимать пришлось только официантку и поваренка. Мы полагали, что на их жалование выручки хватит. Если, конечно, появятся посетители. А если нет? Я старалась об этом не думать.
Скоро выяснилось, что наша клиентура состоит из пожилых людей, студентов и преподавателей, проживающих поблизости. Пожилые жаловались больше всех и не перебарщивали с похвалами. Студенты не располагали большими деньгами, но ценили вкусную еду. Преподаватели, в большинстве пары от тридцати до сорока лет, могли позволить себе хороший обед и, к счастью для нас, зачастили в «Рошель».
Вот почему я сразу обратила внимание на мужчину в черном костюме, вошедшего в зал. Мы только что открылись, и я, как обычно, проверяла столы, дабы убедиться, что все в порядке.
Он остановился у входа, с дымящейся сигарой во рту, не замечая плаката: «БЛАГОДАРИМ ВАС ЗА ТО, ЧТО ВЫ НЕ КУРИТЕ». (Курение я запретила сразу. Ненавижу рестораны, где запах дыма портит аромат кушаний. Для желающих покурить мы отвели специальное помещение. Там они могли выпить и стакан вина. И до появления мужчины в черном в основном зале никто не курил.) Лет пятидесяти, высокий, широкоплечий, в модно пошитом костюме. Что-то в нем показалось мне странным. Возможно, шляпа. Я даже подумала, что он забрел сюда по ошибке.
— Извините меня, сэр. — Я подошла к нему. — В обеденном зале курить нельзя.
Он меня словно и не услышал.
— Я хочу поговорить с хозяином, — хрипловатым басом заявил он. Покрой его костюма подчеркивал ширину плеч.
— Извините, но здесь не курят. Нам придется выйти отсюда.
Он перекатил сигару в уголок рта.
— Я же сказал, с хозяином.
— Я — хозяйка. — Я старалась выдержать приятный тон. Не хотелось сразу отпугивать потенциального посетителя. — Пройдемте в холл или в мой кабинет. — И повернулась, надеясь, что он последует за мной. Собственно, ничего другого ему и не оставалось.
Я села за стол, пододвинула к нему пепельницу, руки положила на колени, чтобы он не видел, как они дрожат.
— Так что вам угодно? — спросила я.
— Ты действительно хозяйка?
Я кивнула.
— Приятно познакомиться. — Он скорчил гримасу, которая, возможно, означала улыбку. — Я видел, что здесь идет ремонт. Решил пожелать вам удачи на новом месте. Сколько вы уже работаете? Три-четыре недели?
— В воскресенье будет четыре, — ответила я. — Вы живете неподалеку?
Он вновь сунул сигару в рот, затянулся, выпустил струю дыма, пусть и не прямо мне в лицо, но в мою сторону.
— Да, я здесь живу. С рождения. Неужели никто не сказал тебе о Большом Чарли?
— Нет, — покачала я головой. От табачного дыма мне стало не по себе. А может, от его бесстрастного голоса. Я уже понимала, что его появление здесь — никакая не ошибка.
— Так вот, я — Большой Чарли. Это моя территория. Я тут приглядываю за всеми, я и мои парни. При необходимости одалживаем деньги. Следим за порядком на улицах. Чтобы никто не разбил вашу витрину и не ограбил вас, когда в половине одиннадцатого вечера вы несете выручку в банк.
По моему телу пробежала дрожь. Откуда он знал об этом? Наверное, следил за мной. Или посадил мне на «хвост» одного из своих парней.
Он вновь улыбнулся.
— Мы приглядывали за вашим заведением, чтобы понять, как у вас идут дела. Молодая пара, начавшая свое дело. Я рад, что выбрали именно наш район. Я слышал, и готовят здесь вкусно. Необычно, но вкусно. Надо бы как-нибудь попробовать.
— Надеюсь, что попробуете, — просияла я.
— И происшествия нам не нужны. Разбитое окно, сломанная рука, пожар на кухне, не так ли?
— Разумеется.
— Естественно, зачем лишние хлопоты в самом начале пути. Если все пойдет наперекосяк, вам, возможно, придется закрыть ваше заведение. Такое случилось с сапожником на Пятой улице.
Опять я задрожала. Представила себя со сломанной ногой или рукой, даже пальцем. А если они изобьют Майка?
— Вот мы и будем вас охранять. Я приставлю к вашему ресторану своего человека. Витрины останутся в целости. Выручку вы донесете до банка. Если возникнут проблемы, милости прошу ко мне. Большому Чарли. Это входит в условия сделки.
От табачного дыма и его слов голова шла кругом. Рэкет! Большой Чарли хотел охранять меня от Большого Чарли. Только этого нам сейчас и не хватало. Мы едва сводили концы с концами.
— М-м-м-м. И сколько это будет нам стоить? — смиренно спросила я.
Он откинулся на спинку стула.
— Пятьсот долларов в месяц.
Я ахнула.
— Столько я заплатить не смогу.
— Сможешь. Может, не сейчас. Но, когда встанете на ноги, наверняка. Послушай, я не собираюсь подрубать сук, на котором вы сидите. Даю вам пару недель на разбежку. А за деньгами приду в конце следующего месяца. Как насчет этого?
За месяц мы действительно могли, встать на ноги, подумала я. Мы рассчитывали, что выручка составит от одной до двух тысяч в месяц. Если отдать пятьсот долларов, прибыли не будет вовсе. Мне требовалось время, чтобы подумать, найти способ нейтрализовать угрозы Большого Чарли. Я не имела права на ошибку. Но он не собирался уходить без моего ответа.
Наконец, я встала из-за стола.
— Мне надо на кухню. Мой помощник один не управится. Останетесь пообедать?
Поднялся и он, после очередной затяжки.
— Пожалуй. Посмотрю, так ли хороша здешняя стряпня.
— Сигару, пожалуйста, оставьте здесь, — твердо заявила я. — В зале у нас не курят.
Майк понял, что я расстроена. Вопросительно изогнул бровь, когда я проходила мимо, но объяснять времени не было. Следующие два часа я колдовала на кухне, но Большой Чарли не выходил у меня из головы. Что делать? Платить? Рискнуть? Решения не находилось.
Время от времени я выглядывала в зал. Большому Чарли обед понравился. Он одобрительно кивнул, съев дораду в миндальном соусе, и улыбнулся, попробовав торт с яблоками.
Когда подали кофе, он полез за сигарой, но, должно быть, вспомнил мои слова, и она осталась в кармане. Чек я принесла ему сама.
— Что скажете?
— Очень хорошо. Еда потрясающая. Становлюсь вашим постоянным клиентом. — Он вытащил толстую пачку купюр, заплатил по счету и оставил более чем приличные чаевые Марии.
Надо сказать, что угроза Чарли бизнесу не повредила. Потому что я становлюсь к плите, когда нервничаю. И на следующий день я придумала три разновидности моего основного паштета. Но решения не нашла.
Когда Большой Чарли пришел в следующий раз, я сама приняла у него заказ, как у самого уважаемого клиента. Порекомендовала «Эскалоп охотника», одно из моих новых фирменных блюд. Его следовало назвать «Эскалоп Большого Чарли» потому что он не выходил у меня из головы, когда я придумывала это блюдо.
— Восхитительно, — прокомментировал Большой Чарли, покончив с эскалопом. — Никогда не ел ничего подобного. Что это было?
— Телятина. Грибы, помидоры и винный соус с придуманным мною сочетанием трав.
— Ага. Мама готовила что-то такое. Только называла это блюдо «скаллопини». Когда я был маленьким, оно мне не нравилось. Но то, что творите вы… — Он поцеловал два пальца и поднял их вверх. — И цены разумные. — Он наклонился ко мне. — Могли бы брать и больше. На три-четыре доллара с порции. Тогда и со мной расплатились бы без труда.
— Не могу, — покачала я головой. — Клиентуру нам не удержать. Студенты не смогут приходить к нам. А кто их заменит — не знаю.
— Ты об этом подумай. — В его голосе слышались отеческие нотки. — У тебя еще есть время, помнишь?
— Конечно. Разве такое забудешь?
Большой Чарли приходил регулярно, дважды в неделю. Я не хотела его видеть, а тем более кормить. С другой стороны, я гордилась своим мастерством. И мне льстило, что Большой Чарли по достоинству оценил мой талант.
Однако я постоянно думала о том, как бы избавиться от Большого Чарли. Подсыпать ему яду в кофе? Ударить ножом? Я не могла поставить и мышеловку. Где уж мне убить человека.
Постоянное напряжение положительно сказывалось на моих кулинарных достижениях. К радости постоянных клиентов «Рошели» они получали одно новое блюдо за другим. Мы не планировали приглашать ресторанных хроникеров, но кому-то из них о нас сообщили. Может, их направил к нам сам Большой Чарли. Короче, после того как о нас написали, не имело смысла отрицать, что мы состоялись как рестораторы. Попасть к нам без предварительной записи уже не представлялось возможным. Однако прибыль оставляла желать лучшего. И мы не могли поднять ее, не увеличив цены, не понизив качества продуктов и не сдвинув столики. Тогда мы смогли бы без напряга расплатиться с Большим Чарли, но он наверняка повысил бы стоимость своих услуг. А меня приводила в ярость одна мысль о том, что я должна делиться с ним прибылью.
Раз за разом мы с Майком обсуждали сложившуюся ситуацию, но на ум не приходило ничего путного. В результате Майк заявил, что принять окончательное решение должна я.
— Ты — шеф-повар. Ты хозяйка. Ты — Рошель. Или мы платим, или нет. Мы можем продать ресторан. Я всегда могу вернуться в Департамент социальной защиты. Ты тоже найдешь работу. С голоду мы не помрем. Не придется вкалывать от зари до зари. И вряд ли мы найдем смерть на дне реки в бочке с бетоном.
— Но мы не можем сдаться. Мы вложили в ресторан всю душу. Именно таким я его себе и представляла. Я не могу его отдать!
— Тогда мы ему заплатим, дорогая. — Майк нежно обнял меня. Такие мужчины, если и встречаются, то лишь один на миллион. — Не стоит из-за этого нарываться на неприятности. Он из тех, кто держит слово. Я это чувствую.
В предпоследнюю перед назначенным сроком пятницу я подавала баранину, фаршированную рисом с розмарином. И я решила проблему, которая мучила меня не один год — чем заменить трюфели.
Я не видела, как вошел Чарли. Я даже не подозревала, что он здесь, до тех пор, пока ко мне не подошла наша вторая официантка, которую пришлось нанять в помощь Марии.
— Вас хочет видеть какой-то господин.
Большой Чарли сидел за столиком для четверых, который, я это знала, забронировал один из профессоров художественной школы. Он криво улыбался.
— Для меня не нашлось свободного столика. Дела у тебя идут очень даже неплохо.
— Как же вас сюда впустили? Я думала, все столики заказаны.
— Так и есть. Но за двадцатку я все устроил. Просто, как мир, дорогая моя. Деньги решают любую проблему. Деньги и власть.
Я кипела от злости. У него было и то и другое. Более чем достаточно. Пятьсот долларов в месяц не делали для него погоды. Не то что для нас.
— Мои комплименты шеф-повару. Готовят здесь все лучше и лучше. — Он обвел рукой зал. — Успех налицо. Все столы заняты. Люди записываются в очередь, чтобы попасть к вам.
— Да. Дела идут нормально. Но на это ушли годы учебы. И ресторан приносит не такую уж большую прибыль. У нас много расходов.
— Я знаю. Знаю. Не думай, что названная мною сумма взята с потолка. Я все просчитал. Пятьсот долларов вам по силам. Может, придется поднапрячься, но вы справитесь.
Я ушла на кухню и начала яростно рубить петрушку. Деньги для него ничего не значили. Я ничего не значила. Он лишь хотел контролировать меня, мой ресторан. Чтобы я работала не на себя, а на Большого Чарли. Я горько жалела о том, что не могу пырнуть его ножом — он того заслуживал…
Официантки закончили уборку и ушли. Я отправила Майка домой, а сама осталась. Назавтра решила приготовить заливное в лимонном соусе, а это блюдо отнимало массу времени. Меня это устраивало: мне было о чем подумать. Уж очень хотелось найти способ сохранить деньги и остаться в живых. А в том, что он существовал, сомнений у меня не было.
И наконец, когда я терла лимон, у меня созрел фантастический план. Только я не знала, удастся ли его осуществить. Потому что многое зависело от реакции Большого Чарли. Но еще больше зависело от меня, от того, удастся ли мне подчинить его своей воле.
На следующую пятницу — срок расплаты — Большой Чарли заказал столик. Я нервничала всю неделю, поэтому на кухне превзошла самое себя. Придумала два новых суфле: одно с персиками, второе с апельсинами и ванильным ликером. А уж форель, которую я приготовила в ту пятницу, могла взять первый приз на любом конкурсе.
Я дождалась, пока Большой Чарли допьет кофе, потом подошла с чеком к его столику.
— Все готово? — спросил он.
Я кивнула.
— Пройдем в мой кабинет. Там нам не помешают.
Я села за стол, положила чек перед собой, обратной стороной вверх, подождала, пока он устроится поудобнее.
— Если хотите, можете курить.
Он достал сигару, откусил кончик, раскурил.
— Что ж, — он выпустил струю дыма, — давай деньги.
Несколько секунд я наблюдала за поднимающимся к потолку дымом.
— Сегодня вы всем остались довольны?
— Конечно. Я же говорил. По части готовки равных тебе нет. И у вас очень уютно. Не то что в этих кабаках в центре. Иначе стал бы я приходить сюда дважды в неделю? Так хорошо меня нигде не кормили.
Оставалось надеяться, что он не кривит душой. Но я попыталась вызвать у него сочувствие к себе.
— Послушайте. Вы знаете, сколько мы работаем, Майк и я. Чуть ли не каждый день я иду на рынок к шести утра. А ухожу отсюда после полуночи.
— Но тебе это нравится.
— Все так. Но вы хотите снять сливки.
Чарли пожал плечами.
— И что? Это моя работа.
— Пожалуйста, — предприняла я еще одну попытку. — Вы не можете оставить нас в покое?
— Ты шутишь? Если станет известно, что у Большого Чарли кто-то соскочил с крючка… — Он характерным жестом провел рукой по шее. — Вот что будет. Не могу, даже если бы и хотел.
Тут уж я поняла, что переубедить его не удастся.
— Ладно. Значит, будем платить.
И я пододвинула к нему чек. Он перевернул его, посмотрел на указанную внизу сумму, побагровел.
— Восемьдесят пять долларов! — взревел он. — Это еще что такое? Обычно было двадцать, двадцать пять баксов. Что происходит?
— Особый счет для особого клиента. — Ответила я, надеясь, что он не слышит ударов моего сердца. — Мне предстоят дополнительные расходы, которые необходимо как-то покрыть.
Он прикинул.
— Восемьдесят пять долларов за обед, сто семьдесят в неделю… примерно семьсот в месяц. Ты хочешь покрыть их моими деньгами?
Я кивнула.
Большой Чарли хряпнул кулаком по столу, встал. Я думала, сейчас он ударит меня. Но он зашагал взад-вперед. Впрочем, размеры моего кабинета допускали лишь два шага в любую из сторон. Потом Большой Чарли что-то произнес на незнакомом мне языке, вновь кулак опустился на мой стол, из горла вырвался грозный рык. Не сразу я поняла, что он смеется.
— Хорошо. Хорошо. Я заплачу по этому счету. И по остальным счетам, если буду и дальше здесь обедать. Только скажи мне, почему восемьдесят пять долларов? Семьсот в месяц вместо пятисот? Ведь ты должна платить мне только пять сотен, так?
— Да, — кивнула я. — Пятьсот долларов за охрану. Но ведь вы должны платить и за обед, не так ли?
Большой Чарли положил мне на стол сотенную, покачал головой и направился к двери. Взявшись за ручку, обернулся.
— Увидимся во вторник. И чтоб столик меня дожидался. Хороший столик. Скажешь любому, кто захочет за него сесть, что он зарезервирован для Большого Чарли. Не забудь, я бываю здесь по вторникам и пятницам.
— Не забуду, — заверила его я.
Пусть приходит, подумала я про себя. Пока Большой Чарли рядом, я буду начеку, не зная, что принесет мне грядущий день. А когда я нервничаю, на кухне у меня проблем не возникает. И моих клиентов будут ждать новые кулинарные шедевры.
Главный редактор
Евгений КУЗЬМИН
Редактор
Александра КРАШЕНИННИКОВА
Художники
Иван ЦЫГАНКОВ
Александр ШАХГЕЛДЯН
Технолог
Екатерина ТРУХАНОВА
Адрес редакции
127015, Москва,
ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607
Телефон редакции 285-4706
Телефон для размещения рекламы 285-4706
Служба распространения 361-4768, 362-8996
E-mail iskateli@orc.ru
mir-iskatel@mtu. ru
Учредитель журнала
ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ:
Издатель
ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»
© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»
ISSN 0130-66-34
Распространяется во всех регионах России,
на территории СНГ и в других странах.
Свидетельство Комитета Российской Федерации
по печати о регистрации журнала
№ 015090 от 18 июля 1996 г.
Подписано в печать 28. 06. 2002. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 8,4. Тираж 16000 экз. Лицензия № 06095. Заказ № 22884.
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ОАО «Молодая гвардия»
103030, г. Москва, Сущевская ул., д 21.
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
FB2 — mefysto, 2025
Выделение р а з р я д к о й, то есть выделение за счет увеличенного расстояния между буквами здесь и далее заменено
«Оперирующий тéтан» (через «е», ударение на первом слоге) — один из терминов, изобретенных P. JI. Хаббардом.
Повар экстракласса (фр.)