© Алексеева Н.

© ООО «Издательство АСТ»

Дизайн переплета – Елизавета Корсакова

На переплете – сцена из спектакля «Красный Аксай» (Государственный русский драматический театр им. Н.А. Бестужева в Улан-Удэ, режиссер Александр Фатеев).

На фото – актеры Елена Овсиенко и Алексей Редков. Фотограф Мария Зубкова.

Книга издана при участии «Литературного агентства Галины Бочаровой»

В детстве театр для меня пах фастфудом. Из подмосковного Воскресенска школьников собирали в большой красный «Икарус» и везли в столичные театры «смотреть классику». А на обратном пути мы заезжали в «Макдоналдс». Надо отдать должное учителям: страх, что не остановимся за бургерами, усмирял всех, даже самых скучающих. Так мы посмотрели многое из школьной программы в Малом театре (помню богатую люстру и много бархата), «Современнике» (он остался в памяти черно-белым), «Ленкоме» (бесподобный Збруев, которого мы, дети-нетеатралы, называли Ганжой по роли в «Большой перемене»). Побывали даже в театре «Ромэн».

В «Икарусе» меня неизменно укачивало, потому о чизбургере и картошке фри и не думала. Зато именно тогда я впервые оценила то, что называл карнавалом Бахтин. Разумеется, это понятие я не знала. Но вот же он – белый театральный бинокль, который всего через два часа в тех же руках сменит запачканная кетчупом коробка из-под «Биг Мака». Софиты на сцене и аварийка забрызганного автобуса. Богатый паркет и бурая снеговая каша под детскими сапогами, что топчутся у придорожного туалета.

Помню, как однажды на обратном пути кидались картошкой, выкрикивая: «Карету мне! Карету!» – и кто-то бегал по проходу и просил батарейки для плеера, а кто-то неизменно спал, открывши рот. Странные вещи застревают в памяти… Я долго хранила билетики спектаклей – ключ к воспоминаниям или подтверждение сбывшегося. Соцсети, которые выполняют эту роль теперь, нас еще не захватили.

Родители меня в театр не таскали, хотя в Третьяковку мы выбирались часто. Наверное, я должна была прийти к этому миру сама. А переехав в Сербию, ощутить настоящий театральный голод: мне не хватало именно постановок. Но об этом позже.

Сначала о моем «втором театральном сезоне», взрослом, но еще не писательском. Студенткой и потом, на первые, вторые, третьи, тридцатые зарплаты, я ходила в театр. Это была эпоха Римаса Туминаса, Театра им. Вахтангова. В его постановках есть уважение к классике и одновременно личная боль. В одном интервью Туминас рассказал, как его мать часто вздыхала, классически переживая за дом и детей, но прорывался у нее и другой вздох. О вечном. Это дыхание режиссер отдал Соне в «Дяде Ване». Вышла чеховская тоска по всем нам. Помню спектакль: самогонный аппарат на сцене, музыку, монохром (но не хтонь!) декораций и костюмов, свойственную постановкам Туминаса, и жалость к человеку. Любому, простому. Для меня жалость и есть любовь: в юности предполагала, что это – наше врожденное, многострадальное, может, чисто женское. Но ведь и у Чехова Гуров произносит: «Что-то есть в ней жалкое все-таки», – и это первый звоночек любви к Анне Сергеевне, даме с собачкой.

У Туминаса не звучало фальшивых нот. Я выросла в деревне, улавливаю нарочитую иронию или паясничание, которыми прикрыта пустота. Словно ухаб на дороге картонкой: хорошо, если удастся объехать, а если нет – встрянешь колесом. В постановках Туминаса не фиглярствуют и в то же время не лезут в пафос. Живут. Так было и с «Онегиным». Так стало с «Войной и миром» – прощальным подарком режиссера. Этот спектакль я бы вписала в обязательную школьную программу. Многие все еще читают эпопею Толстого в сокращении. Так пусть уж лучше – в сокращении Туминаса.

Разумеется, я ходила не только в Театр им. Вахтангова. Вот пишу, а перед глазами – ленкомовские портреты. Взгляд Татьяны Ивановны Пельтцер. А после, на сцене – комедиантка Захарова. «Современник» для меня остался домом «Трех товарищей» с Карлом, черным ретроавтомобилем, который выкатывали прямо на сцену, и нежной Светланы Ивановой в роли Пат. Говорят, этот текст Ремарка у нас любят больше, чем в Германии, и на спектакле зал сидел, как на экзамене: ни вздоха, ни зевка.

В школьных спектаклях мне без спору ссужали главные роли. Просили выучить текст: «Чтобы от зубов отлетал!». Я была отличницей. Артистичной, обаятельной, но на сцене ежилась, сутулилась, шпарила реплики, получая удовольствие, лишь когда занавес опускали (трескуче задергивали две старые шторы горчичного цвета). Успеха сцены я не имела, в общем.

Потому с первых офисных зарплат решила наверстать на театральных курсах. И мои представления об актерском ремесле не пошатнулись – они взорвались. То, что я себе представляла, зовется «народный театр», хотя и в нем не стоит просто зубрить реплики.

А в театральной студии мы:

катались по полу и выли на луны;

молча плакали и не смели утирать щеки;

завязывали друг другу глаза и ощупывали лица, как делают незрячие;

танцевали, как у Набокова, «несуществующие танцы» («вот хамы!»);

воображали себя мусорными контейнерами и газовыми фонарями;

хлопали, топали, ловили и рвали ритм;

влюблялись и доводили друг друга до белого каления.

И вот когда, наконец, добрались до работы с текстом – я готовилась блеснуть отменной памятью. Но текст… изломали, смяли! Попробуйте прочесть одно и то же стихотворение как хуторской бирюк, как продажная девка, как инок, как журавль, как мама, как та, кем никогда не станешь, как сумасшедший, как умирающий, как нищий, как торговец в электричке, как старый солдат при донне Розе. Текст превращали в пластилин, с которым забавлялись словно в детском саду. Я долго сопротивлялась, но потом вошла во вкус. Если встать на колени и долго кричать: «Уронила в речку мячик!» – и в ясельных рифмах разверзнется бездна.

Но было и то, что меня «отрезало».

– Ты играешь, кокетничаешь, – сказала мастер. – А надо жить.

– То есть как жить? Прямо тут жить, у всех на виду?

– Расскажи нам про свой стыд. Ну, чего ты? Или страх, самый страшный страх, когда кто-то тебя напугал? Ты же его помнишь. Покажи, кто где стоял, что говорил…

И я ушла с тех курсов. И бросила нашу постановку перед отчетным концертом.

На меня обиделись.

Кто-то понял, кто-то – был рад и занял мое место.

А мне потребовалось еще пять лет, чтобы научиться проживать и страх, и стыд. Но не напоказ, а наедине с собой. В тексте. Когда есть только память, нет внешней оболочки, никто не оценивает, как выгляжу, как двигаюсь. Вот сейчас я могу сползти на пол со своим ноутбуком и продолжить печатать эссе там. Или потянуться к своему страху пальцами сразу, как проснусь; неумытая, не вылезая из-под одеяла, поставить ноутбук на живот и отстучать боль на клавиатуре. Могу бормотать, выть, плакать, не утирая щек (как учили), оставаясь в ближайшем к себе месте – в одиночестве.

Мне повезло! Обычно дети что-то там пишут, а родители не сохраняют – и поди потом разбери что и откуда выросло. Я написала первую пьесу в 2021 году в нежном возрасте за тридцать. Это был сугубо шкурный интерес, и теперь я всех предупреждаю, чтобы так не делали – с театром подобные штучки не проходят. А тогда я увлеклась литературой, опубликовала несколько рассказов и, задумываясь о романе, подслушала у какого-то критика, мол, больше всего прозаики врут в диалогах. Не умеют! Сцену, где падает лист цвета волос любимой женщины, – сколько угодно опишут. Но чтобы диалог, конфликтный, с подтекстом, с масками, с карнавалом, с живой, неправильной речью – тут, как говорил Чехов: «Кричи, брат Иван, караул!».

Потому я решила еще до первого романа, для которого все не находилось темы, освоить диалоги, и, вот удача, Николай Владимирович Коляда как раз набирал онлайн-курс. К основателю Уральской школы драматургии я шла с трепетом, за откровениями. И, теперь понимаю, действительно их получила. Забегая вперед, вот вам формула: «„Слууушать“, как завещала великая Петрушевская + живой человек + мысль + язык».

Первоочередным стало слушание, точнее выхватывание перлов уличных болтунов. В моей записной книжке роятся всякие несуразности, вроде диалога:

– У него титановая нога, прикинь. Как напьется, хочет ее сдать.

– Тыщ тридцать дадут.

Главное, чему научил меня Коляда, – работать. Мы писали по пьесе в неделю. А он на семинарах разбирал. Эмоционально: когда ругал, видно было – переживает. При этом весьма по-чеховски Николай Владимирович говорил: «Да мне все равно, что вы пишете, Царица Небесная, все равно мне, пишите как хотите, какая мне разница! Но вот, смотрите, герой этой пьесы…» – и разбирал текст полчаса. В общем, обучение у Коляды пошло на пользу необидчивым и зрелым, вроде меня. К тому времени я уже поработала в крупных компаниях, понимала, что в жизни с тобой никто нянчиться не станет. Воспринимай критику как учителя – всё записывай и знаний бери, сколько унесешь.

В финале того, первого курса драматургии, мои монологи «Монеточка» и «Большая Ялта» Николай Владимирович даже поставил в эскизе на сцене «Коляда-Театра». И когда народная артистка России Тамара Семина играла в моей «Монеточке» пожилую женщину, которая пытается пройти собеседование с роботом, – казалось, это я ее историю записала, а не она мою сыграла. Потрясающее чувство.

Главное, смотря тот эскиз, я поняла, что мне нужен театр, я хочу для него работать, это не боковая тропинка, а второй мой рельс в литературе. До драматургии я и в прозе бежала, но качалась, как вагон у крокодила Гены, а теперь – помчу по обоим рельсам. В итоге в моем дебютном романе, «Полунощнице», критики и читатели отмечают настоящесть героев. А почему? Потому что я сама поехала на остров Валаам, где происходят события романа, – разговаривала с людьми, наблюдала и, чего греха таить, многое подслушивала.

Если и есть в современном театре человек, совсем не похожий на Коляду, то это Дмитрий Данилов. Случилось так, что я пришла к Данилову работать. Точнее в литературной школе CWS, где я училась, потребовался ассистент в мастерскую драматургии – и я вызвалась. Семинар был камерный. Данилов и вокруг него десять-двенадцать студентов, да еще каких студентов! Режиссеры, актеры, драматурги, поэты – хотели перенять секрет успеха Данилова. А моей задачей было подключить провода, чтобы вести трансляции этих встреч. Сказать, что, когда у меня вырубается техника, дальше ее только в ремонт, – очень смягчить наш конфликт. Но ради тех занятий в Тургеневке я была готова приходить на час раньше и вести с проводами войну, против тех, кто против нас.

Про план лекций у Данилова мы часто забывали. Мастер передавал нам мироощущение, глубину повседневной жизни, которая немыслима без абсурда и тех ситуаций, где некого обвинить. Нет рыцарей, нет негодяев. До сих пор вспоминаю его правило: «Герой – штаны с дырой». Мы живем в эпоху маленьких людей и индивидуальное – главнее. Поэтому Гоголь нынче звучит, а геройские оды – пылятся, увы.

Я пришла к Данилову с идеей пьесы-детектива про пианино с отравленными клавишами: крупные мазки, киношные перипетии. С каждым занятием и разбором в группе я понимала, что сама не верю, не слышу героев, не чувствую, играю в экшен. А потом мы разбирали театр-вербатим, когда фиксируешь необработанную живую речь и с помощью монтажа (или минимальной редактуры) создаешь пьесу. То есть жизнь – становится соавтором. Буквально. Моя сокурсница, Ольга Боженко, написала о репетиции «Бесприданницы» Островского, где режиссер измывается над актрисой, загоняя ее в состояние «Вещь… да, вещь!…Наконец слово для меня найдено». Я до сих пор мечтаю увидеть этот спектакль, хотя название Олиной пьесы стерлось из памяти. А Ольга, надо сказать, имеет редкий вербатимный талант, она и зарисовки из «Макдоналдса» приносила потрясающе конфликтные, заряженные, абсурдные.

В общем, я позавидовала.

И стала пристальнее искать, как сделать пьесу из жизни. Повод невеселый, но нашелся. Бабушка в деменции вдруг стала заговариваться и, проводя много времени с сиделкой-таджичкой, принялась пересказывать суры из Корана, вспоминать, как собирала груши в Душанбе, где никогда не бывала, и ходила там в женскую баню (которую, к слову, и в Москве терпеть не могла). Фортель ее сознания мне показался потрясающе драматичным, но недостаточным для сюжета. Тогда я погрузилась в культуру Таджикистана: смотрела фильмы, слушала интервью, открыла подробности Гражданской войны 1992–1997 гг. (и устыдилась, что не знала о тех событиях, считая самыми ужасными наши девяностые).

Дальше нужна была живая речь, порядок слов, оговорки. Украдкой я записывала сиделку, которую здесь и в пьесе буду называть Фаризой, на диктофон. Прослушивая, воспринимала речь не буквально, а на уровне мелодии. Бабушку я обожала: памятуя ее боевой характер до болезни, воссоздала ее речь в моменты просветления. А моменты тьмы снова записывала на диктофон. И снова слушала музыку уже русской речи. В итоге получилась такая трагикомичная песня, не вербатим, но слияние двух голосов и даже культур, как позже отметили на «Любимовке».

Я назвала пьесу «Бездомная луна» и работала над ней всего неделю, взаперти, обложившись записями и заметками. Когда в мастерскую вместо «пианинного детектива» я принесла этот текст, коллеги удивились. Данилов хвалил. И никто мне ничего не советовал по доработке. Пьеса родилась готовой, будто история во мне жила до и была вскрыта трагичной бабушкиной деменцией. В подтверждение – мое единственное стихотворение, помещенное в финал. Я написала его давно, сражаясь с ямбами и хореями на поэтическом классе, куда пошла из любопытства. Тамошние мастера уже махнули на меня рукой: лучше пиши рассказы. И вдруг я показала им текст о таджике-дворнике, который, собственно, мешал мне сочинять, вжухая метлой под окнами. Стихотворение начиналось так: «Бездомная луна, где твоя страна?».

Когда я переехала в Белград и прошла туристическая двухнедельная радость от новой еды и музеев, начала задыхаться без своего языка. Сербский, если его изучать и на нем говорить, скорее похож на старославянский, чем на русский. И больше всего – удивительное дело! – мне не хватало театра. Главный театр Белграда и всей Сербии называется Народно позориште, от слова «позор» – «внимание», а не то, что вы могли подумать. Смотреть постановки на языке, которого не знаешь, – сомнительное удовольствие, потому я таскалась на оперу и балет. Мне было важно просто посидеть в этом зале, как в диковинной шкатулке. Расписной голубоватый потолок, бархатные кресла, сцена – волшебная, черная.

Когда в Белград приехала Александринка с «Женитьбой» Гоголя (постановка Валерия Фокина), я ходила в Народно позориште дважды. Порой закрывала глаза и слушала гоголевский текст. Порой, наоборот, разглядывала пластику, декорации и лица: зрение у меня хорошее, да и сидела я близко. Помню, как до начала спектакля Подколесин в красном халате лежит на синем диване в позе эмбриона, у его изголовья мерцает одна свеча. В этом вся хрупкость мира, который вот-вот взбаламутит суета.

Вторая постановка, в которую я влюбилась в Белграде, – «Ариадна» про дочь Марины Цветаевой в «Русском театре». Полная, надо сказать, противоположность «Женитьбе» в Народном позориште. Старое здание, то ли заброшенная контора, то ли бывшая школа, маленький зал на третьем этаже, простые черные стулья рядами. Серые тряпки на веревках не то сохнут, не то украшают интерьер. И вдруг… Актриса начинает рассказывать, как они жили в Париже, куда приезжали и Шаляпин с женой, и Мэри Пикфорд с Дугласом Фэрбенксом, который дарил ей черные розы. И как мама, Марина Цветаева, осуждала первые шаги Ариадны в литературе, а пожилой Бунин водил ее на вечера поэзии.

Потом она, юная Ариадна, решает вернуться в Россию.

Зачем?

На этом строится весь спектакль. Потрясающее напряжение создает то, что в зале-то – сплошь эмигранты. И все Ариадну понимают по-своему, но никто не может сформулировать это самое «зачем». А спектакль идет, смешит. Уже стучат поезда, увозят и Ариадну, и Мура, и Сергея Эфрона, и Марину Ивановну в Россию:

В антракте – да в каком там антракте! выйти из зала некуда – всем наливали ракию. Обезболивающее. Спектакль продолжался. Аресты, суды, расстрелы, самоубийство Цветаевой, Ариадна в лагерях… И вот Ариадна Эфрон уже моет полы в заштатной школе, такой же, где идет наша постановка, и развешивает тряпки, на которых – портреты всех ее покойников и ее самой. Огромные глаза, которые слишком много увидели.

Через полгода после той «Ариадны» и я вернулась в Москву.

По возвращении из Белграда я подружилась с «Сатириконом», в Высшей школе сценических искусств делали эскиз моей «Бездомной луны». Юные актрисы, Алина Доценко и Елена Голякова, так сыграли умудренных и безнадежно одиноких женщин, что если я до сей поры иногда сомневалась в актерской магии, то теперь даже когда просят, не лезу с советами. В прозе читатель мудрее автора. В театре режиссер и актер мудрее драматурга, ну а зритель всех нас выведет на чистую воду.

В последние два-три года я посмотрела в «Сатириконе» и «Человек из ресторана», и экспериментально-музыкальную «Грозу», и «Мой папа Питер Пэн», и «Всех, кого касается», и хулиганскую «Елизавету Бам», пробудившую во мне интерес к Хармсу. Хармс в моем внимании не нуждался, а вот я в его методах – очень. Так как я не училась в литинституте или, скажем, ГИТИСе, базу набираю интуитивно из фильмов, книг, постановок, музеев, подсмотренных уличных драк… – этакая театральная школа. Хаотичная, веселая.

А вообще в «Сатирикон» я пришла задолго до читок моей пьесы, как рядовой зритель, еще не написавший ни строчки. Давали «Ромео и Джульетту», точнее сказать, гоняли. Гоняли по сцене на BMX-великах и читали Шекспира словно рэп. Я таскала на эту постановку и сестру-филолога, и будущего мужа. И думаю, свет того спектакля был не в технике, а в том, что играли студенты, которые дарили сцене всю мощь юности. Уверена, любить так, как Ромео и Джульетта, можно лет до двадцати. Потом психика нас бережет. Увы. Но спасибо ей.

Как в том анекдоте: сначала ты веришь в Деда Мороза, потом не веришь в Деда Мороза, потом ты сам Дед Мороз. В 2024 году, за год до издания этой книги, я приблизилась к третьей стадии – неделями околачивалась за кулисами государственного театра и со мной здоровалась вся труппа. «Живой драматург!» – удивлялись актеры и, кажется, едва сдерживались, чтобы не потрогать. Поясняли: «Ну мы работаем чаще с классикой, Чехов там, Островский».

Мои пьесы, начиная с тех первых эскизов у Коляды, то брали на читки, то примерялись ставить столичные театры. И вот у меня премьера – в ГРДТ им. Бестужева в Улан-Удэ. Это была лаборатория «Авторская сцена», где наконец связывают драматурга с режиссером, труппой и всеми цехами. Там я научилась главному – отличать левую кулису от правой. А если серьезно, десять дней работы над моей короткой пьесой (с утра до вечера на репетициях) избавили меня от синдрома самозванца. Только представьте: мои реплики твердят актеры, из моего текста режиссер выуживает им задачу, по моим словам хореограф ставит пластические этюды. И все это написанный мной «Красный Аксай». Диалог женщины и ее загадочного спутника в автобусе, который мчит по ночной трассе из Крыма в Москву с остановкой в Ростове-на-Дону.

Правда, на место синдрому самозванца пришло чувство крайней уязвимости. Я отдала героине свое путешествие – художественно осмысленное и доработанное – и все же… И вот я вновь и вновь переживала тот давний опыт: актеры раз за разом показывали мое прошлое, подбирали тон, молились и бранились моими репликами (как не вспомнить мой опыт актерских курсов). Я сидела подле режиссера и думала, может, так выглядит страшный суд? Тебе возвращают твое же на разные лады: смотри, внимай, переживай, сама себя суди. По Довлатову: ад – мы сами. Но на десятой-двадцатой репетиции актриса Елена Овсиенко показала свою женщину в поисках нежности, а я уловила ту важнейшую двойственность: это я ехала в том автобусе или она? Чья теперь эта история?

Вот так, отлепившись от своих слов, можно перестать себя судить и переживать, что не поймут, сделают неверно. В прозе у меня это получается лучше. Закончив работу над романом, я отпускаю книгу, будто она в вуз поступила – пусть дальше учится и огребает свое от читателей и критиков. А здесь, на репетициях, вблизи этой, отнюдь не черной, как я тогда рассмотрела, а крапчатой, как звездное небо, сцены – я будто еще могла помочь своим героям родиться.

Кстати, Николай Владимирович Коляда, который смотрел все эскизы в той лаборатории как приглашенный мастер, меня пожурил, мол, у тебя даже в адресе электронной почты есть конфликт, а где он в пьесе? Но женщины, зрительницы, театральные критики, те, кто служит в ГРДТ, говорили: «Не слушайте его, Надя, „Красный Аксай“ нам нужен. Эта пьеса о нас». Удивительное дело. Я писала о себе, а тут, на другом конце России меня поняли и пьесу взяли в репертуар. Получился спектакль о нежности, который готовы смотреть мужчины. После аншлага на премьере, они остались в зале и горячо обсуждали постановку. Такое редко бывает.

Очень просто: стучу по клавиатуре, пока из пальцев не пойдет кровь – так, кажется, говорил Хемингуэй. В моем случае кровоточить начинает раньше, едва в голове закопошится идея. Часто пишу от ощущения несправедливости. Достаточно бытовой ситуации, короткого диалога, подслушанной реплики. Не то чтобы я борец за добро, просто некоторые события не дают моей совести дышать. Тогда нет другого выхода, как написать о них. А форма сама приходит.

Две моих любимых структуры – роман и пьеса.

Пьесы я пишу параллельно с романами, обычно долго вынашиваю, а сам текст рождается за одну-две недели. Для меня прелесть драматургии в ее недосказанности, вибрирующем контакте со всеми героями, который теряется, если текст откладывать и доделывать-перекраивать месяцами. Пьеса читается и смотрится за раз – возможно, и писать ее стоит так же. Однажды я осваивала серфинг: сначала гребешь руками, лежа животом на доске, а когда волна вот-вот тебя накроет, разгоняешься с ней вместе, отталкиваешься от доски и опа! – летишь по вдруг отвердевшей поверхности моря, хватаешь горлом ветер и брызги. То же ощущение, когда тебя несет собственная пьеса.

Романы пишу по полтора-два года. Там всё иначе. Кроме исходного чувства несправедливости. В дебютном романе «Полунощница» моей совести не было покоя от того, как забыта история инвалидов ветеранов ВОВ, живших на Валааме, а в дебютной пьесе «Монеточка» – от понимания того, как новые технологии мешают человеку пробиться к работе, которую он выполнит лучше других. Сродни «Полунощнице» и моя пьеса «Диксон» – о богом забытом поселке, где все знаменитое «самое северное», только людям это не сильно помогает.

Многоголосые пьесы «Социальный лифт» или «Синдром улитки» родились от моих собственных ситуаций. До переезда в Сербию я затеяла ремонт и однажды вечером обнаружила себя в застрявшем лифте с двумя грузчиками и матрасом, а соседи пытались нас вызволить. Задумалась о феномене соседей, с которыми обычно лишь здороваемся. Что мы знаем друг о друге? Чем отличаемся? О чем переживаем? Ситуацию раскрутила в жанре абсурда, где застрявший лифт, выгул собак и подготовка детей к ЕГЭ кажутся самыми важным делами. Бытовые заботы, которыми маскируем то, что действительно болит, рвется наружу. «Синдром улитки» может стать продолжением этой ситуации, но уже в другой стране, а вместо соседей – случайные попутчики, которым нужна виза. В Сербии популярен «визаран» – способ жить в стране без гражданства и ВНЖ месяц за месяцем. Нужно просто пересечь границу (например, с Боснией и Герцеговиной) и въехать обратно, еще на тридцать дней. Эта мнимая беззаботность эмигрантов в воссозданной мной поездке оказалась недостижима. Потому что есть личное, старое, родное, незабытое.

Пьеса «Открытая вода», особо отмеченная недавней «Любимовкой», разворачивается в маленьком городке, где, как у Чехова, «если во всей губернии есть что-нибудь интересное, даже замечательное, так это только наш вишневый сад». Только у меня – бассейн. Олимпийский бассейн не по размеру городу и его жителям, как и главный герой. Бывает такое, когда вырастаешь не только из детских шмоток, но и из мест, где родился. И нужно либо переезжать, либо что-то с городом придумывать, а город, разумеется, будет против. Я выросла в Воскресенске, в Подмосковье, и пьесе передала не его портрет – мой город, по счастью, живет и развивается, – а ощущение провинции, где все всех знают. И судят. Уменьшенная модель маленького городка – семья – в пьесе «Крыса». Застрявшая в решетке канализации крыса мешает более-менее чинному семейному обеду, вскрывает старые обиды на живых и мертвых.

Весьма своеобразный текст в сборнике – монолог «Я не понимаю». Он родился на стыке с романом «Белград», который я написала в Сербии. В романах не прибегаю к личным местоимениям, у меня есть герои, их миры. Кроме того, в середине «Белграда» чеховская история, где много сценичного. Но я чувствовала, что не все рассказала, что есть в мире переехавших какой-то пласт, который мне жутко интересно исследовать. К примеру, что если чужую вдруг примут за свою? Она на вечер станет всем родной? Легче ли от этого? Так москвичка, героиня «Я не понимаю», вдруг попадает на сербскую свадьбу, в семью, где когда-то трагически погибла девочка. К чему это привело, лучше прочесть.

О любви. «Красный Аксай» и «Фараон обиделся». Обе пьесы построены не на действии, а на диалогах. В «Красном Аксае» это двое попутчиков, даже не пара, и судьба их решится на ростовской остановке с таким вот названием. Пьеса стала лауреатом премии «ProРостов» и эскиз ее поставили Ростовском-на-Дону академическом молодежном театре (о премьере в Улан-Удэ я рассказала выше). В «Фараоне» – написанном специально для этого сборника – муж и жена на египетском курорте. Я подумала, что для уставшей пары отпуск не лучшее время, слишком много приходится делать вместе, конфликты обостряются, сбежать – некуда. А что если вдруг встретишь уже исправленную версию своего партнера? Без надоевших мелких недочетов. Достаточно будет для счастья?

Термин через термин объяснять грешно, утверждают зануды. А я придумала сразу пять.

Театр для меня это – вселенная. Где перемешаны ожидания перед опущенным занавесом, и скрип кресел, и неотвязный кашель. И то, когда на сцене двое, и вдруг у них одновременно дрожит в глазах и ты из зала это видишь. И хмель, когда два часа сидишь-веришь, в то, что, как у Гоголя, ты и есть король Испании, или ремарковская Пат, обнимающая платья, или всё семейство Прозоровых, которым так надо в Москву, в Москву! После хорошего спектакля как зрителя меня трясет весь вечер. Как драматурга – годами.

Театр – реальность, в которой мы нуждаемся. Где можно за вечер прожить жизнь и увидеть, чем кончится дело. Увы, не все из нас приходят к своему финалу в здравом уме и твердой памяти.

Театр – это игра и смыслы. То ли новые, то ли старые, но всегда неожиданные. У Дмитрия Крымова был как-то курс со студентами: разбирали классиков так, что мне и не снилось. Из собственных ассоциаций им вдруг явился образ Толстого и рядом с ним шагал его стыд, а Лермонтов проливал суп на скатерть из вредности и только у подножия Кавказа обретал величие. По найденным смыслам те студенты придумывали игру, которая убедит зрителя в этих интерпретациях. Такое вскрытие гением твоей психики кажется любопытным. Для театра и, может, для жизни. В романе «Белград», к слову, весьма театральном, мой Чехов рвется прочь ото всех на Цейлон, где прожил два дня, но был счастлив. В тексте я позволила ему удрать, а Антон Палыч помог мне самой пережить релокацию и вернуться в Москву.

Театр – служение, к которому я только приобщаюсь. Это коллективный труд, а то и месса (шабаш?), где рождается новое. Я видела, как все цеха сидят до ночи перед премьерой, прямо молятся на грядущую постановку. В родильной палате акушер так болеет за роженицу: любой хоккей покажется скучищей. Вот и предпремьерную агонию нельзя назвать работой – так рождают, ворожат, служат.

Театр – неодиночество. Я не могу ходить одна в кафе и в отпуск не люблю одна кататься. Но в театре, особенно намоленном (да в любом, ведь постановке предшествуют десятки репетиций) само пространство так наэлектризовано сыгранным и прожитым другими, что тебе всегда есть с кем разделить свои чувства.

Надя Алексеева

Фариза, сиделка-таджичка, 40 лет.

Инна Игнатьевна, парализованная бабушка, 80 лет.

Вечер. Однушка в Бирюлеве: кухня и спальня. Чистенькая, не богатая, не бедная. С новой стиральной машиной и старыми ходиками на стене. На кухне Фариза в платке, шароварах и длинной рубахе (всё в горошек – костюм) сидит за столом, вслух читая суру Аль-Фатиха: «Бисмилляхи-р-Рахмаани-р-Рахиим»[1]. Фариза круглолицая, полная, большеглазая. Звонит телефон – она смотрит на экран, со вздохом откладывает Коран и четки. Принимает звонок, долго слушает, потом отвечает.

Фариза. Вай, вай. Он вас ждала. Очень ждала.

…

Фариза. Спрашивала, когда Масленица – блины печь. Говорю, бабушка, какой блины тебе надо – сделаю. С картошкой какой-то хочет. Пышный. С молоком? Не знаешь?

…

Фариза. Он помнит дочь, тебя зовет ночью. Оля-Оля! Внуков помнит. Эта, Вику, Дениса. Только не всегда, потому что болезнь. Пятка у него черный, вчера срезала, пузырь такой надулся. Чего? Да, работа, да, конечно.

…

Фариза. Когда приедешь, скажу? Завтра приедешь?

…

Фариза. Понимаю. Братышка хотел меня навестить на той неделе. Можно?

…

Фариза. Недолго, да. Он живет в Москве, эта, Подольск. И пелемянник там, школа ходит.

…

Фариза. Ковид, эта, не. Амикон переболел, лежал далеко, забыла, какой метро. Международный или какой-то.

…

Фариза. Все есть, слава богу, заказываю. Вика не будет?

…

Фариза. Он понимает, понимает, только называет не так. А эта, Денис? Некогда? Да. Работа.

…

Фариза. Да.

…

Фариза. Спасибо.

Фариза откладывает телефон, открывает Коран. Тут из спальни слышится крик: «Сева!» У Фаризы из рук падают четки. Она идет в комнату. Инна Игнатьевна, сухая косматая старуха, в чем душа, крутится на кровати червяком, пытаясь привстать и замирая снова. У нее двигается только правая рука. Но взгляд еще боевой, как на портрете, который висит над ее кроватью – пышная прическа, отглаженный воротник, сытый вид.

Инна Игнатьевна. Сева, Сева!

Фариза. Чего?

Инна Игнатьевна. Сева, ты спишь?

Фариза. Нет.

Инна Игнатьевна. Окно закрой, сквозняк напустила. Дочери на вашу больницу пожалуюсь.

Фариза идет проверить окно, оно закрыто. Скорее отходит, 15 этаж, у нее голова кружится.

Инна Игнатьевна. Лодыри проклятые, свиньи!

Фариза. Бабушка, чего шумишь?

Инна Игнатьевна. А, испугалась!

Фариза. Тыбя кто обижал?

Инна Игнатьевна. Ты, Сева, одна нормальная сиделка в этой больнице. Шуру больше не пускай ко мне на порог. (Кашляет.) Она руки не моет!

Фариза. Хорошо. (Разворачивается уходить.)

Инна Игнатьевна. Шура! Дура! Куда пошла-то? Кошку, говорю, убери, кто впустил? У Викули аллергия, ты что, забыла, что ли, опять. Ай!

Фариза. Бабушка, да где кошку видишь?

Инна Игнатьевна. Дурья башка, скинь ее, скинь, ползет по мне, ай! Обоссала покрывало!

Фариза. Гыде видишь?

Инна Игнатьевна. Вон-вон! Метит, что ли? Кот еще пришел к ней, что ли?

Фариза. Кыш-кыш.

Инна Игнатьевна. Выкину вас всех троих!

Фариза. Все, бабушка, кошка нету больше.

Инна Игнатьевна (закрывает глаза, откидывается назад на подушку). Сева, это ты?

Фариза. Я.

Инна Игнатьевна. Позови мне главврача.

Фариза. Где больно? Живот?

Инна Игнатьевна. Зови, говорю.

Фариза. Туалет хочешь?

Инна Игнатьевна. Зубы мне не заговаривай! По мужикам шастала? Опять тебя Шура подменяла!

Фариза. Нет, бабушка. Нет Шуры.

Инна Игнатьевна. А то я не видела. Кошек навела, все покрывала обоссаны теперь. Чего смотришь, со вчера лежу в этом. Меняй, давай. Шура твоя разве обиходит!

Фариза поворачивает Инну Игнатьевну на один бок, потом на другой, вытаскивает из-под нее пеленку, аккуратно перестилает постель.

Инна Игнатьевна. Ай, ай! Вот врач придет – разгонит вашу дружбу. Спелись они! Подменяют, а на больных наплевать! Она тоже, что ли, с гор спустилась – как вы все в больнице моей оказались?

Фариза. Бабушка, ты дома лежишь. Посмотри фотография – кто это?

На стене напротив кровати портрет – покойный муж Инны Игнатьевны, со стрижкой по моде семидесятых и усами. Видный мужчина.

Инна Игнатьевна (портрету). Что смотришь?

Фариза. Не буду больше.

Инна Игнатьевна. Там-то хоть дошло до тебя, что творил?

Фариза (берет тонометр). Бабушка, дай давление померяю.

Инна Игнатьевна. Ольга, иди уроки свои делай, видишь, взрослые говорят!

Фариза, не обращая внимания, закатывает бабушке рукав, мерит давление, Инна Игнатьевна молчит и ждет ответа от портрета. Давление высокое, Фариза берет со столика таблетку и воду, пытается напоить Инну Игнатьевну. Та с усилием глотает.

Инна Игнатьевна. Тебе наплевать, что у нас дочь, да? Она все видит!

Фариза. Да.

Инна Игнатьевна. Как ты баб своих по гаражам водишь. Заперлись изнутри ведь. А замочную скважину закрыть не додумались?

Фариза. Бабушка, давай укол сделаю?

Инна Игнатьевна. Сколько я абортов сделала от тебя!

Фариза. Давление высокий.

Инна Игнатьевна. Диван ведь с дачи привез в гараж. У других в гараже машина, у нас – бордель. (Переводит взгляд на Фаризу.) Ольга, выйди, я сказала, и дверь закрой. Взрослые говорят. Вон!

Рукой, сухой, как птичья лапка, Инна Игнатьевна бьет Фаризу по предплечью. Фариза уходит на кухню, садится за стол, берется за суру. Из комнаты слышится трехэтажный мат и проклятия. Фариза зажимает руками уши, раскачивается, читает: «Бисмилляхи-р-Рахмаани-р-Рахиим».

Инна Игнатьевна. Сева!

Фариза (приходит в комнату). Чего хотел?

Инна Игнатьевна. Какой сегодня день?

Фариза. Суббота.

Инна Игнатьевна. Когда масленица?

Фариза. Вот эта неделя вся идет.

Инна Игнатьевна. Тесто, тесто не поставили!

Фариза. Тэсто?

Инна Игнатьевна. Ольга завтра приедет с Денчиком, он оладушки уже ест хорошо с молоком только. Помоги встать мне, чего смотришь?

Фариза не двигается. Инна Игнатьевна возится, раскачивается, замирает на кровати. Обе молчат.

Фариза. Ты не встанешь, инсульт был у тебя.

Инна Игнатьевна. Когда?

Фариза. Два года.

У Инны Игнатьевны слезы текут по щекам. Фариза уже не возвращается к суре и на кухню не идет, ложится на диван, возле кровати Инны Игнатьевны, натягивает на себя покрывало, гасит свет.

Утро. Спальня. Фариза бреет машинкой голову Инне Игнатьевне почти налысо.

Фариза. Бабушка, тише давай, порежу ухо.

Инна Игнатьевна. Скорее можно? Вот Ольга приедет – я ей про твою Шуру расскажу.

Фариза задумывается и правда ускоряется.

Инна Игнатьевна. А? Задвигалась? И про больницу, куда меня привезли. Наверное, 137-я, сколько там не была, всегда бардак. 137-я, да?

Фариза. Да.

Инна Игнатьевна. Ну, я еще с ума-то не сошла.

Фариза. Да.

Инна Игнатьевна. Как пострижешь, посади меня в коляску и вези к гардеробу – проверю, шуба моя на месте или нет. Каракуль, валёк – Шура твоя как увидела, глаз загорелся. Ушлая баба, как таких в медсестры берут, непонятно.

Фариза молчит.

Инна Игнатьевна. Откуда она, тоже таджичка, что ли?

Фариза. Нет.

Фариза убирает машинку для стрижки волос в коробку, протирает бритую голову Инне Игнатьевне полотенцем.

Инна Игнатьевна (из-под полотенца). Я так и думала, узбечка теперь. Те похитрее. Ну, не болтай. Шуба где моя?

Фариза идет к гардеробу, достает шубу, укрытую халатом от пыли, скидывает халат в сторону, подносит Инне Игнатьевне. Та гладит ее ласково, долго, будто голову любимого человека.

Инна Игнатьевна. Рифат, не уходи, Рифат!

Фариза. Бабушка?

Инна Игнатьевна. Мало ли что, гормон какой-то! У нас будет, будет сын.

Фариза. Вай… Откуда знаешь?

Инна Игнатьевна. Сон я видела, Рифат! Отара овец в долине паслась, белая, как горные шапки. Горы молчат, нет стрельбы больше. Барашек черный вышел ко мне, с руки ел хлеб.

Фариза садится у кровати на стул. Инна Игнатьевна гладит мех правой рукой, пальцы едва шевелятся. С другой стороны шубу машинально гладит Фариза и с ужасом смотрит на Инну Игнатьевну.

Инна Игнатьевна. Я стану красивая тебе опять, платье золотое будет. Как ты бросишь меня, Рифат? Куда идти?

Фариза. Рифат.

Инна Игнатьевна. Десять лет я тебе жена была.

Инна Игнатьевна отталкивает шубу, та сползает на Фаризу и укрывает ее колени, как одеялом. Инна Игнатьевна проводит рукой по бритой голове, будто смотрится в зеркальце.

Инна Игнатьевна. Азиза, сестра, я не пойду в баню. Позор такой. Куда пойду?

Фариза встает и, покачиваясь на ходу, уносит шубу в гардероб.

Инна Игнатьевна. Азиза! И ты не ходи!

Фариза роняет шубу.

Инна Игнатьевна. Пальцем тыкать будут. У тебя будет счастье, дети будут. Прости меня.

Фариза. Почему тыбя?

Инна Игнатьевна. Несчастье на роду мне выпало… Ай, ай! Живот! Шура, ты где? Шурааа!

Фариза. Бабушка?

Инна Игнатьевна. А кто ж еще! Мерзавка! Опять кошки по мне ползали твои, вон шерсти натрясли сколько. Смотри, смотри. (Стряхивает опавший ворс от шубы.) Викуля обчихается.

Фариза. Бабушка? Это ты был со мной?

Инна Игнатьевна. Вот уж всегда говорили, что в 137-ю не дай бог попасть, теперь и сама вижу.

Фариза в растерянности уходит на кухню, ставит чайник.

Инна Игнатьевна. Сева? Сева!

Фариза приходит с чашкой в руке.

Фариза. Бабушка, ты говорил, как будто ты – это я.

Инна Игнатьевна. Что?

Фариза. Про Рифата.

Инна Игнатьевна. Это еще кто?

Фариза. Мой муж.

Инна Игнатьевна. Ты в разводе.

Фариза. Да.

Инна Игнатьевна. Какой тебе тогда муж? Не выдумывай. Ой, дышать нечем! Сева, что-то мне неважно с сердцем. Ой, не могу… Какой сегодня день?

Фариза. Суббота.

Инна Игнатьевна. Когда Ольга приедет? Она звонила вчера, я же слышала.

Фариза. Бабушка, чай будешь? Давай тэлэвизор нажми, посмотрим, эта, в мире делается что.

Инна Игнатьевна. Когда Ольга приедет? Я ее на Новый год видела?

Фариза. Нет. Давно не был. Звоныт.

Инна Игнатьевна. Денис? Викуля?

Фариза мотает головой.

Инна Игнатьевна. Работают они потому что. Это вы там сидите в своих кишлаках, за мужем прячетесь. Вот бросил он тебя и сиди теперь, прислуживай, дура. Викуля моя в банке. Ольга тоже, машину водит. Сама! А ты – чего добилась?

Фариза поправляет Инне Игнатьевне подушку за спиной, взбивает подушку и в какой-то момент начинает душить ее, как живую.

Инна Игнатьевна. Шура!

Фариза (перестает душить подушку). Чего хочешь?

Инна Игнатьевна. Отвези меня в магазин.

Фариза. Бабушка, там карантын еще, не надо тыбе. Болеть будешь, тошнить. Мама попала в реанимацию с эта, амикрон. Один нога и язык парализовало. Не может нормально разговаривать, заикается. Свадьбу не перенести…

Инна Игнатьевна. Чью?

Фариза. Пелемянница.

Инна Игнатьевна. Старшая?

Фариза. Нэ.

Инна Игнатьевна. Меньшую? С ума ты сошла, как и Шура. Да ей же пятнадцать лет!

Фариза. У нас так.

Фариза сидит, устало опустив голову на руки. Потом подходит к окну, там стоит инвалидное кресло. Разворачивает его, подкатывает к кровати.

Фариза. Ладно, бабушка. Поедем.

Инна Игнатьевна. Куда?

Фариза. В магазин, ты собиралась, покупать.

Инна Игнатьевна. Я с тобой никуда не поеду. Вот Сева придет, с ней еще можно. И то вопрос. Ты, чертова кошатница, меня в пруд скинула!

Фариза. Бабушка, зачем такое говоришь! Два года не выходим.

Инна Игнатьевна. Не выдумывай! Мы с Севой утром были, груши собирали. Дубовые в этом году, солнца мало.

Фариза. Мало.

Инна Игнатьевна. Сходи, посмотри, она банки простерилизовала?

Фариза. Нэт. Надо банки?

Инна Игнатьевна. Шура, ты лучше не трогай. Иди кошку свою уйми! Чего она орет с утра до ночи. Течка, что ли?

Фариза. Давай давление померим? Чего кричишь?

Инна Игнатьевна. Кошка где?

Фариза. Усыпили.

Инна Игнатьевна с ужасом смотрит на Фаризу.

Фариза. Старый была, болел все время.

Инна Игнатьевна молчит. Фариза меряет ей давление, идет на кухню, ставит чайник. Отрезает ломтик лимона, вдыхает его запах. Звучит таджикская музыка, кухня становится лимонного цвета. Фариза танцует национальный танец: кружится, поднимает руки кверху, притопывает ногой, ведет плечом. Музыка резко обрывается, Фариза бросает лимон в чай, несет чашку Инне Игнатьевне.

Инна Игнатьевна (чуть приподнялась на подушках). Тихо как. Почему молоко не продают?

Фариза. Тебе молоко нельзя, бабушка.

Инна Игнатьевна. Надо, чтобы как можно больше народу было. Он просил.

Фариза. Кто?

Инна Игнатьевна. Собери подруг, не кричи на весь двор. Падар[2] простит меня! Яйца не разносят сегодня почему?

Фариза. Два десятка вчера принес, это, доставка «Пьятерочка».

Инна Игнатьевна. Машина подъехала!

Фариза. Бабушка.

Инна Игнатьевна. Тсс! Слышишь? Это он! Он! Азиза, это точно он! Рифат! Скорее лампу ставь к порогу, три раза нас обведи, как дед тетю Кадрию выдавал, помнишь?

Фариза (берет в руку вазу с искусственными цветами). Этот лампа?

Инна Игнатьевна. Стучат! Открывай, открывай скорее.

Фариза идет к двери.

Инна Игнатьевна. Погоди! Во дворе кто?

Фариза. Кто?

Инна Игнатьевна. Подруги твои все собрались? Гулбахар, Манижа, Фируза? С ним трое будут, как обещал Рифат, мой суженый волей Всевышнего. Иди в окно смотри, все там?

Фариза (идет к окну). Все.

Инна Игнатьевна. Не осуждай меня, Азиза. Рифат один остался на свете, некому ему калым собирать. Оча[3] простит… Пусть Падар на твою свадьбу копит.

Фариза молчит.

Инна Игнатьевна. Сыночка приведем – Падар простит. Простит? Азиза?

Фариза молчит.

Инна Игнатьевна. Так всегда бывает. Такая судьба у нас.

Фариза. Такдир пешакй муайян намешавад[4].

Инна Игнатьевна. Что ты говоришь, Азиза! Ихдина с-сырат аль-мустакыйм[5].

Фариза. Если война опять не будет.

Инна Игнатьевна (смеется, проводит Фаризе по бровям, как будто они срощены на переносице). Бровь до свадьбы не выщипывай. Иди, открывай.

Фариза открывает дверь.

Вечер. Фариза на кухне говорит по телефону, она волнуется, но старается говорить правильно.

Фариза. Олга, можно мне деньги сейчас?

…

Фариза. На месяц дать? Эта, вперед.

…

Фариза. Свадьба, подарок надо, угощение надо, пелемянницам, другим тоже надо.

…

Фариза. Заранее не знал. Так устроил глава семьи, у нас там нет. Пандемия нет.

…243

Фариза. Следующий тогда по график, да. На карта? Не приедешь?

…

Фариза. Он ждет вас три дня уже бесится, нэт, это, как это, беспокоится, да.

…

Фариза. Успокоительный нельзя больше. Совсем уснет а то.

…

Фариза. Внуки ждет. Шуба доставал проверял. Ест почти нет и спат не дает мне. Еще тошнил его вчера, все вышло, что съел.

…

Фариза. Братышка? Завтра.

…

Фариза. Нынадолго, да. Не на ночь, да. Пóняла, да.

Фариза все проверяет телефон, не пришли ли деньги. Потом достает свой чемодан из-под стола – там лежит красивый, вышитый золотой ниткой халат, прикладывает его к себе, смотрится в зеркало. Гладит свой круглый большой живот, вздыхает. Подходит в спальню, смотрит на Инну Игнатьевну – та спит. Фариза сама мирно ложится спать.

Инна Игнатьевна. Вай! Вай! Скорее вставай, слышишь?

Фариза. Бабушка, чего? Тошнит?

Инна Игнатьевна. Мукý проспали. Очередь, очередь уже вон куда протянулась, нам не хватит!

Фариза. На тебе таз, в него.

Инна Игнатьевна. Стреляют! Кто в дозоре?

Фариза. Бабу…

Инна Игнатьевна (стучит в таз). Падар! Он забыл его. Пуля убьет его так, как того русского. Неси молоток со двора, сделаем щит. Нет, постой, я сама – останься с братишкой. Азиза!

Фариза. Чего?

Инна Игнатьевна. Не спи!

Фариза. Не сплю.

Инна Игнатьевна. А где Оча?

Фариза. Во дворе, печет лепешка.

Инна Игнатьевна (мечется в постели). Оча, Оча, там стреляют! Пригнись! Прячься! (Срывается на крик.)

Слышится взрыв. И еще один. Инна Игнатьевна падает на подушку без сознания. Фариза смотрит на нее и ничего не может сделать. Потом бежит на кухню, плещет в свою пиалу воды, бежит назад. Инна Игнатьевна очнулась, смотрит на нее ненавидящим взглядом. Фариза протягивает Инне Игнатьевне пиалу с водой.

Инна Игнатьевна. Оча, убери.

Фариза. Ешь.

Инна Игнатьевна. Не могу! (У Инны Игнатьевны изо рта идет пена.)

Фариза. Ешь.

Инна Игнатьевна. Оча, как ты могла?!

Фариза. Так было надо.

Инна Игнатьевна (кивает на пиалу). Моя Инна, моя кошка. Она…

Фариза. Всу войну.

Инна Игнатьевна. Пряталась с нами.

Инна Игнатьевна вышибает пиалу из рук Фаризы. Вода проливается на пол. Фариза с размаху бьет Инну Игнатьевну по лицу, Инна Игнатьевна снова теряет сознание, из уголка ее рта течет кровь. У Фаризы тренькает телефон – пришли деньги. Она отступает на шаг, спохватывается, утирает кровь Инне Игнатьевне своим халатом, хлопочет. Инна Игнатьевна без сознания, но дышит. Фариза трясет ее, трясет и разбудить не может.

Утро. Фариза подметает кухню. Довольная, спокойная, в красивом расшитом халате. Она что-то напевает и пьет чай из пиалы. В духовке пекутся лепешки. Тренькает мессенджер – пришли фотографии со свадьбы племянницы. Та совсем школьница, но густо накрашена. Фариза довольно гладит сросшуюся бровь племянницы на фотографиях.

Инна Игнатьевна. Сева? Сева-а-а! Шура?

Фариза идет в комнату, в руках пиала с чаем.

Инна Игнатьевна. Где вы там?

Фариза. Бабушка, чего хочешь?

Инна Игнатьевна. Ты кто? Новенькая?

Фариза. Я Сева.

Инна Игнатьевна. Не болтай. А то я не знаю, какая Сева. У вас там, в Таджикистане, все друг на друга похожи, но меня не обманешь.

Фариза. Нет.

Инна Игнатьевна. Тебя Ольга прислала?

Фариза. Олга.

Инна Игнатьевна. Набери ей срочно! Надо в суд подать на 137-ю больницу. Меня там вчера избили два санитара. Здоровые лбы. Один скрутил руки, второй бил. Вон рука до сих пор не поднимается! (Трет правой левую, парализованную руку.) Видишь? Перелом теперь.

Фариза. Бабушка…

Инна Игнатьевна. Какая я тебе бабушка?

Фариза. Это, эта я.

Инна Игнатьевна. Что ты?

Фариза. Бил я, прости меня, я, я вчера, заболел, наверно.

Инна Игнатьевна. Не болтай. Заболела она, вон круглая как блин. Пахать на тебе семь весен.

Фариза. Да.

Инна Игнатьевна (всматривается). Сева, это ты, что ли?

Фариза кивает.

Инна Игнатьевна. А нарядилась зачем? Халат твой где?

Фариза. Так братышка приедет навестить. Олга разрешил. С сыном.

Инна Игнатьевна. Я ему не родила.

Фариза. Мужу? (Кивает на портрет.)

Инна Игнатьевна. Рифат, Рифат, зачем так говоришь?

Фариза. Рифат?

Инна Игнатьевна. Ты у меня один!

Фариза. Бабушка, опять?

Инна Игнатьевна. Рифат, не бей меня. Гормон у меня, это гормон во мне не дает нам сыновей.

Фариза (меняется в лице). Толстый как беременный, а пустой!

Инна Игнатьевна. Прости меня, во имя Всевышнего, не бросай.

Фариза. Падар тебя возьмет назад. Старику женой будешь.

Инна Игнатьевна. Падар тогда сказал, кошку за тебя не отдаст, не то что дочь.

Фариза. Лаънат ба ӯ![6] (Замахивается.)

Инна Игнатьевна. Рифат, Рифат. Не надо.

Фариза. Рав, аз инча гум шав![7]

Инна Игнатьевна. Я умру без тебя.

Фариза. Мурданат бехтар![8]

Инна Игнатьевна. Рифат.

Фариза со злости хватает подушку и душит Инну Игнатьевну. Та дергает правой рукой, замирает на месте. Ноги вытягиваются, она вся будто расправляется. Фариза, отнимая подушку от лица Инны Игнатьевны, в ужасе отходит, отходит, отходит к окну, раскрывает его и прыгает.

В дверь звонят. Раз, другой, третий.

Инна Игнатьевна дергает одной ногой, потом другой, на пятый звонок она встает и, хромая и качаясь, идет открывать.

Стихотворение племянника Фаризы, поют Фариза и Инна Игнатьевна на два голоса под национальный мотив. Обе женщины одеты в таджикские костюмы.

Музыка смолкает.

конец

Москва, 2022

Она, 34 года.

Он, 22 года.

По ночной трассе мчит автобус. Междугородный, неповоротливый. В салоне темно и тихо. За окном черная степь. До нее были кипарисы, затем тополя. Пирамидальные.

На соседних креслах двое: Она и Он. Они не спят и оттого слышат дыхание друг друга. Ерзают. Он громко сглатывает. Она косится – даже впотьмах видно, какой он высокий. Спроси ее теперь, как он выглядел – вспомнит ресницы, тяжелый подбородок. И веснушки на руках (когда рассвело, рассмотрела).

Она (думает). Не брюнет. Может, и хорошо, а то бы у него были черные такие волосы на руках, а тут – что-то незаметное.

Она «случайно» задевает его локтем.

Она (думает). Не колется.

Он просто смотрит вперед и сглатывает.

Она (думает). Ну все спят, все. Как сговорились. И этот как замерз. Такая романтика пропадает.

Она складывается пополам и роется в сумке, стоящей в ногах. Чертыхается и фыркает.

Он молча включает фонарик на телефоне, чуть наклоняется, светит ей.

Она выуживает из сумки ноутбук и проводные наушники.

Она. Спасибо, у меня слишком много сумок. То есть много всего в сумках. (Улыбается.)

Он молча выключает фонарик.

Она (с раздражением). Ну, вы поняли.

Автобус качается и их качает.

Она начинает «расплетать» наушники. Ничего не выходит.

Он снова молча включает фонарик.

Она продолжает распутывать клубок.

Он. Помочь?

Она. Нет. Вы понимаете, когда вот так вот все бегом, так потом и получается. Кот еще этот прямо во дворе, вот я вышла с рюкзаком, и грязища еще… (Сама себя обрывает, ее руки начинают слегка трястись.)

Он берет наушники у нее из рук, расплетает. Отдает, держа «ушки» на удалении друг от друга, как серьги. В его руках они кажутся до смешного маленькими.

Она быстро вставляет наушники в уши, провод – в ноутбук, открывает фильм, который начала смотреть утром и не досмотрела. Ей говорили, это как «Москва слезам не верит», только у американцев. На экране Барбара Стрейзанд длинной рукой с длинными пальцами и длинными красными ногтями поправляет белую прядь Роберту Редфорду. Редфорд красивый. Сидя спит. На нем белый китель. Вокруг бар, все пьют.

Фильм на английском, но с русскими субтитрами, и Она их никак не может убрать.

Он косится в экран. Сглатывает. Снова смотрит прямо.

Барбара приводит Редфорда к себе и укладывает в постель. Ложится ему на плечо и смотрит на него по-бабьи нежно. Редфорд занимается с ней сексом, толком не проснувшись. Белый китель на полу. Барбара бормочет, бегут субтитры: «Это я, ты даже не понял, что это я».

Она, чувствуя, как нелепо выглядит со стороны, хмурится и продолжает смотреть.

Она (думает). Ну и что? Вот что? Да, бабское кино. Да кто он мне, чтобы стесняться. Да он вроде и не смотрит. Как застыл.

Он молча кладет ей на клавиатуру леденец. Второй ест сам.

Он косится на экран.

Она. Нет, спасибо, я сладкое не оч.

Он леденец не забирает.

Фильм идет дальше.

Автобус едет прямо.

Черная южная ночь.

Он разворачивает второй леденец, кладет себе в рот, и на клавиатуре у нее появляется еще один в обертке.

В кадре Барбара беременна, они с Редфордом плывут куда-то на яхте. Потом их следы на песке уже заливает прибоем, они хохочут на кухне, они перемешивают какие-то салаты, они говорят по-французски. Их ждет жизнь.

Она (думает). Как? Вот как она этого добилась? От меня все уходят, какая уж там беременность. Кажется иногда, не успеешь накормить его толком, а он уже дверью хлопает. Или тихо так выходит утром. Просыпаешься и думаешь, он точно был здесь вчера? Хорошо хоть подушка чуть-чуть пахнет его одеколоном. Таким древесным, крепким. Наверное, он крался на цыпочках. А это женское дело. Мужчине лучше грохотать, топать. Быть неуклюжим и что-то разбить в квартире. Какую-нибудь розовую балеринку или вазочку. Вдребезги. Навсегда. На хрен. Только не красться.

Может, сделать дверь, которая хлопает, как ее ни держи?

И пальцы прищемляет…

Кот этот тоже, я ему в миске выставила еду, специально за ней моталась в Судак. А он – сбежал. Поэтому когда он, когда его… Я даже рада была. Нет, не рада. Что это я? Такое месиво, конечно не рада. Нет, нет, нет. Не рада, ни в коем случае не рада. Вроде как отомщена.

Господи, откуда слова такие вылезают: «отомщена»? Из фильмов, что ли? Надо больше с живыми людьми общаться.

Она отворачивается от экрана ноутбука, точно фильм виноват в ее бедах.

Она смотрит в окно и не видит, что Барбара с Редфордом ушли дальше, они уже далеки от яхт и объятий. Они уже далеки друг от друга.

Она (заметив субтитры, повторяет их, шевеля губами).

«– Люди дороже принципов.

– Люди и есть их принципы!»

Она стряхивает леденцы с клавиатуры себе на колени, закрывает ноутбук, минуту думает, запихивает его в сумку у ног. Достает оттуда бутылку вина и складной штопор. Красный, миниатюрный, придуманный для одиноких женщин и их сумочек. Мужчины в одиночку вино не пьют. В России – точно нет.

Она. Хотите вина?

Он. Нет.

Она (протягивает ему бутылку и штопор). Я тут, когда выходили, купила. Станица какая-то была.

Он. Казачья. Открыть?

Она. Ну, я у них там дегустировала от нечего делать, всё подряд. То есть не всё подряд, конечно, так, пару сортов. Ав-а-автохтоны (Спотыкается на непривычном слове от волнения.) Вы тоже?

Он. Нет.

Она. Это вроде ничего. Сухое.

За окном звезды. Даже хорошо, что темно.

Иначе они бы видели себя, друг друга, а так – звезды.

Он протягивает открытую бутылку и штопор ей.

Она. А вы совсем не пьете?

Он. Не пью после контузии.

Сглатывают оба.

Он – леденец, как и раньше, она – то, что услышала.

Она молчит.

Она. Теперь я не знаю, что сказать.

Он. Это не обязательно.

Она. Нет, я к тому, что столько всего сразу приходит в голову, а как бы вот так, чтобы не…

Он. Да спрашивайте, что хотите.

Она. Эээ.

Он. До Ростова еще три часа все равно.

Она (думает). Все равно.

Она достает стаканчики. Она купила два. Она хотела выпить с ним с тех пор, как он сидел еще через проход.

Она (думает). Потом пришла та пара. Такие всегда приходят на какой-то станции. Щебечут, как попугайчики. Очки «рэй бэн», джинсы как у близнецов, одинаковые. Одного размера даже. То ли она тощая, то ли он, но видно, им хорошо вместе.

Вместе… В-месте. Это то же самое, что «рядом», если разобраться?

Вместе им сесть надо, видите ли. И тогда он, которого можно было спокойно, долго рассматривать через проход, а потом, на остановке как-то ненароком легко познакомиться, он молча встает и… Да, он перекидывает свою сумку наверх, проталкивает поглубже в полку над сидением, подвинув мой рюкзак… Рюкзак…

Что же он спросил, а? Что же он спросил, а? «Не занято?» «Можно?» «Разрешите?» Нет, точно не «разрешите». Это я потом себе додумала, еще и одежду на нем сменила. Чертово решето памяти.

Она разлепляет стаканчики, соображает, опять складывает один в другой.

Он не обращает внимания на шуршание, смотрит прямо.

Она (думает). Контузия. У кота трепанация. У бывшего анорексия. (Морщится.) У меня апатия. Весь отпуск апатия, все годы апатия. Господи, ну и ручищи у него, он же может меня пронести по салону на руках и обратно. Он же может меня подбросить и поймать. И не поморщится. А как он ответил: «Это не обязательно». Сколько я людей к себе в отдел наняла? Двадцать? Хоть раз кто-нибудь промолчал, подсветил фонариком, когда надо, сказал, что не обязательно его расспрашивать о нем самом, любимом. Оказывается, можно молча помогать. Быть рядом, как он. Подхватывать. Сильные руки…

Может, это всё Ростов? А мы, в Москве… Когда всё на дом доставляют, когда зачем-то вызываешь уборку в пустую квартиру, и без того стерильную, с устойчивым запахом лимона. Нет, этого, даже не лимона, а, как его, лемонграсса. Нет, мы точно…

Она (вдруг, вслух). …зажрались.

Он (оборачивается). Не, не задержались. В шесть в Ростове, как положено.

Она. Что?

Она (думает). Он читает мои мысли. «В Ростове, как положено». И там юг… И, наверное, абрикосы. Растут. Такие, свойские, в бордовых веснушках с бочка. Оттого они шершавые на языке, и у каждого свой вкус. Душистые. И косточки такие коричневые со складкой как на веках. Его веках, будто он рядом, закрыл глаза. Он крепко спит…

Она зажмуривается и глубоко вздыхает.

Он косится на нее и молчит.

Она (думает). Так, как там было на психотерапии, представить себя в приятном месте. Вот я иду по саду и собираю абрикосы. Корзина в руке, такая крученая ручка в ладони, поскрипывает, чуть щиплется. Тянет приятно. А в двери, в двери дома, распахнутой настежь двери, едва не касаясь макушкой косяка, стоит он. Он ждет. Ждет. Ждет меня.

Она. Иду.

Он. Что?

Она скорее протягивает ему открытую бутылку, он ей наливает.

Она отворачивается, пьет.

Он смотрит вперед.

Она (думает). На танцах учили: легче, легче двигайся. Партнер не должен тебя как тумбу с места на место переставлять. Ну, пошла, пошла, встала на полупальчики, ритм слышишь? Раз-два-три. Активнее, активнее, убери утюги со ступней. Раз-два-три. На полупальчики поднялась, говорю! Раз-два-три. Полупальчики… Полупальчики… Полумальчики… Полумальчики… Контузия.

Она оборачивается к нему. Говорит легко, будто вопрос за окном прочла.

Она. Как это, когда контузия?

Он. Это неприятно. Я не слышу левым ухом ничего почти.

Она (думает). Ко мне он сидит левым. Надо было поменяться местами. Надо бы.

Он (разворачивается к ней лицом). Уши закладывает еще постоянно в дороге.

Она. Конфетки.

Он. Да.

Она. Как в самолете закладывает?

Он. Хуже.

Она пьет.

Она. Да.

Он смотрит в телефон.

Она. А где… То есть, я хочу сказать, где вас ранило?

Он. Ну, вы знаете, что с февраля происходит.

Она. Да.

Он молчит.

Она. И вы прям там были? Там прям?

Она (думает). Тихо, тихо, не кричи. Это не конец света. Не конец… А что тогда конец?

Он. Семьдесят два дня.

Она. Ох.

Она пьет. Она допивает стаканчик.

Он разворачивает новый леденец.

Кивает ей. Она отрицательно мотает головой.

Она (чуть-чуть заплетаясь). А во-во сколько мы в Ростове будем?

Он (удивленно, потому что уже говорил). В шесть. Вам налить?

Она. Нет. Да.

Она протягивает стаканчик, он наливает. Возвращает ей. Отворачивается.

Она (смотрит на него внимательно и говорит очень тихо). А вам, ну, вам приходилось…

Он (поворачивается, склоняет к ней голову). Что?

Она. Убивать.

Он. Да.

Она. Да, эм, ну. (Выдыхает.) Точно не хотите? (Кивает на стаканчик с вином.)

Он. Нет.

Она (встрепенувшись). А лет вам сколько?

Он. Двадцать два.

Она смотрит на него и пьет дальше. Лезет в сумку, достает зеркальце. Ей вдруг захотелось посмотреть, дашь ей тридцать четыре или не дашь. Но в потемках себя не увидишь.

Она (смотрится в зеркальце, думает).

«Вам приходилось убивать?»

Тушь осыпалась под глаза. Черный пунктир. Не стряхнуть.

«Вам приходилось убивать?»

На губах еще противная корочка от вина по кромке. (Кусает губы, трет корочку зубами.) Траур губ.

Легче. Легче. Какая была на танцах музыка. Ла-ла-ла-ла-ла-ла-пам-пам! (Напевает «Вальс цветов», чтобы заглушить свой вопрос и ответ на него.)

«Вам приходилось убивать?»

Ла-ла-ла-ла.

«Вам приходилось убивать?»

Да.

Ла-ла. «Приходилось?»

Да.

«Убивать?»

Да.

Она (тихо). Люди дороже.

Он. Чего?

Она (заплетаясь). П-принципов.

Она (думает). Знаки. Знаки. Надо верить в знаки. Во что еще верить, когда так. Семьдесят два дня. Полупальчики-полумальчики. Двадцать два года. Вспомни себя. Что ты там понимала. Как он туда попал. Случайно, конечно. Конечно, случайно попал. Помнишь, как шла по рельсам, а потом тоннель и поезд. Ты прижалась к стене, тебя затягивает под колеса. И сердце бухает. Колеса бухают. Какой-то сантиметр между тобой и железякой, мигают окна, сглотнуть не можешь. Стоишь и думаешь, какая глупость, господи, пошла по картам, не нашла перехода нормального, решила проскочить, не слышала, что состав идет. А ведь скажут, что из-за него, из-за того, который больше не звонит. И бесит щебень в босоножке. Больше всего бесит острый камешек, забившийся под пятку. Потом затихло. Просвет. Скатилась с насыпи.

Как меня шатало. Трясло. А было лето… Это было под Сочи. И парочка шла навстречу. С дыней в авоське. Хотелось, чтобы они знали, что я только что оттуда, оттуда, что поезд, что щебень, что могло бы и… Я их остановила даже:

«– Сколько времени… Времени…

– Шесть».

«Шесть» – и пошли дальше. А та девчонка с дыней обернулась и посмотрела куда-то не под ноги, не в лицо. Потом я поняла, что на мою коленку: из нее по пыльной коже вниз змеилась кровь.

Она (твердо). Люди дороже принципов.

Он. Не понял.

Она. А вы не спросите, сколько мне?

Он. Нууу, лет двадцать шесть-семь?

Она (разворачивается к нему). А, можно, то есть я не знаю, что можно… То есть, что именно вы там делали. Там. (Кивает на окно.)

Он. Разведка.

Она. Да, понятно. То есть нет.

Она молчит. Он ждет.

Он тоже развернулся к ней. Он ее слушает.

Она. Что именно вы там… (Запинается.)

Он. Ну, мы проходим, чтобы понять, что впереди нет противника. Потом, когда чисто, остальные части могут идти.

Она. Вас там и…?

Он. Да.

Она. Сильно.

Он. Меня? Не, повезло считай, осколок в ноге застрял. Командир…

Она. Нет, я имела в виду. Неважно…

Он. Неважно?

Она. Что? Нет. А что вы сказали? Осколок?

Он. Да.

Она. Осколок застрял.

Он. Да.

Она. Его оттуда нельзя вытащить?

Он. Там нервы близко, побоялись задеть.

Она. Нервы задеть?

Он. Ну, да, а то нога, ну, это, остаться без ноги…

Она всхлипывает, сползает по креслу чуть ниже. Зеркальце из ее руки летит на пол. Она снимает кроссовку, нащупывает зеркальце ногой в носке, полупальчиками. Отводит в сторону.

Она (думает). Потом подниму. Когда вот будет остановка или когда он, когда мы с ним…

Она. И вот вы с осколком этим всегда жить будете?

Он. Да я привык уже.

Она (думает). Острый камешек под пяткой.

Он. Наверное, всегда буду.

Она. А, может, врач…

Он (не услышав ее). Забыл уже.

Она. Забыл.

Он. Вот вы спросили и как-то кольнуло. А так – забыл.

Она кивает.

Она садится нарочито прямо.

Она расправляет плечи.

Она (думает). А вдруг он врет?

Она. Вы любите абрикосы?

Он. Ну да.

Она. А если он в точках таких бурых.

Он. Гнилой?

Она. Нет, такой просто чуть шершавый, что ли, с бочка. Он мягкий, сладкий, даже лучше, просто вот вид такой, нетоварный.

Он. Тогда какая разница, его же не фотографировать.

Она. Да.

Он (хмыкает). Ржа.

Она. Что?

Он. Ну, так называется, мать так говорила. Бурая ржа на абрикосах. Ржавчина в смысле. Какой-то грибок, что ли. Она сначала ствол атакует, но нам не видно. В стволе пока сидит, его не видно.

Она. Не видно.

Он. Что? А, да. Ну, а сами абрикосы получаются такие, чуть паршивые. Пофиг, я считаю. Зато сладкие.

Она. То есть вы такие едите?

Он. У нас в парке прям росли раньше, щас не знаю. Но раньше точно.

Она. Расскажите!

Он. Не понял.

Она. Как вы их ели.

Он. Ну-у-у, как. Дерево потрясешь, они сами падают. Можно и с ветки надрать, если низко. Но если неспелые, то потом будет, ну, в общем, как бы, это, живот заболит.

Она. Нет, нет, погодите. Вот вы их нарвали и несете в ладонях домой? (Закрывает глаза.)

Он. Зачем?

Она. Маме, может.

Он. Она уехала давно.

Она. А раньше. Ну, до, до того, как, до всех этих событий!

Он. Событий?

Она. До февраля… Как вы их собирали?

Он (удивленно). Собирали? Чешешь мимо с ребятами, сорвал, сожрал.

Она. А если сад возле дома? Вы бы хотели свои абрикосы посадить? Свои абрикосы есть. Тогда их можно в корзину собрать и нести в дом. А их косточки, когда съели по абрикосу…

Он (обрывает ее). Так квартира же.

Она. А если купить дом? Сколько стоит дом в Ростове?

Он. Не проверял.

Их руки лежат на коленях очень близко, почти соприкасаясь.

Мизинцы иногда так подергиваются, словно стремятся навстречу друг другу. Словно ток между ними идет.

Она смотрит на их руки, он смотрит прямо.

Она. Я бы хотела свой дом. Чтобы босиком ходить во дворе.

Он. Тогда вам надо на юге жить. В Москве холодно.

Она. Вы были?

Он. У меня там друг был. Командир. Служили вместе.

Она смотрит на него. Он на нее. У него лицо приятное.

Она (думает). Только какое-то нарисованное лицо. Диснеевское. Богатырское. Большие глаза, маленький рот, подбородок как ящик выдвижной прямо. Но ему идет. Идет… (Берет бутылку.) Осталась треть, нет, четверть: снизу до края этикетки. Но у бутылки вогнутое дно. То есть там уже меньше по факту.

Зачем его выгибают, это дно? Чтобы давление снизить? Напряжение снять. Хм. Затем же, зачем и вино пьют, выходит. Забыться, забыть. Забыть, как служили.

Кое-кто из пассажиров зевает сзади.

Она (думает). Надо бы что-нибудь съесть, а то развезет.

Она сгребает у себя с колен его леденцы, разворачивает сразу два, бросает в рот, катает языком.

Ей нравится, как они сталкиваются внутри. Звенькают даже. Царапают нёбо и щиплют как лимонад.

Она молчит. Он тоже.

Она. Слушайте, а чего вы в Крыму тогда?

Он. Что? Реабилитация.

Она. А-а.

Он. Не повезло.

Она. Не повезло вам, да.

Он. С погодой.

Она. То есть? Ой, да, и правда. (С облегчением.) Дожди же лили.

Он. Все десять дней.

Она. Я просидела в номере с киношками. Один раз только в Судак съездила. Знаете, где это? Ну, крепость еще такая, древняя.

Он. Я простыл и ухо вот. Опять.

Она. Что?

Он (поворачивается к ней лицом). Что? А. Я слышать стал хуже еще.

Она (громче). Крепость Генуэзскую не видели?

Он. Генуэзскую? Нет.

Она (ерзает). Подержите, пожалуйста. (Пихает ему в руки почти пустую бутылку и стаканчики один в другом. Вытягивает руки вверх, у нее хрустят плечи.) Все затекло.

Она (думает). Это не затекло, это ответственность в шейно-воротниковой. Засела. Что тебе на массаже сказали. Нельзя столько впахивать. Ночи, отчеты, дедлайны, в баре показаться, поесть красиво, сделать селфи с коллегой, мол, вот мы какие, всё у нас хорошо. На тарелке хорошо.

Если не впахивать, я вообще с ума сойду. Тут хотя бы отдел меня ждет, мессенджеры. А дома…

За свет стала платить много. Оставляю включенным. Вроде меня встречает кто. Уезжала, оставила в коридоре. Счетчик теперь помигивает красным.

Как он сказал тогда:

«– Вечно мне свет нажигаешь!

– Давай, может, у меня в следующий раз?

– Давай».

И больше не позвонил.

Ведь дело не в свете, да?

Он доливает ей все, что осталось в бутылке, в стаканчик. Ставит бутылку в ноги.

За окнами чуть светлеет.

Она теперь видит, какие у него пушистые ресницы. Легкие.

Она берет стаканчик.

Она глотает вино с усилием, проталкивая, размачивая ком в груди, как сухарь.

Не выходит.

Она начинает плечами водить, вроде расслабить.

Не помогает.

Он. Вам неудобно сидеть?

Их пальцы вдруг сплетаются.

Он. Можете закинуть на меня ноги.

Она вздыхает. Она пьет.

Она. Если свет горит, тебя бесит? Ну, просто вот лампочка одна?

Он (ласково). Нет. Пусть горит.

Она (думает). Как Редфорд вскочил у Барбары от свистка чайника. Заорал: «Генштаб, запускаю обратный отсчет! Все в укрытие». Какой был у них год? Это на всю жизнь у них останется, что ли? Какой же год им выпал? Сорок пятый?

Она. А ты спишь хорошо?

Он. Нет.

Она (думает). Барбара пекла Редфорду пироги… А Редфорд, такой сильный, сидел возле нее, когда Она плакала, наглотавшись снотворного. Снотворное не помогало. Помогал Редфорд.

Она (закидывая на него ноги). Представляешь…

Он. М?

Она. Моя хозяйка, ну, у которой апарты снимала, сегодня наехала коту на голову машиной. Он там спал. То есть вчера наехала. И еще забуксовала в грязище этой после дождей. Она ревет, говорит мужу: закопай в саду его, чтобы я не видела. Тот отвез в ветеринарку, трепанацию сделали. Написала мне. Выжил. Как только в автобус села – сообщение пришло.

Она (думает). Меня рвало, чуть на автобус не опоздала, выворачивало. Майку переодела на чистую, и то хорошо. Нет, рвотой не пахнет. Шорты вроде в порядке (Стряхивает что-то с шорт, морщится.) Голова у него такая была темная, точно мокрая. И ухо, ухо на ниточке болталось. Кровь на шерсти не так, как на коже. Кот серый, полосатый. Стал почти черным от крови.

Она. А у тебя волосы светлые…

Она поправляет Ему прядь, легко, нежно, как Барбара спящему Редфорду.

Он гладит ее ногу.

Она (наблюдая за его рукой). Написала. Мне. Хозяйка.

Она допивает.

Она. Кот жив.

Она комкает стаканчики.

Она. Живой.

Он. Я собак люблю.

Они смотрят друг на друга.

Он притягивает ее к себе.

Она оказывается у него на коленях.

Целуются.

Она (отстраняясь с мягким хмыком, но оставаясь на его коленях). Так у тебя собака?

Он. Не, какая собака, я годами дома не бываю.

Она. А ты… (Обрывает себя.)

Он. Не, не женат. Кто меня ждать будет?

Она (думает). Легче, легче. Не вешайся на него. Не прирастай. Не сразу. Не так. Не надо. Отшутись.

Она (издевательски). Мама?

Он. Мама в Питере. Замуж вышла туда.

Она. П-прям ты такой весь одинокий.

Он. Слушай, ну я с восемнадцати лет служу. Четыре года.

Она. Да.

Молчат.

Он. Вот ты бы ждала меня?

Она (думает). Я только это и умею. Ждать. Я порой стою у окна, одиннадцатый этаж, а там, внизу, церквушка и остановка автобусная. Люди выходят, идут домой, шоркают пакетами, детей переводят через лужи: «Лёша, шагай, ну куда ты, ну ты не видишь, грязь, все теперь только стирать. Не реви, Лёша, не тебе же стирать. Чего ты? Чего? Ноги промочил? А вон дом уже наш. Не реви. Ну не реви ты, господи, а то и я. Видишь?! Вон! Видишь? Вон-вон туда смотри! Тетя в окне стоит! Нет, это не наша тетя, наша в Воронеже. Не знаю чья! Чужая! Какая разница! Ногами передвигай уже, маме тяжело. Так, какой этаж у нас? Не реви. Считай лучше окна. Раз, два, три, четыре… Какие у нас занавески? Ну куда опять в грязь».

Легче.

Легче. Еще легче. Выдох…

Она (игриво). Еще как. Конечно.

Он (иронично). Конечно.

Она. Ну а что у вас там в Ростове делать?

Он. У нас тепло. Парк красивый.

Она. С торчками.

Он. Ну не, не знаю. Наверное. Я не успел домой заехать.

Молчат.

Он. Зато с абрикосами.

Она. А ты прям не-ни? (Стучит ногтями по пустой бутылке.)

Он. Коньяк пил, когда на Кавказе службу проходили.

Она. На Кавказе.

Он. Там канистрами коньяк. Хороший.

Она (думает). Надо было коньяк брать. Говорила та девчонка, коньяк возьмите, на подарок: «Смотрите какая коробка плотная – в такую плохой не засунут. А звездочки – фигня, их пририсовать ума большого не надо. Ну, три тут, три, да. Три года, значит, выдержки. Ну, типа три, а там, мож, и больше. Мож, и четыре».

Она. И как наутро?

Он. Порядок. Там хороший коньяк. (Отворачивается.)

Она (думает). Если у человека ранена голова, волосы мокнут, темнеют от крови.

Он. Да, на Кавказе коньяк хороший.

Она. И прицел не сбит.

Он. Что?

Она отползает к себе на сиденье. Смотрит в окно.

Пустая бутылка с грохотом укатывается по салону.

Он. Обиделась?

Она. Нет.

Молчат.

Она (думает). Зачем я так напилась. Ой! У него кровь, из уха поползла. Из того, которым не слышит. Контузия. Обострение…

Она. Господи, чем утереть.

Она лезет в карман, достает бумажный платочек, тянется к нему.

Рука дрожит, из глаз бегут-набегают слезы. Она хлюпает носом.

Он резко оборачивается.

Она (думает). Уфф. Нет, это тень. Показалось. (Промокает глаза платочком.)

Он (утвердительно). Обиделась.

Она. У тебя кровь из уха. Была.

Он трогает пальцем смотрит, палец чистый.

Он. Порядок.

Молчат.

Он. Я, это, наверное, отвык с девушками…

Он утирает ей слезы ладонью, на его ладони, как на подушке, можно голову устроить и заснуть. Она так и делает, закрывает глаза, почти задремывает, ей снится Редфорд.

Или он.

Белый невинный китель.

Он. Извини.

Она (в дрёме). За что?

Он. Не знаю. Я не хотел.

Она (бормочет). Не уходи, просто посиди со мной.

Он мягко отстраняется. Она тут же просыпается. Все еще пьяная.

Она. Не уходи. Просто посиди со мной.

Он молчит. Он смотрит вперед.

Она (спохватывается, что наболтала лишнего). Ээ, так. Так что там, что там твоя рана? Зажила?

Он. Память? Память восстановилась. Ну, почти.

Она. Какая память? Я спросила. А-а. Да. Ну это что-то сериальное. Там все теряли память, оказывались близнецами. Брази-лиские. (Смотрит на него.)

Он молчит.

Она. А, да, ты ж молодой еще. Откуда.

Он. Откуда? Я не понимаю.

Она (не слушает). Как же оно на самом деле? Насчет потери памяти.

Он. Имя свое помню и что живу в Ростове, а адрес не могу вспомнить. Как стерся.

Она. Стерся.

Он. Да и телефоны все тоже. То есть это не то, чтобы ты прям совсем потерялся. Часть данных просто рушится. Не знаю, как объяснить.

Она. Интересно.

Он. Не очень.

Он проверяет телефон.

Она придвигается ближе.

Она (думает). Он и не помнит, как жил до. У него не было девушки. У него нет собаки. С ним можно начать с нуля, с чистой страницы. С белого кителя. Эта психологиня тоже мне: нет мужиков, нет мужиков. Конечно, нет, если вот так разбрасываться. Вот же он. Он. Сильный, воспитанный. Господи, он просто отвечает на все мои вопросы. Не юлит. Не выпендривается. Не стебет. Не играет. Так можно, оказывается. Только военные так умеют, да?

Он раненый…

Контуженный…

Осколок…

Но это ничего. Ничего. Это лечится. Это… Это…

Она прижимается к нему.

Он хмурится, прячет телефон.

Она. А как ты вообще туда попал? На четыре года?

Он. Я с детства хотел.

Она. С детства.

Он. С пятого класса.

Она достает початую бутылку воды из сумки, пьет.

Она. Будешь?

Он. Нет.

Она. Ты вообще не ешь и не пьешь.

Он молчит.

Она. Конфетки только.

Он. Часов по шесть-восемь могу не есть.

Она. Привычка.

Он. Ну да.

Она. Да.

Он. Там не всегда есть возможность.

Она. Нет, почему туда с пятого класса? Отец военный?

Он. Нет, он ушел.

Она молчит.

Он. Ты знаешь, что такое военная ипотека?

Она мотает головой.

Он. Ну, ты служишь и тебе дают квартиру.

Она. Прям «Страна, сделанная из мороженого».

Он. Не понял.

Она. Кино я смотрела на ноуте. Там парень книгу написал и так назвал.

Он. Что за страна?

Она. Штаты. Парню все легко давалось. Поначалу везло.

Он молчит.

Она. Поначалу легко. (Цитирует, подражая Барбаре Стрейзанд.) В каком-то смысле он был как та страна, в которой он жил, все давалось ему легко.

Он. Что это такое?

Она. Он тоже служил. Отслужил. После войны дело было, в общем.

Он. Ясно.

Она. А если уйдешь – заберут? Квартиру?

Он. Не. Просто тогда надо будет выплачивать.

Она. И что?

Он. У меня вот квартира теперь есть. Даже две. Одна мамина.

Она. Мама в Питере, да, я помню.

Он. У тебя квартира есть?

Она. Есть, от бабули еще осталась. Живу там теперь.

Он. В Москве?

Она. Э, ну, да.

Он. У тебя парень есть?

Она (думает). Ох.

Она. А ты как думал?

Он. Не знаю, просто спросил.

Он распечатывает вторую пачку леденцов.

Она (себе под нос). Когда уже они кончатся?

Он. Ипотека? Всё, вот закрыл.

Она молчит.

Он. Этой весной.

Она (раздраженно). Сколько ты там в итоге был?

Он поворачивается.

Она. Ну, там?

Он. Нас первыми перебросили. Как началось. Я же и до этого служил.

Она (берет его за руку, сплетает пальцы как в начале, до поцелуя). А когда, когда там взорвалось, ну, контузия эта твоя, тогда все… Когда взорвалось… Все выжили? Остальные?

Он. Нет.

Она. Господи, да что ж такое.

Он. Что?

Она. Хватит.

Он. Ты же сама спросила.

Светает, по салону идет девушка: заспанная и нежная.

Он не провожает ее взглядом. Он смотрит вперед.

Она смотрит на девушку, на него. Снова на него.

Она ищет что-то в его лице. Она что-то соображает.

Она и Он сидят так, будто между ними перегородка, не касаются друг друга. И пальцы их больше не тянутся друг к другу, не трепещут.

Она достает зеркальце и сумку из-под сиденья, косметичку из сумки, отворачивается к окну, пудрится, подкрашивается умелыми движениями. Слегка кивает своему слабому отражению в стекле.

Она. Сколько еще до Ростова?

Он. Час.

Она. А у тебя отпуск ещё пока? Я думала…

Он. Пока да.

Она. Я думала сделать остановку.

Он. В смысле, в туалет?

Она. В Ростове.

Он молчит.

Она (тараторит). Я еще когда покупала билет, думала про Ростов, чтобы сутки не ехать, но потом поняла, что автобус не в городе тормозит, а какая-то там станция странная, Красный Кусай или тип того, ну и как-то оттуда с чемоданом тащиться.

Он. Аксай.

Она. Чего?

Он. Красный Аксай.

Он молчит, достает телефон, отвечает кому-то на сообщение.

Она смахивает тревогу, откинув волосы со лба.

Проводит по его руке ногтями.

Она (игривым голосом). У тебя тут веснушки, на руке веснушки. Так мило.

Он. Что?

Она. Вот тут. Как у тех абрикосов, помнишь, мы говорили? С бочка? Свойские. Самые сладкие?

Он. А-а, да, загорел. (Убирает руку.)

Она (с тревогой). Что такое Аксай?

Он. Не знаю, там завод был раньше, автобусы делали междугородние вроде нашего. Теперь ЖК.

Она. У тебя там квартира.

Он. Не, там дорого.

Она. Ты бы хотел, чтобы я сошла?

Он. Это вам решать. Не знаю.

Она. А чего вдруг на «вы»?

Он. Извините. Извини.

Она. Так мне сойти в Ростове?

Он. Вам, тебе, тебе же он не нравится.

Она. Не нравился. Раньше. (Пауза.) Тебе же больше… туда не надо?

Он. Не понял.

Она. Ипотеку закрыл, может, ну, я подумала… (Целует его, отстраняется, смотрит в глаза.) Знаешь, тебе отдых нужен, и ведь можно же по-другому. Как-то.

Он отвечает на поцелуй, но уже не тянет ее к себе на колени.

За окнами совсем светло, в салоне начинается болтовня, мужик идет к водителю спросить когда остановка.

Она щурится.

Он отворачивается от нее.

Он привстает, чтобы увидеть, что там впереди.

Он (садясь на место). Как-то неудобно. Не надо больше.

Она. Не надо?

Он прячет свои руки в карманы шорт.

Он. Люди. Неудобно. У тебя парень есть.

Она. А у тебя, получается, и девушки не было?

Он. Была.

Она. Была. (Оглядывается.) Подъезжаем, да? Так что ты думаешь? Сойти с тобой в Ростове? Мы могли бы…

Он. Сейчас. Извини, сейчас.

Он (отвечает по телефону). Подъехали?

Она дергается.

Он нажимает на отбой.

Она молчит. Смотрит на него.

Он молчит. Смотрит прямо.

Он. Будешь? (Протягивает ей леденец.)

Она устало берет, ковыряет обертку ногтем.

Он. Меня встречают. Встречает. Она меня ждала.

Она. Она.

Он. Да, четыре года.

Она. Ты говорил, нет таких.

Он. Одна нашлась.

Она. Зачем соврал?

Он. Не знаю. Как-то всё. Я же не знал, что так получится.

Она. А ведь я чуть с тобой не сошла.

Он. Не надо.

Она. Как же ты… теперь… я не знаю, что хочу спросить.

Он. Пока.

Она. Но дальше как?

Он встает. Она держит его пальцы, Он не отрывает их из жалости.

Он сгребает куртку и сумку с полки над ними одной рукой.

Большой рукой в веснушках как у абрикоса.

Он ростом под крышу автобуса.

Он спокоен.

Он. Не надо.

Он убирает руку.

Он. Осенью вернусь на службу.

Она. Туда?

Он. Скорее всего.

Он нагибается, поднимает пустую бутылку. Аккуратно кладет ее на свое опустевшее сидение. Он не задумывается. Просто привычка не сорить. Он молча уходит по проходу. Позади него уже толпятся те, кто выходит на Красном Аксае. Теперь Она запомнит это название, она не сможет его забыть.

Она (думает). Не смотри в окно, не надо.

Я не видела его спину и теперь не хочу.

Я не хочу видеть их спины.

Слышать, как они крадутся или как хлопают двери.

Она смотрит.

За окном рассвет как намалеванный.

Автобус встречают почему-то с воздушными шариками. Женщина за шестьдесят с такой, характерной лиловой налаченной сединой держит на вытянутых руках расшитое полотенце, на нем каравай с воткнутой солонкой. С ней рядом мужчина с испитым лицом, хмурый. Еще люди. У одного собака вертится на поводке. Совсем щенок.

И девушка.

Она (думает). Я в таком платье, как у нее, на выпускном была. Белое, короткое, приталенное и юбка фонариком. Это было семнадцать лет назад. Полжизни…

Где же он?

Она привстает, всматривается в противоположные окна. Но к ним прилипла, заслонила вид, та парочка в очках «рэй бэн» и одинаковых джинсах.

Ей сзади стучат по плечу, что-то спрашивают.

Она (вздрагивая). Что? Остановка? Аксай, да. Красный Аксай. Не знаю, сколько стоим!

Она хватает рюкзак и сумку. Роняет и собирает стаканчики, спихивает бутылку с сидения, спотыкается об нее и не поднимает. Она, обвешанная вещами, бежит по проходу автобуса.

Она. Пропустите! Мне надо сойти, надо.

А на нее никто не смотрит – все взгляды прикованы к стеклам. Стекла даже потеют от людского любопытства. Водитель кричит: «Ну, раз такое дело еще пятнадцать минут даю. Постоим, что ли. Покурим».

Она. Какое «дело»? Что, что там?

Никто не отвечает. У всех пасхальные лица.

Перед ней вдруг выстраивается толпа на выход, она не может протиснуться к двери, а те, кто не вышел, заслонили собой окна. Она начинает проталкиваться.

Она. Позвольте я вас обгоню! …Да, проспала. Да, выхожу. …Наступила, ой, простите. …Меня там ждут!!! Он же, вы не понимаете, он же… уедет.

Она (думает). Всегда всё решает отчаянный жест. Тридцать лет фильмы смотрела и не заучила, блин. Барбара снотворного наглоталась, а Редфорда вернула. Вон он, кажется? Нет, не он. Этот низенький какой-то. Мой большой.

Она. Женщина, можно я уже выйду. …Вы тоже? А спереди почему затор? Какое еще колено?.. Продвигайтесь вы уже, пожалуйста! Да, пожар! Какое вам дело? …Черт, рюкзак зацепился за ваш чемодан.

С улицы слышны аплодисменты. Она вторая к выходу, женщина впереди никак не стащит по ступеням свой чемодан. Колесики трык-трык. Скатился.

Она застряла в дверях. Ей стучат по плечу. Она не реагирует. Не оборачивается.

Он кружит ту девушку в белом, и вот так, не замечая ее, демонстрирует ей свой трофей. Кольцо у той на безымянном правом пальце с камешком, белым, невинным. Вспыхивает на солнце. Собака тявкает, тоже кружится. А над ними колышется связка воздушных шаров. Красный особенно режет глаз.

Он видит ее, замирает, останавливается.

Девушка, почувствовав что-то, разжимает ладонь, и шары летят над Красным Аксаем.

Она (думает). Дура.

Она. Поздравляю. (И прячет за спину рюкзак, и пятится задом в автобус, точно в обратной перемотке. Садится на свое сидение, вжимается в спинку.)

Она закрывает глаза, притворяется спящей.

Она держит глаза закрытыми, пока автобус не трогается и не набирает ход.

С ней рядом садится кто-то, поднимает с пола бутылку и убирает ее в карман на спинке кресла впереди. Пахнет горько. Сигаретами. Она теперь понимает, что от того, другого, пахло чистотой, стиральным порошком или детским мылом. Она ревет. Слезам сквозь закрытые веки течь трудно, но сил смотреть не осталось.

Она (думает). Нет. Правда. Не осталось. Сил.

А в конце того фильма, который она не досмотрела,

Барбара Стрейзанд опять поправляет Редфорду прядь.

Но уже посреди улицы, в Нью-Йорке. Они оба постарели.

Где-то там, у машины, через дорогу, Редфорда ждет его женщина.

The End. Конец.

Она (думает). Лучше бы Редфорд спал. Просто спал в том баре. Не буди его, Барбара. Оставь.

конец

Коктебель – Москва

лето 2022

Хозяйка.

Соседка.

Парень.

Дядька, с Кавказа, но это не точно.

Собачник.

Оператор.

Надеживанна.

Фойе подъезда. Дверь лифта открыта настежь. Над лифтом икона с надписью «Спаси и сохрани», напротив детские рисунки и плакат «Соблюдайте чистоту в подъезде и лифте!». Внутри лифта наискось втиснут матрас от двуспальной кровати в целлофане. По одну сторону от матраса Хозяйка, по другую – Парень. Дядька заносит и впихивает им под ноги какие-то коробки. Потом просачивается в лифт сам, прижимается к Хозяйке. Она морщится и отдувается. Все в зимней одежде и шарфах.

Хозяйка. Отодвиньтесь от меня.

Дядька. От винта.

Хозяйка. От меня.

Дядька (обиженно). Тогда жми сама.

Хозяйка. Вы же ближе.

Парень. У нас еще три заказа.

Дядька. Вряд ли. (Нажимает.)

Лифт не едет.

Хозяйка. Мужчина, выйдите, тяжело же.

Дядька. Я вешу меньше твоего.

Парень. У нас еще три заказа.

Хозяйка. Пустите, я выйду.

Дядька. Я с ней не останусь.

Хозяйка. Так я же выйду.

Дядька. С кроватью твоей.

Хозяйка. А что не так-то?

Дядька. Ты вон незамужняя в сорок лет. Сглазили. А у меня дочь!

Хозяйка. Меня сглазили?

Парень (не выдержав). Кровать, блин. Саркисыч, выйди уже, следом приедешь. У нас еще три заказа.

Дядька делает шаг из лифта: одна нога там, другая тут. Быстро заходит назад.

Дядька. Не. Возвращаться – плохая примета.

Хозяйка. Вы издеваетесь?

Парень. У нас еще три заказа.

Хозяйка. Задолбал. Сойдите вы тогда.

Дядька. Он женат.

Хозяйка. Я тоже могла замуж выйти, еще в семнадцать лет.

Дядька. По залету?

Хозяйка. По приколу.

Дядька. Плохая примета.

Хозяйка. Ничего подобного! Он близнецы, и я близнецы. Воздух! И ремонт бы этот… (Машет рукой, сама себя обрывая.)

Парень. У нас еще три заказа. (В телефон.) Алло, зай?

Хозяйка. Какая я тебе?..

Дядька. Это он не тебе. Тихо.

Парень (в телефон). У нас еще три заказа. Клянусь тебе. Три – и дома. Пока скачай. (Пауза.) Нет, зай, я не учу жить. Но три заказа еще. Нет, не два. Нет, я… нет, не сойдемся на одном. На двух? Ну, возможно. Два. Ладно. Тогда прямо сейчас скачай, а то с нашей скоростью…

Хозяйка. Послушайте. Мы поедем сегодня или нет? Дайте я сойду.

Дядька. Тихо! (Шепотом.) Ты че, офонарела?

Парень. Зай, я на работе, это заказчик. Заказиха, тьфу, заказчица.

Хозяйка. Чего?

Дядька. Видишь, ревнует его как, а он ей каждый час звонит. Будильник ставит! А ты…

Хозяйка. А я хочу кровать. Господи, связалась с вами.

Оператор (из микрофона в лифте). Пш-пш! Говорите адрес.

Парень. Да заткнитесь! Зай, ты скачай пятую серию, пятую! Четвертую уже смотрели.

Оператор. Вас не слышно. Адрес! Адрес!

Хозяйка. Днепропетровская двадцать пять, корпус два.

Оператор. Бригада выехала.

Дядька. Куда?

Парень. Зай, это оператор. Оператор в лифте. Каком?

Дядька. Грузовом.

Хозяйка (в микрофон лифта). Погодите. Зачем бригада выехала? У нас перегруз просто. Тут два психа перегородили меня матрасом. И не выходят. Лифт не едет из-за них.

Оператор. Не слышу! Пш-пш. Бригаду отменила.

Хозяйка. Не-е-ет, погодите. Пусть едет.

Оператор молчит.

Хозяйка. Алё!

Оператор молчит.

Хозяйка. Черт.

Оператор молчит, но вроде как раздается вздох из микрофона.

Дядька (Хозяйке). Ладно, выходи, правда. Ты какая-то нефартовая, чесслово. У дочки завтра родительское собрание. Еще не хватало.

Парень (с той стороны матраса). Убить вас мало.

Дядька. А чего?

Парень. Сказала, не будет сериал качать.

Хозяйка. Вот беда-то.

Дядька. Плохо дело. Я же говорил, этот адрес проклятый. Еще ехали, помнишь, нас гайцы тормознули?

Парень (убитым голосом). Ну?

Дядька. Что сказали, помнишь? Этот еще так хмыкнул: «Хе, три заказа у них».

Хозяйка. Но ведь правда – три. Уф. Вы хоть шаг от меня сделайте в сторону, там же сантиметров тридцать еще, этажерка влезет, раскорячились, ей-богу.

Оператор. Пш-пш.

Хозяйка (снимает шарф с себя). Да ну вас.

Оператор. Как угодно.

Парень. Два заказа. Саркисыч, два, я ей обещал.

Дядька. Вот. Уже два заказа вместо трех. А третий, значит, штраф нам будет. Неустойка. (Хозяйке.) Ты, что ли, платить будешь?

Хозяйка. С какой стати?

Дядька. Ты не нервничай, там не много.

Парень. Ну как сказать? Зае на утюжок как раз. Для волос. Или плойку лучше?

Дядька. А, живем один раз! (Хозяйке.) Ты вон какую кровать огромную купила себе одной в сорок лет. Значит, лишние водятся.

Хозяйка (устало). Сколько?

Парень. Три тыщи.

Дядька (тянет к Хозяйке руку, целясь ниже талии). Красивой женщине дадим скидку. Две девятьсот девяносто.

Хозяйка. Руку убрал. Не надо мне. Я без мужиков обошлась и без скидок ваших, ремонт весь сама.

Парень. Скандинавский? Мы с Заей скандинавский любим.

Хозяйка. Конечно, какой же еще. Как «Икея» ушла, так мне как раз мебель закупать. Вот за год закончила. С Божьей помощью.

Оператор. Без паники! Они уже едут к вам. Едут! Пш-пш.

Дядька (Хозяйке). Ты, что ли, нажимаешь там? Скажи ей, мне перед собранием родительским «пыш-пыш» вот это не надо.

Хозяйка. Это вы у кнопки третесь. Выйдете, да мы поедем.

Парень. Давайте я выйду.

Дядька. Конечно. А я с этой бабой останусь. У меня дочь в первый класс пошла только, собрание еще, что скажут – неизвестно. Ты головой-то думай. Соображай.

Парень. Что-то я, правда. Но два заказа еще.

Дядька. Это теперь до ночи.

Хозяйка. Тоже кровати?

Парень. Конечно, не шкафы. А что у вас там, в скандинавском ремонте, черная стена есть?

Хозяйка. Серая.

Парень. Да, Зая тоже любит, эм (Запинается, щелкает пальцами.) светло-черную. Как думаете?

Хозяйка. Смотря какая будет обстановка.

Дядька. Жарища-то. Говори потише. И так жарко.

Хозяйка (шепотом). Я, ну, диван сначала заказала. Синяя спинка, желтая сидушка. Мне менеджер звонит и говорит: вы подумайте, вам же самой неудобно будет, хм, сидеть. Я подумала. И правда. Неудобно. Если сядешь. Вот и перезаказала кровать у вас. Серую.

Парень. Тсс! Она светло-черная, вообще-то.

Дядька (Хозяйке). Да. Ты как-то поаккуратнее с цветами давай. Дожили, господи.

Оператор. Да.

Все взгрустнули, вздохнули, откашлялись, проверили телефоны. К лифту подходит Соседка. Высокая, толстая, с сумками.

Соседка. Что здесь еще творится опять?

Дядька. Кровать.

Хозяйка (с интонацией первоклашки). Здравствуйте!

Соседка. Я сейчас полицию вызову. Нашли место.

Соседка впихивается в лифт, оттесняя Дядьку, смотрится в зеркало поверх головы Хозяйки, которая вся как-то скукожилась, будто она не человек, а так, тумбочка под зеркалом. Соседка снимает шапку, затем шарф, стряхивает снег, перезавязывает шарф так и сяк, хмурится. Накручивает на шее какой-то хитрый узел. Дядька ей помогает.

Дядька. Не давит?

Соседка. Нет, спасибо.

Дядька встает на носочки, массирует ей плечи.

Соседка ( расслабленно, едва не мурлыча). Это вы в двадцатой массажист теперь?

Парень. У нас еще два заказа.

Хозяйка. Валентина Фе-ферапонтовна, выйдите, пожалуйста.

Соседка. Здрасте.

Хозяйка. У нас и так перегруз, никак отправиться не можем.

Звонит будильник. Противно так звонит, все школу вспоминают: зимой, когда вылезаешь в потемках из кровати на ледяной пол босиком, – такие выражения на лицах.

Парень (смотрит на телефон). Господи! Уже час тут сидим!

Оператор. Потерпите.

Соседка. Какой голос знакомый. Вам не кажется?

Все молчат.

Соседка. Я теперь не успокоюсь, буду думать, где его слышала.

Дядька. Вот и я такой же.

Парень (в телефон). Зая, я еще тут. Как там? Скачалось?

Соседка. Мне на шестнадцатый. Нажмите.

Хозяйка. Не-е-ет. Дайте нам кровать отвезти.

Соседка заглядывает за перегородку из матраса, смотрит на Парня.

Соседка (Хозяйке). Хоть бы познакомила уже с парнем своим. Год, главное, мне под полом стучала, а чтобы на новоселье позвать – не дождешься.

Дядька. Все они такие. Вот я на собрание приду родительское и скажу: «В школе надо учить поведению!»

Соседка. У вас какой класс?

Дядька. Первый.

Соседка. Еще рано. Пусть читать хоть научатся или щи варить. А то грамотные больно.

Хозяйка (обливаясь потом). Дайте мне выйти.

Дядька. Чья кровать?

Хозяйка. Ну моя.

Дядька. Вот и вези ее. Свой крест.

Парень (все еще с трубкой у уха). Христос терпел – и нам велел. Зай, это я не тебе! Тебе не надо.

Хозяйка. Господи.

Оператор. Да уж.

Соседка (в микрофон Оператору). Вы на Даниловском рынке не работали, нет? Голос больно знакомый! А? Алё? Я же теперь не усну. Вообще сплю плохо этот год. Что-то такое с воздухом. В воздухе. Или в еде, скорее всего, в продуктах, да.

Хозяйка. Может, вы пешком пойдете, а? Вчетвером мы точно не уедем.

Соседка. Мужик пусть твой пешком чешет.

Дядька. Осторожнее с ним!

Соседка. А что?

Дядька. У него жена ревнивая. Прямо очень.

Соседка. То-то я думала, шифруются. Женатика, значит, завела. Ну, все ясно, все понятно, а вы говорите, продукты не те. Вот же, сколько волка ни корми, все равно с овцой снюхается.

Хозяйка. Нет, я его только сейчас встретила.

Дядька. Видите, что творится, а вы говорите – читать. Тут не до чтения. К порядку с первого класса призывать. Вот выйду на собрании и скажу: «С первого – призывать!»

Парень (убирая телефон в карман). Что? С первого будут призывать?

Соседка. А вы как думали.

Парень. А сегодня какое? Господи.

Оператор. Знаете такой анекдот: едут два велосипедиста…

Парень. Да… Нет. Какой еще анекдот. (Снова достает телефон.) У меня телефон разрядился.

Дядька. Звони с моего. Тихо всем.

Парень (берет, звонит). Зая. А? Нет, еще не еду, в лифте, да. Сегодня какое? Говорят, с первого призывать будут. Собирайся что ли, да, к дяде Эдику. Билеты бери. Серии? Качай все: не выпустят – хотя бы досмотрим. Да, как на Титанике. Как их, эти, ну, такие, со смычками. Во фраках. Гимн еще играли «Ближе, Господь, к Тебе», который (говорит с идеальным, прямо оксфордским произношением) «O God, Our Help in Ages Past». Как же их?

Оператор (деликатно, как на поминках, подсказывает). Скрипачи.

Парень. Зай, нет, это оператор.

Дядька. Чего так воняет?

Все смотрят на сумки Соседки, поставленные возле дверей лифта.

Парень (передает телефон Дядьке и втягивает воздух ноздрями, как двое матросов с «Титаника», которые на вышке «чуяли лед носом». Жуткая сцена – даже вспоминать не хочется. Тем более – пересматривать). Рыбой.

Соседка. Я так и знала. Потекла. Подвиньтесь.

Хозяйка. Куда?

Соседка. Дайте мне встать нормально хоть.

Дядька. Я думаю, вряд ли поедем.

Соседка. Я тут прописана – почему я должна стоять одной ногой тут, а вы – в лифте?

Хозяйка. Ох ты, господи.

Из микрофона Оператора льется гимн «O God, Our Help in Ages Past», серьезный такой вариант в исполнении оркестра.

Соседка (дослушав, с умиленным лицом). Мне еще ужин готовить. (Хозяйке.) Ты тут без году неделя!

Парень. Напротив.

Соседка. Где? Там, где икона спаси-сохрани?

Парень. Нет.

Дядька. Где плакат «Соблюдайте чистоту!»?

Парень. Нет, давайте, давайте, поактивнее. Накидывайте варианты.

Соседка. Можно я тете Наде позвоню? Она тамадой сорок лет, понимает эти игры. Она подойдет. Спустится с пятого.

Хозяйка. Ага, а подниматься потом как?

Соседка. Ничего, подвинемся.

Парень (обиженно). Так что?

Хозяйка. Я даже не знаю.

Парень. Сдаетесь, что ли?

Все молчат.

Оператор. Очевидно.

Парень (торжествующе). Она тут без недели год.

Все молчат.

Парень. Ну, вы говорили «без году неделя», а она говорит, что почти год ремонтирует, стена сер… светло-черная. Без недели год, ну? Ну?

Никто не смеется.

Оператор. М-да.

Соседка. Так что там они? Едут? Господи, сколько еще ждать?

Оператор. Главное, держитесь.

Соседка. А что, лифт разогнаться теперь может? Где поручни? Мне же еще ужин готовить.

Дядька. Теперь все может, э-э, разогнаться. Вы ближе встаньте. Держитесь за матрас. И вы, эй, как вас, хозяйка? Хозяйка? Спите там, что ли?

Хозяйка (встрепенувшись). Я… я кухню… кухню выбирала. То ли открытого типа брать, то ли нет. Если закрытого – вообще с ума сойдешь.

Парень. Почему?

Хозяйка. Как это? Да вы что? А ручки какие тогда выбрать? Кнопки? Скобы? Профиль? Ночь за компом просидела, так и сяк примеряла в уме. Вот рубит прямо теперь.

Дядька. Надо оплатить сначала, потом уж спите. Вдруг вы ее (Хлопает по матрасу.) сдавать решите назад. Надо чтобы не использованную.

Парень. Давайте дверь закроем в лифте. Невозможно, как воняет.

Соседка. Это потому что из Баренцева моря.

Парень. Сюда долетело?

Соседка. Конечно, треска же. Она переносит запах.

Хозяйка (окончательно проснувшись). И правда, что там протухло?

Соседка. Я говорю же, балтийская не воняла. Конечно. Но теперь балтийскую не беру.

Дядька. Отреклась, значит?

Соседка. Еще на рынке сегодня.

Парень. А я вчера еще думал, шпроты доесть из банки или нет.

Все (хором, с ужасом). И-и-и?

Парень. Доел. Ну я, это, чтобы Зая не отравилась.

Соседка. Чего им, шпротам, сделается? Как сыр в масле. Да еще копченые.

Дядька. Ну не скажите. Если вот прям после выловили их, потом сразу закоптили, то, может, в них что и попало. Там же творилось не пойми что. Как они в море пролезли и на дне там накуролесили? Вот как? (Пауза.) Лучше мясо ешь.

Соседка. А рыбу куда?

Парень. Я б выкинул.

Соседка (хмурится, что-то прикидывает в уме). Без меня не уезжайте!

Соседка хватает сумки, выходит из подъезда. По пути ее облаивают собаки. К лифту подходит Собачник с двумя плюшевыми собаками на поводках.

Хозяйка. У меня двоится.

Дядька. Не, это две собаки.

Собачник молча на все это смотрит. Собаки тоже.

Хозяйка. Слава богу!

Оператор. Застрял в лифте Ширвиндт…

Парень. Там вроде был велосипед.

Оператор. Застрял в лифте Ширвиндт с велосипедом.

Собачник. Отец или сын?

Оператор. Дюма?

Собачник. А, я думал, вы про Ширвиндта. Поезжайте, я на следующем.

Дядька нажимает. Лифт не едет. Все стоят как стояли, молчат.

Парень. Как их зовут?

Собачник. Дольчик и Габанчик.

Хозяйка. Кто из них кто?

Собачник. А вам зачем? Предлагаете случку? Звонят постоянно, но такие негодящие суки – ни толку, ни денег.

Дядька. А щенки?

Собачник. Откуда? Я ж говорю, измельчали суки.

Все молчат и смотрят на Хозяйку. Она и правда небольшого роста, встает при этих словах (и взглядах) на цыпочки. И резко опускается.

Хозяйка. Ну все! Оператор, мать вашу!

Оператор не отзывается.

Хозяйка. Починят уже сегодня этот гребаный лифт? Мне еще кухню заказывать. (Пинает свой матрас.)

Парень. Вы лучше не пинайте, а то пружина выскочит – как спать будете?

Собачник. Так вы застряли? А чего молчите-то? Давайте я позвоню старшей по дому.

Дядька. Которая тамада?

Собачник. А вы откуда знаете?

Хозяйка. Он дочку женит скоро.

Дядька. Типун тебе на язык.

Собачник (в телефон). Надеживанна, алё, лифт застрял. Оператор? Была тут вроде. Да. Чего? Тебя с ней соединить? Давай поскорее только, у моих режим. Кормежка.

(Передает телефон Дядьке). Соедините с оператором.

Дядька жмет на все кнопки подряд, Оператор молчит.

Надеживанна (из телефона Собачника). В ваш самый особенный день, дорогие молодожены, хочу выпить за четыре «П» в вашей семейной жизни: понимание, преодоление и потомство!

Собачник. Откуда потомство, когда такие негодящие суки пошли? Замерзнешь семь раз, пока она кочевряжится.

Парень. А где четыре-то? Три назвали. Ну, преодоление, потомство, а дальше – что?

У Парня звонит будильник в выключенном телефоне.

Парень. Боже.

Оператор. Алиса, ой, то есть Надеживанна, какая погода в Москве?

Надеживанна. Слово предоставляется сестре бывшего мужа двоюродной тети невесты!

Парень (устало говорит выключенной трубке). Зай, ложись спать.

Хозяйка. Она что, гидрометцентр?

Надеживанна… Она заммэра!

Все вытягивают шеи. Собачник достает из кармана флягу, оглядывается, втихаря пьет. Дальше все переговариваются шепотом.

Собачник. А чего так воняет? Кровать ваша, что ли?

Хозяйка. Это с Баренцева моря.

Надеживанна. А теперь – ползунки!

Собачник. Да, ветер сильный дует, заммэра сказала, – мог, мог донести.

Дядька. Шпроты больше не берите.

Собачник (совсем тихо). А что?

Парень. Новости читайте.

Надеживанна. Танец молодых!

Из телефона играет вальс, как будто из старого военного фильма.

Дядька. Разрешите?

Хозяйка. А как мы? Кровать.

Дядька. Нет, у нас по обычаям сначала кушают, танцуют, кровать – это потом. Еще бывает стрельба, но сейчас нет. Сейчас главное – ЕГЭ сдать.

Дядька с Хозяйкой танцуют в лифте.

Оператор (многозначительно, с замахом на бесконечность звучания). Тссссссссссссс.

Собачник (собакам). Да не скулите вы.

Собачник продолжает пить из фляги. Никого не угощает. Подходит Соседка.

Соседка. Спасибо, что придержали. (Берет у Собачника флягу, пьет, глядясь в зеркало, разбивает танцующую пару и снова нависает над Хозяйкой.) А я за мясом бегала. Чего-то же на ужин надо. А чего ты не со своим танцевала?

Хозяйка. Ему из-за матраса неудобно.

Вальс, звучащий из телефона, обрывается.

Надеживанна (из телефона). Подарки!

Собачник. Ну, я как-то без подарка. Я же не знал!

Соседка. И я, ты бы познакомила хоть.

Хозяйка. Да я только кровать заказала.

Соседка. Так, ладно, я котлеты пожарю, – приду. А то мой без ужина взвоет. Не закрывайтесь там. (Втискивается в лифт.) Трогай!

Парень (пытается включить свой телефон). Да заткните вы тамаду эту к чертям собачьим! Зая теперь волнуется. Не спит ведь. Господи.

Оператор. Раз я знаю, что ты придешь, я могу ждать тебя сколько угодно.

Надеживанна (из телефона). Я уж и пить-то не хотела, а тут такой тост. Только не разберу: это кто сказал? Со стороны жениха или со стороны невесты?

Оператор. Со стороны лифта.

Парень (Собачнику). Можно мне позвонить?

Собачник. Нет! У моих режим!

Собачник, уже опьянев, обиженно вскидывается и забирает телефон у Дядьки.

Собачник (в телефон.) Надеживанна, я перезвоню.

Соседка. Про «ждать» вот это – это из фильма же, да?

Хозяйка (Собачнику). Эй! Мужчина! С собаками! Можно вас?

Собачник. Сидеть.

Собачник делает шаг ближе к лифту, нависает над Дядькой.

Хозяйка (самым приятным голосом). Пожалуйста, как покормите, позвоните в ремонт лифта. Нормальный какой-нибудь, погуглите. Мой тоже разрядился, а мне кухню еще.

Соседка. Какой все-таки голос знакомый! (Многозначительно, нараспев, как Белла Ахмадуллина, цитирует и перевирает.) «Если знаю, что придешь, могу ждать тебя вечно».

Дядька. Это же тост был. Это из…

Собачник. Нет! Я больше не гуглю. Мало ли. Опасно. Я лучше пешком.

Соседка. Я вообще удивляюсь, чего вы тут встали с собаками, когда на второй.

Парень (Хозяйке). А вам?

Хозяйка. Пятнадцатый.

Соседка. Она подо мной. Я над ней. Селедка под шубой.

Собачник. Селедка! Так вот чем воняет! Ну, я пошел. (Свистит собакам.)

Собачник не может двинуться с места. Собаки не пускают. Уперлись – и всё.

Собачник. Да шевелитесь, мать вашу!

Дядька. Зачем так? Вот смотрите. (Показывает собачнику видео на телефоне. Там по заснеженному полю бегают олени.)

Парень. Оленей показал?

Дядька. Да.

Соседка. А мне?

Еще раз крутится видео с оленями.

Хозяйка. Откуда вы оленей в Москве взяли?

Дядька. Нет, это вы, москвичи, откуда их взяли? Кровать доставляем, а там территория – гектар, больше школы. И олени.

Собачник. Вместо собак.

Соседка тем временем перегородила проход Хозяйке. Ей снова не выйти из лифта.

Соседка. Они их едят, наверное. Я штук шесть насчитала. И первое, и второе сваришь.

Парень. Или упряжка. (Оглядывается на них.) Вы что? Ну, это, праздник к нам приходит, праздник к нам приходит. Ну, Санта.

Все делают страшные глаза, смотрят на Парня. Свет в лифте начинает мигать.

Оператор. Возьмитесь за руки! Повторяю: возьмитесь за руки.

Все берутся как могут.

Хозяйка. Неужели поедем?

Оператор. Вызываю дух Надеживанны!

Парень. Не-е-ет. Давай лучше Санту вызовем? Мы так вызывали у зеркала. Пиковую даму. Она Зае скажет, что я застрял, но мы полетим, точно полетим.

Хозяйка. Мы еще ложки заворачивали в бумажки.

Парень. Да! У вас развернулась хоть одна?

Дядька. Зачем?

Хозяйка. Это значит «да». Если развернулась ложка. Ну не ложка сама, а бумажка, в которую ложка закручена, – значит «да».

Соседка. Чушь какая-то. Так и мясо протухнет.

Дядька. Не переживай.

Соседка. М?

Дядька. Оно и так тухлое. Бог знает, когда зарубили.

Собачник. Вакуум-шмакуум. Пошли! (Пытается оторвать собак от пола.)

Оператор. Надеживанна, Надеживанна, мигни, если слышишь!

Свет мигает. Что-то хрустит в лифте. Дядька выпихивает Соседку на площадку и сам выходит.

Собачник. Я бы вышел из этого лифта. Мало ли.

Парень и Хозяйка тоже выходят из лифта на площадку. Оборачиваются, внутри остается матрас наискосок. Лифт закрывает двери, уезжает.

Хозяйка. Куда? А мы как же?

Парень. Саркисыч, и что вот теперь?

Дядька (Соседке). А какое мясо взяла?

Соседка. Курицу, фарш.

Дядька. Пф-ф. Выкинь.

Собачник. Да он сейчас назад приедет, лифт ваш. Каждые пять минут ходит, как метро.

«Та-да-да» – раздается звук как в метро, когда поезд прибывает. Раньше такой был, теперь нет. Теперь тишина. В метро тишина, а в подъезде еще кое-что хорошее сохранилось.

Собачник. О! Что я говорил.

Хозяйка. Да.

Соседка. Да.

Парень. Да.

Хозяйка (Парню). Кухню закажу и сразу вилки-ложки. А что ты спрашивал, ну, когда ложки в бумажки заворачивал?

Парень. Не помню.

Хозяйка. Помнишь.

Дядька. Он женат, не приставай.

Соседка. Ну я же не так буду делать, чтобы прям вот сразу фарш на сковородку. Я в сухарях обваляю, яичко там, потом морковки потру, лук.

Собачник. Чеснок.

Дядька. Надо, чтобы косичкой висел на кухне, не у плиты, у плиты жарко. Косичку умеешь? Я своей и то плету по утрам.

Соседка. В холодильник если?

Дядька. Это уже не чеснок. (Думает.) Нет! Нет, вряд ли едят они оленей. Я дочке показывал, сказал, что они как собаки. Так что точно не едят. Собаки всем надоели, теперь вот олени.

Собаки тявкают.

Собачник. Они все понимают.

Хозяйка (Парню). Так что? Не хочешь говорить?

Приезжает лифт. Все оглядываются, смотрят, ждут, когда откроется дверь.

Дядька (Соседке, как бы прощаясь). И лавровый лист не клади. Чего вы, русские, эти лавры везде пихаете?

Собачник. Так что дочка-то?

Дядька. Собрание родительское пройдет, там видно будет.

Соседка. От животных одна грязь. Я даже герани повыкинула. Раньше цвели на убой, все хором. Ну их. Вонища.

Парень (Хозяйке). Ты прям хочешь знать?

Хозяйка. Конечно. Вдруг что случится.

Парень. Ну она не то чтобы развернулась.

Дядька. Опять пристает – во баба, занималась бы ремонтом лучше.

Соседка. Нет, ну один цветочек я оставила. Салат в горшочке.

Лифт так и стоит закрытый. Собачник, не выдержав, дергается на площадке, точно у него и ноги прилипли, начинает колотить по двери лифта. Оттуда слышится собачий лай.

Собачник (обрадованно). А вы говорите «надоели». Нет, вот они, едут, едут, спускаются!

Хозяйка. Упряжка? Как думаете, кровать мою не обоссут?

Собачник. Нет, если упряжка, значит, там лайки. Как-то они по-новому…

Парень. Хаски. Зая такую хочет.

Собачник. Очень умные. Ревнивые только.

Парень. У кого телефон не разрядился? Дайте позвонить.

Парень оглядывается. Затем задирает голову. Вместо подъездных стен, окрашенных до половины в светло-зеленый (а сверху, как водится, побелка и потолок), над ними – звездное небо. Большая Медведица. Или «ковш», сказала бы Соседка, потому что ей ужин готовить.

Оператор (голос измененный, но точно операторский, откуда-то сверху). Ну чего? Чего вы все кнопки тычете?

Надеживанна (оттуда же). Не даете нам чайку пошмыркать.

Собачник (смотрит вверх). И она там?

Хозяйка. А кровать… кровать моя доехала?

Парень. Вы что? Надо же другое спрашивать!

Дядька. Что на собрании скажут? А?

Собачник. Не.

Дядька. Как сдать ЕГЭ на сто баллов?

Хозяйка (Парню). Ну, давай, раз такой умный.

Соседка (всех отпихнув). Когда эту курицу убили?

Слышится зловещий смех Надеживанны. Оператор молчит.

Собачник. Все-таки хаски или лайки? Как правильно?

Парень. Погодите. Я… я хотел спросить. Вот я это.

Хозяйка. Да улетите вы – чего она переживает – и будете там сидеть. В задрипанной съемной без ремонта. Улыбаться через силу из узенькой кухни для мамы по зуму.

Дядька. Чеснок только косичкой держи главное.

Хозяйка. Точно.

Парень. Не, я хотел…

Соседка. Так, если она давнишняя, то котлеты отпадают. Может, перцы фаршировать?

Парень. Да заткнитесь уже!

Хозяйка. Думаешь, раз ложку развернул один раз, то и второй прокатит?

Дядька. Чего там у вас с ложкой-то?

Надеживанна (запевает неожиданно приятным голосом).

Ложкой снег мешая, ночь идет большая.

Что же ты, глупышка, не спишь?

Соседка. Я же говорила, это всё они из фильма цитируют.

Двери лифта открываются. Там нет матраса. Внутри просто идет снег.

Собачник. Ну, снег пошел, и я пойду. (Рассовывает собак по подмышкам, уходит.)

Дядька (Соседке). Садись.

Соседка. Куда?

Парень. Да пофиг уже.

Соседка садится на пол.

Все смотрят, как в лифте снег идет.

Соседка. Не застудиться бы.

Сверху падает одна из плюшевых собак. Соседка садится на нее.

Дядька. Я покажу, как правильно. (Снимает шарф с себя, с парня, с соседки, плетет из них косу.)

Дядька (Соседке). Видишь?

Соседка. Ну.

Дядька. Вот и смотри молча.

Хозяйка (Парню). Как думаешь, кровать доехала?

Парень грустный, молчит.

Хозяйка. Ладно, давай уже.

Парень. Страшно. Понимаешь, если там чернота, то как же тогда? То есть вот так, если что, прямо туда попадешь, а там пусто. И как же тогда, как с этим, куда? И Зая моя одна останется. И телефон разрядился. (Встрепенувшись.) А если там кто-то есть?

Надеживанна (подражая Ослу из «Бременских музыкантов»). Е! Е-е! Е-е!

Парень (щелкая пальцами). Ну, кроме Надеживанны, есть кто-то, то как же тогда, когда его увидишь, предстанешь, блин, вот что тогда?

Хозяйка. Что говорить?

Парень. А думать – что? Нас не учили.

Дядька (отвлекаясь от плетения косы из шарфов). Вот и я говорю: ничему, ничему не учат. Призвать всех, да и все! И нечего тут думать.

Соседка. Не отвлекайтесь.

Дядька плетет косу дальше, они с Соседкой уже плетут в четыре руки.

Хозяйка. А если в потоке? Ну, просто думать, о чем думается. Еще можно утренние страницы, типа: просто все записывать. Что в голову придет. Думаешь «ремонт» – пиши «ремонт», думаешь «стена серая» – так и пишешь: «се-ра-я».

Парень. Не светло-черная?

Хозяйка. Нет. Серый есть серый. Так и пиши.

Соседка. А если кто найдет?

Дядька. Ну не обязательно же всем показывать. Это же не аттестат.

Надеживанна. Да, для себя, для себя, как окрошку. Все нос воротят, а мне – вкусно.

Парень. Оператор, эй, оператор? Вы там? Мне надо спросить.

Хозяйка. Ну наконец-то. У меня ложки никогда не разворачивались. Что ни спроси. Бумажек нарежешь, накрутишь на каждую, свечи зажжешь, сидишь впотьмах, спрашиваешь одно, другое. Проверяешь. Ни черта. Все бумажки на месте. Ремонт сама, без «Икеи». Ведь не может быть, что никто не поможет. Никто не поможет.

Соседка. Хоть салат из горшочка ешь.

Дядька. А собрание? Не ходить, что ли?

Хозяйка. Идите. Может, там что-то скажут. Все-таки дети, им жить.

Дядька. Ладно бы жить. Так им ЕГЭ сдавать.

Парень. Да тихо вы, пожалуйста, господи! Она… она спит? Скажите только, уснула она? Успокоилась? Ночь уже, а телефон сел.

Оператор (поет уже без Надеживанны. Как-то и не очень приятно поет, вроде и голоса нет у нее. Или у него. Никто же не говорил, что оператор – она?).

Надеживанна (неожиданно вменяемым голосом). Хотя исторически так сложилось, что мужчины не выдерживают, уж очень монотонная работа, много мыслей лишних лезет.

Оператор (продолжает петь).

Надеживанна. Терпения им не хватает и борьбы. Встряски. Противостояния.

Соседка. Трески?

Дядька. «Противостояния» – слитно же пишется, да?

Хозяйка. Противостояния? Опять? Я даже плитку не смогла купить, какую хотела. Не доставляют оттуда.

Играет колыбельная из «Умки», играет до конца, и за снежной завесой проплывают огромные страшные тени. Медведь? Кровать? Упряжка? Титаник?

Парень (заходит под снегопад). Спи скорей и ты, малыш.

конец

Москва – Гуниб, 2023

Николай.

По дороге из Алушты едет минивэн с туристами по маршруту экскурсии «Большая Ялта». За рулем водитель Николай, мужчина за сорок, небритый, помятый и в кожанке. Он же, к общему удивлению, экскурсовод. В левом нагрудном кармане кожанки у него телефон, он периодически прикладывает к нему руку: проверить, не звонит ли. Телефон молчит. Начало апреля, но весна в этом году поздняя, холодная, сырая. За туманом и частоколом кипарисов толком не видно ни гор, ни моря. Туристы ежатся и зевают. Николай говорит в маленький микрофон, надетый на ухо.

Николай. Ну, значит, что я вам сообщу. Едем мы из Алушты в Ялту и чуть далее. До дворца у вас в билетах? Ага, ну, значит, до дворца. Погода за бортом… Сами видите, какая погода. В этом году вообще все шиворотом наглядно. Экскурсию, тут спрашивали, я проведу, да. Экскурсовод ваш, Ксю… Оксана, э-э, Петровна… приболела. Ночью. В самый распоследний момент. Отменять уже не стали. Ну а что? Дело знакомое. Чего, малой? (Оборачивается.) Колей зовут меня. Николаем.

Ну, значит, Алушта. Трасса. Вон троллейбус катит. Вон-вон. Видно вам? Ага. Троллейбусной линии такой в Европе нет нигде. Нигде, кроме нас. Хотя какая мы Европа. Торговали – веселились, долги вычли – прослезились.

Так, перевал мы проехали, сейчас получше видно будет. Глядите все налево. К морю. Что? Ну это сейчас туман, а так-то – море. Видите, утес в море торчит? Нет? А на нем красную крышу, такую, черепичную? Опять нет? Я вам дворец хотел показать, да не тот, к которому едем, до того еще час по серпантинам. А местный, аккуратненький. Княгиня Гагарина строила для мужа. Тот уж помер, сама старуха, а все строила, суетилась. Как матушка моя (я местный, алуштинский): в шаль закутается, как шмель, и мелькает. То коз доить, то воды припереть. Все внуков ждала, дождалась вот Катюшку, и пожалуйста… Так, о чем я? Дворец княгини Гагариной? Ага. Да бог с ним, проехали. Его и так не видно, и в туман не видно, и никак не видно.

Поселочек проезжаем. Партенит. Хороший поселочек. Ничего такой. Интересно, у них вода тоже раз в день по графику? Или еще что придумали… Знаете, в прошлом году у нас свет отключали. Ксюха сядет свои книжки читать и Катюшку учить, а он – бац! Она злится. Красивая такая, когда злая – особенно. А вчера еще воду эту вырубили на день, как на грех. Что? «Артек»? Да вот он, «Артек»-то – кто там спрашивал? Проезжаем. Щеглом еще я в нем был. Всесоюзный лагерь. Что ты! Ну это когда было, а теперь там группы, подгруппы, спецшколы. Все пляжи отобрали у людей. Зазаборили. Как она мне вчера: «В Крыму твоем только заборы умеют строить».

Эх, ведь и Гурзуф в тумане, под нами где-то. И стих этот позабыл я наглухо. Ксюха всегда тут… Как же там было-то? За баранкой всю память разменял. (Вспоминает с усилием, потом читает, переврав Пушкина в каждой строчке.)

Вот же ж… Отлетит у него. Если посудить, он теперь там и обитает. В Гурзуфе. Смотрите хоть, налево-то. Чего, конечно, он и попал сюда случайно. Потом и тут наследил, и в Бахчисарае. Были вы в Бахчисарае? (Не дожидаясь ответа продолжает.) И потом, из Одессы только его вытурили. Саранчу обирать. Знаете, да? Ну и ладно. А как в Гурзуф попал? Это надо вам добавить. Для полноты картины. Такие, значит, были Раевские. Раевский аж до Парижа дошел в войне с Наполеоном. Генерал видный! Что ты! И дали ему, значит, дачку в награду. В награду дачку. Тут, в Крыму. Тогда вотсапов не было. И вот сидят они с женой и думают, какой-такой еще Крым? Надо хоть посмотреть. Ну и поехали через Кавказ, а там Пушкин обитал своевременно. Болел. Ну они его и прихватили с собой, нечего хандрить. Тут винами подлечили – и раз. Как там? Вот Ксюха все в стихах, и Катюшку научила, той же в школу на будущий год… А я так вам, по-простому: «Стучалась муза, я открыл». (Обернувшись.) Чего смеетесь-то?

Ладно, пока до Массандры не доехали, доскажу про Пушкина-то. Поселились они в доме у Ришелье. Да не у того, который с Д’Артаньяном в шахматы резался, а у нашего, местного дюка. Ну, как местного, дюк-то тут не был ни разу. Он в Одессе квартировал, там тоже дворец с удобствами у него. А тут вроде как дачка. Но человек работал. Работал! Весь Кавказ держал, Одессу, Крым, Бессарабию (Молдову, значит), да еще там какие-то земли. Забыл. А тут Пушкин. Дюку – что: заходи да живи, все равно глядеть на тебя некогда. Хоть под кипарисом пиши, хоть прям по кипарису вырезай. Батя у меня такой был, как дюк. Войну щеглом застал, зато уж и пахал тут, и копал, и строил. Пять человек детей, а мы его толком и не видели. Зато мосты, вот едем, через один его рукой… Так с инфарктом и помер. Таблетки в рот не взял за всю жизнь. Серый весь, из больницы явился, вырвал, значит, капельницу к лешему и пришел домой: «Дел много». Наутро помер. В нулевом году. Вот вам и дюк. Даром что француз. И Пушкин разошелся, как побывал у нас: до тридцать шестого года все писал. Как? Ну да, до тридцать седьмого.

В салоне кто-то презрительно фыркает. Потом едут в тишине.

Слышно меня? Ну вот, считай, Массандру проехали. Там дворец надо смотреть, он в горах упрятан, ну, ваш, который увидите, побогаче будет. Но и тот хорош, только пестрый, потому что каждая метла его по-своему, э-э, подмела. Его сначала граф купил теще своей, я бы тож купил, были б деньги. Почему нет? Все равно моей дочке вернется, теща не вечная, слава богу. Ну вот, значит, граф строил английский замок, Александр, царь наш, третий, – русский терем, пришел Николай – понацеплял химер по периметру. Он спиритизмом занимался, ложки там к нему липли, над столом за руки, херней… ерундой всякой, в общем. Ночевать во дворце этом никто и не ночевал. Николай бы лег, да мал дворец, свиту не положишь, жену, дочек – не разместить чин по чину. А одному не по себе. Николаю-то. Конечно. Как вот так, придешь сейчас в пустой дом, ни платьев ее. Ни игрушек этих по всему полу.

Резко тормозит, едва не сбив старушку на переходе. Держится за левый карман кожанки, где телефон. И сердце.

(Хрипло). Так, сейчас мы бабушку пропустим.

Николай натужно улыбается в зеркало заднего вида непонятно кому: пассажиры – кто сумку ловит, кто чипсы стряхивает с плаща. Он опускает голову на руль, делает вдох-выдох, пока сзади не слышатся нервные гудки машин. Николай крутит руль, съезжает на обочину. Пассажиры молчат. Выжидают. Машина едет в сторону от трассы.

Вот что. Решил я вам водопад показать. Пока распогодилось. А то что за экскурсия – все утро в тумане. Да я еще болтаю, не совсем по-исторически. Я же не учился, всю жизнь шофер. Сначала при заводе, потом с девяностых в бомбилах, а вот как женился, значит, в туризм и попал. Что? А-а. Водопад-то? Так Учан-Су водопад. Вода летит, значит, с высоты немыслимой. Но летит, как говорится, раз в году. Летом сухо, зимой лед. Помните песню эту? (Поет.) «Один раз в год са-ады цветут». Ну вот сады у нас в этом году не цветут пока. Зато вода, слышите? Гремит!

Николай, открывает окна, в салоне пахнет ключевой водой и слышится шум. Минивэн подъезжает к водопаду, на смотровой площадке никого, туристы выходят, фотографируются. Николай переходит от одного к другому.

Николай подходит к женщине с ребенком, которого называл «малой», те смотрят на водопад, не оборачиваются.

Вон-вон, видишь, орел там сидит? Ну, золотой, как бы будка с крыльями. Вот мы туда и лазали. Щеглы были, как ты. Хотя что это. И не щеглы тоже. Лазали.

Николай переходит к девушке, что сидела всю дорогу, смотря в экран телефона.

Девушку я однажды туда вел. С Москвы приехала. Только осень была, не весна, так не брызгало. У нее кроссовки скользят, ручка тоненькая, что-то сфотографировать ей там было надо под ракурсом. Статья какая-то там у нее выходила. (Девушка отрывается от телефона, едва кивает, отворачивается, делает селфи.)

Николай оборачивается к парочке влюбленных, те всю дорогу обнимались и здесь продолжают.

Знаете, наверху-то мы пили эту воду вместе с ней, умывались. (Влюбленные смотрят на Николая, но не слушают.) Я ведь вино сам делаю, и в Турции даже был, были. Медовый месяц… Но ничего вкуснее той воды не пил. Лет семь уж прошло. (Николаю на лицо брызгает водой, он утирается, как умывшись, отходит подальше от парочки.)

Николай облокачивается на перила, смотрит в пропасть, где водопад становится горной рекой, и говорит туда, вроде как реке.

И площадки тут раньше не было смотровой. С перилами. Она все, Ксюха, девочка моя, устроила. Инвесторов каких-то созвала московских. А тем природные красоты подавай: дворцы, мол, выстроить можно. Лето было, она как раз ко мне переехала… Расписались… Какие тут красоты летом – водопады сухие, лес хрустит. Ясень один китайский лезет хоть бы что, сквозь асфальт продирается. Ну китайцы, они и есть китайцы. Вон-вон он. Глядите: и тут нарисовался.

Николай показывает на тощий побег, проклюнувшийся сквозь бетон площадки. Смотрит на него какое-то время, а потом злобно топчет ногой. Туристы собираются возле Николая кольцом. У всех лица мокрые – забрызгало водопадом.

Ага, ну мы с мужиками что придумали: пригнали поливальных машин со всей Ялты наверх, да пустили представление. Минут десять вода хлестала. Как сейчас, напористо. Инвесторов увели, по машинам рассадили, к водопаду туристики еще подъехали, камеры достали, а вода – раз. И кончилась. О! У них, как у вас, лица были ошарашенные. Юмор, но это же правда. (Смеется.)

Ну, что? Понаснимались? Или хотите воды набрать домой?

Туристы идут к минивэну, садятся, машина трогается.

Ну да, местные набирают, только не тут: кто скважину пробурил, кто родник нашел. Но к лету все пересохнет, и тогда уж не знаю… Вообще, зря не набрали – вкусная вода. Ксюха беременная меня сюда специально гоняла с бутылками. Как раз в апреле рожала. Двенадцатого. Думали, Катюша будет космонавт, а ее укачивает на волнах, прямо страх как. Годика четыре ей было, взял покататься на теплоходике. Ксюха в Москве была. Я и не чувствую даже, что неровно идем, а девка моя – зеленая. Зато пешеход! Что ты! По горам лазает, а ей шесть лет вот только будет. Лазала… Завтра будет… Шесть. (Молчит.)

Извините, что-то я. Не туда. Так, ага, Ливадию проезжаем. Вон, белый дворец. Видно всем? Слева прямо виднеется, длинный такой. Николай под себя строил. Они сюда как раньше добирались: с Питера до Севастополя поездом. Поездом. В мягком вагоне. А уж оттуда на яхте своей, «Штандарт» называлась. До самой Ялты. Но царских девок укачивало. Он их любил больше сына, который болел. Ну тем царица занималась, оттого и Распутин нарисовался на горизонте. Ну да бог с ним. Отцы дочек всегда больше любят. У Николая, крепкие такие у него были девки, четыре штуки. Юбки подберут, и ну по горам. Что ты! А с моря не могли, укачивало так, что неделю валялись в своей Ливадии пластунами. Несмотря на то, что питерские. А чего, там, в Питере, таких штормов, как у нас, не покажут: чахотка да начальство. И в Москве тоже. Начальство. Зато, видишь, образование детям. Всё ей бы скорей-быстрей, карьеру делать. А ребенок мой – сиди теперь с няней.

Так, а вот это мы проехали – был на канатку вход. Вход. Только он закрыт. И дорога туда пока в снегу, в общем, не советую сейчас туда ехать, застрянете. Хотя были случаи и летом на канатке люди застревали. Что? Нет, все живы. Справедливости ради – всего два раза такое было. Первая была авария легкая, и все экскурсоводы рассказывают, как там засели на два часа. Двести экскурсоводов – и каждый говорит, что там тогда застрял. Да там кабинки две всего, и в каждой тридцать пять мест максимум! А про другой коллапс, когда ночь там просидели, спасателей ждали, стометровкой над землей качались, – все молчат. Один только парень мне говорил потом: жаль, что он не в обеих кабинках сразу завис, мог бы машину купить на компенсацию. А так – только мотоцикл. В общем, местные секретики, рос-обр-хоз-обоз-кактамего-надзор вам ничего такого не доложит. А может, вам и не надо? Приехали, уехали. Так и Крым красивее. Останешься: то белые, то красные, то свету не дали, то воды. Кто тут рожден, у того корни. А пришлые не выживают. «Я молодая, жить хочу». Эх. Может, Катюшка подрастет чуть, вернется. Она наша, на мамку мою похожа. Лететь за ними – да кому я в Москве сдался вашей… Правда?

В салоне тишина. Николай прижимает руку к карману кожанки, телефон молчит.

Что это я за упокой тут. Ладно… Вот и дворец ваш виднеется. Воронцов купил для жены, сам тут пять раз был, а ей, говорят, больше и не надо было. И без него нашлась компания. У вас еще экскурсия по дворцу: там свои гиды, обед и все – свободное время. Из дворца, я так понял, у всех свои планы. Да? Ну вот… Раньше из дворца садились на кораблик и плыли назад, в Алушту. А теперь нет. Причал не закрывают, но на него и не пускают. Потому как росхознадзор или как там эта контора-то, я говорил? Чтоб не дай бог, ничего не затрещало. Новые строить – нету денег. Вот и стоит все побережье в этих пирсах, как в бусах. Оцепленное ими стоит. Чего-то ждет. Как-то выживает. Крутится. Ни ходу, ни выходу. Лучше бы он упал уж, один пирс-то, чтобы оправдать их политику. Ан нет, строили же раньше на века. Шелудивый, но стоит, вон-вон рукой вам машет.

Туман наконец рассеялся. Туристы выходят. Николай заводит машину и уезжает.

конец

Ялта, 2021

Водитель (с лысиной и без).

Тетка (с ребенком в детском кресле).

Девушка (с дедлайном).

Мужик (сам с собою).

Таможенник (с правилами).

Женщина (с загорелыми руками).

Девочка (в валенках на вырост).

Настя.

У крыльца обшарпанного, изуродованного граффити здания стоят двое. Девушка с ребенком на руках и Мужик. Ребенок спит. Мужик курит.

Девушка. Черт, что ж его все нет и нет.

Мужик. Ну, там-то не закроются.

Девушка. Не закроются? А время? У вас когда последний день?

Мужик. Ну, я заранее поехал, а так – послезавтра вроде.

Девушка. Да подержите вы его! У меня руки отвалятся сейчас.

Мужик. Чего орешь? Проснется – и чего делать?

Берет ребенка на руки. Держит неумело, но нежно.

Девушка. Пофиг. Дайте я покурю тоже.

Мужик держит ребенка и другой рукой копается в кармане.

Девушка. Да скорее же, чего у вас карман, что ли, порвался.

Мужик. Тсс. Раскомандовалась.

Протягивает пачку и зажигалку. Девушка закуривает, отходит.

Мужик. Вы вроде не курили. Ну, когда водитель спрашивал.

Девушка. Еще лекцию мне прочтите, после всего этого треша.

Мужик. Я чет не пойму. Чего вы мне-то?

Девушка. Потому что.

Мужик молчит, крепко держит ребенка. Девушка поодаль затягивается, кашляет, опять затягивается.

Девушка (издалека, шепотом). Херню какую-то курите. Местные, что ли?

Мужик. А какие надо?

Девушка. У меня сегодня крайний день. Потом не пустят.

Мужик. Да пустят. Ну, штраф, мож, заплатишь.

Девушка. Нет, говорят, закрутили гайки. Не выпустят даже, суд сначала.

Мужик. Да кому мы нужны. Судить еще.

Девушка. Значит, нужны. Кому-то.

Мужик. Вы хотите сказать…

Девушка. Я в туалет хочу. Пустят в больничке, как считаете?

Мужик. Вряд ли. Давайте вон, в кусты.

Девушка уходит, возвращается очень быстро.

Мужик. Ээээ?

Девушка. Не ваше дело.

Мужик. Правда, где ж его носит? (Перекладывает ребенка на другую руку.) Тяжелый парень. Сколько ему, два, она сказала?

Девушка. Да нет. Вроде год. Или два.

Мужик. Как его зовут-то?

Девушка. А я знаю?

Мужик. Она не говорила?

Девушка. Вы сидели рядом с ними.

Мужик. Ну, женщины в таких делах.

Девушка. Конечно, мы всё должны. Еще и всех по именам знать по умолчанию. И готовить, убираться, в магазин ходить каждый день, и с местными заодно уметь объясняться.

Мужик. Да успокойся.

Девушка (ежась). Нет, я все-таки схожу за ним. Пусть другую машину дают или еще как-то. Я при чем. Я заплатила три тыщи.

Мужик. Ну, еще нет, он сказал же на обратной дороге платить будем, как штамп поставят.

Девушка. Пофиг. Я записалась в группу, я пришла вовремя, еле нашла вас за дебильной этой остановкой.

Мужик. Нас?

Девушка. Ну вы с водителем околачивались там.

Мужик (кивает на сигарету в руке девушки). Сигареты покупали.

Девушка. Да пожалуйста, заберите. Может, вам заплатить еще за эту одну, что я взяла?

Мужик. Не надо.

Девушка копается в телефоне, стучит ногтями по экрану, кому-то звонит. Громко слышны гудки – и только, никто не отвечает.

Девушка. Блин.

Мужик молчит, он уже присел на корточки под тяжестью ребенка. Вдали гремит гром, накрапывает дождь. Мужик и Девушка морщатся, теснятся на узком крыльце. За ними освещенные двери, но там будто давно никого нет. Ушли и просто забыли свет выключить.

Мужик. Охренеть – гром в феврале.

Девушка (прилепляясь лицом к стеклу). Может, они свет просто забыли выключить.

Мужик. С ума не сходите, вы видели, как ее на носилках унесли. Водитель следом побежал.

Девушка. Ну, ок, форс-мажор. Но я при чем. Осталось два часа до полуночи. И всё. Новый день. Тридцать первый у меня после того визарана. Пусть машину заменят, водителя другого дадут нам, не знаю.

Мужик. Давление померяют.

Девушка. Не смешно.

Мужик. А кто смеется. Подержите вы теперь. Я, мне, ну, надо в общем.

Девушка. Там нет кустов.

Мужик. Ну нет, так нет. (Уходит.)

Девушка старается не смотреть в лицо ребенку. Держит не прижимая к себе. Со скрипом открывается дверь, на крыльцо выходит Водитель. Отщелкивая каждую ступеньку, будто выигрывая время, подходит к Девушке.

Девушка. Ну?

Водитель. Микроинсульт.

Девушка. Какой ужас.

Водитель. Все под богом ходим.

Водитель закуривает.

Девушка (уворачивается, укрывает ребенка от дыма). Хорош курить на ребенка!

Водитель флегматично на нее смотрит.

Девушка. И вообще, отдайте его им, в больничку, и поедем. У меня последний день.

Водитель. А где второй?

Девушка. Отошел.

Водитель. Куда я тебе его отдам? Скажешь тоже.

Девушка. Мать она или кто ему там? Она в больнице, пусть ребенка рядом положат. У нас вроде так было, типа вместе лежат, пока мелкий. Мама рассказывала, меня…

Водитель. Где «у нас»?

Девушка. Вы меня поняли.

Подходит Мужик. Повеселевший.

Мужик. Ну чё? Полегчало ей?

Водитель. Инсульт. Микро.

Мужик. Хреново.

Водитель. У нее и паспорт местный.

Девушка. Здрасте.

Водитель. Ребенка там нет, не записан.

Мужик. Может, у них не записывают в паспорт.

Водитель. Записывают, мне записали младшую. Она здесь уже родилась.

Девушка. А зачем она поехала вообще?

Мужик. Ну, может, из-за ребенка.

Девушка. Водитель, у вас там что записано? Есть же какой-то чат с администратором, не знаю, как-то решайте уже свои косяки.

Водитель (берет у нее ребенка). Тихо, разбудишь еще. Малой-то не виноват.

Мужик. Вспомнил!

Все на него оборачиваются.

Мужик (шепотом). Она трындела, что он не говорит, пацан, никак не хочет говорить, даже первое слово не сказал.

Девушка. Она ему и не мать, что ли?

Водитель. Видимо, его повезла как сопровождающая. Такого не было у меня еще.

Мужик. Ну не было, и не было.

Девушка. Правда, поедем, а? Оставьте его медсестрам. Пусть разбираются.

Водитель. Ты чё? С луны свалилась? Я там застряну на всю ночь. Разбираться, бумаги, соцопека пока приедет. Я тоже домой хочу. (Сует ребенка Девушке в руки.)

Девушка. Спит-то как.

Мужик. Да.

Девушка (Мужику). Может, вы его отдадите медсестрам, а? У вас там еще дни в запасе были. Скажете, что таксист.

Мужик. С хрена ли? У меня сын остался дома, жена еще что подумает.

Девушка. Сколько ехать-то?

Водитель. Ну, час.

Девушка. Поехали. Давайте потом его завезем. Час туда, час сюда, пока спит.

Мужик. Как это «завезем»? Я не планировал.

Водитель. Ну.

Мужик. А чего с теткой-то?

Водитель. Пока анализы берут. Лежит.

Девушка (подвывая). Поехали, пожалуйста, я не могу тут больше стоять. Я вся вымокла под этим дождем. Мне в туалет надо!

Мужик. Сходи за угол.

Девушка. Водитель, на таможне есть туалет?

Водитель. С утра был.

Водитель идет к машине. Девушка с ребенком на руках идет за ним. Мужик за ней. Свет на крыльце гаснет.

Задний двор в одуванчиках. Молодая женщина развешивает белье на веревках. Простыни белые, небо синее. Она наклоняется к тазу, берет жгут из белья, выкручивает его. Вода стекает на траву и ей на сандалии. Видно, женщине это приятно. Она вытаскивает деревянные прищепки из кармана платья, прилепляет. Хлопает по белью, разглаживая складки. На солнце белье слепит. Звонят вдали колокола.

Из окна дома напротив за ней наблюдает мужчина, похожий на Водителя, только молодой. Просто стоит и смотрит. Женщина оборачивается, щурится, машет ему рукой. Рука у нее загорелая, крепкая.

Мужчина (кричит в окно). Настя!

Женщина заходит за белье, за простынями ее тень вытягивается, ломается, скручивается. Тень не похожа на женщину. Мужчина исчезает в окне и появляется возле белья. Ходит между веревками с бельем. Его тень за простыней, сначала сильная и четкая, искажается, вихрастая голова становится круглой, лысой, живот выпирает. Рядом с ним идет еще кто-то в платье. Появляется тень детской коляски, потом тени чемоданов. Слышен гул самолета.

И вот возле коляски (по очертаниям – всё той же) шагает девочка. Идут втроем, везут коляску. Коляска исчезает. Четверо теней сидят за столом. Двое взрослых и двое детей. Слышатся удары часов как будто на башне. И видны позади сидящих очертания костела.

Мужчина, отдуваясь, все такой же молодой и вихрастый, вдруг выскакивает из-за белья, отбивается от простыней руками и ногами.

Мужчина (кричит испуганно). Настя!

Простыни позади него уже серые замызганные, местами драные. Будто провисели под дождями зиму. И не одну. Откуда-то сверху крик: «Да держите вы руль!»

Четверо сидят в машине: Водитель, Мужик спереди, позади Девушка и ребенок в детском кресле. Машина криво стоит на обочине, едва не съехала в кювет. Из-под капота дым. Под машиной кто-то лежит. Ребенок в кресле ревет, надрывается.

Девушка (убирая руки от глаз). Это что было? Олень?

Мужик. Водила, ты уснул, что ли?

Водитель (оборачивается к Девушке). Как он там?

Девушка (оборачивается к ребенку). Да вроде норм. (Трогает его.) Мокрый только.

Мужик (трет шишку на лбу). Детское кресло – вещь, да? Р-раз – и не выпал.

Водитель выходит из машины. За ним Мужик.

Девушка дергает дверь – никак не откроет.

Мужик с водителем стоят и смотрят под дно машины.

Мужик. Блин.

Водитель. Откуда она взялась-то.

Девушка (открыв окно). Чего? Кто там?

Водитель. Вам лучше не смотреть.

Мужик. Да.

Девушка не слышит их. Дверь, наконец, открывается, она выходит из машины.

Девушка. Я могу тут сбегать быстрень… Ой. (Отбегает в сторону, ее рвет.)

Водитель. Я же говорил, не смотрите.

Мужик. Давайте закопаем, что ли?

Водитель. Ты чё? Таможня рядом, еще заметят.

Мужик. Ну, скажем, сама кинулась.

Девушка, вытирая рот, покачиваясь, подходит. Ковыряется в своей сумочке.

Девушка. Это она, она. Я ей, вот. Купила еще, специально… (Закрывает сумку, воет и трясется, царапает дверь, открывает, всхлипывая, садится в машину. Ребенок возле нее тоже ревет, и ей никак не успокоиться.)

Водитель (закуривая). Господи. (Девушке в открытое окно.) Да уймитесь вы оба! Это всего лишь… она же сама… да бешеная, наверное, вот и кинулась под колеса…

Мужик. Так-то она на обочине сидела.

Водитель (делает знак). Тихо.

Мужик. Сидела смирно.

Водитель пихает Мужика в бок.

Мужик (громко). Ну да. Бешенство. Точно.

Водитель (Мужику). Садись, поехали. (Протягивает Девушке в окно бутылку воды.) На, водички попей.

Девушка пьет и икает. Водитель ногой отшвыривает сбитую собаку в кювет, садится. Водитель заводит, машина трогается с места.

Едут молча. Даже ребенок уснул.

Девушка. Это она же, да? Черненькая такая собака. Всех провожала до синего знака «Довидженья» или как там это произносится. Всех не-не-нелегалов.

Мужик. Кто нелегалы?

Водитель. Да, тридцать дней имеешь право.

Мужик. Мы беженцы, скорее.

Девушка. Я помню эту деревеньку.

Мужик. А я не помню. Хибары какие-то.

Девушка. Ну, мне тогда показалась уютной.

Мужик. Они че, реально так живут? Топят черт-те чем.

Водитель (примирительно). От времени года еще зависит.

Мужик. Она месяц назад была, тож зимой. Чё изменилось?

Девушка. Ну, не знаю.

Водитель незаметно отводит от руля левую руку, она дрожит.

Водитель (откашливаясь). Про беженцев, вот вы говорили. Беженцев выселяют насильно. Чистки там проходят, видели по телику? Вот они и бегут. А вы так, скорее, даже не знаю, туристы.

Девушка. Чего это мы туристы. У меня муж тут работает!

Водитель. Ну, небось домой уедешь, как все наладится.

Девушка (шмыгая носом). Ну да. (Вытаскивает из сумки собачий корм в пакетике.) Развесной. Ну как вы ее сшибли-и-и. (Всхлипывает.) Заче-е-ем? Вы уснули, что ли?

Мужик. Ну, может, это не она еще. Погоди.

Девушка. Да как не она.

Водитель. Мало ли собак.

Девушка. Черная и белый воротничок?

Мужик. Да.

Девушка (со злобой Водителю). А вы, да-да, вы, водитель, вы вернуться не хотите уже?

Водитель. У меня и тут все ок. Вторая дочь родилась, дом.

Девушка. А чего в гости все зазывали кого-то? Ну, по телефону, Настю какую-то? Скучно вам тут, так и скажите.

Мужик. Тихо, не отвлекай его.

Девушка. Вы там спелись, прямо, впереди.

Водитель. Слушай, собака сама кинулась. Я не виноват.

Мужик. Точно.

Водитель. У меня даже фары были на дальняк, ты же видела.

Девушка. А Настя?

Водитель (резко притормаживает). Что?

Девушка. Ну по телефону.

Водитель. Не твое дело.

Мужик. Таможня светится.

Водитель паркуется.

Водитель. Так, краткий инструктаж. (Девушке.) Утрите тушь, умойтесь, что ли. Смотреть страшно.

Девушка (смотрится в зеркальце, утирает пальцами под глазами). Страшно – не смотрите. Аккуратнее водить надо.

Мужик. А чего нам инструктаж. Второй раз еду.

Девушка. Я третий. Надеюсь, последний.

Водитель. Все равно, прошу не игнорировать правило: до плаката дойти до синего, с надписью, ну, куда собака… (Сам себя обрывает.) С камер скрываешься, и хорошо всем.

Девушка. Кому – всем? (Девушка трогает ребенка, он снова начинает кряхтеть и плакать.) Ему памперс менять надо, мокрый.

Мужик. Да где тут возьмем.

Девушка. В сумке теткиной пошарьте. Я пошла.

Водитель. Туалет, ты хотела, вон здание на фундаменте.

Девушка. Какое?

Водитель. Оно одно на фундаменте тут.

Мужик (смотрит на часы). Да уже некогда.

Водитель остается один у машины, курит. Рядом с ним появляются бельевые веревки со свежими простынями и женщина. Простыни колышутся. Женщина та самая, что развешивала белье. У ее ног кружит черная собачонка. С белым воротничком.

Пять часов назад, еще не стемнело. В салоне машины четверо взрослых и ребенок в детском кресле. Из радио звучит веселая балканская музыка. Тетка все вытирает ребенку рот платочком. Тетка без возраста. Девушка сидит спереди, рядом с Водителем. Рядом с Теткой – Мужик.

Водитель (крутит руль и говорит по телефону). Алё… Живой… Как новенький… А че у вас день города приурочили к твоему дэрэ?.. Помнишь, когда у деда был дэрэ пятнадцатого, был день города Екатеринбурга…

Девушка на него косится осуждающе.

Водитель. У чьего? У твоего… Вы с утра целый день на площади? И Настя там, как она?.. Ну, я в смысле, такой мороз, она мерзлявая… Приезжай, хоть повидаться… Погреться… Приезжайте… Ну да, оба. Вместе. Что? Не хочет?.. А, дела…

Девушка покашливает недовольно. Водитель кладет телефон в карман.

Водитель (Девушке). Месяц назад ехал, еще темно было.

Девушка удивленно на него смотрит.

Водитель. Сейчас сумерки.

Девушка. А? Да. День прибавляется.

Водитель. Весна скоро.

Девушка молчит.

Водитель. Знаете, я тут двенадцать лет.

Девушка. Заранее подготовились.

Водитель. Хе! И всех предупреждал.

Водитель (оборачивается). Сзади там все пристегивайтесь, у всех есть ремни.

Тетка и Мужик возятся на месте – и так, мол, пристегнутые. Тетка из тех, кто любит поболтать с попутчиками.

Тетка. Посольство – комнатушка два на три и там по всем вопросам. Были, нет?

Мужик. Не.

Тетка. Ну вот, а я была. Всё не по-нашему. Вы вот язык выучили уже?

Мужик (удивленно). Я? Не знаю, зачем.

Тетка. Дочь у меня украинский учит.

Мужик. Зачем?

Тетка. Из солидарности.

Девушка (оборачивается, встревает громко в разговор). А Гоголь?

Тетка. Тссс. Только уснул. Что: Гоголь?

Девушка. Отменили.

Тетка. Имеют право.

Мужик (равнодушно). С хрена ли.

Водитель. Я в школе тоже хотел огород асфальтом покрыть, вот вырасту и покрою. Теперь вот тут, как деньги завелись кое-какие, так дом искал, с землей чтобы. Огород посадить. Белье во дворе развешиваю, как… как раньше.

Девушка. Вот видите.

Тетка. А я про что.

Мужик. Пума. Проехали сейчас. Смешное название.

Тетка. Рума. Читается как «эр».

Девушка. У них же кириллица. Тоже.

Мужик. Понапридумывали, блин, все языки в кучу.

Слышится хныканье ребенка.

Мужик. Пума, она и есть Пума.

Тетка. Ну вот, разбудили.

Водитель. Сколько ему?

Тетка. Два скоро.

Мужик. Говорит?

Тетка. Нет.

Водитель (Девушке). Пора бы, да?

Девушка. А я откуда знаю? (Помолчав.) Странная тут у вас кириллица какая-то, правда. Хотяяя. Я с немцами отдыхала на Кубе, так они вообще говорили «ойро».

Мужик. Как?

Девушка. Вместо евро. Ойро.

Тетка. На Кубе были? Туда уже пускают?

Девушка. Ну, в двенадцатом пускали. Точнее, как-то не было даже вопроса такого.

Все молчат.

Девушка. Немцы были крымские. Типа оттуда родом. Деловые, дочь за немца в Германию выдали и сами следом ломанулись. Ойро.

Тетка. Умно.

Все молчат.

Девушка. Точнее, она деловая, муж грустный какой-то. Все спрашивал у меня про набережную в Ялте. А я не помню, чего уж там необычного такого.

Мужик. Набережная и набережная.

Водитель. Я подымлю в окно?

Девушка. Нууу.

Тетка. Да он парилкой этой, ладно уж.

Девушка и Мужик смотрят в окна.

Девушка (Водителю). А у вас музыки повеселее нет?

Тетка. Не надо! Разбудим.

Девушка. Мда.

Мужик. Зато тут «Икея» есть.

Девушка (медленнно и важно). Зато «Икея».

Тетка. За что именно?

Мужик. За все хорошее.

Девушка (Тетке). Вы что, не были ни разу?

Тетка. Не успела.

Девушка. А я скаталась. Назад мужик подвез местный. Нормальный, я инженер, говорит. Только вот имя его не расслышала, а потом неудобно, час вместе проехали – и спрашивать. Что это у них за манера такая, всех по имени дергать.

Водитель. То есть?

Девушка. Ну вот едем вдвоем. Он: Даша, бла-бла-бла, Даша, бла-бла. Помолчит, чет решит спросить, опять: Даша? То-сё. У меня аж глаз задергался.

Тетка. Бесплатно подвез?

Девушка. Ну да, но вот это «дашканье» меня добило.

Мужик. Я чет не понял ни фига.

Девушка. Не знаю. Вроде как что-то впарить хочет.

Водитель. Ну, довез?

Девушка. У меня эти сумки икеевские, синие, две, под завязку. Квартира пустая, голый матрас, мой на работу удрал, а я обставляйся как хочешь. Онлайн-магазинов нет. Что? А, довез, да.

Мужик. А чего не так-то?

Тетка. Говорил не так с ней.

Мужик. Ну, тут Европа.

Водитель. Слава богу, еще нет. У меня старшая в Берлине сейчас гостит, так там две бабы, над ней живут.

Все молчат.

Водитель. Поженились.

Девушка. И что?

Мужик. Не, вот это прям не норм.

Тетка (Девушке). А вы давно замужем?

Девушка. Давно. То есть нет. Не знаю. Нас тут не расписывают.

Водитель. Почему это?

Девушка. По техническим причинам.

Мужик хмыкает.

Девушка. Серьезно, я в консульство ходила. (Тетке.) Комнатушка, говорите? Да меня на порог не пустили – через звонок у забора поговорили, типа пишите письма. А на письмо приходит отбивка: не регистрируем браки по техническим причинам.

Мужик. Да уж.

Водитель. Да, так вот мотаться-то. Я тебя уже видел вроде.

Девушка. Третий раз еду, конечно. С вами ездила, сзади сидела только.

Мужик. Главное, чтобы таможенники нас не запомнили.

Девушка. Я на таможне уже с собачкой подружилась. Черненькая такая с белым воротничком. Всех встречает, помнит меня тоже. Видели ее, да?

Мужик (Водителю). Я про Пуму.

Водитель. Какую?

Мужик. Ну, Пума эта. Рума.

Водитель. Ну.

Мужик. Вы че тут, на двух алфавитах, что ли, пишете?

Водитель. Я обычно латиницей.

Девушка. Еще бы, одних «че» у вас две штуки. «Чье» и «шчэ». Препод мой ругается, а я не могу запомнить.

Тетка (удивленно). За три месяца?

Водитель. В госухе кириллицей надо, придешь там, стоишь, вспоминаешь.

Мужик. Полная пума.

Водитель. Точно.

Девушка. Мама звонит мне, плачет, говорит, что у меня протесты идут в центре города страшные. Я вышла на улицу. Ну, такое.

Мужик. С хоругвями.

Водитель. Да тут спокойно все.

Девушка пишет сообщение в телефоне.

Мужик. Чая нет у них. (Наклоняется к водителю за пониманием.) Я в завязке.

Водитель. Да, с черным чаем беда тут. Мне друг присылает, в школе вместе учились. Он, я и девчонка еще с нами была. Из дома напротив. Они поженились потом.

Девушка отрывается от телефона, влезает.

Девушка. Черного чая? Это треш какой-то, я спрашиваю везде. А они мне: болеете? Я им уже говорю, что давление, да, нельзя кофе.

Мужик. И чего? Продали чая от давления?

Девушка. Хотели мяту всучить.

Тетка (возмущенно). Такая молодая и давление.

Девушка пропускает мимо ушей. Но поднимает бровь. Она услышала Тетку.

Девушка. Это ваш внук?

Тетка. Нет.

Все молчат.

Водитель вновь дымит в окно уже никого не спрашивая. Закрывает окно.

Девушка. Ветра нет?

Водитель. Это шутка какая-то?

Девушка. Почему? Нет, нормальный вопрос. У меня, когда ветер, голова болит.

Водитель нажимает кнопку, окно у девушки открывается. Она вдыхает, выдыхает, закрывает.

Девушка. Что, злитесь, типа: понаехали.

Водитель. Нет.

Мужик. А цены? Я тут был лет пять назад. Квартиру снять дешевле краденого было.

Тетка. Только съемное жилье подорожало. Из-за вас, да, из-за нас, в смысле.

Водитель. Бензин еще, но это инфляция.

Девушка. Ветмагазины, пэтмагазины – как это сказать правильно? Зоомагазины, что ли? Вот язык стала забывать. Короче, дорогие тут. Сегодня заходила корм собачий купить. Взяла вот пакетик развесного…

Мужик. Как в Москве стоит?

Девушка. Ну, примерно.

Таможня. Огней мало. Стоят будки, освещенные изнутри, череда грузовиков. Водитель паркуется у заброшенного здания. Девушка отстегивает ремень, бежит к первой освещенной будке, на часах без пяти полночь. Таможенник в будке «На выезд» прямо перед ее носом закрывает стеклянное окошко.

Девушка (стучит). Откройте, откройте, я же опоздаю.

Перед ней появляется табличка на английском: «5 min break».

Остальные окошки гаснут. Подходит Мужик.

Мужик. Ну, чего?

Девушка. Ничего, перерыв. Блин, время уже.

Девушка начинает стучать по окошку. Изнутри человек смотрит на нее сквозь стекло, показывает табличку.

Мужик. Мда, невезуха.

Девушка. Мож, ничего, успею?

Мужик. На кого нарвешься.

Девушка. День какой-то.

Снова начинается гроза. Гром, всполохи, потом ливень.

Мужик с Девушкой жмутся под козырьком.

Девушка (переминаясь с ноги на ногу). Пять минут первого уже. Чего они там?

Мужик. Никогда грозы зимой не видел.

Девушка. Да лучше бы снег.

Мужик. Ну.

Девушка. От него хоть видно что-то. А тут – трава зеленая стоит и декабрь, и январь. Но примороженная какая-то трава. Синяя. Фонари тусклые.

Открывается окошко. Там Таможенник, красивый, холеный. Берет у Девушки паспорт. Дальше говорит на русском с легким акцентом, проглатывая гласные.

Таможенник. Дарья, так. Дарья, вы знаете, что нарушили сроки пребывания?

Девушка. Да, но.

Таможенник. Дарья, ваш белый картон.

Девушка. Картон? А, картон.

Таможенник. Дарья, регистрация ваша. Где вы живете?

Девушка. Снимаю.

Таможенник. Дарья, картон. Ваш лендлорд оформил белый картон в полиции?

Девушка. Нет. То есть, да. Да, оформил. Простите, я его забыла.

Таможенник. Дарья, это плохо. Дарья, вы дважды нарушили закон.

Девушка. Извините, я. Понимаете, вот тут у нас заболел человек по дороге. (Мужику.) Подтвердите.

Таможенник (Мужику). Ваш паспорт.

Таможенник листает паспорт Мужика, хмурится.

Таможенник. Так, Илия, вы знаете эту женщину?

Мужик. Первый раз вижу.

Девушка. Ну да, первый, мы на одном визаране… транспорте сюда ехали. И женщине, понимаете, женщине, плохо стало. Инсульт. Поэтому задержались. (Мужику.) Подтвердите.

Мужик (Таможеннику). Я могу пройти?

Таможенник. Илия, так вы не знаете Дарию?

Мужик. Нет. (Отходит в сторону.)

Девушка. Козел.

Таможенник. Дарья, на таможне нельзя ругаться, Дарья, это будет штраф.

Девушка. За козла?

Таможенник. Дарья, за то, что просрочили.

Девушка. Да послушайте, я же всего на пять минут опоздала и не опоздала бы, если бы вы не закрылись. Я же стучала.

Таможенник. Дарья, считаете, мне нельзя отдохнуть?

Девушка. Ну, вот, меня бы пропустили, и отдыхайте. Время-то ушло.

Таможенник. Дарья, вы могли и позавчера выехать или, Дарья, оформить, как это, вэнэжэ. (Пауза.) Вы уже приезжали к нам?

Девушка. Нет. То есть да. Я бы оформила. Но нас женить не хотят.

Таможенник. Дарья, вы меня задерживаете.

Девушка (оглядывается). Так нет же никого. Пропустите меня, а?

Таможенник. Дарья, куда?

Девушка. Ну, куда. В эту, как ее, Боснию.

Таможенник. Дарья, у вас в Боснии и Герцеговине есть что у вас? Дарья, жилье, работа? Бронь у хотелю?

Девушка (измученно). Нет.

Таможенник. Дарья, зачем вы туда едете?

Девушка. Ну, как это. Потому что тридцать дней можно только.

Таможенник. Дарья, тридесять можно три раза, потом надо уезжать домой.

Девушка. Хорошо. хорошо. Что вы от меня хотите? Потом уеду. Поставьте мне штамп, и я поеду. В Боснию.

Таможенник. Дарья, я не могу поставить, мне нужно штраф.

Девушка. Сколько.

Таможенник. Дарья, штрафы брать служба только утром будет.

Девушка. Ну пропустите меня так, а?

Таможенник. Дарья, я не могу, я делаю по правилам.

Девушка. Ладно, хау мач? Давайте я заплачу вам, а вы передадите им утром.

Таможенник. Дарья, это, как это, коррупция. Это четвертый штраф вам.

Девушка обессиленно садится под окошко, приваливается к стене будки.

Девушка. Я не могу больше. Где тут туалет?

Таможенник (над ее головой). Дарья, тут нельзя.

Девушка. А где можно?

Таможенник. Дарья, нельзя сидеть.

Девушка встает.

Таможенник. Дарья?

Девушка. Что?

Таможенник. Дарья, стоять тут тоже нельзя.

Девушка. И что же делать. Туалет есть?

Таможенник. Есть. Дарья, надо было вчера приехать. Мне очень жаль.

Девушка. Слушайте, как вас?

Таможенник. Офицер.

Девушка. А имя у вас есть? Ладно, черт с ним. Верните мне паспорт?

Таможенник. Паспорт арестован.

Девушка. Вы же не имеете права арестовывать. Это только утром.

Таможенник. Дарья, штраф утром. Арест – сейчас.

Девушка. Ну и посадите меня.

Таможенник. Дарья, это не тюрьма, это царина, как это, таможня.

Девушка снова оседает под окно. Мимо довольный проходит Мужик. Она смотрит на него долгим злым взглядом. Мужик заглядывает в окошко напротив, на въезд в страну. Там нет никого. Таможенник машет ему рукой. Очень доброжелательно.

Мужик подходит к окошку возле Девушки, протягивает паспорт все тому же Таможеннику. Улыбается. С видом победителя смотрит сверху на Девушку.

Мужик. Не расстраивайтесь.

Девушка. Да пошел ты.

Мужик. Вот и будь вежливым с бабами.

Таможенник. Илия?

Мужик. Да-да. Спасибо, всего хорошего. (Не глядя протягивает руку за паспортом.)

Таможенник (не отдавая паспорт). Илия, а где ваш штамп?

Мужик. Не понял. Вы же поставили.

Таможенник. Илия, вы в Боснии были?

Мужик. Эээ. Да, да, конечно.

Таможенник. Илия, а где штамп Боснии?

Мужик. Не понял.

Таможенник. Илия, я не могу вас пустить.

Пауза.

Таможенник. Илия, вы обманываете нашу страну.

Девушка начинает нервно хохотать.

Мужик. Тихо. Заткнись!

Девушка. С хрена ли?

Мужик. Извините, ду ю спик инглиш?

Девушка. Да он по-русски говорит лучше тебя.

Мужик. Так вот, вы же мне поставили штамп, я ушел, не нарушив тридцатидневный период, теперь вот я назад. Ну, это, въезжаю.

Девушка. Ты не въезжаешь. Еще не понял? Где там туалет, пойду схожу хоть. (И не уходит.)

Таможенник. Илия (Листает паспорт.) Макаров. Илия, зачем вы перешли границу?

Мужик. Не понял. Как это. Нельзя, что ли?

Таможенник. Илия, вам забыли в Боснии поставить штамп?

Мужик. О! Да, мне забыли в Боснии поставить штамп.

Таможенник. Илия, я позвоню им и проверю. Илия, но если вы в Боснию не ходили, то будет штраф.

Девушка. Джойн зэ клаб![9]

Девушка уходит в соседнюю темную будку, она и правда на фундаменте, подпись WC.

Мужик (весь малиновый). Я не понимаю. Чего вы хотите?

Таможенник. Илия, я ничего не хочу. Илия, понимаете?

Мужик. Да сколько можно илийкать?

Таможенник. Илия, я работаю.

Мужик. Я уже свое имя ненавижу, хорош!

Возвращается Девушка. Ее губы подкрашены, куртка и блузка расстегнуты, вроде декольте.

Девушка. А я свое полюбила. Не то, чтобы прямо. Но «Дария» – как он произносит. И сам такой, ничего такой.

Девушка встает в очередь к будке за Мужиком.

Девушка (Мужику). Ты скоро там? Мне с офицером надо поговорить.

Мужик. Да погоди ты! (Таможеннику.) Мужик, э, то есть господин, офицер, господин офицер. Впустите меня, а? У меня жена и сын… двое детей дома.

Девушка. Да пусти меня уже! Кому интересны твои дети.

Мужик. Чего ты сказала?

Девушка. Ниче. Вали назад в Боснию. Не понял еще?

Мужик. Как это?

Девушка. Господин офицер, а как звали собачку ту, черненькую?

Таможенник. Дария, какую собаку?

Девушка. Черную с белым воротником.

Таможенник. Дария, не было собаки.

Девушка. Но, как же, я в прошлый… (Сама себя обрывает.)

Мужик (оттесняя ее от окошка). Так что же мне делать!?

Таможенник. Илия, не надо обманывать.

Мужик. Я больше не буду.

Таможенник. Илия, больше – не знаю, а сейчас – не надо.

Мужик. Ладно.

Таможенник протягивает ему паспорт. Мужик хватает его и быстрым шагом идет к машине. Таможенник свистит, включается свет, появляется полиция – словно две черные тени, они волокут Мужика назад к окошку.

Таможенник. Ваш паспорт?

Мужик. Это же я.

Таможенник. Илия, да. Добры вэчэ!

Мужик. Да.

Таможенник. Илия, были в Боснии и Герцеговине?

Мужик. Так точно.

Таможенник. Илия, нет штампа. Илия, штампа Боснии нет. Илия, штампа на въезд к нам тоже нет. (Отдает мужику паспорт.)

Мужик (листает свой паспорт и зачем-то отдает его Таможеннику). Черт.

Девушка стоит поодаль, фыркает.

Мужик. И чё?

Таможенник. Илия, как вернетесь из Боснии, подойдите ко мне. Илия, проверьте, чтобы они поставили штамп.

Мужик (вглядывается в ночь). А где Босния?

Таможенник. Илия, пьять километров.

Девушка. Всего доброго, Илья. Добры вэчье, добры вешчэ! Аривидерчи.

Мужик. Сука.

Мужик уходит.

Таможенник. Илия! Илия!

Мужик радостный возвращается.

Мужик (довольный). Пошутил, да? Ну, слава богу. Мне говорили, вы веселые парни.

Таможенник (протягивает паспорт). Илия, паспорт забыли.

Водитель в больничном халате сидит у постели Тетки. За окном – день. В палате за шторками лежат еще люди без сознания, серые тени. Только стон их звучит какой-то мелодией, вроде молитвы. Стены тускло-горчичные. До того отвратительные, что и трещины их украшают. Тетка с капельницей в вене, слабая, но в сознании.

Тетка (слабым голосом). Где, еще раз, мальчик?

Водитель. У меня, у моей, моей жены. Все хорошо с ним, в общем.

Тетка. Поменяли памперс? Покормили? В моей сумке, там его бутылочка была и, и…

Водитель. Да все нормально, у нас внучка его возраста. Дочка сбагрила нам на выходные.

Тетка. Я чуть с ума не сошла. Точнее, меня принимают за сумасшедшую. Я им сто раз объясняла, а они считают, это я откатилась.

Водитель. Куда?

Тетка. Куда? В молодость, когда сама рожала.

Водитель. Только я на ребенка не нашел документов.

Тетка молчит.

Водитель. Так я хорошо жил тут двенадцать лет. Один был русский на полгорода.

Тетка. Да.

Водитель. Да не, не в этом дело, что понаехали. Просто. Оно за компанию как-то, болит.

Тетка (приподнимаясь на кровати). Больнички у них, я вам скажу. У нас – и то лучше.

Водитель. Где?

Тетка. Дома.

Водитель. А.

Тетка. Пять лет уже тут, не лежала ни разу, по страховке-то. Думала, внука если что лечить, надо разузнать, куда-как. И вот видите, как оно выходит.

Молчат.

Водитель. Зачем на визаран поехала?

Тетка. А вам-то что? А, да, я же вам не заплатила. Подайте сумку, в тумбочку вроде была.

Водитель лезет в тумбочку. Вдруг выпрямляется во весь рост.

Водитель (почти кричит). Нет, ты скажи, зачем ездила. Парня потащила еще. Напугала до смерти. Годовалый парень, малюсенький. Ты головой-то думала? Раз нездорова сама, куда поперлась.

Скрипят на кроватях тени – соседи по палате.

Тетка. Тсс. Два ему, третий пошел.

Водитель. Хоть пятый.

Тетка. Ну, я рулить не умею.

Водитель. Не понял.

Тетка (приглушив голос). Как от вас все же куревом несет. К этому я так и не привыкла. Еще топят зимой здесь – углем, что ли? Гарь, гарь, все волосы провоняли.

Водитель. Успокойтесь, а то опять накроет.

Водитель отходит.

Тетка. Да нет, лучше ближе подойдите. Я кричать не могу.

Водитель. Ну?

Тетка. Про тайного покупателя слышали? Ну такие, ревизоры, ездят как обычные визаранщики, но с проверками.

Водитель. Шпионишь? За мной?

Тетка молчит.

Водитель. Кому я нужен вдруг? Господи, так спокойно двенадцать лет жил. Так хорошо.

Тетка. Не вы.

Водитель молчит.

Тетка. Визаран. Поездки эти в Боснию раз в месяц. Хотят понять, почему приезжие русские закон обходят. Готовят новый законопроект. Я им говорю, разве надо ездить для этого? И так всем ясно почему. Они мне: «Не ясно» – и денег предложили нормально за поездку.

Тетка с трудом садится на кровати.

Тетка. Говорят, некоторые по десять раз ездят, визаранят. Это тридцать тысяч на круг. Платят, а не легализуются. Не хотят.

Водитель. Ну, прям не хотят. И раньше ездили. Как уж устроишься на постоянку, тогда и бумажки будут. Сейчас-то чего.

Тетка. Не знаю. Неприкаянные они все, сидят по кафанам, страдают, домой названивают по зуму. Мне страдать некогда, внук на мне теперь. Никак документов не дождусь на него, консульство тут по полгода запросы обрабатывает.

Водитель. А родители его где?

Тетка. В Караганде. Отца, посчитай что и не было, мать из дома не выходит. Депрессия какая-то у нее, синдром забыла кого. Улисса? Улитки? Вот вы мне скажите, откуда они, молодые, это выдумали? Синдром улитки?

Водитель. Без понятия.

Тетка. Кручусь на трех подработках маникюршей, хотя могла бы отдыхать. Она созвонится с друзьями и давай вспоминать, перебирать. Потом лежит пластом. Не звони, говорю, зачем растравливаешь себя. Язык учи лучше местный, а не из солидарности. Тебе жить.

Водитель. Не работает?

Тетка. Нет. На визаран съездила вчера и опять лежит. Сашка плачет, она и не подойдет. Его я уж сама повезла, ну и заодно подзаработать решила…

Водитель. Этих, двоих, не пустили назад в страну. Штраф выставят теперь. И я порожняком съездил.

Тетка. Началось. Ну, закрутят гайки, дайте срок. Давайте я хоть вам заплачу.

Водитель (отмахиваясь). Так тут было тихо.

Тетка. Да.

Водитель. Да.

Тетка. Со мной все здоровались, весь подъезд. Сейчас тоже, но услышат, как по телефону говорю, напрягаются.

Водитель. По-русски когда говорите, да?

Тетка. Да.

Оба оглядываются в палате, не сговариваясь, переходят на шепот.

Водитель. И свои, и чужие. А вы откуда?

Тетка. Москва. Подмосковье.

Водитель. Я с Еката, друзья все там.

Тетка. Разница небось часов шесть.

Водитель. Четыре. Зимой четыре. Вам сны снятся?

Тетка. Что?

Водитель. Ну, я пойду. Вас когда выпишут?

Тетка. Сказали, два дня продержат. Сашку привезите сюда мне, я договорюсь, он тут побудет. Со мной.

Молчат.

Тетка. Сашка его зовут. В честь отца. Какая она у меня ответственная была, училась как хорошо, вы бы знали, и дурака такого выбрала. Помню, зима, холод, она чуть ли не в пижаме прибежала, снеговика скатала и спрашивает: «Мам, как его назовем? Будешь с ним здороваться, как на электричку пойдешь». Последний маленький снежок скатала, до черной земли уже, – прилипла денежка.

Водитель. Эээ.

Тетка. Пятьсот тыщ, как пятьсот рублей теперь, девяносто седьмой был, еще такие ходили. Фиолетовые. Помните хоть?

Водитель (думает о чем-то о своем). А? Да, да. Сашка. А мне вот сон приснился…

Тетка. Снегу было – все само собой светилось. Идешь на электричку и не страшно.

Водитель. Белье на веревках, Настя. Столько лет напротив жили – чего вспомнил…

Тетка (не слушая его). Я и правда с тем снеговиком здоровалась потом. А тут? Совсем не говорить по-русски тоже плохо, язык забудешь. Вот и Сашка мой не говорит. Я уже боюсь, что из-за этого языка их вокруг. Похожий, да не такой, правда?

Водитель. У них так и нет детей, живут для себя – Настя еще не седая даже. Я вот старый, по-вашему?

Тетка (оглядывая палату). Ну и медицина тут, конечно, да.

Водитель. Им сюда дорого лететь. Я звал. Говорю: повидались бы, кто знает, какая жизнь, не молодые уже, даже билеты хотел купить им обоим – отказались.

Тетка. А у вас внуки есть?

Водитель (вдруг понимая, что она его не слушала). Да.

Тетка. Вообще еще ни слова не сказал. «Мама» – ладно, какая она ему мать. Одно название. Улитка, правда, все прошлое свое за собой тащит, рефлексию свою. Но звук хоть какой-нибудь пора уже сказать? Ла-ла? Да-да?

Водитель. Сказал. Назад ехали, сказал.

Тетка. Эти говорят: откатилась. Да я не помню, наоборот, ничего. Наташка как-то сама выросла у меня. Не до того было в девяностые, депрессии какие-то лечить, синдром улитки… А? Кто сказал?

Водитель. «Пума» сказал.

Тетка закрывает глаза.

По хрустящему снегу, по протоптанной узенькой тропке, освещенной редкими фонарями, идет Тетка. Она в шубе и выглядит моложе той, что на визаран ехала, и уж точно бодрее теперешней, лежащей в больнице. На улице очень темно, она смотрит на часы, а не разберет, сколько времени. Где-то вдали гудят поезда.

Тетка. Это же надо так проспать. Все снег этот вечный, Наташка со своими уроками: полночи ковырялись.

По насыпи проносится и гудит поезд. Тетка замирает.

Тетка. Так, а этот откуда? Расписание, что ли поменяли?

Тетка ускоряет шаг, сама не зная зачем, ведь ей еще надо подниматься на насыпь, а поезд уже проносится мимо. Не останавливается на ее станции «Трофимово». Сзади, впотьмах, за завесой снега, Тетку кто-то догоняет, пищит что-то на ходу. К Тетке подбегает девочка лет десяти: куртка накинута прямо на пижаму. На голове – кроличья шапка орехом, не завязанная под подбородком. На ногах у девчонки валенки. Большие, на вырост.

Девочка (кричит). Мама!

Тетка оборачивается, немеет, вытягивает шею, потом становится ровно. Снег, желтый в свете фонаря, падает на ее раскрытые в недоумении руки. Девочка то и дело проваливается своими большими валенками в сугроб. Наконец добегает до Тетки.

Тетка. Наташа, ты? Ты куда? Куртку застегни.

Девочка. Мам, ты ругаться будешь? Нет, не будешь? Ты пообещай, нет, серьезно, а то сначала скажешь нет, потом будешь орать, как всегда. Я же не знала, что там батарейка выпала сзади. Пошла попить, на будильнике пять, а ты спишь еще…

Тетка. Чего? Так, я из-за тебя на работу опоздаю. Не мямли, что случилось?

Девочка (топчется в огромных валенках). Я тебя на два часа раньше разбудила.

Девочка начинает плакать и утирать рукавом куртки нос. Вид у нее нелепый, пижама старая, застиранная, тонкая. Девочке холодно. Коленки дрожат. Щеки от слез горячие. Тетка прижимает девочку к себе и растирает ей варежкой спину.

конец

Белград, 2023

Мать.

Мальчик.

Хор.

Директор, он же Бургомистр.

Завуч, она же Сова.

Глупыш, он же замерзший полярник.

Белый медведь.

В пьесе использованы цитаты[10] из книги Валерия Альбанова «На юг, к земле Франца-Иосифа» (М.: Паулсен, 2014), эпизод «Последний день на Св. Анне», про судно, зимовавшее у Диксона в экспедиции 1912–1914 годов.

За окном школы бесится вьюга. Темно, хотя уже полдень. Это полярная ночь, на нее никто не обращает внимания, только Мальчик. Он рисует медведя в тетради для сочинений. Наверное, белого, лист-то белый, в линейку. В классе болтают и смеются, несмотря на то что урок идет. Жарко от радиаторов, воздух сухой, у Матери пушатся волосы. Прибирая пряди в пучок, она беззвучно, одними губами, ругается: «Диксон». Они с Мальчиком тут всего месяц, но самый северный порт страны уже ею осужден и приговорен. Кстати, поморские суда названы так от слова «суд», в том смысле, что не каждый корабль вернется домой из северных широт. Это Мальчик прочел на выцветших за полярный день школьных плакатах.

Хор.

– Давайте лучше про День Сурка сочинение.

– Граундфог дэй!

Мать. На английском предложите эту тему, а у нас – «Встреча весны».

Мальчик. За окно посмотри.

Мать (закрепляет на доске репродукцию Саврасова «Грачи прилетели» и бубнит). Традиционная русская весна, запечатленная на картине, представленной в Третьяковской галерее…

Хор. Это где?

Мать. В Москве… (Бубнит.) Саврасов стал академиком в двадцать четыре года и воспитал плеяду талантливейших живописцев в своем пейзажном классе.

Хор. Ну еще бы.

Мать (забыв, о чем говорила). После «Грачей» Алексей Саврасов напишет «Могилу над Волгой». В это время у него умерла дочь.

Хор.

– Может, выроет?

– Видимо, летом было дело.

– Или там не промерзает?

– Не кремировали тогда людей?

Мальчик. Как грачи связаны с весной?

Мать. В этой картине он смог выразить утрату, надлом, боль. Тощие березки, церковь, изба, бездорожье, река вдали. Такой истинно русский пейзаж, который…

Хор.

– Какой у него снег – грязный!

– На материке всегда, что ли, так?

– У нас у магазина тоже грязища, вторая куча мусора растет. Забыли вывезти еще в январе.

– Вот если вынести кружку с чаем у вас, в Москве, она за сколько замерзнет!?

– У нас за минуту в лед!

– Да не!

– Да да!

Мальчик. То есть нужны березы для весны?

Мать (заглядывает в план урока и читает). Встреча Масленицы. Так вот, Масленица – это неделя перед Великим постом, на которой в нашей стране готовились ко встрече весны. Жгли чучело зимы, катались на тройках, пекли блины, пели и плясали.

Хор.

– У нас тут попробуй зажги…

– Сразу пожарка явится.

– Да само погаснет!

Мальчик (записывая). Костер, блины, пели и плясали. А тут когда она, Масленица?

Мать. Как везде. В конце февраля, начале марта.

Хор. Ну и когда мы пойдем жечь чучело?

В Мальчика летит выдранный из чьей-то тетрадки скомканный лист.

Мать (не обращая внимания, бубнит). В картине «Грачи прилетели» не весна, а ее предчувствие. Голубоватое небо, проталины, гнезда, отсвет на стволах и храме, а самого солнца нам еще не видно.

Мальчик (Хору). А когда у вас тут снег растает?

Хор. Шухер, медведь!

Вскакивают, облепляют окна, гдекают.

Мальчик. Вон там, мимо магазина, у мусорной кучи идет?

Хор.

– Ты че! Это завуч. Она в белом всегда.

– А собаки чего молчат?

– Спят, наверное! Тебе самому больно хочется шевелиться?

– А когда завезут мандарины?

– Тебе-то что? Твоя мамка их не купит, цены конские.

– Ну, может, что-то не конское подгонят из Норильска.

– А мы туда скоро переедем!

– В Норильск? Везет. Там торговый центр есть.

Мальчик (в окно). Сколько звезд на небе, и ни одного грача.

Мать (не обращая внимания, говорит сама с собой). Саврасов написал дуб и говорит Левитану: «Что, Малыш, шумит ли моя дубрава?» А Левитан ему: «Шумит».

Хор.

– А чем дуб отличается от березы?

– Не надо нам картинки показывать, на природоведении задолбали.

– Вы объясните лучше!

– Да, проговорите изо рта в уши!

– Реально, типа, какая разница?

Мальчик. На березах сережки, на дубах желуди.

Мать. Наш остров Диксон – часть огромной страны, самый северный населенный пункт России. У нас климатическая весна наступает позже. Но это не значит, что нам чужды традиции Масленицы. На картине «Грачи»…

Хор.

– А давайте пойдем на остров с фонариками? Там призрак полярника видели.

– Народ, могу фонарик продать. Хороший! Китайский!

Мальчик. Чего?

Хор.

– Ты че!

– Остров Диксон, раньше на нем жили, потом в поселок Диксон перебрались.

– Толку-то!

– Да он про полярника спрашивает! Полярник живет на «Святой Анне».

– Хорош! Никто там не живет! Сто лет прошло!

Мать. Запишите хоть название поселка Саврасова – Молвитино, теперь Сусанино. Как вы сочинение писать будете…

Хор. А чего переименовали, поселок-то?

Мальчик. Значит, кому-то выгодно.

Хор.

– Нормально так.

– А мы в честь Диксона живем и ничё.

– Шведского купца!

– Да хоть песца.

Мать. Ну что мне, за завучем, что ли, сходить?

Хор.

– Да хоть за директором!

– Завуч в магазине.

– Все мандарины скупила теперь.

Мать. Сочинение завтра сдавать, а вы… Вот кто такой Саврасов?

Мальчик. А если грачи прилетят в Диксон, снег растает? Проталины будут? Весна же?

Хор.

– Ага, березы вырастут!

– Прямо с гнездами сразу!

– Может, ананасов тебе?

– В магазине есть, по тыще рублей штука. Так и сморщатся, не продаст Аглая Семенна ни одного. На спор!

– (Oчень пафосно.) Самый северный магазин Евразии!

– Ананасы в шампанском!

– Ананасы в масле!

– Масленица с ананасом.

– Сжигание чучела ананаса!

Мать (смотрит на Мальчика). Если грачи сюда прилетят, мы…

Мальчик. Уедем? Вернемся, да? К папе, да?

Хор.

– Снова будет онлайн-обучение!

– Ура, можно дома сидеть, лыжные штаны не натягивать.

– Заморыш домой уедет.

– Это кто?

– Новенький.

Мальчик вскакивает, сует тетрадку под мышку и выходит из класса.

«Вышел весь керосин, и для освещения уже давно стали пользоваться жестяными баночками, в которых в тюленьем или медвежьем жиру горели светильни. Это „коптилки“. От них очень мало свету, во всяком случае меньше, чем копоти. Зимой, когда температура в помещении колеблется от –2 °R ночью до +4 °R днем, когда воздух в помещении сырой, промозглый с вечно носящеюся в нем копотью, эти „коптилки“ не в силах разогнать целыми месяцами царящего мрака. Они дают только небольшой круг света на стол, а за этим кругом тот же мрак».

Учительская с растянутым над столом плакатом «Самая северная школа Евразии». За окном на заброшенном здании написано «Таймыр за мир!». Единственную лампочку на фасаде раскачивает ветер, и кажется, что написано «Таймыр замер». Мать стоит у окна и трет глаза. А снаружи, помигивая звездами, ждет от нее чего-то полярная ночь. Входит Директор с кружкой чая, ставит на стол. Утирает рот салфеткой, и все равно губы блестят.

Директор (говорит без интонации). А, это вы, моя дорогая. Ну, освоились.

Мать. Нет.

Директор. Славно, славно, я же говорил, все будет хорошо. У нас вам будет хорошо – самый интеллигентный поселок страны.

Мать. Был, в восьмидесятые…

Директор. А теперь у нас живут дети и внуки той интеллигенции. И нам с вами довелось их образовывать. Вы же чувствуете, какая атмосфера на уроках?

Мать. Пофигистическая.

Директор. У нас бы сказали: вдумчивая. Вот видите, моя дорогая, что значит наследственность. Откуда вы родом.

Мать. Из Москвы. Можно я еще верхний свет включу?

Директор. Конечно, можно, только вот школа, как все учреждения, находится в весьма бедственном положении, которое, увы, не поправить, щедрыми вспомоществованиями диксоновцев.

Мать. Дети не знают, что такое береза.

Директор. Ну, моя дорогая, а зачем им береза. У нас нет деревьев. А блинчиков мы им напечем, конечно, согласуем только… (Подходит к окну, смотрит на надпись про Таймыр.) А что! Будет «Самая северная Масленица в стране». Про нас напишут!

Мать. Удачи. Когда зарплата?

Директор. Что?

Мать. Ой, простите: когда самая северная зарплата с надбавкой?

Директор подходит к ней, смотрит в глаза, поправляет на ее шее шарф так, будто хочет забрать его себе. Мать отступает.

Директор. А знаете что. Вам бы заняться внеклассной работой. К примеру, статью про нас написать. Безынициативность я вряд ли могу вознаградить… Ученики говорят, вы им «не продали» Саврасова.

Мать. С какой стати! Это признанный шедевр и я не галерист.

Директор. Славно, славно. Так значит, договорились. Не забудьте в статье упомянуть, что Масленицу у нас встречают и самый северный храм, и самый северный аэропорт, и самое северное здание в сталинском ампире.

Мать. Где я должна упомянуть?

Директор. Думаете, не надо…

Мать. Не надо статью эту вашу писать, никому она не нужна, какой смысл петь «Во поле березка стояла», если дети деревьев никогда не видели. Пусть свое празднуют.

Директор. У нас общие праздники на все народы.

Мать. Снег до мая не сойдет? Зачем нам сейчас жечь чучело зимы за два месяца до, полярной ночью.

Директор. Потому что Масленица.

Мать. Это без меня.

Директор. Моя дорогая, ну чем вам помочь, хотите, я принесу вам в класс несколько копий Саврасова? Так, в библиотеке – раз, у меня дома – два, в кабинете музыки – три.

Мать. У вас не знаю, а в библиотеке висит Васнецов. Над пианино – Шишкин.

Директор. Славно, славно, так значит, договорились. Я вам Васнецова и Шишкина над доской повешу, а вы с детьми напишете про Масленицу. Подключите отличников, нужен детский приятный голос.

Мать. Отличников? Откуда они у вас?

Директор. У вас.

Мать. Мой сын не пишет статей на заказ.

Директор. Быть может, зря – тогда и отношения бы наладились. (Пауза.) С классом. Подумайте, моя дорогая, это может быть всем выгодно.

Мать. То есть вы отучите их его презирать?

Директор. Любить, моя дорогая, научим их любить. Масленицу, Саврасова…

Мать. Моего сына…

Директор. Славно, славно, вы умная женщина, хоть и не из Диксона.

За окном раздается оглушительный лай собак. Кажется, даже фонарь от этого гвалта мигает чаще. Директор вальяжно подходит к окну. Берет кружку со стола, прихлебывает чай. Спокойно смотрит, будто там фильм показывают или вишни цветут.

Мать (продолжая вздрагивать от шума). Что там?

Директор. Медведь.

Мать. Какой?

Директор. Белый, разумеется.

Мать (достает из сумки телефон, звонит, слышит гудки, сбрасывает, снова набирает. Говорит в трубку). Ну, же, ответь мне. (Директору.) У школы прям?

Директор. Похоже у Морпорта. Зря волнуетесь, собаки его прогонят. У нас самые северные собаки. Еще во времена покорения Арктики завезли двести пятьдесят отборных, вот они и остались с нами, эээ, зимовать.

Мать. А если он кого из детей…

Директор. Ну, что вы, наши дети привычные.

По коридору слышится стук каблуков, хлопанье не то полами верхней одежды, не то крыльями. Входит Завуч. Кругленькая такая тетушка, в белом кардигане.

Завуч (Матери). И вы тут. Очень кстати, я к вам с конструктивной критикой.

Мать набирает какой-то номер, не отвлекаясь на нее.

Мать (в телефон). Алё, Женя, да, какой у вас был урок сейчас? А мой там? Ушел? Алё? Алё? Я тебя не слышу! Связь оборвалась. (Директору и Завучу.) Да что же у вас, и сеть не ловит!

Директор. Вы за окно посмотрите, полярный круг. Стихия.

Сова. Не мучьте телефон. Он не был на моем уроке.

Директор. Прогул.

Мать. А где он был? Почему вы мне не набрали?

Завуч. Я что, должна бросить целый класс и искать вашего сына? У вас урока не было, я решила, вы его забрали в виду…

Мать. В виду чего? (Натягивает пуховик.)

Завуч. В виду тепличности. Поколение такое безалаберное. До трех лет все в памперсах, мы уже в восемь месяцев на горшке сидели.

Директор. Факт.

Мать. Какое еще поколение? Я? Мой сын? (Директору.) Почему вы никому не звоните?!

Пауза. Никто ей не отвечает.

Мать. Организуйте поиски! Что вы молчите?

Завуч. Может, вы сначала дома посмотрите? Наверняка ваш мальчик просто… читает.

Директор. За поселком закреплена территория в двести двадцать тысяч квадратных километров – почти как вся площадь Великобритании.

Мать. Да какая к черту Британия, нужно ребенка найти.

Завуч. Ну, знаете, возможно, отец знает, где он. Или тогда нам нужно сначала найти отца?

Директор. Ха.

Мать (смотрит на нее презрительно, достает телефон, набирает короткий номер, кричит). Алё, полиция, да, мальчик, девять лет. Пропал из школы. Не дозвонилась, да. Кто спит? Почему? Ну, первая полярная ночь в жизни у него, да. Зевал на уроке? (Мать сама вдруг зевает вдруг в трубку.) Погодите, это ничего не значит. Делайте что-нибудь. Приезжайте сюда. Не буду я двое суток ждать!

За окном раздаются выстрелы.

Мать. Что? Что это?

Директор. О! Это Петрович. Проснулся, теперь я спокоен, с медведем улажено.

Мать. Он его убил?

Директор. Боже сохрани. Редкий, краснокнижный зверь.

Мать. А мой сын, по-вашему, не редкий? Почему вы не организуете поиски по территории?

Директор. На севере главное – не сеять панику. А звери…

Завуч (подхватывает). Нам есть чему у них поучиться.

Мать. У кого?

Директор. Они детенышей не теряют.

Завуч. Полярная сова при недостатке кормов…

Снова выстрелы. Мать выбегает за дверь, Завуч, переглянувшись с директором, накидывает белую шубу и спешит за ней.

«Но на что похожи стены нашего салона и наших кают! По углам везде лед и иней, постепенно утончающийся по мере удаления от бортов. Это самые чистые уголки: тут копоти нет, тут вы можете видеть причудливую игру самоцветных камней, светящихся даже при свете „коптилок“. Но далее уже хуже: благодаря вечным подтекам воды, вечной сырости, краска пластами отстает от дерева и грязными закоптелыми лохмотьями висит по стенам. Под ними видно промозглое, потемневшее дерево, скользкое от сырости и плесени.

Но со всею этой копотью, со всею этой грязью, сыростью и холодом мы свыкались постепенно за полтора года. Благодаря этой постепенности, она не резала нам глаза, мы к ней привыкли. Потому-то мне и было жалко оставлять „Св. Анну“ в то последнее утро, когда я проснулся в своей каюте».

Старый Морпорт в стиле сталинского ампира, потрескавшийся зеленый фасад. Впрочем, еще очень крепкое здание. Будто без ремонта лет десять стоит всего: особенности климата – всё, как в морозильнике, хранится дольше. На крыше Морпорта сидит Мальчик, смотрит на поселок и думает, прилетят ли сюда грачи хоть когда-нибудь? Или, как у Саврасова, ребенок должен умереть, чтобы взрослые ощутили весну? Ночь черная, в прозелень. Холодно – не то слово, просто ноздри смерзаются на вдохе. Слышен лай собак.

Мальчик. Как им не холодно тявкать?

Вдруг на крышу возле мальчика приземляется большая пестрая чайка. Они с мальчиком смотрят друг на друга и отворачиваются. Перед ними – белая пустыня Карского моря с застрявшим бог весть когда во льдах кораблем, то есть судном, – название не видно, не прочесть.

Мальчик. Я бы назвал судно Анной, как маму.

Судно лежит на боку, так заваливается в ручье берестяной игрушечный кораблик. Мальчик помнит, как пускал такие с отцом. И большая рука поднимала борт и ставила ровно.

Мальчик. Слушай, чайка, ты ж местная? Когда судно застряло?

Бургомистр. Погоди, я расскажу, а то забуду. В «Википедии» написано: «Бургомистр – одна из самых крупных чаек, достигающая 64–65 см в длину. Вес – 1,5–2 кг. Оперение имеет бледную окраску: основной цвет белый, спина и крылья голубовато-серые, кончики крыльев белые. Клюв желтый, ноги желтовато-розовые».

Мальчик. И где бургомистр этот?

Бургомистр. Я – бургомистр.

Мальчик. А грачей у вас нет?

Бургомистр. Вечно приезжаете и начинаете перечислять чего нет. Солнца нет, травы нет.

Мальчик. Деревьев нет, коры-бересты – нет.

Бургомистр. Именно. Присмотрись к тому, что есть. (Показывает на себя.)

Мальчик смотрит и отворачивается.

Бургомистр. У нас самый северный морпорт, самый северный аэропорт, церковь – и то самая северная.

Мальчик. Магазин забыл. Где ананасы по тыще рублей. И аж две мусорных кучи.

Раздаются выстрелы. Мальчик и Бургомистр вздрагивают.

Бургомистр. Давненько не стреляли. Почтили старика.

Мальчик. Ты бургомистр Диксона или чего?

Бургомистр (снова декламирует). Название, по всей видимости, объясняется склонностью этой птицы селиться вблизи птичьих базаров и регулярно «взимать дань» с их населения в виде яиц и птенцов.

Мальчик. То есть ты вор?

Бургомистр. Полегче.

Мальчик. А можешь грача украсть где-нибудь?

Бургомистр. Я Бургомистр, я руковожу.

Мальчик. Руковожу. Руко вожу. Нет у тебя рук, чтобы водить.

Бургомистр. А зачем тебе грач? Купи попугая. Я у одних в окне видел, желтый такой, мягенький. (Прищелкивает клювом – вроде как облизывается.) Ну или, повторюсь, есть достойный кандидат. Откашливается. Распространен кругополярно в Европе, Азии и Америке. Обитает на скалистых побережьях материков и островов; реже в приморских частях тундры.

Мальчик. Это кто?

Бургомистр. Да я же! Бургомистр.

Мальчик. Грачи прилетели – весна пришла. А с ней, может, и мама одумается.

Бургомистр. Весна. Вес-на. В-есна. Весн-а – вспомнил! Это когда лед растает.

Мальчик. Нет! Это когда грачи совьют гнезда на березах.

Бургомистр. Грачи, грачи… Это у них мясо водорослятиной воняет? То есть, я хотел сказать, как они выглядят?

Мальчик. Да как ты, только поменьше и черные.

Бургомистр. У нас все в белом, кроме меня. Разве что…

Мальчик. Что?

Директор. Да живет один дурень на судне. Тетрадку сторожит. Почернел весь, света белого не видит полгода.

Мальчик. А вторые полгода?

Бургомистр. А вторые полгода мы и сами никого не видим. Темень. Полярная ночь – слыхал?

Пауза. Оба оглядываются. Затем Мальчик начинает спускаться с крыши.

Бургомистр (декламирует). Бургомистр, как и большинство чаек, всеяден. В его рацион входят рыба, моллюски, падаль, морские звезды, яйца и птенцы, мелкие млекопитающие, ягоды.

Бургомистр смотрит вниз, на Мальчика, примеряясь спикировать и напасть, но отступает, понимая, что не справится с такой крупной добычей. И просто летит следом. Словно огромный не очень-то белый ангел.

«А пока, Анна, ты еще хороша. Пусть там, внутри, уже началось разрушение, но оно еще незначительно. Это даже нельзя назвать разрушением. С болью в сердце отрывается каждая доска от бесчисленных переборок твоих. Кучка людей все теснее и теснее сбивается в глубине трюма, отчаянно отбиваясь от беспощадно-суровой стихии. Одна забота у них: как можно дольше растянуть провизию».

Коридор заброшенного дома облепило сугробом, так, будто снег растет из стен и сыплет прямо с потолка. Тут светлее и будто чуть теплее, чем на улице. Мать боится дышать на отмерзшие даже в варежках пальцы, чтобы зверя не привлечь. Кажется, зверь не далеко, вот он сопит и хрюкает, скрипит под его шагами снег. А может, это лишь кажется. Мать вжимается в заснеженную стену и озирается. В комнату не пройти, косяк двери занесен под верхнюю балку.

Мать. Можно ли в снегу задохнуться? (Раскапывает снег, бормочет.)

Во входную дверь, которую буран давно распахнул настежь, а сугроб теперь так и удерживает, влетает что-то белое, круглое. Мать визжит и пытается пробить сугроб, спрятаться в комнате.

Завуч (отряхивая свою белую шубу). Тише, вы что, с ума сошли… Да еще надушились!

Мать. Да я не.

Завуч. Цыц!

Мать (шепотом). Вы его видели?

Завуч. Мы прошли всю улицу Таяна до Морпорта… Почему вы не в дутых штанах? Где ваш шарф?

Мать начинает проверять шею и всхлипывать.

Завуч. Возьмите себя в руки, теперь самое время. Лучше бы раньше. Но что уж.

Мать. Что вы имеете в виду?

Завуч. Ничего. Тихо. Зверя привлечете.

Мать. Я прошла всю Воронина, вдоль моря, как по пустыне. Господи, как же вы тут живете.

Раздается лай собак где-то вдалеке. И тут же эхо этого лая. Кажется, собака бранится сама с собой.

Завуч. Мы не господи, но если вам надо – сходите в церковь.

Мать. Пойдемте еще раз пройдем по поселку.

Завуч. Медведь рядом где-то. Сидите тихо.

Мать. Не могу я сидеть.

Завуч. Я вашему сыну сказала на природоведении. (Декламирует.) «Полярная сова – кочевая птица, редко размножающаяся в одних и тех же местах или с одними и теми же партнерами». И знаете, что он спросил?

Мать. Нет.

Завуч. А что сова делает при недостатке денег?

Пауза.

Завуч. А я ответила: не размножается вовсе!

Мать. На что вы намека…?

Завуч. Тихо вы! Я не хочу, чтобы медведь напал из-за вашей истерики.

Мать. Я не понимаю, за что вы меня так ненавидите.

Завуч. Так, ладно, бегите первая, я за вами.

Мать. Господи, какой буран!

Завуч. Опять свое. А впрочем. Колокол слышите? Вот и идите на церковь, можете прямо внутрь пойти, согреетесь хоть. Молиться не обязательно, у нас тут не поможет.

Мать (выглядывая на улицу). А что поможет?

Завуч. Дутые штаны. И мозги. А лучше к нам вообще не приезжать. Тихо!

Завуч затягивает Мать внутрь. Вдоль дома проходит что-то большое. Не поймешь впотьмах, машина на гусеничном ходу или медведь. Или оба.

Завуч (злобно). Знаете, нас всех собирались перевезти в Норильск. А с вашим приездом – везде понаписали: «Москвичи переселяются на Диксон. Новая жизнь острова. Весна!»

Мать. В Диксон. По правилам русского языка, в поселок. В Диксон.

Завуч. А у нас остров. Северная Куба. На Кубу.

Мать. Я не знала, что кому-то мешаю.

Завуч. Думать надо, прежде чем гнездо вить. Птицы всегда думают. Наши, полярные – так точно. За ваших грачей судить не возьмусь. «Шумят ли мои дубравы, малыш!?»

Мать. Вы что, подслушиваете?

Завуч. Делать мне нечего. Дети сами приходят, делятся.

Мать. Стучат.

Завуч. Информируют.

Мать выходит на улицу, там нет медведя. Завуч идет за ней, не отстает.

Мать. И что не так с Саврасовым? Это у вас, между прочим, разнарядка сверху – встречать весну, устроить Масленицу.

Завуч. Разумеется, мы уже заказали муку – десять килограмм на блины, ванилин, сахар, яйца, два килограммовых ведерка сметаны, четыре брикета сливочного масла. Будет весенний завтрак. Дорого, конечно, но родительский комитет обещал помочь.

Мать. По-вашему, этого достаточно?

Завуч. Ну, песню выучим, поводим хоровод в спортзале.

Мать. А чувства?

Завуч. Так, если медведь выйдет, начинайте раздеваться. Полагаю, вам не привыкать.

Мать. Что?

Завуч. Раздевайтесь и бросайте одежду на снег и идите дальше. Он остановится понюхать, с вашими духами – так точно. Выиграем время.

Мать. А вы раздеваться не планируете?

Завуч. Только в самом крайнем случае.

Мать. Так что не так с Саврасовым?

Завуч. Во-первых, у нас есть свои, арктические пейзажисты. Вы только сбаламутили детей этими березками…

Мать. Лучше, чтобы они сидели всю жизнь как в сугробе?

Завуч. Во-вторых, грач – не наша птица. В-третьих, как вы им про Масленицу объяснили? Зачем умершая дочка, «Могила над Волгой»?

Мать. Это боль, без которой не возможна надежда.

Завуч. Им по десять лет, а многим еще девять – не рано ли?

Мать. А «Ананасы в шампанском»?

Завуч. Скажите спасибо Илоне Юрьевне, она у нас большой поэт.

Мать. Это Игорь Северянин.

Завуч. Не говорите этого ей в магазине, если не хотите покупать одну просрочку.

Звонят колокола. Мать поднимает руку перекреститься, снимает варежку.

Завуч. Не поможет. Отмерзшие пальцы очень больно отогревать.

«Но это было давно, еще в первую половину первой зимовки. Тогда „Св. Анна“ была такой чистенькой, такой нарядной, как в Петербурге у Николаевского моста, когда предлагалось желающим „прокатиться“ на ней вдоль берегов Сибири „по стопам Норденшельда“. Еще свежа была краска на стенах и потолках, как зеркало блестело полированное дерево мебели и великолепные ковры украшали полы ее кают. Кладовые и трюм были битком набиты всевозможным провиантом и деликатесами. Чего только там не было!»

Мальчик идет по льду к застрявшему старому судну. Кажется, что весной, когда прилетят грачи и все оттает, оно поднимется и уплывет отсюда далеко.

Мальчик. Хорошо бы и меня взял на борт. Нас с мамой.

Поднимается вихрь, слепит Мальчика, глаза засыпает снегом. Мальчик кружится, как юла, останавливается и, не видя очертания судна, просто идет наугад. Вдруг утыкается во что-то мягкое, вспыхивают два глаза, отражая дальний свет, как у кошки.

Сова. Смотри куда прешь.

Мальчик. Вы сова?

Сова. Нет, пингвин. Че надо?

Мальчик. Ну, я шел на корабль. На судно. Может, заблудился.

Сова. Проход – пятьсот.

Мальчик. Куда?

Сова. Да хоть куда, на все четыре.

Мальчик. А если я домой пойду?

Сова. Все равно заплатишь. Там, у берега Бургомистр отоварит.

Снова раздается лай собак.

Сова. Вообще, не советую назад. Походу, медведь в поселке тусит.

Мальчик. И ему платить?

Сова. Не, ему не надо, так сожрет.

Мальчик (роется в карманах. У него там сто рублей и какие-то монеты. Протягивает сторублевку Сове). Остальное потом.

Сова. Когда именно?

Мальчик. Весной.

Сова. Когда полярная ночь того? Или когда ледовая переправа того? А может, когда ты свалишь отсюда, а я останусь с этой вшивой сотенной. Нашел дуру.

Мальчик. И что вы предлагаете?

Сова (садится на снег, расправляет крылья, как Завуч свой противный белый кардиган. Немыслимо крутит головой. И вдруг замирает). Кря, крё, кри.

Мальчик (словно это игра в «Крокодила»). Полярная утка?

Сова. Вспомнила! Кредитование. Ты иди, короче, но должен будешь. С процентами.

Мальчик обходит ее стороной, проваливаясь в сугробы, идет мимо. Сова смотрит ему вслед. Потом поднимается в воздух. Летит за ним.

Сова (кричит сверху). Это не тебя с собаками ищут?

Мальчик. Нет.

Сова. Двойной тариф с тебя возьму, я тут подумала. Ночной, за снег и все такое.

Мальчик. Ты же не таксист. И ночь у вас тут по полгода.

Сова. Ну. Полгода год кормит.

Мальчик. А давно судно застряло?

Сова. Сколько себя помню.

Мальчик. А у тебя дети есть?

Сова (гордо выпятив грудь, декламирует). Полярная сова – кочевая птица, редко размножающаяся в одних и тех же местах или с одними и теми же партнерами.

Мальчик. При недостатке кормов не размножается вовсе.

Сова (очень довольная, кивает). Слушай, я, пожалуй, с тобой пойду. На судне живет один дурень: сильно мне задолжал.

Мальчик. А грачи там не живут?

Сова. Это которые?

Мальчик. Черные, крикливые, глазастые. Прилетают, гнездятся на березах. Как прилетели – тогда и весна.

Сова. Черные – сразу нет. У нас тут выделяться нельзя, сожрут.

Мальчик. А дурень твой за вход на судно с нас денег возьмет?

Сова. Щас прям. Да и откуда. Дурень же, я говорю. В прошлом году тетрадку какую-то сторожил.

Мальчик. Так он – пес?

Сова. Какой пес? А, не. Как объяснить… Бургомистра нашего видел? Ну, этот такой же, только мелкий и тощий. Чайка – по-вашему.

«Пришлось досками заделать световые люки, вставить вторые рамы в иллюминаторы или просто заколотить их, пришлось перенести койки от бортов, чтоб ночью одеяло и подушка не примерзали к стене. Пришлось сделать вторую обшивку с прокладкой войлока и толя на потолки; пришлось подвесить тазы, чтоб с отпотевающих потолков вода не бежала на койки и столы. Там и здесь появлялись куски парусины для той же цели».

Судно вблизи большое, но не огромное. Внутри – совсем темно. Слышится будто колыбельная, которую Мать пела Мальчику. А может, он сам это бормочет, потому что страшно.

Мальчик.

Сова. Про пеликанов я что-то слышала от бабки. Вроде мы родня. А слон – водоплавающий или перелетный?

Мальчик. Слон и есть слон.

Сова. Эй, дурень, ты тут еще?

На столе возле консервной банки лежит тетрадка, а на ней дремлет Глупыш.

Сова. Дурень, я к тебе гостя привела.

Глупыш. Я – Глупыш.

Сова. Да хоть пеликан. Мы к тебе по делу. Я – задолженность погасить, а этот – за грачами.

Мальчик. Хотя бы за одним.

Глупыш. Увы. Грачи в средней полосе, здесь – заполярье. У нас водятся Глупыши, Белые совы, Бургомистры.

Бургомистр. Я тут!

Сова. Здрасте, своей улицы мало?

Бургомистр. Я сопровождающий, мы с человеком весну ищем.

Мальчик. А что у вас в банке консервной?

Глупыш. Это был светильник, когда оставалось чуть-чуть жира, промасленная марля горела. Полярник, пока было видно, записывал свои мысли. (Читает.)

«При входе в помещение вы видите небольшое красноватое пятно вокруг маленького, слабого, дрожащего огонька, а к нему жмутся со своей работой какие-то „силуэты“. Не рассматривайте их… Они очень грязны, сильно закоптели… Мыло у нас уже вышло, пробовали варить сами, но неудачно. Пробовали мыться этим мылом, но не рады были: насилу удалось соскоблить с физиономии эту „замазку“».

Мальчик. Прочтите еще, вдруг там про грачей?

Глупыш (читает).

«Что-то ждет тебя, „Св. Анна“? Суждено ли тебе проспать все тяжелое время, чтоб в одно прекрасное утро вместе с ложем, на котором почила ты далеко в Карском море, очутиться где-нибудь между Шпицбергеном и Гренландией? Проснешься ли ты тогда, сойдешь ли спокойно на родную стихию – воду, расправив широкие белые крылья свои и радостно полетишь по глубокому морю на далекий теплый юг из царства смерти к жизни, где залечат твои раны, и все пережитое тобою на далеком севере будет казаться только тяжелым сном?»

Бургомистр. Хорошо написано, размашисто. Про крылья опять же. Только не очень наш север хвалят.

Сова. Старомодный язык.

Мальчик. А люди здесь и погибли?

Глупыш. Не знаю, при мне уже не было никого, только вот тетрадка да светильник.

Мальчик. Вы читаете в темноте?

Глупыш. Я еще весной выучил наизусть. (Декламирует.)

«Или в холодную, бурную, полярную ночь, когда кругом завывает метель, когда не видно ни луны, ни звезд, ни северного сияния, ты внезапно будешь грубо пробуждена от своего сна ужасным треском, злобным визгом, шипением и содроганием твоего спокойного до сего времени ложа, с грохотом полетят вниз твои мачты, стеньги и реи, ломаясь сами и ломая все на палубе?»

Сова. Пошли отсюда. Он сумасшедший. С таких все долги списывают.

Мальчик. Это как сейчас ночь…

Ветер беснуется и свистит снаружи. Судно и впрямь трещит. Всем страшно. Только Глупыш закрыв глаза продолжает.

Глупыш. «В предсмертных конвульсиях затрещат, ломаясь, все суставы твои и через некоторое время лишь кучи бесформенных обломков да лишний свежий ледяной холм укажут твою могилу. Вьюга будет петь над тобой погребальную песню и скоро запорошит свежим снегом место катастрофы. А […] кучка людей в темноте будет в отчаянии спасать что можно из своего имущества, все еще хватаясь за жизнь, все еще не теряя надежды…»

Бургомистр. Вот! Побольше бы про надежду. Надежда – наше северное дело.

Сова. И на что ты надеешься?

Бургомистр. Что лед растает. Под ним – рыба.

Мальчик. А я – что грачи прилетят. И мы с мамой вернемся домой.

Сова. Так, банку с жиром я, пожалуй, конфискую, в уплату долга.

Мальчик (Глупышу). Вы тут замерзнете. Хотите, я вас заберу домой?

Глупыш. Конечно, хочу. Но я храню бортовой журнал. И не могу оставить «Анну». Навестите меня весной.

Бургомистр. Приятель, ты не доживешь.

Сова. Готова поспорить.

Мальчик. Разве весна сюда придет?

Глупыш молчит.

Мальчик (достает из-за пазухи тетрадку в линейку, в которой рисовал на уроке белого медведя). Напишите про «Анну». Все записывайте, меня так учили дневник вести. Легче пережить. Когда было невмоготу, я из дома удирал. А меня приводили назад и просили все записывать. И про кораблик в ручье, и про шорты, и про щенка, которого нельзя, мы же уезжаем! и про развод… Про друзей, которых и в Москве-то не густо было, а теперь я тут один. Просил хоть кошку завести – мама сказала: давай обживемся. Да и разоришься тут на кормах и наполнителях кошачьих туалетов. Из Норильска их, что ли, возить?

Бургомистр. У нас так не принято. Песочек. С весны набирают и норм. А собак редко кто держит.

Сова. Уличных хватает.

Бургомистр и Сова (будто цитируя). Последняя надежда и последний корм полярника!

Осекаются, косятся на Глупыша. А тот уже уткнулся в тетрадку. Пишет в темноте.

Площадь у школы. Тут – самая северная церковь, самый северный магазин и много еще всего самого промерзшего. На заборе написано «Добро пожаловать на Диксон» (выходит, Завуч права или была права). А посреди площади стоит и ревет белый медведь. Огромный как сугроб. Здесь всё – его.

Завуч и Мать жмутся к стене. Медведь копается в мусорной куче, оборачивается и идет прямо на них. Раздеваться ни одна не решается, вдруг медведь не среагирует – замерзнешь, да и всё.

Директор (из окна школы кричит). Держитесь, мои дорогие. Я вызвал подмогу.

Мать. Вот спасибо.

Завуч. Тихо вы! (И пятится, пятится к школьному крыльцу и забегает внутрь.)

На площадь выбегают Мальчик с Бургомистром и Совой. Мальчик снимает куртку и размахивает ею, но медведь не обращает на него внимания.

Бургомистр. Не переживай. Как говорится, если тебя съели, все равно есть два выхода.

Мальчик. Мама!

Мать. В церковь, скорее, прячься. Кому сказала! Бегом!

Хор.

– И свечку поставь!

– За здравие!

– За упокой!

– За весну!

– За грачей!

Бургомистр. Медведи вовсе охренели. Припираются, когда им надо. Без договора.

Сова. И не платят ни копейки. Держи!

На Мальчика сверху прилетает консервная банка с застывшим жиром, светильник.

Мальчик бросает банкой в медведя, тот уворачивается и двигается на Мальчика. Но, вдруг, принюхивается, принюхивается к «светильнику», да и засовывает нос в банку.

Хор.

– А вытащить не сможет!

– Самый северный намордник!

– Заморыш поборол медведя.

– Охренеть!

Медведь начинает трясти головой, лапами, из глаз его катятся слезы. Мальчик пытается подойти ближе. Зверь не подпускает.

Мать. Отойди от медведя щас же! Это что тебе, кошка?

И тут же слышится заливистый лай собак, которые со всех сторон тявкают на медведя, а тот пятится, пятится, к магазину.

Машина, приехавшая на гусеничном ходу, опускает окно, оттуда показывается дуло: стреляет в медведя. Медведь падает, остается лежать неподвижно. Буран всё кружит.

Из тетрадки Глупыша:

«Медведя погрузили в сон с одного выстрела. Потом разжимали банку. Язык сильно порезан, но ничего, жить будет. Оказалось, это медведица. Медвежонок, пришедший с ней, прятался за продмагом, куда выбрасывали просрочку и месяц не вывозили мусор. Чтобы вернуться в дикую природу, на восстановление сил медведице выделили 50 кг рыбы и расположили семейство на территории школы. Про Диксон двое суток трубили все газеты, пройдясь по неблагоприятной экологической ситуации в поселке: из-за не утилизированных консервных банок чуть не потеряли краснокнижное животное».

конец

Москва, 2025

Нина Ивановна.

Хрущевка в Рязани. В проходной комнате горит и люстра, и торшер, и даже светильник в виде головы робота. Нина Ивановна сидит перед включенным монитором. На ней парадная кофта, черная юбка в пол, толстые чулки и вместо тапочек – туфли с пряжкой. Она нервничает, глядя на свое лицо в программе видеозаписи, то и дело приглаживает седой пучок, до боли стянувший голову, и двигает очки по переносице, чтобы не бликовали. Перед ней – листы с вопросами, открытка, мобильный телефон.

Нина Ивановна (звонит по мобильному). Алё! Алё! Алисочка? Дочк, а что нажать-то для записи? Как? Ентер? Погоди-погоди, ага, вот оно. Пошла запись… Может, я все же в офис к вам приеду да расскажу все сама? А? Ехать-то всего-ничего – три часа на Рязанке… Ну, добро, добро… Чего? Как пропищит – к следующему вопросу идти? Ага. Ой, погоди. Потом-то куда? Как управлюсь? А, само отключится… (Гудки в трубке.)

Ну, с богом! (Читает на камеру.) «Представьтесь и расскажите, где вы работали няней?» Зовут меня Нина Ивановна Зорина, пенсионерка я. Скоро юбилей, шестьдесят стукнет. Как медучилище кончила, значит, так и нянчусь вот. Сначала в рязанском детдоме, там, значит, отказнички лежат. Потом то там, то сям трудилась. Лучше всего платили, конечно, на мелках от тараканов «Машенька»: как сейчас помню – засыпаю, а у меня лента пакетов этих ползет перед глазами. Голубые с белым. А как завод-то закрыли – опять в няньки. Куда ж деваться? Агентствов тогда не было – по знакомым все, да газета была, как же ее? Желтые листочки, что ли. Даже у депутата нянчилась! Во как.

Пищит сигнал.

Господи, твоя воля! Ага. (Поправляет очки, читает на камеру.) «Чем будете кормить ребенка семи лет?» Да тут уж все можно, в семь-то, это с грудничками было тяжело. Мать его бросила, а смесь такую, чтобы грудным молоком пахла, и не подберешь. Помню, Сашенька плевался, орал до посинения. И так, и сяк. Так я ему капелюшечку сгущенки в смесь добавила, размешивала – выпивал все. Сменщица смеялась, говорит, номер восьмой через день ест, зато с сахаром. Деткам-то мы не сразу имена давали. Надеялись всё, мать вернется. Да самим не привязываться… Не положено…

Пищит сигнал.

Я же про семилетку-то недорассказала. Котлеты, картошку, макароны. Один у меня был, справный такой парень. Думаю, чего он все протертый суп трескает в восемь лет? Дак ленивый оказался: «Да ну, говорит, нянь, котлеты твои – жевать их». Так, пошли дальше.

(Читает с листа.) «Если ребенок не хочет есть, ваши действия?» Хм, не хочет есть. Не голодный, значит. Или болит чего. Или на маму смотрит. Повторяет. Две девчонки у депутата моего в драку-собаку из-за еды. Полон холодильник, старшая лопает, а младшая, четыре года, все подзуживает:

«– Жри! Толстая будешь, а я за миллионера замуж выйду.

– Он старый будет и некрасивый.

– Значит, операцию сделает, как мама. И будет красивый».

Пищит сигнал.

Что ж такое! Дашь договорить иль нет? Меня на работу из-за тебя не примут. Ладно. (Читает.) «Что вы сделаете, если ребенок проглотил батарейку?» Так, ну-ка, еще раз. «Что вы сделаете, если ребенок проглотил батарейку?» Ба-та-рей-ку. Батарейку? Да как он ее проглотит-то? А, ну если, шайбочкой, в часах такие… В скорую бежать, чего ж тут сделаешь? Со слюнками пищевод прожжет запросто. На работе у меня, слава богу, не было, а вот дома, с Сашенькой, оплошала. Кость из рыбы не вынула, он кряхтит, ни туды ни сюды, его в охапку, бегу в больницу. Забрали его без очереди. А меня аж трясет всю, еще дедок рядом сел, из носу тампоны кровавые торчат: «Да не пугайтесь, мамаша!» Я, говорит, копейку в носу забыл, сейчас разрезали, вынули. Дыхать нечем стало, думал, грудная жа…

Пищит сигнал.

Ой, да ну его, правда, пень старый. Врал, наверное. Хотя Сашенька придет – спрошу, где монеточка-то. Держи, говорит, внучек, на память, только не глотай и не суй никуда. (Смеется. Читает.) «В какие игры вы будете играть с ребенком?» Ох, тут всё по возрасту. Дак пока его обиходишь, уже и время вышло. У одних на мне, помню, и стирка была, и глажка, и готовка, и уборка, и дитё. Мать у него одинокая, директор какой-то. Все ругалась на меня: футболка у ребенка грязная. Конечно, она ж белая! А с белого и спросу нет – рисовал, капнул, все. Каждый вечер ругала меня. Потом, помню, еду домой на электричке и говорю себе: «Нина, ты ж умная женщина. Надень ты завтра на него черную, а вечером переодень назад. Кто узнает?» Мирно зажили, мальчик в школу потом пошел…

Пищит сигнал.

Жизнь свою вспомнишь всю. (Смотрит в лист.) «Какие детские песенки вы знаете? Пожалуйста, спойте!» Ох ты ж! (Откашливается.) Девчонки любили эту, сейчас… Монеточку! Крутили ее день-ночь… Ну были же и совсем детские. Сейчас я. Так. Вот эта, Сашенька любил. (Распевается.)

Пищит сигнал.

Слава те господи. Справилась. Второй лист теперь. (Переворачивает, читает.) «Если при переодевании ребенок начинает себя исследовать, трогать, как вы среагируете?» Ох ты ж. Ну да. Было такое. Домашние они как-то меньше, а вот в детдоме особенно, в шесть лет уже себя гладит, смотрит, а то и соседа. Дети, греха-то нет. Да ведь их и на руках никто толком не держал – родила да отдала. Мы со сменщицей их и обнимали по очереди. Ну, увидишь ручкой в штанах возит – дашь игрушку какую, он на нее перекинется. Я сначала и не знала, как быть, ведь сама-то не рожала. Спасибо, заведующая у нас была психолог, дока, растолковала, что к чему. И как быть. (Молчит.)

Пищит сигнал.

(Читает.) «Что вы знаете о детских кризисах?» Кто у вас эти вопросы-то пишет? Я знаю про кризис, что в девяносто восьмом шарахнул, аккурат Сашенька в школу пошел. Я из медицины ушла совсем, там не прокормиться, зато на пакетах, отраве тараканьей, хорошо плотили, правда ездила я спозаранку, Сашенька сам в школу из школы ходил. Я все боялась, что отдубасят его за жадность. Бывало в садике весной льдин себе нагребет и никого не подпускает: «Мое!» Это в три-то года. А в семь, в школу пошел, вредный стал: «Не стану руки мыть, и все». На работу ведь мне бежать. Ну я его в ванну затащила как-то да намылила силком. С работы иду, на аллейку к дому свернула, а плечи все ниже и ниже падают. Стыдно, значит, домой идти. Ему и так несладко выпало.

Пищит сигнал.

(Вздыхает, читает.) «Ребенок у витрины магазина закатил истерику: „Купи игрушку!“ – что вы сделаете?» Не сталкивалась. Девчонкам депутата по две тыщи давали на карман, они уже никаких игрушек не хотели. Шесть лет я с ними пробыла, младшая при мне родилась. Они на Кипр переехали, даже открытку мне прислали. (Поправляет очки, читает.) «Нина, тут пальмы и бассейн, много платьев. Скучаем». Не знаю, чего уж они там заскучали, но как прощались, обе в рев. Мать их оттаскивает от меня, а они повисли каждая на руке, как на ветке, не развернуться. И я носом шмыгаю. Драку их бывает полотенцем разобьешь, младшая языкастая, ей больше доставалось. Но матери не жаловались ни разу. Не игрушки детям нужны, вот что. И сигнала-то нет… (Читает следующий вопрос.) «В каких случаях вы били детей? Как именно это было?»

Пищит сигнал.

Не била я. Не била. Дальше что там? (Ищет на листке.) Ага, «Какие образовательные методики используете? Мон-мон-сон-тес-сори, Зайцев, Штайнер?» Про Зайцев не знаю, у меня сова была. Перчаткой. Ой, прям выручала. Данечка был, первый мой, воспитанник. Или как назвать? Мальчишка шустрый, но сил с ним нет. Три года, и все поперек. На горшок не сяду, кашу три раза переваривала: он ее сливал в раковину. Думала, прям моськой ткну в четвертую тарелку. А тут смотрю, в корзине с бельем у них сова эта тряпичная. Ну я ее на руку пристроила и давай кашу клевать. Данечка ее от каши гонит, а она ни в какую. Наперегонки съел. И с горшком тоже вышло. Возмущалась так сова, что он на ее горшке сидит, что бегом бежал. Штаны мы почти не мочили с ним.

Пищит сигнал.

(Не обращает на сигнал внимания.) Тоже ведь лет шесть я с ним пробыла. Нежный мальчишка стал. Любил маме своей о бок потереться, она на него шикала. И бабушка тоже: «Не висни на мне». Я его приласкала, родня его на меня косится. «По долгу службы», – говорю им. А сама понимаю, что нет. Сашенька уже большой был. Лет шестнадцать, наверное. Я приду домой и все ему про Данечку. Как-то надулся: со мной, говорит, ты так не возилась. А потом Данечка мне возьми и скажи:

«– Нина, давай ты моей мамой будешь.

– Что ты, у тебя такая мама золотая!

– Ее рядом никогда нет, а ты есть».

Как током меня дернуло. Уволилась. Сбежала. Наскребла деньжат, Сашеньку на юг свозила, в Крым. В поезде мы все ругались, потом, помню, таксист, веселый такой парень, нас еще мирил. А все равно, болит как-то в груди. Не знаю, как Данечка, забыл или нет.

Пищит сигнал.

(Читает.) «Что раздражает в родителях / быту? Были ли конфликты?» Мы и с родителями-то нечасто пересекались за эти шестнадцать лет – денег выдадут, ну или если приболел. Так-то я три раза нянчила, не считая детдома. Да еще один казус вышел, четвертым. Привели меня к ребеночку, года три, он хилый, тощий, ходит – за стеночку держится. «Педагогическая запущенность», – потом заведующая растолковала мне, царствие ей небесное. Хорошая тетка. Голова варила у нее до последнего. Мальчика, оказывается, на руках мало держали, кормили кое-как, к стульчику пристегнутым жил. Мать, девчонка молодая, понятно, пробилась как-то в люди. Красивая такая, на каблуках дома ходит. Поднимет его, держит на вытянутых руках, как котенка, и спрашивает: «Когда он заговорит?» А я ей со злости: «Никогда. Вы же с ним не говорите!» Ну она меня и выставила, отзыв писала куда-то…

Пищит сигнал.

(Читает.) «Есть ли у вас хронические заболевания? Как часто вы болеете?» Давление, как у всех на седьмом десятке, медкнижку оформила, в порядке. Господи, как в космос берут. (Читает дальше.) «Какое у вас семейное положение? Замужем / разведены / вдова?» Да все три сразу и есть я. Петька у меня был жених, жили вместе долго, он потом к другой ушел. Не принял сына нашего, не смог… Ушел к другой, да там и погиб. Похороны мы с его матерью и устраивали. Десантник, наш, рязанский, из вэдэвэшного училища нашего. Слыхали ведь: «В Рязани грибы с глазами. Их едят. Они глядят». Кто глядит-то? Да десантура и глядит за всеми нами. И с парашютов тоже. Вот он приземлился неудачно, что ли. Сколько? Сейчас сочту. Лет двадцать пять тому, больше даже. Мать его все болеет. Ноги… Сигнала нет? То перебивает, то не дождешься его.

Пищит сигнал.

(Читает.) «Есть ли у вас дети? Какого возраста? Как вы их воспитывали?» Есть у меня сын Сашенька, Александр. Ему тридцать отмечали, женился вот. Работает. (Молчит.)

Из детдома я его взяла. Я уходила со смены, а он меня все спрашивал: «Ты завтра придешь?» И не просто так, а ждал ответа, в кроватке стоит, ножки паучьи, тонкие, и ждет. Ждет. Их там двадцать душ в кроватках. Каждый ждет, но тут я дура, молодая была, а поняла – мой. Помыкались мы с ним месяц, документы оформляла, работу искала. Не могла я детям в глаза дальше смотреть. Как объяснить, почему Сашу взяла, а не Дашу, Ваню, Ольгу? Соврала я. Давали мы им имена-то, не разрешалось, а давали. А сына как воспитывала? Да как всех, как умею. Обнимала, про мамонтенка пела, коленки зеленкой мазала, в школу собирала, курить запрещала, в армию провожала, плакала…

Пищит сигнал.

(Читает.) «Почему сейчас ищете работу?» Ну а что? Руки-ноги на месте, пенсия – пшик! – и нету ее. И потом Сашенька жену привел. Тесно в хрущевке, да и ей рожать скоро. Сашенька на двух работах, ей говорит, чтобы сидела в декрете до самого садика. Никаких яслей чтобы. В общем, гнездо свивается, а мне куда деться? Лишняя. Вот им жить. Ох, они ж придут скоро… А я тут расселась вся в иллюминации. (Спешно собирает на столе бумаги в стопку и снова кладет как было. Открытка падает со стола. Нина Ивановна смотрит на нее и не поднимает.)

Так, где там вопрос-то? Ага, вот и ищу работу, значит. А что умею? Нянчить. С проживанием в семье хочу. Монеточку заработаю – пошлю внуку или внучке, кто будет. Без денег-то ребенка не поднять… (Молчит.)

Пищит сигнал.

Появляется надпись на экране:

«Собеседование окончено. Спасибо. Мы вам перезвоним».

конец

Москва, 2021

Тихон.

Анна.

Тутан.

Анхе.

Гид – возможно, только голос.

На диване в холле отеля сидят Анна и Тихон. С ними разговаривает Гид, его не видно, только слышно (да его и не приглашали, но встреча с ним обязательная в подобных турах). А с улицы в холл отеля наметает песок из пустыни. Такой звук колкий, будто дождь, простой дождь вдруг стал сухим и острым.

Гид. Экскурсии брать будем?

Тихон. Ну, я бы, может, если вот не завтра прям, а так, когда надоест или обгоришь.

Анна. Пфф.

Тихон. Но надо спланировать.

Анна. Нет.

Гид. Как это?

Анна. Нет это нет.

Тихон (с многозначительным взглядом). У нас другие планы, нам бы, знаете, просто поговорить нормально.

Гид. С кем говорить?

Тихон. Друг с другом.

Все молчат.

Гид. Уважаемые, я вам предлагаю от всего сердца поехать на сафари.

Анна. Нас укачивает.

Тихон. Ань, это по пустыне, без воды.

Анна. Еще не легче.

Гид. Тогда суперпредложение, ночной Шарм-эль-Шейх с посещением католической церкви.

Анна. Ночью?

Тихон. Католической?

Гид. Ну не хотите, как хотите, для вас строило наше правительство два года. Деньги выделили главные сети отелей. Чтобы вы могли помолиться. Вы мóлитесь своим богам.

Анна. И ваши боги все прощают вам.

Тихон. Ань!

Гид. Там такие росписи красивые, а потом ужин в рыбном ресторане, цена всего сорок пять долларов. С крабами!

Пауза. Никто не реагирует и ничего не отвечает.

Гид. Точнее – пятьдесят пять долларов, но сегодня для вас я сделаю скидку. Из… из уважения.

Анна. А без крабов сколько? Еще мидии выкинем, давайте, и рис. Оставьте хлеб и вино. По-католически. По-христиански.

Гид. Не понял.

Тихон. Не слушайте ее. Извините, как вас, Мустафа?

Гид. Майкл.

Тихон. У меня записано Мустафа. Ладно. А в мечеть ночью нельзя?

Гид. Нет, нужно проявлять уважение. Тем более, с женщинами. Ваши боги…

Анна. Своим богам мы уже… Чет не работает.

Тихон. Ань! (Гиду.) Вы лучше уточните про обратный рейс, семьдесят процентов опаздывают, я читал, мне бы сейчас знать, во сколько нас заберут, откуда вылет, когда мы дома будем. Тогда я либо поздний выезд оформлю, может, искупаться успеем, либо на обед еще раз сходим, а потом еще сырые шмотки… Переодеться… Где-то душ принять…

Гид таращится на Тихона, Анну разбирает смех.

Тихон. Так, и ноутбук в камеру хранения сдать. Есть здесь камера хранения?

Анна. Вы запишите. Запишите все вопросы. Он не отстанет. А впрочем, он вам и сам напишет: резюме встречи.

Гид. Резюме? Это которое на работу оформляться?

Тихон. Аня, блин! (Гиду.) Когда у нас рейс?

Гид. Любовь и кашель скрыть невозможно, уважаемые. Я вижу, вы сильно влюблены, вам обязательно надо на яхту с прозрачным дном, посмотрите рыб, покупаетесь. С масками за рыбами. Мы можем фотосессию, май френд Мустафа поедет, вот альбом.

Анна. Нет такого слова.

Гид. Альбом?

Тихон (записывая). Ах вот кто Мустафа.

Анна. «Покупаетесь». Это про покупку, а не про купание.

Тихон. Ань, хорош. Так, что там по рейсу и трансферу? Что-когда?

Гид. Она (Тычет в Анну.) встанет на нос, он (Указывает на Тихона.) будет ее обнимать. Красное платье с такой длинной юбкой будет, как это, шарф! Напитки.

Анна. Шлейф. Нас укачивает.

Гид. От напитков?

Анна. Друг от друга.

Тихон. Так, всё, мы уже час тут сидим, я хочу на море, в бассейн – или что тут есть. Дайте мне ваш номер, наберу по вотсапу.

Гид. Ни в коем случае!

Анна. Действительно. Давайте разговаривать вживую. Обниматься. Петь песни. Друг другом восхищаться.

Гид молчит, как будто не может сообразить, это Анна шутит или и, правда, если ему обнять ее, экскурсию купят. Он не понял, кто в этой паре главный, и отчего-то ему кажется, что есть кто-то третий. Тот, кого здесь нет. Но Гиду, в общем-то, плевать, ему продать экскурсию сегодня надо.

Гид (себе под нос). Собаку, у которой есть деньги, зовут Мистер Собака.

Тихон. Что? Еще и собака полетит?

Анна. Ага, Белка и Стрелка. Слушьте, вы оба просто рахат-лукум, но ей богу, мне надоело. Давайте уже разойдемся. Когда рейс, правда? Нам больше от вас ничего не надо. И зарегиться на него онлайн в идеале, у нас не получилось.

Тихон. У нас! Будто ты пыталась, открыла ссылку и закрыла. Увидела уведомление – и поверила. Не позвонила даже в авиакомпанию. Все мне пришлось.

Анна. Ну, ты позвонил, и что сказали? Зарегили?

Тихон. Нет. Но я попытался, я не веду себя как…

Анна. Может, попробуешь для разнообразия? Я второго отца-контролера не вывожу уже.

Гид. Уважаемые, уважаемые! Я совсем забыл, уважаемые! У меня для вас специальное предложение, только сегодня – от всего сердца тур в гробницу Тутанхамона. Завтра выезжаем, вечером приезжаем, там увидите саркофаг, стены. Вот у меня картинки. (Протягивает бледные рекламные брошюры Анне.) Вот, они очень любили друг друга, десять лет были женаты, а он умер. В девятнадцать лет.

Тихон. То есть как? В девять лет женился?

Гид (не слушая, переключается на Анну и листает перед ней альбом). Прекрасная Анхесенамон дважды пыталась родить ему. Обе дочки погибли. Тутанхамон с колесницы упал. Вот, видите, она плачет. А тут она ему цветок протягивает. А тут – плохой снимок.

Анна. Действительно, камеру Тутанхамон не протер, прежде чем жену сфоткать. Ноги в профиль, хорошо хоть вовсе не отрезал.

Гид. Ноги? Это все на стенах гробницы есть.

Анна. Они умерли в один день?

Гид. Узнаете…

Тихон (который, конечно, уже погуглил). Нет, она потом еще замуж вышла за его визиря и неизвестно где похоронена вообще.

Анна. А дети?

Гид. Детей не будет.

Тихон и Анна смотрят на него.

Гид. Это тур для взрослых, детям не рекомендуем, плачут, туалет… Всего двести долларов, если поедете завтра.

Анна. Не поедем.

Тихон. Мы пришли только, чтобы узнать время вылета и трансфера.

Гид. Звонить по вотсапу у нас запрещено.

Анна. Я утром звонила.

Гид. Себе на родину? Да. На египетский номер – нельзя.

Тихон. А если что случится, ну, не знаю, заболеем?

Гид. В страховую. Либо напишите, либо голосовое, но не звоните… В гробницу отправимся?

Анна. Обязательно отправимся. Когда время придет.

Тихон. Ань! Ну, блин, ну серьезный разговор.

Анна. Толку от твоей серьезности, видишь, он свое гнет. Пока экскурсию не купишь – ничего не рассказывает. Как партизан.

Гид оскорбленно откашливается. Хотя вряд ли понял слово «партизан».

Гид. Ваш вылет и трансфер (перед парой появляется листочек). Только все может измениться. Не улетите этим рейсом. А может, улетите. Мы за восемь часов только знаем.

Тихон. Что именно?

Гид. Всё.

Анна. Пошли отсюда.

Тихон. Погодите, так дела не делаются! Вот же у меня билет, ваучер на трансфер. Время в билете есть.

Гид. Время есть. Тутанхамон ждет.

Тихон. Да ну его к черту, Тутанхамона вашего. Как вы в таком бардаке какие-то дела делаете, я поражаюсь. Зарегаться на рейс невозможно, трансфера час ждать, ветрище, песок в глаза, море, говорят, ледяное. На пирс все в куртках ходят.

Гид. Поедем на экскурсию – посмотрите, как делаем.

Тихон. Что?

Гид. Дела.

Анна. Шах и мат.

Тихон. Да никуда мы не поедем, сколько раз вам говорить, с нас хватило в этом году, чтобы я еще за дорогой смотрел целые сутки, водите вы как горох рассыпался.

Гид. А зачем вы будете смотреть? Вы же не за рулем.

Анна. Ха!

Гид. Вы похожи на Анхесенамон. Когда боком сидите.

Анна. Ноу, нихт, найн, неа. Если бы знала язык жестов, тоже бы показала, но, может, и так поймете уже. Не поедем.

Гид. Фараон обидится!

Тихон. Боже, сколько же можно, уже обед начался. Дайте мне ваши распечатки, я с вашей конторой еще разберусь, почему у вас все через…

Гид (смотрит на часы будто засек секунды). Фараон обижается.

Анна. Да на здоровье.

Гид (отрывает взгляд от часов, будто выиграл спор). Фараон обиделся!

Гид встает и уходит прочь. Анна и Тихон сидят и смотрят ему вслед.

Анна и Тихон бредут по пляжу. На море такой шторм, что купаться нельзя, гулять – и то холодно. Пыль и песок летят в глаза, они щурятся как от метели. Доходят до какой-то заброшки (то ли бар был, то ли частный дом). Вход с наметенным на порог песком. Внутри желтое кресло с дыркой вместо украденной кем-то сидушки. Перед ним две старые скамьи. На стеклах, замазанных пылью, какие-то надписи, сердечки. Анна и Тихон входят и садятся на одну скамью, молчат.

Анна. Смотри, краб? Он живой, что ли? Как попал-то сюда, глаза какие-то стеклянные.

Тихон молчит.

Анна. Сколько он говорил, ужин с крабами?

Тихон (не слушая ее). До ужина еще три часа.

Анна пытается потрогать, пошевелить краба, у нее в руке остается клешня, а все остальное рассыпается и сдувает ветром. Анна держит на ладони клешню, подносит ее к лицу, рассматривает в упор.

Тихон. Погоду обещали норм, я специально проверил.

Анна молчит.

Тихон. Номер нормальный дали, да. Только розетка вот какая-то небезопасная в ванной. Ты лучше в комнате волосы суши. Да выкинь ты эту дрянь. (Сбрасывает с ее ладони хрупкую клешню.)

Анна. Боже.

Отходят к разным окнам, рассматривают пыльные надписи.

Анна. Смотри, «Ваня и Саша». Ты так хотел назвать их.

Тихон. Не надо.

Анна. А вот еще «Аполлинария + Семен». Ужас какой-то, славянофильский. (Ходит, читает.) Две тыщи десятый. Это, что же, десять с хреном лет прошло, а надписи на окнах не смыло. Дождей, вообще, что ли, не бывает?

Тихон. Посмотрю… (Достает телефон.) Блин, не ловит. Чувак симку продавал, говорил, везде, хоть под водой, и вот, пожалуйста, полпалки. (Оглядывается.) Пойдем назад, а?

Анна. Вот!

Тихон.?

Анна. Юля и Лапуля. Я бы так назвала, прямо в паспорт бы так записала. А сама бы стала, как он говорил, Анхесенамон?

Тихон (вздыхает). Не надо.

Анна. Заметил, что они оба Амон? Он Тутан-х-амон. Типа божественные. Не, ну ты слышал этого Гида «молитесь своим богам!». Сейчас, где-то у меня подводка в сумке была. Посвети.

Тихон светит ей телефоном, Анна жирно подводит глаза, смотрясь в карманное зеркальце.

Анна. Похожа?

Тихон. Нет.

Анна (обвивает его шею руками). Я хочу услышать, что да.

Тихон. Ань, я понимаю, тебе тяжело, мне тяжело. Ну такие штуки случаются, потом телу надо отдохнуть, и можно снова… Но вот море, солнце. Врач так сказала же, что в перспективе… я где-то записал, сейчас не помню дословно.

Анна. Дословно.

Тихон. Зачем ты себя растравляешь?

Анна. Растравляю? Растравляю! Растравляю. Ага, ну конечно, рас-травляю. Отравляю, вытравляю. Может, считаешь, что я что-то не то ела или принимала, что они, они обе. Обе. Вот так.

Тихон пытается ее обнять. Она сбрасывает с себя его руки.

Анна. Это были девочки, кстати. Девочки! Забыл или тебе надо с записями свериться?

Тихон молчит.

Анна. Ну, конечно, мужик хотел сына, сынов.

Тихон. Да никого я не хотел. Ну, в смысле, мы хотели детей, мы зачали, ну кто же виноват, что вот так быстро все оборвалось, еще и близнецы. В роду не было вроде. (Смотрит на Анну, резко поправляется.) Близняшки! Имена я придумывал, когда еще ничего было не понятно.

Анна. Тебе бы всё понимать и просчитывать.

Тихон. Куда интереснее жить как перекати-поле!

Анна. Пфф. Это ты от мамы, что ли, подцепил? Господи. Перекати-поле. Светит луна или падает снег. Нафталиновый ты мой. (Подходит к Тихону, гладит его выбритую до блеска щеку.) Мне нравится, когда у мужчины щетина трехдневная и волосы, вот так, взлохмачены. И рубашка…

Тихон. Ты мне ее подарила.

Анна. Знаю. Но ты хоть воротник расстегни. Ходишь как викарий.

Оба начинают хохотать. И вдруг смех резко обрывается.

Анна. Пошли отсюда, а? Наем себе беременный живот, а ты будешь к нему ухо прикладывать и говорить, что слышно. Хотя, знаешь, ни хрена там слышно не было. Да и живот за три месяца толком не вырос, хотя двойня, мог бы, но, может, потому и нет, что они, что мы… Что я… А ты тоже… Что все им пополам. (Начинает всхлипывать, плачет, подводка размазывается.)

Анна отходит, утыкается в стену, там выцветшие картинки развешаны, точь-в-точь как у Гида в альбоме: нарисовано солнце с лучами, а на конце лучей ладошки. Гладит эти ладошки, ревет. Тихон подходит, протягивает руку, Анна радостно оборачивается, готовая, что эта рука ее сейчас обнимет, а в ней – влажные салфетки.

Анна. Спасибо.

Тихон. Что не так?

Анна. Почему ты не можешь просто обнять?

Тихон. Ну, я думал, знаешь, ты хочешь тушь утереть, щеки перепачкались. Это же, наверное, не отстирывается. Сама говорила, рубашка.

Анна. Когда ты старый такой стал.

Тихон. В смысле?

Анна. Ты помнишь, как мы на речке трахались? Не морщись. Было весело. И уснули прямо там, вырубились. Какой-то дядька корову гнал, она чуть твою майку не сжевала, так майка высохла, и ты натянул ее и сутки носил. Говорил, память. Что? Даже не помнишь? Или на машину свалишь?

Тихон. На какую?

Анна. На ту самую.

Тихон. Я не хочу сейчас об этом. Мы отдыхать приехали.

Анна. Ну и отдыхай, кто тебе мешает.

Тихон. Так пойдем на ужин.

Анна. Я не хочу.

Тихон. Будешь тут сидеть?

Анна молчит. Тихон ждет. Потом нехотя бредет к проему без двери, чуть не садится в это кресло без сидушки. За окнами уже темно и снова колко сыпет песок. Тихону кажется, что, если он сейчас уйдет, Анну заметет тут. И он никогда ее не откопает. Как гробницу Тутанхамона, в которой не окажется его жены, лишь два детских скелетика. Двух дочерей, имена которых не сохранились.

Анна. Тихон?

Тихон радостно возвращается к ней. Анна протягивает ему пачку салфеток.

Анна. На, а то вдруг просто вымыть руки недостаточно, еще и салфетками протрешь.

Тихон. Да пошла ты.

Тихон уходит.

Анна (сидит, а потом встает и бродит по залу, осматривается. Бормочет, как привязавшуюся песенку). В перспективе, в перспективе, в перспективе.

Анна стоит во внутреннем дворе заброшки, посреди него – старое могучее дерево, сухое, но живое. Видимо, оставили при стройке. Здесь кто-то жег костер, ел чипсы, курил. На земле зажигалка. Анна чиркает, поджигает остатки костра, подносит сухую листву из-под дерева. Сидит. Если за домом следят, то дымок сразу заметят, но ей все равно. Бывает такое состояние, когда хочется, чтобы в чем-то обвинили… Вдруг к ней подходит человек.

Анна. Напугал! Поужинал, что ли, так быстро… Или по жене соскучился?

Тутан. Ты замерзла. (Накидывает Анне на плечи свою кофту.) Соскучился.

Анна (всматривается в него). Совсем стемнело. Или это костер, у тебя будто щетина.

Тутан. К вечеру отросла. А у тебя красивые стрелки получились. Даже не знаю, смоки айс это, да? Тебе идет.

Анна. Да я же подводку разма… (Обрывает саму себя.)

Тутан. Ты похожа на царицу.

Анна. Пфф.

Тутан. Серьезно. Смотри.

На стене внутреннего двора еще одна картинка, как из альбома Гида, – женский профиль в египетском стиле. Анна подходит, касается картинки пальцами. Оборачивается на Тутана. Ей вдруг необыкновенно хорошо. Может, потому что он смотрит на нее? Не в телефон. Не в свою вину. Они говорят не о прошлом, не о будущем – о настоящем.

Тутан. Прошлое ускользнуло, то, на что вы надеетесь, отсутствует, но настоящее – ваше.

Анна. Ага, «живи сейчас». Где ты это вычитал?

Тутан. Заметила, здесь нет перспективы на рисунках? В Египте будто в упор смотрят на человека, но сразу с четырех сторон. И фиксируют в моменте. Что? А, вычитал, да… Да вот же, на стене. Видишь, надпись по верху бежит. Ну, она на английском, я перевел, как смог.

Анна. На английском? Это же арабская вязь, жуки.

Тутан. Скарабеи!

Обоим смешно. И этот смех не обрывается. А жуки, действительно, расползаются прочь. Надписи больше нет.

Тутан. Я принес вина. (Показывает уже открытую бутылку.)

Анна. С ужина бутылку утащил? Ты ли это?

Тутан молча протягивает Анне. Они пьют из горлышка сидя у костра, который странным образом разгорелся и горит, будто его кто-то поддерживает.

Тутан. На реке мы пили другое, наверное. Тебе нравится?

Анна. Издеваешься? На реке мы пили «Балтику тройку». И…

Тутан. Теперь ты любишь вино. Уверен, река нас простит. Прошлое ускользнуло.

Анна (касаясь его руки). Ты рукава закатал, как я люблю, и даже загорел. В солярии, что ли, был?

Тутан. Искал тебя.

Анна. Телефон куда-то делся. Все два часа?

Тутан. Все тридцать лет.

Анна. Чего-то начитался, что ли, но мне нравится. Валяй. Играем дальше.

Тутан (что-то продумывая и всматриваясь в Анну, говорит медленно и вычурно, будто готовился). Мой контроль, он… От страха потерять. Мы потеряли девочек. И это нас раздавило… Тебя и меня… Я пытаюсь уберечь нас от новой боли, я просто это умею, ну, там, по работе, подо мной много народу, и решил отдать этот умение семье. Я переборщил. Погоди, не перебивай! И потерял что-то важное, ты была расстроена и не могла мне подсказать.

Анна. Я говорила.

Тутан. Конечно, конечно, говорила. Я не услышал. И ты прикрылась сарказмом. Все высмеиваешь и делаешь «пффф». Ты не виновата, это защита, защитная реакция. Но я перестал понимать, где ты довольна, где нет.

Анна. Ну, сегодня ты неплохо справляешься. Ой, извини. Привычка.

Тутан. Я о том и говорю. Я хочу, чтобы ты мне все рассказывала как есть. Чего ты хочешь. Как хочешь. Стену надо снести. А я…

Анна смотрит на него и что-то ее смущает.

Тутан. Постараюсь компенсировать тебе этот год контроля.

Анна молчит.

Тутан. Договорились?

Анна. Где подписать? (Осекается.) Да. Да. Я согласна.

Тутан протягивает ей вино.

Пьют. Анна прижимается к нему. Он хорошо молчит и смотрит на костер. Он не говорит с ней вот сейчас. Он просто весь с ней, всеми своими сторонами.

Анна. Кажется, это называется «аспектива». Когда смотрят сейчас и в упор… Ну вот как египтяне рисуют… Есть хочется. Я еще успею на ужин, как считаешь?

Тутан. Успеешь.

Анна. Может, тебя второй раз пустят.

Тутан. Я бы еще у костра посидел. А вино. Возьми с собой, мне и так хорошо…

Анна. Давай завтра обследуем этот дом?

Тутан. Купаться холодно, буря не утихает. (Удивленно.) Завтра?

Анна. Ну да. У нас же нет планов. Или ты куда-то собрался?

Тутан. Нет, нет, я здесь, с тобой.

Анна тянется его поцеловать.

Тутан. Не надо. Давай подождем, чтобы не на автомате, чтобы было хорошо.

Анна. У тебя волосы чуть курчавятся, от влажности, наверное.

Анна уходит. Тутан встает и стоя ее провожает, как в старом красивом кино.

Анна входит в номер, а там Тихон лежит на кровати и скролит телефон. Не обращает на нее внимания вообще.

Анна. С таким лицом лежишь, будто на тебя там змея напала. Ну, у костра.

Тихон. У какого костра?

Анна. Побрился опять. Как только успел, я же быстро поела. Вахед бира!

Тихон. Чего?

Анна. Выучила для тебя: «Дайте одно пиво» значит. В копилку к «аспективе». Ты же вроде не знал такого слова… Или ты сразу за мной пошел?

Тихон. Чего? Это ты осталась сидеть в той развалине… На ужине твоя мама звонила, говорит, теть Наташа сказала, что Леонтьев у нее в музыкалке преподавал в Воркуте.

Пауза.

Анна. Что за манера гадить там, где ешь?

Тихон. Ты про Леонтьева?

Анна. Только что же мы обнимались. Про «живи сейчас» не помнишь? Чего ты молчишь?

Тихон. Ань, ты что, пьяная? Над губой усы от красного вина, вытри. Договаривались местный алкоголь не пить.

Анна. Ты же сам его принес. И он не местный вроде. Вкусный.

Тихон. Я?

Анна. В заброшку. Мы с тобой там костер жгли на заднем дворе, а потом я ужинать пошла, а ты… Костер затушил хоть?

Тихон. …Ты сколько выпила?

Анна. Ну, полбутылки, наверное. Я ее там, на ужине оставила на столике.

Тихон. Бутылку где взяла?

Анна. Опять двадцать пять. Ты принес. Открыл, налил. Чего ты все портишь опять… Мы так хорошо говорили, как будто еще не женаты…

Анна расшвыривает подушки со строго заправленной кровати. Выдергивает из-под Тихона одеяло. Он едва не падает на пол.

Анна. Ипотека, бубу, дети, бубу, деньги, бубу, налоги, бла-бла, зож, чтоб он провалился.

Тихон. Ты охренела, что ли. Ну, напилась, бывает, чего я опять?

Анна. Качели, блин, то весь для меня, то как бревно.

Тихон. Успокойся, сядь.

Садятся на кровать рядом. Молчат. Потом болтают ногами, как дети. Каждый хочет что-то сказать и не решается.

Тихон. Так, давай разберемся. Я ушел из заброшки, так? Ты осталась и пошла одна на задний двор. Потом пришел какой-то человек и напоил тебя вином.

Анна. Да ты пришел! И вина принес.

Тихон. Аня, я поел и вырубился, вон, кровать даже не расправил. Перед твоим приходом проснулся, залип в телефон. Хотел тебе звонить, а твой телефон тут. С мамой поболтал твоей. Тебе набрал – и ты пришла. Посмотри пропущенный.

Анна. Быть не может.

Тихон. С кем ты пила?

Анна. С тобой. Только. Только это был как бы ранний ты. Которому я интересна.

Тихон. Ты мне интересна.

Анна. Ну, не так. А этот, тот, ты там, любовался мной. Ему нравилась растекшаяся подводка. И одет он был, рубашка… Он говорил, я красивая.

Тихон. Ты красивая.

Анна. Пффф.

Тихон. Послушай.

Анна. Нет, это ты послушай, он извинился, что контролировал. Он сказал, что сделает все, чтобы загладить вину. Про девочек. Он назвал их – наши девочки…

Тихон. Так и сказал, сделает все?

Анна. Хорош, а? Ты что, не помнишь, что говорил? Или уже жалеешь.

Тихон. Ань, я не говорил. Я не виноват. Точнее, то, что мы их потеряли и никак не можем дальше, виноваты оба, а может, и никто вообще. Просто нужно время.

Анна. А он говорил, что мы общались через стену и пора ее снести, обещал снести.

Тихон. Пыль поднимется.

Анна. Да пошел ты… Погоди, а кто же это был? Если не ты, то кто?

Тихон. Не знаю, мираж.

Молчат.

Тихон. Прогуляться не хочешь?

Анна. Туда?

Тихон. Да. Нет. Просто вдоль моря. Ветер улегся вроде.

Анна. Он сказал, не уляжется буря, и море холодное.

Тихон. А я говорю: стихло.

Аня забирается в растрепанную кровать и накрывается одеялом с головой. Тихон ложится рядом, пытается ее обнять, она уворачивается. Засыпает. Тихон тоже пытается заснуть. Не спится. Встает, одевается и тихо выскальзывает за дверь.

Тихон заходит в заброшку, сплевывает песок, который налип на язык. Откашливается. Видит, что на заднем дворе горит свет. Такой мягкий, приятный, и правда – костер. А у костра девушка, рядом дымит мангал, она поворачивает шашлык на шампурах. Банки с пивом стоят. Все как-то аккуратно так расставлено. Он подходит ближе.

Тихон. Аня? Ты… Ты как успела?

Анхе. Вахед бира. Пиво будешь?

Тихон (садясь). Погоди… Это ты такой сюрприз затеяла и чувака этого сочинила, чтобы меня сюда приманить?

Анхе. Садись вот сюда, тут ветра нет.

Тихон. А пиво откуда взяла?

Анхе. Нравится?

Тихон. Еще бы.

Анхе. Я боялась, шашлык остынет. Или пересохнет.

Тихон. Это ты из ресторана утащила? Мангал где взяла? Кому-то надо заплатить?

Анхе. Нет, платить никому не надо. Ешь.

Тихон. А ты?

Анхе. Ты же знаешь, я не люблю мясо. Это тебе.

Тихон. А, ну да, ты же поела, только с ужина. (Ест.)

Анхе ему подкладывает и открывает еще банку пива. Когда устал или на нервах весь день, этот «пцыклош» – самый приятный звук.

Тихон. Пиво у них невкусное, как «Балтика трешка», помнишь, как мы ей давились. Даром что молодые были, но прям ослиная моча, не пиво. Как они умудряются все портить.

Анхе. И не говори. (Пьет пиво с ним за компанию.)

Тихон (смотрит на нее подозрительно). Ань, сколько мне все это будет стоить? Что ты вдруг такая хорошая.

Анхе. Это извинения, за то, что раньше была плохой.

Тихон. Да?

Анхе. Вот те крест. (И не крестится.)

Тихон. Ты раньше так шутила, мне нравилось. До… До…

Анхе. До выкидыша.

Тихон. А потом ты стала православнутая, потом зожнутая, потом просто злая.

Анхе. Геб и Нут так тесно сливались в объятиях, что Нут не могла родить триста шестьдесят дней в году. Она молилась богу Тоту. Чтобы дал дни, когда Геб не будет душить ее заботой. Тогда бог Тот выиграл у Луны в кости пять дней и добавил их в календарь. В добавленное время Нут родила.

Тихон. К чему ты это?

Анхе. На стене прочла. Сказка, наверное, из тысячи одной ночи.

Тихон. Ань, ты какая-то не такая. Я как раз хотел…

Анхе. Давай ты скажешь все что надо. Не буду перебивать.

Тихон. Ну, мне привычнее, когда ты перебиваешь. И стебешь. А то я подвоха жду.

Анхе. Нет подвоха.

Тихон. Я люблю тебя злую.

Молчат. Долго молчат.

Анхе будто ждет чего-то, но Тихон ковыряет палочкой костер, да и все.

Анхе. Про машину?

Тихон. А чего про нее говорить. Ну, разбил я ее и сам уже год в шоке… Знаешь, руки трясутся иногда за рулем. Но это не твои проблемы. Тебе досталось больше. Тебе вот нравится говорить «с девочками», да? Мне не важен их пол, я просто хотел бы, чтобы и они выжили, и мы выжили. Но ни хрена не выходит.

Анхе гладит его по спине.

Тихон (отстраняется). Просто все рассыпается, и ветром этим проклятым сдувает.

Анхе. Ну, что ты. Все у тебя как надо. (Тянется его обнять.)

Тихон смотрит на нее. Встает и уходит прочь.

Тихон и Анна завтракают. Шведский стол, они себе тарелок набрали. Он очередь отстоял за яичницей, себе и жене.

Анна (отодвигая принесенную Тихоном тарелку). Не люблю глазунью.

Тихон. Всегда любила.

Анна. А теперь нет. Себе же ты омлет взял, почему мне другое.

Тихон. Ты говорила, хочешь видеть, какого цвета был желток.

Анна. Мне плевать.

Тихон. Ань?

Анна. Ешь сам.

Тихон. Слушай, там, в заброшке, кто-то живет. Она похожа на тебя, но не ты вообще.

Анна. Ну, конечно. Наверное, лапочка такая вся, слушает тебя, не перебивает. Ест, что дали.

Пауза.

Тихон. Нет, просто не ты.

Анна. Ну и хорошо.

Тихон. Нет, ты послушай, я думаю, и ты вчера не со мной говорила. (Смотрит на нее, хочет спросить и боится услышать правду.) Он же такой был, да, как это, весь идеальный? Ты только подумала, а он уже сделал?

Анна. Один раз. Один раз повел себя как нормальный мужик. Романтику жене устроил, и что? Зачем? У тебя прямо мания какая-то.

Тихон. Чего?

Анна. Все портить. Ты даже яичницу можешь запороть.

Тихон бросает салфетку, уходит. Аня не оборачивается, пьет кофе. Тихон возвращается. Хватает Аню за руку. Вытаскивает из-за стола.

Тихон. Пошли. Сама все увидишь. Не знаю, что он тебе наговорил. Но это был не я. Я вообще не уверен, что эта хрень – человек. Может, они роботы какие.

Анна. Нормальный он. С ним интересно.

Тихон. А ты сказала, что все у меня как надо.

Анна. Когда это?

Тихон. В заброшку ночью пошел, психанул. А там ты, красивая такая, и шашлыки жаришь. Пиво горой.

Анна. Точно нет.

Тихон. Ты дальше слушай. Я говорю: ни хрена у меня не выходит. А ты: все у тебя как надо. И обниматься кинулась.

Анна. А ты что?

Тихон. А я сбежал.

Анна. Что и требовалось доказать. Тебя хоть обнимай, хоть херами крой, тебе все не так.

Тихон. Аня. Аня. Аня. Аня. Аня. Аня. Аня. Аня. Аня. Аня. Аня. Аня.

Анна. И кто теперь робот. Тебя замкнуло, что ли? Смотри, ну ты один раз поиграл в романтику, не вышло, обязательно все дерьмом перемазать? И еще заставлять меня шашлыки жарить? Терпеть их не могу, сырое мясо, считай, как неандертальцы, жрете, да еще волосы костром провоняют.

Тихон молчит.

Анна. Какое хоть пиво было?

Тихон. Да типа «Балтика тройка».

Анна. Как тогда?

Тихон. Как тогда. Ты забыла, что хотела научиться шашлыки жарить, и я тебя пустил к мангалу, важная такая: махала над ним куском коробки из-под пива, я потом уже вина тебе открыл, а до того ты пиво пила со мной.

Анна. Комары были.

Тихон. Я не хочу туда больше идти. Там все хорошо.

Анна. Здесь паршиво.

Тихон. Просто доживем два дня в отеле и улетим домой. Дальше уже будем решать. Тут песок сыпет в глаза.

Анна. Я не могу. Я не могу.

Молчат.

Анна. Надписи еще эти странные, парные, на грязных стеклах.

Тихон. Это не я написал.

Анна. Я не могу. Не могу. Не могу. Не могу. Не могу.

Войдя в заброшку, Анна и Тихон сворачивают в разные стороны, как незнакомцы. Анна идет во внутренний двор. Во внутреннем дворе у большого дерева сидит Тутан. В профиль он кажется Анне не похожим на Тихона. Впрочем, может, это освещение.

Анна. Ну и как ты сюда раньше меня пришел?

Тутан. Я и не уходил.

Анна. Со вчерашнего вечера?

Тутан. Конечно, ведь мы так договорились.

Анна хочет сделать свой фирменный «пффф», но прерывается. Ее что-то смущает. Снаружи яркое солнце, а тут опять ночь и свет теперь от факелов по стенам.

Анна. Где ты факелы достал? Они почему-то совсем керосином не пахнут. На чем они горят? Кто их зажег?

Тутан. Не знаю, уже горели. Но, если хочешь, я все узнаю.

Анна. Женщинам важно просто получить реакцию на свой вопрос. Ответы, особенно такие, про технологию, им ни к чему. Ты же сам проповедовал.

Тутан. Забыл. Оно не стоит запоминания. Закрой глаза.

Анна. Зачем?

Тутан. Ну, если потом решишь, что было незачем, можешь меня укусить.

Анна смеется и закрывает глаза. Тутан ведет ее к дереву, гладит ее ладонью ствол, на котором вырезан ее профиль. А может, и не ее, больше похож на тот портрет Анхесенамон. Но и на Анну тоже. В моменте. Очень по-египетски.

Анна. Где ты научился?

Тутан. Я всегда умел. Просто не делал. Как и многое из того, что надо бы делать.

Анна (обнимает его и шепчет то ли ему, то ли самой себе). Ты ночью ушел, а я не спала, мне вдруг стало страшно, что ты не придешь или придешь какой-то другой… А за завтраком… Помнишь, что сказал?

Тутан. Прости.

Анна. Ты говорил, что был тут с другой.

Тутан. Нет.

Анна. Ну ладно, со мной, но я была красивая и жарила шашлыки. И пиво пила. Где это было, здесь? Ты здесь это представлял? А еще что, может, я разделась и на четвереньках ползала, как в твоей порнухе? Не смотри так, я в курсе.

Тутан. Ты красивее того, что там снимают.

Анна. Неправда.

Тутан (отворачивается). Так. По памяти. У тебя зеленые глаза, хотя кому-то они и кажутся серыми, а я знаю эту зелень и плечи покатые, как у цариц. Ты в белом платье, ты перетянула его пояском, чтобы подчеркнуть талию. Когда ты идешь, качаешь бедрами, на каблуках – сильнее, но и босая, раздетая, качаешь.

Анна вздрагивает.

Тутан. Ты одевалась для меня, но и у тебя поднялось настроение. А сейчас тебя возбуждает то, что я рассмотрел как следует твою одежду. У тебя сумочка на золотой цепочке, через плечо надета, чтобы грудь обрисовать.

Анна. Да. (Роняет сумочку на пол.)

Тутан (говорит, повернув голову в профиль, спиной к Анне). Хочешь, чтобы я продолжил? Не отвечай.

Анна молчит.

Тутан. Ты подходишь ко мне сзади, кладешь руки на спину, гладишь ее. Ощущаешь, что у меня крепкие мышцы. Ты гладишь их, потом мой пресс, потом тебе хочется спуститься ниже, но для начала тебе хочется повернуть меня лицом. Тебя заводит, что я знаю твои желания, все твои желания. Все. Ты не любишь брать инициативу, но любишь, чтобы в итоге получалось по-твоему.

Тутан поворачивается, они страстно целуются.

Во внутренний двор, где все так же горят факелы, а Анны и Тутана нет, вбегает Тихон с трубкой у уха, бормочет: «Нельзя звонить в вотсап, да пофиг мне! Алё? Алё?» Прижавшись к дереву с тем вырезанным профилем, стоит Анхе и плачет, Тихон ее сначала не видит.

Тихон. Гребаная заброшка. Ни хрена не ловит. Аня? Аня, ты тут?

Анхе (из-за дерева). Я здесь.

Тихон. Чего ты молчишь, я раз восемь эту хибару обежал, чуть под пол не провалился. Во. (Показывает ссадину на коленке.)

Анхе подходит, встает на колени, дует на рану, достает из сумочки, что валяется рядом, пластырь, заклеивает Тихону коленку. Все делает молча.

Тихон. Ань, ты чего?

Анхе молчит.

Тихон. Ты кого-то тут видела? Его, что ли? Он тебя обидел?

Анхе. Я думала, ты меня бросил.

Тихон. Господи, да нет же. Только зашли, я на секунду в телефон посмотрел – тебя уже нет. Я уже хотел в отель бежать, на помощь кого-то, ну в общем. Гиду нашему звонил. Не плачь, ты же знаешь, я не могу, когда ты плачешь. Ну что мне сделать? Аня! Я вот по вотсапу даже звонил нашему гиду. И не берет ведь, паршивец.

Анхе к Тихону спиной, но голову поворачивает вбок. Стоит как бы в профиль. Тихон подходит к ней сзади, обнимает. Она вздрагивает в его руках, отчего ему хочется обнять ее крепче.

Тихон. Я твое платье сомну.

Анхе. Неважно.

Тихон. Так волосы пахнут приятно.

Анхе. Для тебя.

Тихон. Ты хочешь прямо здесь?

Анхе. Как скажешь.

Тихон. Ты никогда так не говорила.

Анхе. Поумнела. Давай.

Тихон грубо лапает ее, задирает ей белое платье и практически насилует. Однако ей нравится. В какой-то момент он отстраняется и как будто очухивается, ему хочется бежать, но у нее длинные руки и она крепко держит его рядом.

Анна и Тихон одновременно заходят в зал заброшки, где стояло кресло без сидушки. Теперь там просто две пыльные скамьи друг напротив друга и сидят на них Тутан и Анхе.

Анна. Не поняла.

Тихон. Я тебе говорил! Это роботы.

Тутан (Анне). Сядь, пожалуйста, рядом. Ты устала.

Тихон. С какой стати! Аня, Аня, пойдем отсюда! Нам надо собираться, сегодня вылет.

Анхе. Нет, не будет самолетов. Слышишь вой? Пустыня никого не выпустит, пока ей не…

Тутан. Тихо.

Анна садится рядом с Тутаном. Они смотрят друг на друга, как заговорщики. Тихон перехватывает этот взгляд. Анхе остается равнодушной.

Тихон. Аня, мне надо с тобой поговорить.

Анна его не слышит.

Анхе. Говори.

Тихон. Нет, с женой.

Анхе. Я твоя жена.

Тихон. Ты даже не человек.

Анхе. Ночью ты думал иначе. Я твоя жена.

Тихон. Аня, Аня, не слушай ее. (Вскакивает, хватает Анну за руку.) Ничего не было. Я не могу здесь больше. Пойдем отсюда, мне все это не нравится и телефон не ловит.

Анна. А мне – нравится.

Тутан (встает между Тихоном и Анной). И мне.

Анна. Я останусь с ним.

Тихон. Ань, ты с ума сошла. Это нелюди. Может, клоны, я не знаю. У них паспортов нет, посмотри, как они живут, это же заброшка пыльная. Нижний Тагил все окна пальцами исписал, Маша плюс Ваня, Лена плюс Боря. (Осекается.) Так, погодите, погодите, то есть они все сюда тоже приходили парами, и что?

Тутан. Что? Ну что? Договаривай. Хочешь, я подскажу?

Анхе. Они, эти пары, нашли тут то, что искали.

Тихон. Аня, пойдем отсюда.

Тутан. Вы, люди, не умеете быть в парах. Год, два – и начинаете искать недостатки, мудрить. Лена и Боря? Боря хотел, чтобы она говорила, что он самый умный, и он и правда был таким, только Лена боялась, что он ее бросит, если она это подтвердит.

Анна. И что?

Тутан. Он стал лудоманом, она сама его бросила.

Тихон. Погодите, погодите, то есть как «люди»? А вы кто?

Анхе (Тихону). Я тебя люблю.

Тутан. А мы – боги.

Анна смотрит на Тутана.

Тутан. Потомки богов, фараоны. Тутанхамон – живой образ бога Амона. Воплощение солнца. А она – Анхесенамон. Буквально «живет для Амона». Это наша гробница.

Анхе. Мы хотели что-то неприметное. Чтобы не разграбили.

Анна. Живет для Амона? То есть для тебя или для бога?

Тутан. Мы не разделяем. Впрочем, это все не важно.

Тихон (пряча Анну себе за спину). Конечно, не важно, сидите в своей гробнице дальше, бог с вами, ну, то есть, это, Амон с вами. В общем, мы с женой уходим.

Тутан. Нет, нам нужен наследник.

Анхе. Девочки, две девочки.

Тихон. Удачи.

Тутан. Наполовину люди.

Анхе. Выйти вы не сможете.

Тихон тащит Аню к двери, а двери нет, и прохода во внутренний двор с тем деревом и факелами – тоже нет. Везде появляется то желтое кресло без сидушки. В конце концов, Анна садится на пол.

Анна. Хватит, я устала. Я не хочу уходить.

Анхе. Я не хочу уходить. Хватит, я устала.

Тихон смотрит на них, женщины рядом совершенно не отличимы.

Тихон достает телефон. Пытается дозвониться Гиду, потом в отель, даже гудков нет. Тутан подходит к нему и трясет что-то в ладонях.

Тутан. Кости. Сыграем? Если выиграешь хотя бы два из трех – я открою гробницу.

Тихон. А если нет?

Анхе. Останемся тут.

Анна. Тут останемся.

Тихон. Если выиграю, какая из вас Анна?

Анна. Та, что пойдет с тобой.

Анхе. Что пойдет с тобой, та.

Тутан. Любая.

Тихон. Какой тут номер полиции? Я звоню в полицию. Да лови ты уже, блин.

Тутан. Звони, и что ты им скажешь, что тебя фараон держит в гробнице? Тутанхамон с супругой? (Трясет кости.) Готов?

Анна. Есть только настоящее.

Анхе. Настоящее только есть.

Кидают кости.

Пластический этюд, в котором мужчина не узнает женщину. А женщина, может, уже и не хочет, чтобы ее узнали. Она и сама себя уже давно не узнает.

Двое у стойки регистрации в аэропорту.

Он. Давай паспорт, а то потеряешь, ноутбук твой у меня, хорошо в камеру хранения сдали, а то мало ли. Черт, плавки мокрые, заплесневеют еще…

Она. Слушай, чем воняет?

Он. Я, кажется, зарядку забыл там в розетке, а нет, на месте. У тебя вода есть?

Она протягивает ему воду, он жадно пьет.

Она. Успокойся, никто за тобой не гонится.

Он. Как посмотреть. Ты сама не представляешь, каково это было, кубик летит, а я его бросать никогда не умел, да и не азартен, а он смотрит, а он такой же, как я, только нравится тебе больше. И, не знаю… Что между вами было?

Она. А ты не помнишь? Там, на заднем дворе, у дерева.

Он смотрит, смотрит, смотрит.

Он. Это ты?

Она. Конечно.

Он. Извини. Наверное, это пройдет.

Молчат.

Он. Я, это, был груб, не знаю, что на меня нашло. Платье твое не порвали мы, нет?

Она. Ты же его снял.

Он. Ну, как посмотреть.

Она (регистратору за стойкой). А можно меня к окну? Ту зе виндоу? Мне нехорошо, фил сик. (Делает жест как будто ее вырвет и держит руку на животе.)

Он (берет у регистратора посадочные). Это чё за пантомима была? Чего он подмигивает?

Она. Ну он решил, что я беременна.

Он. От кого?

Она. От тебя.

Он. Это он так решил?

Она. Это ты так сделал. Там у дерева, я не уверена, но было как раньше… И щетина твоя меня совсем не колола, мне даже показалось, что это бородка у тебя. Такая, знаешь, эспаньолка или как у их фараонов. (В шутку.) Фараонка?

конец

Шарм-эль-Шейх – Москва, 2025

Серега.

Ксюша.

Ромочка.

Старуха.

Ее Старик.

Пузиков.

Студент.

Его Юлька.

Вождь и Ворона.

Леха.

Журналисты, врачи.

Серега тренирует желающих в бассейне. В городе только он и примечателен (бассейн, не Серега). На площади еще есть палатка с колготками и Вождь – бронзовый, как положено. За мостом другой город, с которым надо бы объединиться. Там вроде бы строится храм. Там все строится. Здесь все рушится. Почему? Надо спросить отца Никодима. Но отец Никодим переехал.

Пустая раздевалка бассейна. За стеной дышит огромная, 50-метровая чаша голубой воды. Отблески на потолке и на пустых пластиковых сиденьях. Такие бассейны называют олимпийскими, сейчас сюда ходит плавать только Ксюша. Ксюша в банном халате выходит из душевой, в раздевалке торопливо бросает взгляд на свое отражение в зеркале, идет по коридору, стучится в кабинет «Тренер».

Ксюша (открывая дверь). Сереж, ты тут?

Серега (оборачивается). Сколько говорить надо: бедром, бедром шевели. Движение должно идти от бедра. Что у тебя там, протез, что ли?

Ксюша. Что?

Серега. А ты сочинским брассом шпаришь.

Ксюша. Да я в Сочи не была никогда, в Анапе с Ромкой, ну, в Геленджике, это еще с… (Осекается.)

Серега. Сколько я тебя тренирую? Два года?

Ксюша. И двадцать дней.

Серега молчит.

Ксюша молчит.

Серега. Почему голову боишься в воду опустить? Вода чистая, прозрачная… Мне что, палку взять и насильно тебя подтапливать, как малышню?

Ксюша. В жизни не поверю, чтобы ты утопил кого.

Ксюша подходит ближе. Серега смотрит на нее, отворачивается к рабочему столу. Что-то пишет. Ксюша не уходит.

Серега (поднимает на нее глаза, говорит себе под нос). Сейчас, ведомость заполню для Пузикова и буду закрывать. Ты иди, иди, если спешишь.

Ксюша не уходит.

Серега. Ксюш, иди, поздно уже.

Ксюша распускает волосы, будто качает головой в отрицании или просто стряхивает воду. За стеной, в бассейне, слышится легкий плеск воды – наверное, канаты-разделители покачнулись вдоль дорожек. Подсветка в бассейне горит, и это красиво на фоне густой весенней ночи за окном.

Серега (закрывая папку). Мало я тебя гонял сегодня?

Ксюша. Мало.

Серега. Хочешь еще сеанс? Студента отпустим только.

Ксюша. Я его отпустила, вообще не знаю, зачем он тут, я могу куртку и с собой брать.

Серега. Да брось. Для Пузикова конец басику, если гардероб закрыть.

Ксюша. А так разве нет?

Серега. Нет, пока тебя плавать не научу.

Ксюша. Да плевала я на ваше плавание. Не говори, что ты меня не ждешь тут каждый раз. Вот я пришла и удивила тебя прям. Как в старом кино: такой день, а ты не побрился.

Серега (трет подбородок). Может, пойдем в бассейн?

Ксюша. Зачем?

Серега. Ну так, для разнообразия.

Ксюша (притягивает его к себе так, что понятно, что ей это разнообразие не сдалось). Мне еще Ромку кормить. У него опять в ухе стреляет.

Серега укладывает ее на лежанку, вроде массажной, стоящую рядом со шкафчиком с кубками. От торопливой возни кубки за стеклами позвякивают. На стене над лежанкой висят медали. А рядом с ними к стене прилип какой-то продолговатый билет.

На площади перед бассейном стоит Вождь. Стоит, мерзнет, ждет Ворону. Вороне давно бы за реку перебраться, к сытым местам, но Вождя с собой не возьмешь, там свой есть, засижен голубями. Их не согнать. Так что лучше уж тут. А под Вождем – Старуха. Торгует колготками. И сигаретами. Серега забегает к ней по пути в бассейн.

Серега (насвистывает). Дай как обычно.

Старуха (протягивает ему пачку). Ты, чего ж это, побрился?

Серега. А ты чего, колготками торгуешь?

Старуха. Быстро рвутся. (Видно, что это часть их давней игры.) Что-что, а уж на колготки спрос будет. Не хошь своей взять?

Серега. Какой?

Старуха. И то правда, мой уехал в город за новой партией. С низкой посадкой она любит.

Серега. А у нас что, не город?

Старуха. Опять свое. Через мост, говорю, поехал. Завтра Ксюху присылай, я ей отложу «эмочку». Хошь в сетку, хошь мокко.

Серега машет рукой, хочет уйти. Но Старуха хватает его за рукав.

Старуха. Слыхал про тридцать мильёнов? По телеку сказали: наш местный выиграл, но пока за выигрышем не приходил. Я своему говорю, какой же дурак днем к ним попрется, на камеру светиться. Ножом пырнут, и поминай как звали.

Серега смеется.

Старуха. Не Ксюха твоя выиграла? Нет?

Серега молчит.

Старуха. Женился бы и ладно. Мало там что было. Друг не друг, кто теперь разберет. Ромочка без отца растет, ушами мается. Которое лето в шапке ходит.

Серега. Сейчас модно.

Старуха. Ишь он!

Старуха (натягивая на руку колготок, просматривая, что нету дыр). Мой говорит, на храм бы отдал, ежели бы выиграл. Ну и машину бы купил на сдачу. (Вздыхает.) Я бы на юга махнула.

Серега. Куда это?

Старуха. А где можно с голыми ногами, без колготок, ходить.

Серега уходит.

В гардеробе бассейна Студент не реагирует на Серегу – спит, облокотившись на стойку. Студент кучеряв, лохмат, очкаст. Вздрагивает и роняет учебник на пол. В мраморном фойе звук расходится волнами.

Серега (поднимает учебник, читает). Ионин. Чего хоть учишь-то?

Студент. Экономтеорию. Да ну ее, усыпила. Я слышал кто-то тридцать лямов поднял. Это у нас или за мостом?

Серега. Спроси отца Никодима.

Студент. Отец Никодим переехал. (Это городская присказка, которую лепят к месту и не к месту.)

Серега. Учись давай, будешь нам город восстанавливать.

Студент. Хрен тут восстановишь. Муть какая-то. Десять страниц осилил, думал, он Ио Нин, автор учебника, типа с китайского перевод, а он из Люберец. Ща буду шпоры лепить.

Серега. Удачи.

Студент. Ксюша придет?

Серега. А тебе что?

Студент. Вот вы бы чего на тридцать лямов сделали?

Серега. Вождя бы за реку перевез, пусть у них там двоится. На оставшиеся – тебя бы в парикмахерскую сводил.

Студент. Ну, а я бы на пенсию вышел.

Серега. Ты же еще не работал.

Студент. А зачем? Я бы их инвестировал под двадцать процентов годовых, хотя это рисково, ну, ладно, под пятнадцать, и жил бы на эти деньги с Юлькой. В Швейцарии.

Серега. Московская?

Студент грустно кивает.

Серега (сует ему тысячу рублей). На тебе, в кино ее своди.

Студент отводит патлы со лба, удивленно смотрит ему вслед, опять роняет Ионина.

Серега с Ксюшей полуодетые сидят и курят на бортике бассейна. Бассейн светится на солнце, и у них на лицах пляшут лазурные блики.

Ксюша. Ты какой-то не такой.

Серега. Побрился.

Ксюша. Завел кого?

Серега. Да, рыбок. (Показывает на воду, сталкивает туда ее шлепанец.) Карась поплыл.

Ксюша (устраивается головой у Сереги на коленях). Говорят, так до вечера и не пришел этот чувак за выигрышем. Как думаешь, кто выиграл?

Серега пожимает плечами.

Ксюша. Точно из бездетных кто-то, так бы Ромка из школы принес, рассказал. У него хоть и уши, а всегда в курсе.

Серега. Мож, нам его закалять?

Ксюша. Нам?

Молчат.

Ксюша. Как Лешки… Как отца не стало короче, так у него и началось. То уши, то ангина. Мыться не любит, как монгол. А ты говоришь, закалять. Река эта еще, проклятая, прям под окном течет. Он каждый раз спрашивает, видно ли то место…

Серега. Видно. Его отовсюду видно. Это же не водоворот какой был, просто судорога и воды хлебнул.

Ксюша (приподнимаясь, глядя Сереге в глаза). Он что, хуже тебя плавал?

Серега. Лучше. Я открытой воды вообще боюсь. Дна не видно, не знаешь, что там водится, какая глубина, кто оттуда выскочит, как тяпнет. Тут вон шлепанец плывет, все на виду.

Ксюша. Я не понимаю, я просто не понимаю. Не могу. Зачем он полез туда.

Серега молчит.

Ксюша. Ты что, его спасти не мог?

Серега. Я не успел.

Серега ежится, он вспоминает ил, корягу, мост, ему мерещится жалящее стекло на дне, змеи, какие-то старые лески и сети, в которых путаются ноги. Белое Лехино тело тонет, как батон, брошенный рыбам, Леха с открытыми глазами и надутыми щеками идет ко дну, а он не может его подцепить за вихор. Пальцы не сжать.

Ксюша. «Конкуренция». Ромка из школы притащил слово. Говорит, у отца с дядь Сережей конкуренция была. Я его шлепнула полотенцем, теперь думаю, он прав. Устами младенца.

Серега цокает языком, вздыхает, собирается с мыслями.

Ксюша. Нет, не за меня конкуренция, что я, дура? Что я не вижу, ты меня не любишь. Так по привычке хожу…

Серега. Ксюш.

Ксюша. Он такой же, как ты, был, в городишко этот влюбленный. Два пловца-молодца. А на фига вы тут вдвоем сдались.

Серега. Бред какой-то. Что работы, что ли, мало. Вот я хочу еще тренеров искать…

Ксюша. Для кого? К тебе хожу я и две третьеклашки.

Серега. Хочу школу плавания открыть. Нормальную, людей подтянуть, детей тренировать нормально. Как раньше, как нас тренировали. Ты посмотри, сколько места. Я таких крутых басиков в Европе не видел. В Швейцарии, куда студент рвется, все мелкое, двадцать пять по стандарту, а это же фигня, не разогреться даже.

Ксюша. Погоди. На какие шиши?

Серега тянется к джинсам, достает выигрышный лотерейный билет.

Ксюша (утерев руки о сброшенный халат, рассматривает крестики). Это ты?

Серега кивает.

Ксюша. А может…

Серега радостно убирает в карман билет.

Ксюша. Может, в другом городе откроешь школу?

Серега не отвечает.

Ксюша. Мы бы с Ромкой с тобой поехали.

К ноге Ксюши прибивает уплывший шлепанец. Ксюша и Серега смотрят друг на друга и понимают, что это начало конца. Такое понимание бывает. Редко. Но бывает.

Кабинет Пузикова. Вроде городской администрации. Обстановка богатая, Пузиков, нервный, за столом, Серега, взволнованный, в дверях.

Пузиков. Серега, давай по-быстрому только, что у тебя?

Серега (мнется, он не привык решать такие дела). Пал Иваныч, я бы хотел… Короче, сколько наш бассейн стоит?

Пузиков. Это смотря, что почем. Если снести его к лешему и построить тут жилые дома нормальные, то немного. Земля дороже выйдет. А что? Кто купить хочет?

Серега. А если его не под снос?

Пузиков. Хм.

Серега. Ну, отремонтировать, школу плавания открыть нормальную. Для наших и для заречных.

Пузиков. Вон ты о чем. На какие шиши ремонтировать? В бюджете дыры, пенсионеры мне всю плешь проели. Старуха эта до тебя была, как ее, колготками торгует.

Серега. Ну, а если есть шиши.

Пузиков (не слушая). Чуть не по столу кулаком стучала, благо дед поадекватнее оттащил ее. Что? Не смеши меня, у кого есть шиши, главное, откуда, я бы спросил.

Серега. В лотерею выиграл.

Пузиков. Да это утка какая-то рекламная. Не поверю, чтобы в нашей дыре хоть кому-то повезло. Я вон сам, гляди – все ботинки в разводах, слизь химозная по улицам тащится. Даром, что на машине езжу.

У Пузикова звонит телефон.

Пузиков (в трубку). Чего? Никого не пускать. С какого они набежали? Ааа, про лотерею. Ну, сообщите им, что нет пока информации. Я сам ему наберу, как объявится. Ну, или он мне пусть наберет.

Серега. Так сколько он стоит?

Пузиков. Кто?

Серега. Бассейн.

Пузиков. Вот пристал. Ну, пусть тридцать лямов.

Серега. Двадцать пять.

Пузиков. Да хоть десять. Откуда ты их возьмешь?

Серега думает.

Пузиков. Ладно, тренер, иди давай, мне еще с журналистами этими разбираться.

Серега. Так за десять продадите его мне?

Пузиков уже привстал выпроводить Серегу и вдруг до него доходит. Он садится на стул. Барабанит пальцами.

Пузиков. Вон оно что. Ты, значит.

Серега. Да.

Пузиков. Скрываешься теперь.

Серега. Не то чтобы. Просто не хотел афишировать. У нас город, сами знаете.

Пузиков. А что город? Город в порядке. Город первых пятилеток, между прочим, и спортивной славы. У нас сам Борисов тренировался, тебя еще на свете не было. Потом, этот, как его, Вилкин, олимпийский чемпион, где у меня портрет его был, ща.

Серега. Он в бассейне, в фойе висит.

Пузиков. Потом вы пришли с Лехой, земля ему пухом. Медалей-то о-го-го.

Серега. Ладно. Так что?

Пузиков. Ну, ты, это, так с кондачка прямо явился… Подумать надо. Документики подсобрать. (Барабанит пальцами по столу.) Слушай, а на хрена тебе школа сдалась? Давай я тебя лучше в долю бизнеса возьму? Есть предприятие по поставке свинины, туда чуть-чуть влить – знаешь, как дела пойдут. Пять школ откроешь.

Серега. Нет, я в этом не смыслю ничего. Я хочу, чтобы дети плавали нормально, воды не боялись.

Пузиков. Тридцать лямов, ты подумай, тридцать лямов, как удачно, а.

Серега. Чего?

Пузиков. Хочешь их вложить под, ну, скажем, пятнадцать процентов и вообще не париться? Свози пока Ксюху свою на курорт, я тебе тур подарю, а я тут распоряжусь. Вовремя тебя мне бог послал.

Серега молчит.

Пузиков. Это серьезное предложение. Мне инвестиция о-го-го как нужна, а ты сам сказал, что не смыслишь. Чего молчишь? Я могу тебя от налога отмазать. Чего смотришь? Да, с выигрыша налог еще процентов пятнадцать будет. Не знал?

Серега. Догадывался.

Пузиков. Пойми ты, деньги городу помогут лучше твоего плавания. Старухе этой пенсию выплатим, деду, другим бюджетникам.

Серега. Нет, я хочу школу плавания открыть. Город без спорта вымрет на фиг.

Звонит телефон. Пузиков сбрасывает.

Пузиков. Можем тебя благотворителем по телеку показать. Мол, возрождаешь спорт. Для этого необязательно тридцать лямов выливать в бассейн. Да у нас климат вообще не для пловцов. Потом, знаешь, будет лето, и на реке можно плавать.

Серега. В реке? Там черт ногу сломит, дрянь всякая, рыба расплодилась.

Пузиков. Привык ты к бассейну стерильному, в жизни не так. Тут тебя и укусят, и на дно утянут, и ничего – выгребай. Я в реке этой зубы потерял, нырнул на юбилее тогда, ну, не важно, дорогие так-то, и ничё, всплыл, пошамкал неделю, новую улыбку себе соорудил. Видишь. (Улыбается, почти скалясь на Серегу.)

Серега. Так что? Продадите?

Пузиков. Нет. И это для твоей же пользы. Даю тебе три дня. Подумай нормально, с Ксюхой обсуди.

Серега. Мы не вместе.

Пузиков. Вот это зря, зря. Как преподавателя тебя не красит.

Серега. Я не отец Никодим.

Пузиков. Отец Никодим переехал. Да, кстати, вот храм бы заложить нам тоже не мешало. Хочешь, твой именной камень будет в основе.

Серега. Я на тренировку опаздываю.

Пузиков. К четвергу тебе желаю образумиться.

Серега выходит. Пузиков смотрит ему вслед так, будто тот деньги в реку сбросил.

На выходе из администрации к Сереге подбегают журналисты. Пять человек сразу, каждый со своей камерой. Серега такое только, когда на тумбочку в Швейцарии влез на второе место, видел. Он прикрывает лицо ладонью. Дальше ему кажется, что его атакуют и клюют какие-то птицы.

Журналисты.

– Сергей, это правда, что вы выиграли тридцать миллионов?

– У нас свои каналы. Согласитесь, повод радостный, скрывать нечего.

– Сергей, почему вы не приходите за выигрышем?

– Что планируете делать с деньгами?

– А как к вашей идее относится ваша жена?

– Ксения Макагонова подтвердила, что вы пара.

Пролетает, каркая, Ворона.

Журналисты.

– Отец Никодим, который уехал, отказался прокомментировать.

– Что изменит школа плавания в городе?

– Вы хотите растить чемпионов?

– Сергей, о чем вы говорили с Пузиковым?

Сереге машет упаковкой колготок Старуха.

Журналисты.

– Когда вы пойдете за выигрышем?

Сквозь толпу проходит почти прозрачный синеватый Леша. Медали на его шее звякнули связкой и стихли.

Серега проталкивается сквозь толпу, к нему навстречу делает шаг Ксюша, даже как-то поднимает руки, чтобы на шее повиснуть. Он отворачивается от нее и проходит мимо. Из окна наблюдает за столпотворением Ромочка: он за стеклом в шапке. А на улице апрель. На реке соловьи свистят.

У Вождя, напротив палатки с колготками, стоит Ксюша, держит за руку укутанного Ромочку. Старуха за прилавком, Старик при ней. На руке Вождя, как председатель, сидит Ворона. Она все понимает. Понимает, Серега им больше не свой.

Старик. Ох. Я думаю, будь тут отец Никодим.

Старуха. Отец Никодим переехал.

Старик. Вот и Сереге бы лучше.

Ксюша. Ага, сейчас. Кто его пустит? Гражданский брак должен хоть сколько-то стоить.

Старики молчат.

Ксюша (берет с прилавка колготки, натягивает на руку. Рука путается в сетке как рыба). Нам с Ромочкой тоже причитается. Эти возьму. Эмка? (Протягивает старухе деньги.)

Старуха (пересчитывает). А я считаю, я считаю, что деньги надо отдать на нужды здравоохранения. Поликлинику отремонтировать. Как ни пойдешь, там снег идет. Из штукатурки.

Старик. Болтай еще.

Ромочка. Что такое «гражданский брак»?

Никто не обращает на него внимания.

Старик. Я ему вчера говорю – уезжай отсюда, Серега, съедят тебя бабы.

Ксюша. Какие?

Старик. Любые. Вам деньги глаза застят. Шмотки эти, курорты.

Старуха. Когда я их видела, курорты, чтобы застили? Всю жизнь в колготках хожу, ноги сроду загара не видали.

Старик. В августе на речке кто загорал? В позапрошлом году, когда шашлыки жарили, кто сгорел, потом облазил. Даже к Лехе на похороны не пошла, температуру нагрела.

Ксюша вздыхает, поправляет Ромочке шапку.

Старуха (жестом показывает, чтобы Старик заткнулся). Простыла я. Холодно потому что было. Вот на море – дело другое. Он тебе кто? (Кивает на Серегу.)

Старик. Ну внучатый племянник. Как это, троюродный.

Старуха. Во! Родня. Мог бы и поделиться.

Ромочка. Дядь Сережа сказал, вода в бассейне хрустально-чистая. Значит, она хрустит?

Ксюша (не обращая на него внимания). С какой стати? Дядь Миша приемный был. Серега вам никто. И не претендуйте. Уж если кто имеет право на эти деньги, то я и мой сын.

Старуха. Обвенчаетесь – поговорим.

Старик. Да тише ты, при ребенке.

Ксюша. Да он не слышит ничего, опять обострение. (Наклоняется к Ромочке, кричит.) Шапку-шапку натяни.

Старуха. Отца Никодима лучше бы спросить.

Ксюша. Отец Никодим переехал.

Подходит Студент, ведет за руку Юльку. Красивую студентку. Она смотрит на всех по-московски, вежливо-брезгливо. Ксюша на ее фоне как бы морщинами покрывается. Старится. Да еще сутулится, пряча колготки за спину.

Студент. Это Юля, это Ксюша. (Кивает Старухе и Старику.)

Ворона каркает, она все еще тут, не улетела.

Юлька. Мы, кажется, помешали.

Студент. Мы в бассейн идем.

Ромочка. Какая красивая. А я Рома.

Юлька присаживается на корточки, поправляет Ромочке шапку.

Ксюша (злобно). Экономику сдал?

Студент. Угу. У Юльки списал. Она шарит.

Ксюша. Да неужели. А про Серегу слышал?

Студент. Мать позвонила. Ваще чума, это ж надо. Юль, представляешь, это тренер наш тридцать лямов выиграл в лотерею. Школу спортивную хочет замутить.

Юлька (загораясь глазами). В Москве?

Старуха пихает Ксюшу в бок.

Ксюша. Нет, здесь, нам с Сереженькой здесь хорошо.

Юлька молчит. Но понимает.

Студент. Повезло ему, то-то я думаю, чего он все спрашивал, что бы я сделал с баблом.

Юлька поднимает на него бровь.

Студент. Я бы уехал в Швейцарию и тебя забрал.

Старуха. Далась вам Швейцария, там даже моря нет. То ли дело в Анапе, скажи, Ксюша. Вы же были.

Ромочка. В Швейцарии горы.

Никто его не слушает. Как будто не он с замотанными ушами, а все вокруг.

Юлька. А этот ваш, эм, тренер. Он сейчас где?

Ксюша. На работе. В бассейне. И я скоро туда приду. Ребенка отведу домой и приду.

Старуха. Юлия, колготочки возьмете? Модные, с низкой посадкой, а хотите сеткой. (Кивает на Ксюшу.) Хорошо берут.

Юлька снисходительно качает головой.

Студент (стыдясь Старухи). Отстань от нее со своей сеткой.

Ворона снова каркает. Все вздрагивают.

Старик. Да, лучше бы Сереге уехать.

Серега в раздевалке мужской на карачках поднимается с пола, трет ушибленную коленку. Рядом стоит Старуха с пустым ведром и шваброй.

Старуха. Не ушибся?

Серега. Ты чего развела половодье? А дети навернутся?

Старуха. Если бы дети, тебя бы оштрафовали.

Серега. Не понял.

Старуха. А то бы и посадили.

Серега. Слушай, если тебе работать не хочется, иди уже, я другую уборщицу найму.

Старуха. Меня Пузиков нанял, он и уволит, если захочет. Не твой бассейн, не твой, Сереженька.

Серега. Ну, это ненадолго.

Старуха. Как знать. Пузиков снесет его, а тебе не продаст.

Серега стоит у бассейна, перед ним десять детей в купальниках и плавках, никто не может начать плавать. На трибуне сидит Старик.

Серега. Старик, а где всё, снаряга? Доски для плавания, лопатки, колобашки, ласты?

Старик (отворачиваясь). Не было в продаже.

Серега. Быть не может. Ты же еще вчера мне сказал, что все купил.

Старик. Значит, потерял.

Серега. Это что за номера? Как я детей буду обучать.

Старик. Выходит, не надо тебе обучать.

Серега и Ксюша сидят у бассейна полностью одетые, только воды в нем нет. На дне какие-то заколки, чей-то ржавый ключ. Сидеть жутко неуютно и холодно.

Серега. Ксюш, извини, Пузиков пакостит. Говорит, бассейн сегодня закрыт на профилактику.

Ксюша. Не продал?

Серега мотает головой.

Ксюша. Правильно сделал.

Серега вздрагивает, смотрит на Ксюшу.

Ксюша. Ну сам подумай, кому он нужен, олимпийский бассейн в нашем городишке. Таких и в Москве штук пять, а у нас он полгорода занял. Может, и сырость от него.

Серега. Чушь какая.

Ксюша. Тебе чушь, а у меня Ромка из отитов не вылезает.

Серега. Перестань ты его кутать. Нормальный парень, и слышит он хорошо, когда хочет. Я заходил, тебя не было. Поговорили.

Ксюша. О чем?

Серега. Он Леху помнит, оказывается, лучше нашего. Слушай, а отдай его ко мне на плаванье? Первое время в берушах, вода не попадет, но мышцы прогреются, иммунитет будет.

Ксюша. Я не о нем пришла поговорить.

Серега. Не начинай.

Ксюша. По-твоему, мы с Ромкой тебе никто? Почему бы тебе не помочь нам уехать?

Серега. А чем тут плохо?

Ксюша смотрит на него. Оба молчат.

Ксюша. Нам кто-то в дверь звонил в пять утра… В глазок смотрю – никого.

Серега (перебивая ее, потому что не слушал). Нет, я все понимаю, Леха погиб, река. Но город чем виноват. Если мы отсюда уедем, кто останется? Заречные тут склады понастроят, а может, и их тоже снесут под склады покрупнее. У нас лучший бассейн из всех, что я видел. Чуть-чуть вложиться, город задышит.

Ксюша. То есть тебе вода дороже людей?

Серега. Нет.

Ксюша протягивает руку к Сереге. Он ее руку отводит.

Серега. Нет.

Ксюша встает, шлепает в раздевалку.

Серега (тихо). Я хочу, чтобы вы остались.

У окна, выходящего на широкую реку с редкими ивняком по берегам, стоит Ромочка. Он в шапке, хотя дома тепло. Ромочка стоит так, будто наказан. Или как тот, кто ждет. Река становится черной, наступает вечер. К окну подходит Ксюша.

Ксюша. Тебя продует.

Ромочка. Окно закрыто.

Ксюша. Все равно, нечего тут торчать впотьмах. Уроки сделал?

Ромочка. Мам, я хочу к дяде Сереже, на плаванье. У нас полкласса записалось.

Ксюша. Куда тебе? С твоими ушами. Вот выздоровеешь, лето придет, тогда посмотрим.

Ромочка. Мам, мне жарко в шапке.

Ксюша. Как я устала работать на аптеку. Ползарплаты туда, то капли, то компрессы, то вот новое средство купила – для иммунитета. На работе сегодня касса зависла, а я сижу, и не поняла, что она зависла, смотрю на ленту черную, и не понимаю, чего никто покупки не кладет. И чем она лучше, московская эта сучка. Малолетка.

Ромочка. Мам, я все слышу.

Ксюша. Кассиры все курить сорвались. Меня не позвали даже, думали, я в телефоне сижу.

Ромочка. Мам, я сниму шапку?

Ксюша. Дядь Сережа твой, если бы он нас любил, я бы, мы бы… Куда сниму? Быстро надел. Не для того я тебя лечу всю зиму, чтобы еще…

Ромочка. Дядь Сережа мне не папа.

Ксюша смотрит на свое отражение в окне, разминает мешки под глазами, чуть втягивает живот, изгибается.

Ксюша. И чего, спрашивается, ему не хватает. Ведь он меня любил когда-то. Я точно знаю. Женщина всегда знает, просто Леха, он был такой, ну, живой, что ли, и успешный. Этот всегда второй. Замуж надо выходить за героя. (Вдруг спохватывается, смотрит на Ромочку.) Ты… Ты поел?

Ромочка. А ты?

Ксюша. Так, завтра у меня смена, надо форму постирать. И к чему они белые фартуки придумали, по нашей воде их хоть синькой отбеливай, все равно будут псивые… Может, продать эту квартиру, купить там, в новостройках, ну хоть однушку, да, на однушку только и хватит, главное, от реки подальше, и там, может, кто-то встретится, хотя кому я нужна…

Ромочка (не надеясь, что Ксюша его слышит). Мам, ты красивая.

Ромочка снимает шапку, протирает ей окно, которое начинает запотевать.

Ксюша. Как собака сивая.

Молчат.

Ксюша. Будь у меня тридцать лямов, я бы все на себя истратила, все до копейки. Я бы уехала, я бы сына отдала в хорошую школу, я бы замуж вышла.

Ромочка. А сколько это стоит?

Ксюша. Что?

Ромочка. Замуж выйти это стоит тридцать лямов?

Ксюша. Есть не хочешь, спать ложись. (Понимает, что вышло грубо, подходит к Ромочке, гладит его по шапке.) Ну, правда, чего ты у окна каждый вечер? Он к нам не вернется.

Ромочка. А дядя Сережа?

Ксюша. Еще посмотрим.

Серега стоит у бортика. Вдоль бассейна над водой вся в лазурных бликах, с распущенными волосами идет Юлька. Она улыбается Сереге древней женской улыбкой. Покладисто-наивной. Сияющей. И вода сегодня какого-то странного оттенка.

Серега (откашливается, краснеет). С чего начнем?

Юлька. А с чего скажете, вы же тренер.

Серега. Ты раньше плавала?

Юлька. Только на море.

Серега. Ну, тут проще тебе будет. Давай на берегу разомнемся.

Приседают, тянутся. Юлька делает все плавно, по-кошачьи. Серега ей любуется, но одергивает себя.

Серега. Ладно, полезай, что ли, в воду.

Юлька. Может, вместе? Покажете класс. Я читала, вы мастер спорта, чемпион.

Серега. Был когда-то, пока срок годности не вышел.

Юлька. Но плавать вы же не разучились? (Подмигивает.) Да если даже и так – я никому не скажу. Может, даже спасу вас от всяких глупостей.

Серега неуверенно начинает раздеваться.

Серега. А где твой патлатый?

Юлька. В гардеробе. Учится. Там ничего не слышно.

Серега. Чего не слышно?

Юлька. Да нет, я вообще говорю, хорошее здание. Акустика такая. Здесь все ваши команды слышны, а там – тишина. Хорошо читается.

Юлька (гладит бицепс на руке Сереги, потом только спрашивает). Можно?

Серега молчит, но руку не убирает.

Юлька. Так вы уже его купили?

Серега. В процессе.

Юлька. И сколько за него просят?

Серега. Полезай давай в воду. Я следом. Почти все, что выиграл, просят.

Юлька. Мда, окупится не скоро. Но владеть такой громадиной (Снова дотрагивается Сереге до предплечья.) – наверное, приятно.

Они минуту смотрят друг другу в глаза. Потом Юлька обвивает его шею руками.

Серега. Не надо. Я тебе в отцы гожусь.

Юлька. В дяди. Это из-за нее?

Серега. Нет.

Юлька целует Серегу.

Серега. А твой студент?

Юлька (точно эхо). Студент.

Они вместе прыгают в воду, Серега погружается с головой, а Юлька держит голову над водой. Она не уверена, что тушь водостойкая. Серега как-то странно барахтается, кашляет, захлебывается. Подплывает к берегу, указывает на горло, ничего не может сказать. Юлька визжит. Прибегает Студент, вытаскивает Серегу из воды. Входят врачи. Серегу откачивают, он отплевывается водой. Врачи задают вопросы, им кто-то отвечает.

Голоса.

– Когда налили воду?

– Кто отвечает за очистку?

– Когда нырнул?

– Сколько пробыл в воде?

– Хорошо, что бассейн большой, концентрация слабая. С вами девушка, все нормально.

– Что? Детским кремом помажьте, если раздражение будет.

– Молодой человек, помогите погрузить. Документы его где?

– Пузиков звонит. Поговори с ним, врачу некогда.

– Выживет? А вы как считаете? Синьку в воду лить. А если бы дети.

– Тогда уголовка.

– А так?

– Хулиганство.

– Может суицид? Нельзя исключать.

– По статистике есть процент среди выигравших.

– Это он выиграл? Я-то на сутках, на выездах, не пойму, чего жена вдруг бассейн собралась.

Юлька. Да вы тут все чокнутые в вашем Мухосранске… Пусти меня. (В смартфон.) Але? Такси?.. Да, на вокзал. К бассейну. Срочно. (Кому-то из врачей.) Что?.. Не ваше дело… А, вы об этом. Да, высохла, да.

Из раздевалки выглядывает заплаканная Ксюша. Старуха с пустым ведром стоит рядом, гладит ее по спине, протягивает ей колготки, Ксюша утирает ими лицо.

Серега лежит на бортике бассейна. Вокруг него как фон спорят Студент, его Юлька, Старуха, врачи. К Сереге подходит Леха. Леху никто не видит.

Леха. Ну ладно, ты ж не утонул, вставай давай.

Серега. Задолбали.

Леха. Ну и свалил бы из города, как выиграл, чего ты тут всем глаза мозолишь.

Серега. Я хочу тут жить, там, где бассейн.

Леха. Да? А я просто хотел жить. Там, где жена и сын.

Молчат.

Серега. Как там?

Леха. Да норм, жить, то есть существовать, можно.

Серега. А Вождь там?

Леха. А где же ему быть. Не в мавзолее же.

Серега. Ворона всё тут. Я думал, это не та, в которую мы с тобой из рогатки целились, вороны столько не живут, а теперь вот думаю, та самая. Смотрит, будто все знает.

Леха. А чего ей знать? У нас, хм, у вас, ничего не происходит. Тебя вот чуть не отравили, событие. Ксюха не знает, что синькой лечат. Как раз всякие ухо-горло-носы. Так что очухивайся и вперед, крепче будешь. Моя жена тебя пролечила.

Серега. Вдова.

Леха вздыхает.

Серега. Слушай, я же вошел в воду, вошел по шею, гребу, и вдруг – дна коснулся. Там что-то мягенькое, противное, скользкое. Меня как парализовало прямо. До тебя гребков пять хороших…

Леха молчит.

Серега. Ну, что мне сделать? Хочешь я тебе памятник поставлю на все деньги. Вместо Вождя.

Леха. Нет.

Серега. Я нырнул, ты не думай, меня потом рвало и до сих пор рвет, если вдруг тиной запахнет, знаешь, петрушку купил в салат, она сквасилась, забродила, я упаковку открыл, еле до толчка добежал.

Леха. Бегал ты всегда плохо.

Серега. Получше твоего.

Леха. Так и я не бегун.

Серега. Думаешь, я два года тут радуюсь. Ты же как-то меня тащил всегда, а я за тобой уже. Я на тебя глядя даже жениться хотел, на этой, как ее, на Аленке… Аленка уехала. Я и не жалел.

Леха. Так уезжай, чего тебе тут? Ксюша справится, без тебя про Ромку хоть вспомнит. Или ты с этой? (Кивает на Юльку.)

Серега. Не, это я себя при бабле почувствовал.

Леха. Уезжай.

Серега. А школа?

Леха. Ты и сам плавать не умеешь. Чуть не утоп. Воды боишься, какая тебе школа.

Серега. А ты вообще утоп.

Леха. Но я хоть влез в нее и поплыл, сколько мог.

Серега. Отец Никодим переехал, знаешь?

Леха не отвечает. Серега вскакивает, ищет его глазами. Все тут, а Лехи нет.

Май. Бассейн закрыт, но не снесен. Река преобразилась. Берега почистили, Коряги сожгли. Нашли вставную челюсть Пузикова, сам он так и не залатал дыру в бюджете. Но работает. Старается. Лотерейные билеты покупает (на жену). Ее свиноферма без инвестиции тоже не шибко успешна, но ветчина на столе Пузиковых всегда домашняя.

На берегу реки стоят Ксюша с Ромочкой, Студент, Старик и Старуха. Они чего-то ждут. С телевидения тоже приехали, камеры направили, комментируют шумно:

«И вот буквально через пять минут они стартуют. Родители нервничают, нам пока ни с кем из участников поговорить не удалось».

Ромочка (стягивая шапку). Кажется, я согрелся.

Старик (снимает кепку). И то правда. Хорошее дело.

Старуха. Уши простудишь.

Старик не слушается. Ромочка не подчиняется.

Студент (с биноклем). Вон они, вон они! Уже близко.

Старик. Как плотвичка плещутся.

Старуха. Шапки одинаковые, где достали-то. Два года к реке никто близко не подходил – и здрасте. У меня журналистки все колготки раскупили.

Ксюша. Тихо. (Студенту.) Дай мне бинокль.

Старуха. А говорили, открытой воды боится, мало ли что там со дна поднимется. Потому Леху и не…

Старик (перекрывая Старуху своим голосом). Вода двух не приберет. На кой ляд ей два пловца. Поровну поделила.

Ксюша (возвращая бинокль). Твоя-то не вернулась?

Студент. Нет.

Ромочка. А чего ты за ней не поехал?

Студент. Ну у нас и тут неплохо.

Старик. Даже отец Никодим.

Студент. Ксюша. Старуха. Ромочка. Отец Никодим…

Старик (не дает им договорить). Возвращаться надумал.

Вдоль реки плывет Серега, за ним пятьдесят детей, журналисты бегут по берегу, толкают Студента, тот бинокль роняет. На флагах вдоль реки «Вождь. Школа плавания». К собравшимся подходит отец Никодим. Все уже забыли, как он выглядит, но это точно он.

конец

Москва, 2023

Рита.

Рус, муж Риты.

Камский.

Мила, жена Камского.

Катька.

Голос Бориса Иваныча из телефона – возможно, состаренный голос Камского. Включается на «Пап?».

В таунхаусе на севере Москвы за столом сидят Рус, Рита и Камские. Молчат минуту.

Рус. Помянем.

Камский, не поднимая головы, выпивает.

Рита (Миле). Ох, это все так тяжело, так тяжело. Я даже не знаю, что сказать. Хотя, казалось бы, я должна знать, я сама…

Рус. Рита!

Рита виновато опускает голову.

Мила (Русу шепотом, косясь на Камского). Сорок дней прошло, все как надо сделали, не знаю, чем его расшевелить.

Рита. Сколько ему было?

Камский (с готовностью). Пятьдесят пять! И ведь не болел, даже когда зубы резались, ни на градус температура не подскочила.

Мила. Может, на памятнике это напишем? Или про давление лучше? (Русу.) А у вас хорошо, пусто, но просторно. Когда курьер приедет? (Протягивает Рите коробку.) Держи, с новосельем.

Рита открывает коробку, там две огромные варежки-прихватки, она надевает их на руки, снимает. Камский всхлипывает.

Мила. Будешь пироги печь.

Рита и Мила хмыкают.

Рита (режет лимон и ранит палец). Черт!

Рус (цокая на нее, как старый учитель, подходит, забирает нож, режет сам). Мы читали все твои посты про отца. Хорошо ты так, ну, в смысле, написал, так что за душу, по минутам получается, эээ, наблюдал. Могу себе представить.

Мила. Господи твоя воля. Зачем? Зачем тебе это представлять?

Рита. Это важно – делиться опытом.

Мила. У него полтыщи друзей. Было полтыщи. И у всех в ленте умирает чужой дядька. Каждый день про давление, про то, что он сказал или как прохрипел: «Воды». Он что, пророк Моисей?

Рус. Ну а вот это, «вам что, заняться нечем?» – перед тем, как… По-моему, Борис Иваныч как он есть. Хотя я его мало знал.

Мила. А кто его много знал? Сын родной, что ли?

Камский. Люда.

Мила. Я Мила.

Камский. С каких пор?

Мила. А как замуж за тебя вышла… И на похоронах народу было не то чтобы много. Так, кто не смог отказаться. (Смотрит на Риту.)

Рита. Я пойду дверь приоткрою, у нас такой противный звонок – мертвого подымет. Ой, извините.

Рус (подняв бровь на жену как на бестолочь). Ну давайте, за Борис Иваныча. Большое дело делал, науку двигал человек. Ну а мы всё топчемся. (И оглядывает комнату, и все с ним вместе крутят головами.) Уйдешь – и ни хрена не останется.

Рита (вернувшись). Даааа, а тут от Борис Иваныча все-таки вывеска историческая. Длинное такое название, я утром вспоминала и не вспомнила. Общество, общество помощи, помощи общество.

Камский открывает рот.

Рита (не унимается). Общественная помощь, помоги обществу, общество поможет, поможет, поможет, поможет, поможет, поможет, поможет, поможет, поможет.

Рус подходит и сзади обнимает ее. На ухо что-то шепчет, Рита вздрагивает. Рус спешно переводит разговор.

Рус. Мне там комментарий одной женщины понравился про клиническую смерть. (Цитирует по памяти. Все смотрят на него.) «Хочешь умереть – а уже умерла. Хочешь сойти с ума – а нет ума, мозг остался в теле. Хочешь, чтобы это на миг прекратилось, – но в вечности нет времени».

Мила. Эта стерва в поэзии упражнялась. Думаю, в такой ситуации только одна мысль: и чё? это все? уже? да ладно!

Рита роняет бокал с вином.

Рус (вытирая тряпкой вино). Ну, надеемся, вы не в обиде на нас.

Мила (перебивает). И чего эта поэтесса к Борис Иванычу примазалась?

Рус. Вы ее потом не пробили?

Камский. Нет. Папа был бы против. Он говорил, не надо. Человек захочет – сам объявится.

Рита (восхищенно). Ты ему читал комменты?!

Камский (не слышит ее). Ну, я собираю, что осталось: письма, дневники, всякие сообщения…

Рита (не слушая). У нас, на арт-терапии, было такое, приходил дедушка. Говорит, не хочу больше жить с тех пор, как прочел дневник жены. Она его никогда не любила. Каждый день начинала со слов: «Я его ненавижу за…» И, ну, в общем, не знаю, как сказать, он нам принес, а в группе один парень – графолог. В общем, она писала, не отрывая руки от страницы, пока силы не заканчивались, на следующий день – еще. Толстенная тетрадь, сто двадцать листов.

Мила. Таких не бывает.

Рита. Бывает.

Мила. Девяносто шесть всю жизнь были. Камский, сколько у Светки нашей тетради? Толщиной? Не сто же двадцать.

Камский не отвечает.

Рус. Как у нее дела?

Мила. Да черт их разберет, к ОГЭ не готовится, имя сменила.

Камский. Я решил сделать папабот.

Мила (резко поворачивается к Рите). Тебе не интересна твоя племянница?

Рус (отвечает за нее). Мы как раз собирались…

Мила. Смотри, а то соберешься – не узнаешь. Она теперь Вета, потому что одноклассница у нее Лана. (Пауза.) Обе они Светки.

Рита. Так и ты уже не Люда.

Рус смеется. Тормошит Риту, та рассеянно улыбается. Мила прищуривается на нее.

Камский (громче). Я решил сделать папабот.

Рус (из вежливости оборачивается на Камского). В смысле на работе такой проект пилишь?

Мила. Если бы на работе. Для себя. Запихнул отцовскую писанину в алгоритм, тот проштудировал, теперь вот ответы генерит. Да сроду бы Борис Иваныч так не отвечал, как эта хренотень.

Камский. Ты так хорошо его знала?

Мила (многозначительно). Знала.

Камский (оправдываясь). А я все детство с ним. Он другой был.

Рус. Старик, ну ты че, оно и понятно. Конечно. Детство. Ну чего, по третьей, что ли, не чокаясь за Борис Иваныча. Сдохнешь, пока доставка эта приедет. Блин, извините.

Рита. Мы на похоронах не были, потому что…

Рус смотрит на Риту.

Камский. Да ничего, ничего.

Мила. Я бы тоже не пошла, если б можно. И на работу бы не ходила, если бы можно. (Смотрит на Камского.)

Рус (толкая погрустневшего Камского в бок). А бота не пробовал продать? Идея-то крутая.

Камский молчит. Рита садится с ним рядом. Тоже молчит. Как бы за компанию.

Мила (смотрит в телефон, щелкает по экрану, читает). Бабка высказалась, та, которая вместо него лавры все получила. (Меняет голос на визгливый.) «Это был великий историк, открывать вывески, знать, где какое общество располагалось сто лет назад, все это проливает свет на будущее архе-оло-гии, нет, а, антропологии».

Ну и дальше понесло бабку – про науку задвигать. А он до комы мне сказал, пока челюстями шевелил, про вывеску эту.

Камский (вдруг начинает говорить, без пауз, как будто готовился). Умер папа. Я до сих пор не могу в это поверить. И не знаю, смогу ли. Кажется, что он в отъезде, в командировке этой своей, но это не так. Его больше нет. Он так много знал всего, он сыпал цитатами, почище поисковика, он какой-то молодой, что ли, был. Мать, я помню, говорила, что он нерешительный болван. Именно так и говорила. Странное какое-то словосочетание. Она вообще любила такие: «жестокое поколение». Это про нас. Человек ездил по всей стране, искал вывески разных эпох, ему казалось, это концентрированная мудрость, вроде поэзии, что ли. У него были руки такие, цвет неприятный, серо-белый. При жизни еще. Живот выпирал, да. Волосы в ушах росли, не знаю, зачем я это, но я все это замечал. А еще спина у него была крепкая – вся в веснушках. Мать, пока не развелись, называла: кукушкино яйцо. Да, так и называла, и это было любя. Последние лет десять он какой-то задумчивый был, словно виноватый, наверное, перед ней. Но ведь это она снова вышла замуж, он так и жил один. Зачем-то Бродского читал. Ну, точнее, понятно, зачем его читают, но ведь он не был снобом, и питерцем не был, и шестидесятником. Господи, ему всего девятнадцать было, когда я родился. Я когда все эти дневники оцифровывал, даже не читал, боялся, с ума сойду. Хотя, какие там все – кроме научных работ, еще стопка блокнотов осталась… На похоронах говорили, такой молодой, молодой, как будто это самое важное. Не знаю, проживи он до восьмидесяти – всем бы осточертел? Говорили бы: вовремя ушел, молодец? Я помню, он мелкого меня в лес водил: «Прогуляться не хочешь?» Ответа не дожидался, просто оделись и пошли. Да и там почти не говорили. Снег скрипел только. Именно зима вспоминается. В лесу холмы, овраги, некоторые под горки раскатаны, но мы не едем, санок, картонки нет с собой, никогда не брали, как с мамой. Да и мне при нем неудобно, ему, наверное, тоже. Маму никогда так не звал на прогулку… Я все думал, вот я окончу институт – и мы поговорим, вот я устроюсь на работу – и мы поговорим, вот я женюсь – и мы поговорим, вот родится у меня ребенок – и мы…

Слышится деловое покашливание. В гостиной стоит прямо в кроссовках Катька и сверкает очками.

Катька. У вас не заперто.

Рита. Суши пришли! Ну слава богу, сколько ж можно, все голодные.

Рус. В самом деле, вас только за смертью посылать.

Все смотрят на Камского, Камский плачет. Катька откашливается.

Рус. Ладно, вот возьмите. (Сует денег Катьке, докидывает пару купюр сверху.) Но в следующий раз пошустрее все-таки. Как вас зовут?

Катька (берет деньги не пересчитав, держит в руке, как что-то противное). Екатерина.

Мила. Прекрасное имя. А суши где?

Катька (оглядывает всех). Я из зоозащитной организации. Это недопустимо. Сидите тут, а животное…

Камский поднимает голову. Всматривается в Катьку. Нет, не знакомы.

Катька. У вас крыса застряла в решетке канализации. Животное мучается.

Рус. А мы при чем.

Катька. Решетка на вашей территории.

Рус. Послушайте, вы что от нас хотите, чтобы мы ее вытаскивали, что ли, вашу крысу.

Катька. Вашу крысу. Двор ваш, решетка канализации ваша, крыса тоже ваша.

Мила. Вот именно, мы дома, что хотим, то и делаем. Ну травил кто-то крыс, одна не спаслась.

Рита. Наоборот, почти спаслась.

Рита и Мила смотрят друг на друга. Пауза.

Катька. Я выпишу вам штраф за жестокое обращение с дикой природой, придется заявление составить в полицию. Статья…

Рус. Это что, шутка? Девушка, какая еще статья, мы, что, ее насильно погнали из подвала и не пускаем теперь во двор. В решетке держим.

Катька (взмахивая деньгами). Разные бывают случаи.

Камский (вздрагивает). Я проверю, покурю заодно.

Мила. Да сиди ты, проверит он.

Рус. Вы – гости, сидите, правда. Ладно, показывайте, кто там застрял у вас.

Катька. У вас.

Все вздыхают.

Рита. Я пойду. Мне подышать надо. Екатерина, да? Пойдемте.

Мила. Прямо то самое «Общество распространения между образованными женщинами практических знаний». Надо же было такое отчебучить. Назвали бы «богадельня».

Рита и Катька выходят, по пути Катька пытается всучить Рите деньги, та не берет.

Камский. Люд, все-таки вывеска начала двадцатого…

Мила. Ой, удивил! Со своей Людой еще. Да сколько там этих обществ в Твери было и все что-то распространяли – что теперь, всем восхищаться?

Камский. Основы феминизма.

Мила (отмахнувшись от Камского, обращается к Русу). Борис Иваныч ее обнаружил, на стене как-то вычислил, длиннющая такая вывеска, во всю стену, расчистил. Приехали с телека снимать, а его с инфарктом на скорой увозят. Машины прямо разминулись, говорят. Так и сняли без него.

Рус. Вывеску?

Камский. Передачу.

У канализационной решетки, откуда торчат крысиная голова и лапки, стоят Катька и Рита. Слышится писк, но очень слабый.

Рита. А как она так застряла?

Катька. Не знаю, не пролезла, не рассчитала. Не готова была бежать…

Рита. Крысы заразу переносят.

Катька. То есть вы травили крыс?

Рита. Нет, я про то, что… Как вы к нам попали вообще?

Катька. Было не заперто.

Рита. Мы только переехали и не знали, что есть зоозащитники в поселке. Как ваша компания называется.

Катька (думает.) ПэВэЭр.

Рита. ПэВэЭр? Никогда не слышала.

Катька. А новости вы вообще смотрите?

Рита (оглядываясь по сторонам). В последнее время нет, у меня как-то сил нет на них. Да и работы много. Весной, знаете, обостряется… (Обрывает себя.) Давайте ее вытащим, может, ее потянуть просто можно? За лапки, потихоньку.

Катька. Какие лапки, вы не видите, она едва дышит. Но тяпнуть может.

Рита. Как всё некстати.

Катька. Конечно, когда суши ждешь.

Рита. Что?

Подходит Камский с сигаретой. И чуть пошатывается. Видимо, еще поддал.

Камский. Вот он, легендарный мистер Джим. Был такой крыс, в космос летал. В капсулу не влезал, ему просто хвост обрубили астронавты – и вперед. В Германии родился, не знал, где умирать придется…

Катька (всматривается в него). Вы что предлагаете?

Камский. Ничего. Я покурить вышел.

Рита (оживляясь). Она так тянется, смотрите? Она живая еще, она хочет жить. Давайте (Хватает Катьку за руку.) решетку поднимем. И снизу ее вытащим за хвост, оттуда же она не укусит.

Катька. Или сама уйдет, откуда явилась, не будет мешать вам суши есть.

Камский. Решетка тонну весит, и ухватиться не за что. Девушка, как вас, Катерина, что там у вас принято делать в таких ситуациях?

Катька. У нас принято спасать жизни и оказывать содействие.

Камский (достает телефон, говорит). Пап, крыса застряла в канализации, что делать? Животное…

Оттуда голосом Борис Иваныча, похожим на голос Камского, но состаренным, размеренным: «Это естественный отбор. Нежизнеспособное животное должно погибнуть для стабилизации популяции».

Рита немного покачивается на месте, будто сейчас упадет в обморок.

Рита. А если она сама? Ну, знаете, надоело жить, бывает же, день за днем одно и то же. И думаешь, а что если взять и самой себе отмерить.

Подходит Мила.

Мила. Что тут? Господи. Блин. Она живая еще?

Катька. Да.

Рита. Это Джим.

Мила (не слушая ее). Там Рус звонит, разбирается, где суши. Вы долго мерзнуть будете? Пошли уже.

Камский. Тебе ее не жалко?

Мила. Мне тебя жалко, куришь как паровоз, еще и бронхит подцепишь по пьяной лавочке. Девушка, долго еще?

Катька. Пока не вытащим.

Мила. А, да, давайте деньги (Практически выдергивает купюры у Катьки из рук и держит, не убирает.) А кто будет тащить?

Катька. Вы. Жильцы обязаны оказывать нам содействие. Посмотрите, она же измучена.

Мила. Ну, на тощую она не тянет. Особенно на Риткином фоне. (Рите.) Ты ешь вообще? (Поворачивается к Катьке.) А эта, ваша, может, она как Винни-Пух. Похудеет и проскочит. Представим, что она в дикой природе, где нет людей ей помочь? (Никто не отвечает, Мила ждет и машет рукой.) Пошли, Камский.

Катька преграждает путь Миле.

Катька. Но она в вашем люке застряла.

Рус (подходя). Они говорят, суши доставили на адрес. Вот чудеса.

Мила. Теперь я понимаю, что с сестрой: к вам сюда еду не возят, а готовить она так и не научилась. Вот и высохла к херам.

Рита. Да, и не родила до сих пор.

Рус (вставая между ними и кивая на Катьку). Так, Екатерина, давайте мы поступим цивилизованно. Крыса, кажется, не выживет, у вас, возможно, есть еще дела, ну или животные, кого спасать, у нас – гости.

Катька не реагирует.

Рус. У ребят вообще папа умер. Сорок дней. Нам очень жаль, но вот. (Кивает, забирает у Милы деньги, добавляет еще из кармана и протягивает купюры Катьке, Катька не реагирует.) Сделаем вид, что мы не видели.

Мила. Не видели.

Рус. Да, вы не увидите, как она умрет, а утром, я вам обещаю, я сам похороню ее.

Камский. Его. Джима.

Рита. Из Германии в Штаты, потом в космос, и вот.

Катька. То есть вы сможете заниматься своими делами, зная, что у вас животное во дворе умирает. Отвернетесь. А потом, по умершему, будете горевать. С мертвыми-то ясно, что делать.

Камский. Пап?

Катька (не слушая его). Смерть, слава богу, неизлечима.

Голос Борис Иваныча из телефона: «В клятве Гиппократа сказано: „Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла“».

Мила. Выключи его.

Рус (убирая деньги в карман). Это что было вообще?

Камский. Папабот.

Мила. Я сказала, выключи. Чтобы я его больше не слышала.

Камский. Я два месяца его пилил.

Мила. А я два месяца металась между домом, работой, больничкой, ребенком и свекром, врачами, аптеками. Что ты там в посте своем написал: «Не стало папы, я не верю, кажется, куда-то вышел». А знаешь, почему ты не веришь? Потому что не видел. И прибежал уже тело оплакивать. А он лежал, умирал. В коме, ничего исторического уже не говорил, ничего умного, как «Википедия», на уши тебе не лил, Ницше не поминал. Он просто, мать его, лежал и дышал. Не слышно, весь в проводах, и пикалки эти кругом, люди какие-то бахилами шаркают. Медсестра подошла: возьмите, говорит, его за руку, скоро всё, – а я за телефон, тебе звонить, а она: не успеете. Один уйдет. Держите, это важнее. Вот и держу как дура, рука у него не сухая даже, пухлая Камская рука, не успел он схуднуть. Только какая-то неприятная, тяжелая, вроде индюшачье бедро купила, держишь и в пакет сунуть не можешь…

Камский. Ну какое бедро. Люда, побойся бога.

Мила. Заткнись. Я побоюсь, я и тогда боялась – смерть видеть. Знаешь, как страшно. Вот был человек, а стал покойник. На этой же койке, секунду назад. Держишь руку эту, трясешь. И ничего понять не можешь. Медсестры меня выпроваживают, в палате задерживаться не положено по инструкции. Надо в морг. Надо в морг.

Камский. Люда.

Мила. Пошел на хер! Ты свои данные обрабатывал, для истории сохранить Борис Иваныча. А кому она нужна, твоя история, тебе самому и нужна. Борис Иваныч без сына помер. Один. С невесткой, которую на дух не переносил.

Рус. Ну, это ты перегибаешь.

Мила. Рит, как он меня называл: хамка?

Рита. Хабалка.

Камский. Я же приехал, как ты позвонила, сорвался. Я же не знал, что в этот день.

Мила. А я знала? Ты меня спросил? Хочу ли я там быть? (Чуть успокоившись.) Сразу поехал? Ты, сука, пост этот гребаный писал или, скажешь, заготовочка? Запланированная публикация? Сопли по столу развозишь. Крысу полудохлую Джимом окрестил, блеснул про космос. Дочери бы лучше помог с физикой. Дура дурой растет.

Камский. Интеллект по материнской линии.

Мила. Да пошел ты! Чтоб ты тоже застрял в канализации вместе со своим папаботом.

Мила уходит за калитку. Рита бежит за ней.

Мила идет все быстрее, решительнее. Рита, спотыкаясь, догоняет, обе мерзнут, но на холод реагируют по-разному.

Рита (сутулясь, скручиваясь плечами внутрь, как свиток). Мила, почему? Почему? Да погоди ты.

Мила (распахнувшись, сотрясаясь всем телом). Иди домой, я такси заказала.

Рита. Такси сюда не проедет, надо к воротам. Или пропуск офо…

Мила. Значит, машину поймаю.

Рита. Тут никто не ездит, все паркуются у ворот.

Мила. Отвали, а? Можно я одна побуду или обязательно на ваши хоромы любоваться?

Рита. Ты же замерзла вся, давай, правда, в дом пойдем, там поговорим, ну не очень и хоромы, просто поселок элитный, ты же знаешь, мне-то оно… все Рус.

Мила. Ну, конечно, все Рус. Сначала отец все для тебя, потом мама: «Как она похудела, как она на океане отдохнула, а вот Риточка в Барселоне, у Стограды Фамилии».

Рита. Саграды.

Мила. Приятно принимать все, да? Все для тебя делают, а ты такая безучастная, хрупкая, робкая. Не заносила еще до дыр?

Рита. Что?

Мила. Роль. С детства ведь носишь не снимая, удивляюсь на тебя.

Рита. Слушай, мне очень жаль, что вот так с Борис Иванычем, что тебе пришлось, если бы ты мне позвони…

Мила. Не смеши меня, ты сама из одной болячки в другую, какая от тебя помощь, к тебе еще в больничку не надо ходить – и то спасибо.

Рита. Я не просила вроде.

Мила. Ну, судя по вашим ножам, недолго осталось. Чего тогда делать-то? К родителям вернешься? Или тебя приютить? На племяшку хоть посмотришь, то-то обрадуется.

Рита. Мы со Све…, с Ветой переписываемся иногда, она меня помнит.

Мила. А мать? Отец?

Рита. Хорошо, я наберу.

Мила. Нет, ты съезди. Съезди. И не как принцесса, а с сумкой еды.

Рита. Хорошо.

Мила. И мужа привези, пусть помолятся.

Рита. Мы разводимся.

Мила (не слушая Риту). А то они затрахали: Руслан то, Руслан это, Камский у них не может за столом нормально сидеть, вечно едой давится.

Рита. Чем давится, треской в маринаде?

Мила. Разводитесь?

Рита. Костей там сколько, я сама ее есть боюсь, треску эту.

Мила. Разводитесь.

Рита. Да.

Мила. Ха! Вот мать упадет. Русик твой ей, оказывается, и ремонт сделал, и икры прислал чуть ли не ведро к праздникам.

Рита. Какой ремонт.

Мила. Такой, когда мы с Камским обои клеили у них все выходные, а ты на тренинге зависала. Потом оказалось, что это вы всё там делали.

Рита. А икру мы посылали, да. Правда маленькую коробочку черной, маме.

Мила. За время пути коробка могла подрасти. Разводитесь! (Ей становится весело.)

Рита. Люд, я правда не вывожу.

Мила. Вот мать упадет. И когда же?

Рита. Когда разрешит. Пока хочет меня недееспособной выставить и положить.

Мила. С какого фига! То, что ты с ним разводишься, еще ничего не доказывает. То-то я думаю, ты про тетрадки какие-то мелешь весь вечер, крыса эта далась тебе.

Рита молчит, держит свитер за манжеты, так чтобы рукава не задрались. Мила смотрит на нее долгим взглядом. Кивает головой. Рита кивает в ответ.

Мила. Страх топит в себе сострадание. Аристотель. Папабот выдал седня.

Рита. Пойдем, крысу эту вытащим хоть.

Мила. Я покурю сначала.

Двор. Катька, Рус и Камский стоят возле канализационной решетки. Катька достает из сумки у пояса бутылочку воды. Наливает в колпачок. Подходит Рита.

Рита. Можно мне?

Катька (протягивая колпачок). Цапнет – я не отвечаю.

Рита садится на корточки, аккуратно подстраивает колпачок к морде крысы.

Рита. Ну пей, ну вот же, это же вода, просто вода, маленький, маленький Джим.

Рус. С какой стати Джим? Почему вы этой крысе имя дали?

Камский. Это естественно, тот, у кого есть имя, – считай, что твой знакомый.

Катька. Вряд ли.

Рус. Рита, убери руки от нее! Убери, сказал! Может, она заразная.

Рита продолжает сидеть возле решетки не оборачиваясь.

Рус (накидывается на Катьку). А почему вы подкрепление не вызвали? Что вы тут торчите у нас во дворе?

Катька. Нет подкрепления. Я одна.

Рус. Ваши документы.

Рита. Отстань от девушки. И не ори вообще, Джим спит, пусть поспит хотя бы.

Рус. Он сдох уже!

Камский (светит фонариком). Нет.

Рус. Рита, я сказал, иди в дом.

Камский смотрит на него, Катька тоже.

Рус. Рита!

Рита ложится щекой на асфальт возле решетки, смотрит на крысу, так, будто тоже застряла. Рус пытается ее поднять, оторвать от земли, она не встает. Камский тянет Руса за рукав.

Рус. Отвали, Камский. Не лезь, это наши семейные дела. Рита, ты хочешь, чтобы я позвонил? Я наберу, и они быстро приедут, ты знаешь, они с тобой справятся, но потом ты будешь на учете. (Осекается.)

Рита. Постыдись при посторонних.

Катька. Вставайте, правда, застудитесь.

Рита. А может, я так и хочу, застудиться, щекой примерзнуть к этой решетке, пусть он нас с Джимом вместе утром закопает. Камский, ты отвернись, потом пост напишешь.

Рус молчит.

Камский. Ри-ит, я к тебе всегда… Люда говорила, что у тебя… эээ… бывает… И голова чуть-чуть… Но я всегда, ты же знаешь…

Рита. Сказать тебе мое последнее слово? Для поста, а? Катерина, вы тоже послушайте. Бесполезно прятать ножи. Глупо выбрасывать бритвы. Бывают тетради на сто двадцать листов, исписанные ненавистью, и крысы, которые так и не выбрались. Потому что.

Камский пятится к дому.

Рус (снова лезет в карман за деньгами). Так, Екатерина, последнее предложение. Сколько вам заплатить, чтобы вы оставили нас в покое? Жена нездорова, у ребят горе. Нам не до крысы вашей.

Катька. Вашей.

Рус рычит, бежит в дом, отпихивая на ходу Камского, прибегает с ножом замахивается на крысу, Рита приподнимается и удерживает его руку. Со стороны кажется, что он хочет убить Риту. Катька, словно очнувшись, наваливается и толкает его, нож улетает в решетку.

Все слушают, как нож упал на дно колодца. Звякнул. Над решеткой стоит Камский, вовсе пьяный.

Камский. Г-глубоко там.

Рус (садится на асфальт, трет лоб). Жрать охота.

Рита. Да.

Камский (икая). Л-любопытно, что Джим вылез сюда. Это ж с-сколько он прополз по потемкам.

Катька (отряхиваясь, Камскому). А можно я вопрос задам?

Рус. Чего? Господи, какая дурацкая ночь. Куда Мила ушла?

Катька. Папе.

Камский достает свой телефон.

Камский. Надо сказать «пап».

Катька. Пап, что ты знаешь о беженцах?

Все смотрят на Катьку.

Звучит голос Бориса Иваныча из телефона.

2014 год 1 мая

В лагере ПВР[11] Лена с дочкой, дочка школу не успела окончить, Лене больше тридцати не дашь, а может, так и есть, паспорт я не проверял. Лицо у нее мученическое какое-то, иссушенное, глаза, как у княжны Таракановой, все чего-то сверху ждет. И она ничего не спрашивала у меня. Историк и историк. Особняк им выделили, конечно, знатный, там бы копать и копать, а они его сначала под летний лагерь детям, потом вот беженцам на растерзание. Этот еще, завглавчертегознает пункта сказал: люди важнее. Да кто спорит, дайте я стены обследую, а потом сели хоть беженцев, хоть пришельцев. Не положено. Ладно, комнату мне отдельную оформил, там вожатые спали. Узкая, три кровати застелены колючими одеялами с белыми невнятными полосами. Лена приходила, как дочка уснет. Кровати скрипучие, конечно. Все три. Так что мы часто засыпали на полу. Потом, во сне ее начинало трясти, она вскакивала, одевалась, сгребала одеяла с кроватей, какие-то кульки из них вертела. Проснувшись, понимала, что не там. Кулек из одеял падал на пол, и сама она садилась ко мне ближе. Где отец дочки, я не спрашивал. Боялся, что его убило и она начнет рыдать, а главное, скажет, что никто с ним не сравнится и что она все еще его любит. Даже если и так – плевать. Просто неприятно было бы это услышать. Женщина тебе говорит, что она с тобой на безрыбье (и ты с ней по тем же причинам), но когда слова произнесены вслух, высказаны, придется реагировать. Менять тактику, бросать ее, грубить, ревновать. Глотать такое нельзя. Его в конце концов убило, эту заслугу не перевесить, даже научным открытием, да и того у меня нет.

2014 год 6 мая

Лена сказала: она никто, никто теперь без меня.

2014 год 9 мая

За Победу не пили, Катю отправили в город с остальными беженцами – пусть смотрит парад. Я давно забросил работу, не простукивал стен, не лазал в подвал. Казалось, стукни по стене, и все развалится. Ничего из командировки (разведки) не принесу. Я никто, твердит Лена. А выходит, как у Бродского: ты никто и я никто. Она не читала, но ее совестно этим корить, она жила тяжелее моего. Что там, у меня? Институт закончил, сына родил. И с тем бабки валандались, а я науку двигал – не продвинул…

2014 год 25 мая

Вместе мы почти пейзаж, говорю. Лена хмыкает. Не улыбается, растягивает губы в улыбку, когда надо. Словно королева, одетая в пожертвованный кем-то костюм адидас, а порой, под утро, – в мою рубашку.

2014 июнь

Она выправляла какие-то документы, справки, что-то надо было подтвердить, где-то регистрироваться. В пэвээрах тоже всю жизнь жить не будешь. Я делал фотографии стен, подмахивал отчеты: «Несмотря на усилия и вложенные средства экспедиция не достигла успеха». Остальное сюда писать не хочу, все в отчетах. Тут о Лене, о лете.

Катька с каким-то подростком хотят вместе в Москву. Ее ровесник. Тоже беженец. Они всерьез готовятся сдать ЕГЭ, поступать, жить в общаге, пожениться.

Ей сколько, говорю?

Отвечает: семнадцать.

Все ясно – я закруглил диалог. И правда ясно, в их возрасте нет колеи и хоть влево, хоть вправо. А мне…

Ну вот куда мне их. Такая вот близость, как с Леной случилась, опасна. Срастешься, себя потеряешь. Я проходил такое. Да и работа, мне сорок семь, еще все впереди.

Катька незаметно уходит.

2017 год

Беженцы. Я больше ее не видел.

Ни ее, ни Катьку.

Все пэвээры закрылись.

Что мы топчем – в том нам гнить.

Все сидят ошарашенные. Камский смотрит на телефон, а потом роняет его в канализацию. Неслышно подходит Мила с курьерской сумкой.

Мила. Это что за? За дверью нашла у вас.

Мила с Русом начинают есть суши из коробки, прямо руками. Рита уходит в дом. Рус сначала подрывается бежать за ней, потом, вспомнив, что нож в канализации, сидит на месте. Потом оглядываются на крысу. Рита выходит с подаренными прихватками, забирает у них бутылку соевого соуса.

Мила. Ты куда унесла соус?

Рита подходит к решетке. Поливает спину крысе.

Мила. Дай сюда.

Рита льет осторожнее. Мила надевает на руки прихватки, тянет крысу. Вытягивает.

Мила держит крысу на руках. Рита звонит в ветеринарку.

Рита (в трубку). Да, наша крыса, домашняя… В решетке канализации застряла… Да, просидела… Ничего не делать?.. Или выживет или нет?.. Да не вешайте трубку!

Камский (подходит к Миле). Дай. (Забирает прихватку и крысу.)

Камский держит крысу на руках в прихватке. Смотрит. Смотрит. Смотрит.

Свет гаснет.

конец

Москва, 2023

Она, женщина 30+ лет.

Хорошо бы перчатку надеть ей на левую руку. Если будет не жарко.

Она сидит на диване, с ней вроде сидит муж, вродемуж, вродесней.

Она. Что это? Слышишь? Ремонт, что ли, у соседей? Да выруби ты звук на телике. Ну жужжит же что-то. Не слышишь? Серьезно. Не слышишь?

Тут он, ну, муж мой, поднимает голову к потолку…

А там муха, запуталась в паутине, но бьется. Как может. А пауку, ну, ему по барабану. Он просто рядом застыл. Кажется, я даже глаза его увидела. Холодные, серые. С какими-то горелыми надписями на дне, разбитыми домами. Как в Белграде зимой. Стоим с мужем ногами на диване, смотрим. Паук застыл, муха бьется. Муж плюхается обратно на диван и просто прибавляет звук.

Я стою.

Стою.

Смотрю.

Я не понимаю, не понимаю, говорю.

Переехали мы в двадцать втором в Белград, поселились на втором этаже, сербы считают его первым. Ну, разное этажеисчисление: у них и у нас. Живем напротив суда. Точнее прямо напротив мусорных баков, а за ними уже суд. Он (ну муж, вы поняли, я его буду и так, и так иногда называть) на работу уходит, оставляет деньги наличкой: чтобы карту завести, нужно вэ-эн-жэ, а у нас – ничего. Потом, ему, кажется, нравится, вот так, утром, живыми деньгами шуршать. Мол, не зря приехал… Просыпаюсь, открываю окно, а под окном цыгане. На лошади, точнее, на телеге. Лошадь тащит, а в телеге детей человек шесть. На козлах? (Так это называется у телеги?) На козлах старик в шляпе фетровой, черной, седина из-под нее светится. Старик цокает, тормозит, дети высыпают, обшаривают баки. Один подходит к козлам и качает головой. Старик замахивается на него кнутом, а я не понимаю, не понимаю.

Кричу в окно: что? что вы там ищите? могу вам хлеба скинуть, одежду отдать. Семь пар черных глаз у меня под балконом. Цыгане смотрят на меня, пальцами тычут, бормочут, а я не понимаю. Схватила бумажку местных динар – бог знает сколько там, на тумбочке лежали, светло-зеленая купюра, мужик на ней с залысинами, – выбегаю во двор, а их и след простыл. Не знала, что на телеге можно так быстро удрать. Решили, что я полицию вызвала. А я и номера полиции-то не знаю…

В магазин пошла, обычный такой супермаркет, тут много их. «Макси», «Идея», еще какие-то. Полки забиты всякой всячиной, набирай тележку, тащись на кассу, пробивай. Чего непонятного? Но угораздило меня застрять у витрины с колбасой. Тетка со вставными, звонкими, как фарфоровый сервиз, зубами, говорит: «Изволитэ». О как! Извольте. Тыкаю в колбасу. Она достает, и говорит, говорит, чекает, шуркает, спрашивает, колбасой моей чуть помахивает, а я не понимаю. Не понимаю. Магазин пустой. Качаю головой – нет, мол, не состоится у нас с вами диалога, хоть режьте. Она молча уносит мою колбасу. Нет и нет тетки. Разворачиваюсь, иду к кассе – догоняет, сует в руку сверток, копченым оттуда пахнет. Открываю – колбаса моя тончайше порезана.

На второй день закисла нарезка.

И это в холодильнике.

Мы в декабре приехали. На Новый год я гирлянд на стену навешала вместо елки. Прямо возле телика. Большой такой черный экран. Давно его не смотрю, раньше, в детстве, после новостей было такое чувство, словно тебе что-то дали, рассказали, показали. Сейчас – будто отняли. Я поначалу думала через фильмы язык учить, у меня английский так прилип, еще в школе. Например, показывают знакомое кино, «Иронию судьбы», например, а Наденька на сербском говорит: «Ипполит, Ипполит, пальто испортишь!» Или Женя: «Ура! Я портфель забыл». Вот вам и существительное, и глагол. Или песня, помните, эта? На стихи Цветаевой. Я ради Цветаевой (да еще Ахмадулиной, Пастернака, Евтушенко) своих учеников заставляла этот фильм смотреть на Новый год. Для них это кринж, разумеется, а мы в детстве подсаживались к теликам вместе с родителями. Папа каждый год говорил: «Старье, блин, одно старье крутят». И не переключал до самого: «Вы считаете меня легкомысленной?»

Я долго не знала, что Наде ответили: да или нет…

(Поет.)

Вот так бы спела на повторе по-сербски (мои ученики говорят: «на репите») – и прилипло: зеркало, путь, муть. Если раз десять посмотреть, то, наверное, встроится в память… Но в Сербии фильмы не дублируют, даже в кино все идет на языке оригинала с субтитрами. Себе дороже озвучивать – слишком аудитория мала. Пустят субтитры и смотри-читай. А как читать, когда кириллица, но исковерканная. Хуже не придумаешь. И букв «чэ» две штуки. Одна «чее», а вторая «чшэ». «Час» (чшас) у них – значит «урок», а чурка (чюрка) – вообще «индейка». О! Вот это слово вам многое объяснит: чэ-вап-чши-чши. А на деле всего лишь колбаски, вроде кебаба. Ну, латиницей пишется не так страшно.

(Пишет.) cevapčiči.

Похоже даже на птичек, да? В «Иронии», кстати, только вороны, других птиц не упоминается. И там, где спрашивают у ясеня, тоже птиц нет. Перечитайте. Сплошь неживая (читай, немая) природа и единственный друг, который… Ладно, ладно, без спойлеров… Текст песни написал Киршон, для своей пьесы аж в 35-м году, там девушка не могла выбрать из двух летчиков. Обычно, мои ученики тут вздыхают, ну, все понятно. Сопли. Старье. А потом я им говорю, что Киршон – прототип Иуды у Булгакова. Булгаков про него написал: «У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль». Пьесу эту про девушку двух летчиков Киршон поставил по заказу Сталина, который терпеть не мог его пьес, и после просмотра, когда вождя спрашивали: как вам? Всегда говорил: «Нэ помню» («Месяц скрылся в облаке, не ответил мне»). В 37-м году Киршона арестовали, в 38-м – расстреляли.

А вы не чувствуете, что фильм этот, «Ирония», закончился как-то уж очень хорошо? Как-то уж слишком даже? Вот так свалился чужой человек – и стал вдруг своим? Ладно, да, спойлеры, молчу. А чэ-вап-чши-чши кириллицей писать – не приведи бог. Впрочем, у нас в школе так педагоги не говорят, не говорили, чтобы не обидеть чувства атеистов. Школа была элитная, там нужно особый подход и лично, обязательно очно, уроки проводить. Мы даже карантин как-то обходили… Дети вежливые такие… Когда уезжала, открытку сделали бумажную («олдскульную»), все подписали от руки… Я помню там кто-то птичку пририсовал, а кто-то руку, ладонь, обвел. Левую. Потому что правша. Левшей стало мало. Когда перестали переучивать – они точно повывелись.

В школе платили… мне хватило бы на жизнь. Без путешествий, шопингов этих, но хватило бы. Да и ехать уже никуда не тянет. Спросить вот тех цыган, вы хотите в поездку? У них вся жизнь – поездка. Вродемуж попросил меня как-то карты купить, колоду карт. Я обошла три книжных в Белграде, купила. Сели играть.

Я говорю: тебе не кажется, что мы в поезде? Куда мы едем…

Мань, говорит, не начинай.

Смотрите: я перевела для вас гуглом.

(Запевает на сербском на мелодию «У зеркала», на последних двух строках переходит в речитатив.)

так, тут еще раз, видимо, а то не ложится в ритм:

Узнали? Помню, когда Брыльска пела, ну, так, на камеру пела, губы смыкала, я в детстве думала, какая она: и курит, и поет, и в брюках хороша, и в платье. А уж шапка ее лисья рыжая. Европой от нее веяло, тогда мне так хотелось в Европу, в Европе пожить. А теперь, я уже и сама не понимаю. Вот она, Европа кругом… Живи…

Говорят, в фильме, ну, в «Иронии», не было зимы, снимали осенью, сыпали над Ленинградом пенопласт. Здесь тоже зимы нет. Один раз пошел снег. Клянусь вам, раз в году, в феврале, а я поехала документы делать, вэ-эн-жэ как раз, так с полдороги вернулась. Мой нотариус на работу не вышел, стихия. Позвонил мне и говорит: «Не долазе. Сутра»[12]. Остальное я не поняла. Сообщение прислал (кричит): «НЕПРИЕЗЖАЙ».

Кнопка, что ли, залипла у него, и пробел тоже залип. Я же не глухая. Чего кричать-то? Я просто не понимаю… Ну так, чтобы здесь жить… Не понимаю.

На доме 125 по Вернадского, где в Москве «Иронию» снимали, табличка висела раньше, бронзовый портфель и веник. Мама говорит, памятник уже пора делать тому, кто регулярно заказывает новую скульптуру вместо украденной. Родители у меня рядом живут, на Вернадского, 123. И я там все детство жила. Стояла у окна и думала, какое уродство, портфель еще этот ходит смотрит кто-то… А сейчас вот сама нашла фотографии портфеля того в сети… Смотрела, экран увеличивала.

(Кричит.)

Не приезжай!

Развернулась я и домой шлепаю домой от НЕнотариуса, после НЕвстречи с ним. Под ногами вроде сопревшей квашеной капусты. Зеленую траву всё снегом порошит, раскопала под ним живую маргаритку. Шарахнутую. У нас в России по-мертвому зима шпарит, после черного ноября белый декабрь. И январь. И февраль. И март, и пол-апреля, чего уж там. Тут – один раз, но по-живому. Все помнят даже летом, в какой день выпал снег. Спроси – ответят.

Лето настало, лето уже в мае тут, вродемуж приходит с работы и говорит: как ты? а я, что я, живу. Говорю, соседка приходила к нам. Старушка лет восьмидесяти. Помнишь, которая все клетку лестничную подметала и цокала, когда мы проходили? Ночнушка у нее, ноги такие, все в венах, затем шлепанцы. Поверх ночнушки байковый халат. Черный, а по нему сине-зеленые цветы бегут и оторочка зеленая. Явилась ко мне, халат лишь запахнула. Торопилась, видать. Очки на носу перекошенные. Бормочет, бормочет очень быстро и челюстью между репликами клацает.

Я говорю: не понимаю. Извините.

А у самой злость такая. Бесит уже меня язык этот.

Кажется, я даже дверью чуть-чуть качнула. Могло показаться, что выпроваживаю. А она вдруг рукавами замахала, закашлялась, за горло схватилась. К себе в квартиру – шмыг – захлопнулась.

Он мне: не могло такого быть, все сербы русский понимают, и уж если бы бабке твоей приспичило, то смогла бы объясниться. И вообще, почему ты маасдам не купила, просил же? Так, вот тебе, сколько тут, да, на неделю хватит – и из кошелька вынимает. Быстро вытаскивает, вроде бросает… Они опять: светло-зеленые такие, купюры, сальные. С мужиком с залысинами. По две тысячи динар – теперь уже знаю. Чуть мятые…

У мужа всё просто. Понятно.

Пошла я на почту, отправил меня. Честно говоря, не знаю, он меня нарочно из дома отправляет или впрямь не успевает ничего. Мань (он меня так называет в шутку – когда знакомились, представилась Маней. Спроси зачем – сама не знаю). Мань, говорит. Скажешь «испорука брой»[13] и вот бумажку сунь в окно. Скажут уплатить какую пошлину, плати, деньги… (Ну, я говорила, кладет опять на стол.) А так отдадут – вообще хорошо. И ушел на работу: майка, шорты, ноутбук – жарища на улице. Ну и я тельняшку, шорты натянула и – на почту. А почта в суде. Натурально на первом этаже суда расположилось отделение, и половина посетителей именно на почту чешут, под окнами у меня паркуются, сигналят друг другу – у них, у сербов, вообще принято сигналить. Всяк хочет быть замечен. Или, лучше сказать, заметен? Может, просто показать, что живой… Поднимаюсь по ступеням суда, народ на меня глазеет, я не пойму. Охранник и вовсе не пускает даже в рамку. Тычет на мои ноги – не идеал, согласна, но загорелые, не толстые, я в России получала за них комплименты, в прошлом году, на каникулах. На работе осенью и зимой я, разумеется, длинную юбку ношу по дресс-коду. Носила. Ту деловую одежду я даже с собой не привезла…

Охранник скрещенными руками показывает эдак (Скрещивает руки над головой.): не пущу. Вот так суд, думаю, со входа осудили. Да я на почту, говорю, пошта, пост офис? Какая-то девица меня под локоток и в сторону. Русская.

Ты, говорит, до колена должна быть закрыта, а лучше в длинных штанах. Закон приняли – не видела, что ли?

Я говорю, в церковь в таких шортах ходила и без платка – никто не пикнул.

То церковь – а то суд, говорит, соображать надо.

Да мне на почту.

На почту, говорит, можно как хочешь, но раз почта в здании суда – единый дресс-код. Понимаешь?

Я не понимаю. Но спасибо.

Ну всё, говорит, я побегу.

Беги, говорю, а самой так хочется ее задержать, про церковь рассказать. Ну, тогда, отпустила меня чуть-чуть злость, пошла постояла я под дверью у старухи-соседки, а там тишина. Чего вот, думаю, звонить – сказать-то мне нечего. Пошла гулять с путеводителем по Новому Белграду. Это район так называется, раньше тут болота были, ну, раньше, когда у нас «Иронию судьбы» снимали. Теперь Новый Белград, суд, почта – все удовольствия. Топаю, а у самой на душе точно каша пригорела – и есть не будешь, и новую варить некогда уже, и выкинуть, ну вот куда горячую, прожжет еще мусорный пакет… Вонять будет… В общем, зашла в церковь. Свечи лежат как у нас, цены подписаны, о своем думаю. Дайте за сорок. Одну. А тетка говорит спокойно: едну, четырдесять. Укоряет. Понаехали, а язык выучить не удосужились. На мои шорты ей и впрямь плевать. А я давай кружить по церкви, во все пределы тыкаться – подсвечников нету. Оказалось, свечу на улице ставить надо, там такой двухэтажный металлический свечной домик. Как в поезде: кто живой – на верхнюю полку, кто уже не очень шустрый-бодрый – на нижнюю. Лучше сразу покупай полку по себе. Кто захочет с тобой в вагоне меняться? Задумалась, куда ставить, ведь соседка выглядела… Но с другой стороны, у них, как кто покинет наш грешный мир, листовку печатают и клеят на подъезд или на столб возле дома: так, мол, и так, помер такой-то, увы (по-сербски «на жалост»), плюс даты жизни и черно-белое фото. У нас только пропавших собак на столбах ищут. Вроде не было листовки. Или была, а я перестала пытаться прочесть.

Может, уже не хочу понять, а не «не понимаю»?

Разломила я свечу пополам, фитили пережгла, загорелись – на обе полки соседку приткнула. Ладно. Полáко[14]. Тут так говорят. Упал – полако, вспылил – полако, на работу – полако, с работы – желательно до заката успеть.

Переодела я штаны, прихожу в суд – все на меня таращатся. На мои штаны, будто они кровью замызганы. А на почте посылки-то нет. Женщина за стойкой сидит такая, с начесом, и на оправе очков по бусине. Объясняет-объясняет-объясняет. Вторая подключилась – на стеллажи сзади кивает, как прораб, оцени, мол, нашу работу, как мы всё красиво разложили. А я в свой номер тычу: испорука брой. Деньги эти сальные, чужие, достала. Охранник пришел – запомнил меня, наверное, подумал: я в пылу эксгибиционизма затеяла дебош. Решил, я все-таки штаны снимаю, пугаю женщин. Вдруг на английском, таком, знаете, индийском, самом понятном, мне говорит: ты что, не видишь, тут только письма? Посылки в суд нельзя по безопасности.

Я говорю: а сибирская язва? ее письмами рассылали как раз. По-русски говорю зачем-то и зачем-то вслух. Охранник мигнул тетке в бусинах: она канцелярский нож под стол прибрала, – а меня до двери проводил.

Я, говорю, сама боюсь террористов, они непредсказуемы, и им за это ничего не будет. Вот это меня бесит. Он тебя взорвет, и его, может, даже не посадят. Раздражает последнее. Хватаю охранника за руку: раздражает, говорю, что события не связаны логикой, ну никакой завалящей ниткой не сшиты. Вот вы телик смотрели, когда я проходила, вы понимаете, что вообще происходит?

Обругал он меня. Псовка. Так зовется сербский мат. Материться (запишите, блеснете в компании): псо-ва-ти-сэ. Собачиться, в общем. Притом, что собак сербы обожают и почти не теряют, судя по столбам. Или столбы умершими оккупированы.

Тащусь я как-то из магазина, посвежело к вечеру, на лужайке у суда сидят две секильки. Так мой папа называл полуголых малолеток. Джинсы съехали, а сверху топы, так и сидят поясницами наружу. Копаются в клумбе. Я думала клад, ну вы понимаете. Мои ученики меня просветили про то, как и что. Но не у суда же… Вдруг одна визжит и показывает второй травинку: клевер-четырехлистник. Вторая, не будь дурой, прямо из руки – цап! – и зажевала. Пока они в волосы друг другу вцепились с той самой псовкой, я желание загадала. Не спрашивайте. Не скажу, не сбудется.

(Смотрит вокруг.)

Может, нас таких много, непонимающих, а?

(Ждет. Никто ей не отвечает.)

На пробежке на набережной прямо номера вывели кислотно-салатовым. Номера барок, значит. Дебаркадеров. 40 и стрелочка, 41 и стрелочка, 42 и стрелочка. Ни одного не пропустили, я бежала-смотрела. Радовалась, что хоть что-то понимаю. Спасибо арабам, придумавшим цифры: муж говорит, что их в Индии изобрели, а я не согласна. Арабы донесли до нас, объяснили, как пользоваться. Есть даже какая-то тема, чтобы углы считать: например, в девятке, если ее нарисовать, как в индексе, да еще хвост вывести закорючкой островерхой, будет девять углов. А ноль, я где-то читала, называют ангелом. Действительно выглядит как выход. Шагнул и затянуло в него. Так вот, бегу по набережной, барки считаю. Тут на воде и хостелы, и рестораны. Свадьбы на барках празднуют по выходным. На одной красиво вход шариками отделан и написано: «Милош и Драгана». А внутри арки из шариков проход на барку, овальный, как тот самый ноль. Темнота овальная. Ангел. Затянул он меня, прям в лосинах-олимпийке, хорошо хоть кроссовки новые и в тон. Стою у входа, там официанты снуют, скатерти белые, бокалы на столах. Оглядываюсь оттуда на набережную, а там я дальше промчала: кроссовки, лосины, хвост высокий собран, нос в профиль утиный. Правой косолаплю чуть, это в маму. Убежала…

Жених ко мне подходит, а может, шафер, цветок в петлице. Красивый, как бог, только ростом мне до плеча. Я коленками чуть присела, чтобы вровень как-то быть, не знаю, у меня муж высокий, вроде так правильнее, чтобы я на него снизу вверх смотрела. У него фотографии любимые те, где я снизу вверх смотрю. Раньше, когда знакомились, было не так. Там так не было.

Решила немой прикинуться. А как объяснить парню: кто я?

Жених/шафер бабку какую-то позвал: та глядит на меня, глядит, потом до щеки дотронулась. Плачет. Рука артритом битая. Рука в сумку полезла, оттуда кошелек, там фотография, какая-то малявка: стрижка горшком, правда есть что-то, нос похож, но ведь точно не я.

Не я.

Хотяяя.

Дайте еще раз посмотреть?

Не, ну похожа, все дети похожи, но точно не я. Мама жаловалась, что я не говорила долго, лет до четырех, думали, умственно отсталая. Папа удивлялся, что в тринадцать я не хотела из дома удрать и друзей у меня не было. Решили: интроверт. Когда за книжки засела, а потом пошла литературу преподавать – никто не удивился. Мама говорила, хорошо хоть школа элитная, а не идиотов учить. Так же она и про мужа сказала. Ну, почти.

На обратной стороне снимка: Милица, 1999.

Бабка показывает, что, мол, с неба падали бомбы. И пальцы так веером – взрыв. Жених-шафер звонит кому-то. Кричит: «Долазите брзо! Шта? Она е жива! Милица»[15]. Люди вокруг меня собираются, как те сербы у суда, паркуются прямо у моих ног в лосинах.

Доходит: разбомбили их, девчонка та пропала без вести.

Что-то я такое даже помню по телику у мамы крутилось. Она меня стригла еще… На газету сбрасывала черные колючие волосы.

Мы в тот год тоже воевали, с моими вшами, из садика притащила.

Качаю головой, мол, не я это, а они меня за стол, еды накладывают, ракии наливают в рюмки такие, чокани, с ними, говорят, пляши-танцуй – не расплескаешь.

Какой-то дядька усатый гитару достал, играет. Все смотрят, как я ем, стоит кусочек в рот сунуть, на тарелке новый.

А я, когда нервничаю, ем.

Невеста аж забыла фату пришпилить – плачет-стоит, за спинку стула моего держится. Чем-то на меня похожа. Наверное, младшая сестра той, этой, Милицы. Красивое имя, произносят как Мылыца – скорее уменьшительно-ласкательное от мыла, чем от милиции. Папа говорит, моя милиция меня бережет, сначала поймает, потом стережет.

Пришел ведущий, на сцену влез: мол, начинаем, начинаем. А его никто не слушает. Невеста побежала, что-то такое в микрофон всхлипывает. Вроде она только родилась, а я уже погибла.

Точнее не я.

Не я погибла.

Не я.

Погибла.

Милица.

А ведь знай я язык – могла бы стать Милицей. Жизнь повернуть.

Оглядываю свою новую семью – они такие красивые: женщины с прическами, мужчины надушенные, воротники белые, ботинки начищенные. То и дело меня дергают, мою правую руку с кольцом показывают друг другу, кивают, мол, молодец, Милица, в девках-то не осталась. Фотографии какие-то под нос суют на экранах телефонов, газетные, мягкие от времени вырезки из чьей-то сумки вытащили, детей подводят в розовых платьицах и игрушечных пиджачках. Дети меня целуют.

Щека становится влажной, горячей.

Появилась она.

Я ее сразу узнала.

И она поняла, это не я.

Мама…

Не моя. Моя в России, говорит: если мы с отцом уедем, кто ж в стране останется?

Мама Милицы. Все еще носит черное. Даже на свадьбу младшей, как ее, я забыла от волнения. Я похолодела, запахла липким, кислым, душным. Гребаная спортивная одежда отводит пот…

У нее, у этой мамы, длинные серьги,

у моей – копеечные по два липовых листочка золотых, на каждый день, вросли уже в мочки, наверное.

У нее, у этой мамы, кожа пятнистая, как бывает у рыжих,

у моей – розоватая.

У нее, у этой мамы, седая прядь одна, зачесана назад,

моя всю голову осветляет, чтобы седины не видно.

И все-таки похожи.

Она еще с порога так же качает головой. Самой жалко, что я не та.

Но она столько лет ждала не для того, чтобы обознаться.

Невеста рыдает, но не обо мне, не о Милице, не о матери, о своем. Черная тушь мутными ручьями сползает к ее подбородку, две подруги уводят ее умыться.

Все невесты плачут на свадьбах. Я не плакала, мы просто поставили подписи в русском консульстве (Делиградска, 32, по будням с восьми до пяти, строго по записи – вдруг вам пригодится), окольцевались – и вродемуж на работу уехал. Дела.

Старуха-гостья скорее убирает фотографию, будто я могу ее украсть.

Те, что подводили детей, прячут их за спины, будто у меня с собой бомба.

Мужчины стоят ко мне ближе, точно хотят показать, что они не боятся, они ту войну помнят, они теперь готовы, если что. Говорят, до сих пор оружие хранят дома и начищают под Новый год. Мало ли. Ждут… Высматривают в толпе своих пропавших. Двадцать пять лет прошло, они все еще верят в чудесное возвращение: Милицы, Петара, Йована, дяди Радо, тети Вэсны, которая в марте 1999 приехала в Белград из своей Македонии погостить…

Жених, это все-таки жених был, съежившийся, как воробей, говорит мне что-то.

Я не понимаю.

На экране его телефона – приложение такси.

Я качаю головой, я складываю руки у груди – как в эмодзи, раньше такое к любой просьбе лепили, пафосно, по-дурацки, а теперь уместно. Вдруг уместно стало. Три войны спустя…

Музыка загрохотала, жениха вывели на сцену, к нему подруги подставили невесту, все столпились возле них, захлопали, оглушили. Молодые на сцене еще и грохнули оземь фужеры. Чтобы изгнать мой дух?

В семье (пóродице) никто не забыт.

И пóродица сделает все, чтобы забыть меня.

Они выпьют больше возможного, пропляшут до утра, толпой пойдут провожать мать, как бы она ничего с собой не сделала…

(Читает.)

Четырех сторон у меня не было, ключ от квартиры в лосинах, в заднем кармашке. На колечке еще пикалка такая от подъезда. Пикаю. Поднимаюсь. Уже понимаю, что сейчас сделаю, и думаю, что, может, та, другая я, которая пробежала тогда мимо барки, уже в аэропорту сидит, у гейта? «На аэродрому», как сербы говорят. Купила билет – летит туда, где тоже не все понимает, но хотя бы ей доступны слова.

И знаешь, как просить прощения.

И поймешь, если тебя пошлют.

И если простят – поймешь.

И даже их молчание поймешь, скорее всего.

Дверь у старухи такая, знаете, старая, из оргалита. Металлическая табличка с фамилией: «Суршчыч».

Заношу костяшки пальцев правой, которая с кольцом, постучать.

Я в Белграде все этой рукой делаю, как кольцо надела, она вроде как не совсем мне принадлежит. Можно ответственность скинуть.

Левой я иногда людей касаюсь, от одиночества. Глажу дверь левой, бесшумно, неслышно. Прижимаю дверь к уху – там тихо. Там жалко. Там что-то…

Бросаюсь к себе, открываю, запираю на четыре оборота, хотя достаточно двух. Одного.

Я всё стою на диване. Муха бьется. Тянусь к ней левым указательным, крылья бы не попортить, но хоть паутину порвать.

Муж сопит, снова встает рядом, срывает сразу и муху, и паука, запирает в ладони, морщится. Паутина тут липкая, сырая, темно-серая. Идет к окну, открывает и отряхивает в темноту руки.

Снимая оставшиеся паутинки, говорит: «Муха вряд ли выживет, паук тоже, но, надеюсь, ты довольна».

Спокойно так говорит.

Но слово в слово так.

А потом, отмахнувшись от всего этого, пока звук сериала еще не прибавлен, добавляет: «Кажется, у нас соседка умерла. Я шел, лепили на подъезд бумажку с рамочкой».

Я в прихожую, пихаю ноги в кроссовки, сминаю пятку, плевать.

Муж вслед кричит: «Ты завтра лучше не сиди дома, похороны, то-сё, съезди, пошопься лучше, деньги… – и лезет за кошельком. – Не надо тебе смотреть на это. Будешь потом носом хлюпать».

Я стучу в дверь костяшками обеих рук до боли, ладонями шлепаю, левой, правой, обеими, пофиг, пытаюсь что-то рассмотреть в замке. Он овальный, черный ноль, ангел. Затем просто пихаю эту дверь плечом. Качается, не поддается. Нет.

Сижу на лестнице. Муж садится рядом: ты чего, Мань?

Причитаю: надо было скорую, скорую ей вызвать. Какой тут номер у скорой?

Пожимает плечами, берет телефон, гуглит.

Я говорю: инсульт – это когда за горло хватаются, дышать тяжело?

Он: не, это инфаркт. Кому скорую? Ща… Чет не ловит тут.

Он уходит в квартиру и присылает сообщение мне в телеграм. Закрепляет его.

полиция – 192.

пожарное депо – 193.

скорая – 194.

точная погода – 195.

Точная погода? Вы запишите, если вам надо.

(Всхлипывает, вроде молитвы.)

По лестнице кто-то уходит прочь, волоча огромный старый чемодан со скрипучей выдвижной ручкой. И видна, порой, перчатка на перилах.

конец

Белград, 2023

 Во имя Аллаха милостивого и милосердного (араб.).

 Отец (тадж.).

Мама (тадж.).

 Судьбы нет (примерн. знач., тадж.).

 Веди нас прямым путем (араб.).

Будь он проклят! (тадж.)

Пошла вон! (тадж.)

Чтоб ты сдохла! (тадж.)

 Вступай в наш клуб! (англ.)

 За исключением абзаца «Из тетрадки Глупыша» в 12 сцене, там авторский текст.

 ПВР – Пункт временного размещения (беженцев).

 Не приезжайте. Завтра (серб.).

Посылка номер (серб.).

 Спокойно (серб.).

 «Приезжайте скорее! Что? Она жива! Милица». (серб.)