Понятие Bellum civile возникло в латыни в связи с чередой масштабных вооруженных конфликтов принципиально нового типа. Считается, что цикл гражданских войн начался в 88 году до н. э., когда Сулла ввел свои войска в Рим, игнорируя обычаи римлян и распоряжения властей республики. Впервые римская армия была использована против сограждан, как если бы она вела бои с внешним врагом. В Риме существовала традиция называния войн по имени противостоявшего ему противника: Пунические войны, Митридатовы войны и пр. Риторика, традиционно применяемая для характеристики внешних врагов, использовалась государственными деятелями и против политических противников[43], это стало важным элементом культурной легитимации насилия внутри сообщества граждан. С этой целью стали употребляться различные словосочетания: гражданское зло (malum civile), гражданский раздор (civilis discordia) и др., но наиболее долгую жизнь получило словосочетание гражданская война[44]. Для его появления необходимо было уже иметь развитые понятия гражданин, гражданское сообщество, однако впоследствии словосочетание гражданская война использовалось и вне связи с концепцией гражданства.

Некоторые исследователи полагают, что впервые словосочетание гражданская война употребил Сулла в не дошедших до нас мемуарах[45]. Цицерон был первым известным автором, использовавшим его[46], он произнес его в 66 году до н. э. в речи, напоминавшей о заслугах Помпея:

С помощью словосочетания гражданская война Цицерон способствовал принятию выгодного ему политического решения: уже тогда понятие использовалось не только для описания текущей политической ситуации, но и для ее изменения[48].

Позднее, характеризуя собственное положение на начальном этапе противостояния Цезаря и сената, Цицерон писал: «…я оказался в самом пламени гражданских раздоров или, лучше, войны»[49]. В трактате «Об обязанностях» (44 год до н. э.?) Цицерон отметил, что гражданские войны Рима отличались от внутренних конфликтов в Греции и своим масштабом, и своим характером: для Афин были характерны «сильнейшие раздоры», для Рима же — «не только мятежи, но и губительные гражданские войны»[50].

Цицерон способствовал формированию представлений о гражданской войне как о самом страшном бедствии для государства: «Нет большего несчастья, чем гражданская война»[51]. Это высказывание повторялось потом на протяжении столетий в связи с самыми разными вооруженными конфликтами.

Цезарь дважды использовал термин гражданская война в своих воспоминаниях, что позволило части переписчиков дать его мемуарам название «Гражданская война»[52]. В действительности же Цезарь придавал немалое значение тому, чтобы начатую им войну не рассматривали как bellum civile, в то время как его противники — Помпей и сенат — именовали вооруженный конфликт именно так[53]. Уже с момента появления термина его употребление могло быть выгодно лишь одной из противоборствующих сторон.

Разумеется, и ранее в разных языках существовали термины, описывающие вооруженные конфликты внутри государства. Древние греки, например, отличали полемос, войну с внешним врагом, от противостояния — нередко вооруженного — граждан одного и того же полиса. Для описания последнего использовались различные слова, среди которых выделяется стасис, имевшее, впрочем, разные значения и разную эмоциональную нагрузку, порой весьма негативную. После появления термина гражданская война он порой переводился с латыни на греческий как стасис; именно так называли гражданские войны Рима авторы, писавшие по-гречески[54]. Впоследствии яркие фрагменты книги Фукидида, касающиеся войн внутри полисов, нередко цитировались в исследованиях, посвященных гражданским войнам, а некоторые авторы и сейчас используют понятие гражданская война для описания истории Древней Греции[55].

Но все же, как и писал Цицерон, появление нового понятия было связано с возникновением невиданного ранее явления, беспрецедентного и по своим масштабам, и по своему характеру. Предпосылкой для возникновения гражданских войн было появление на большой территории развитого сообщества граждан; гражданские войны были одним из индикаторов развития римской цивилизации. Неудивительно, что некоторые авторитетные исследователи считают анахронизмом использование понятия гражданская война для описания конфликтов в античной Греции[56].

Тема гражданской войны получила дальнейшее развитие в других важных для римской традиции литературных и исторических текстах. Марк Анней Лукан в I веке н. э. создал поэму «Фарсалия, или поэма о гражданской войне», в которой он описывал противостояние Цезаря и Помпея, уделяя немалое внимание жестокостям, которые сопровождали внутренний вооруженный конфликт[57]. XIII–XVIII книги «Римской истории» Аппиана Александрийского, написанные на греческом во II веке н. э., в переводе на латынь носили общее название «Гражданские войны»[58].

Возникло представление о том, что свирепые гражданские войны — неизбежная черта общественного устройства Рима; термин стал использоваться и для описания более древних событий римской истории: одни считали поворотной точкой, определившей движение Рима к гражданским войнам, убийство Тиберия Гракха, другие — смерть его брата Гая[59]. В известном смысле циклически повторяющиеся гражданские войны были следствием невиданного ранее уровня цивилизации, они являлись платой за развитие Рима. Внутренние распри были результатом военных и внешнеполитических успехов республики, которые подготовили ее смерть. На гражданскую войну ветераны былых сражений отправлялись с энтузиазмом, желая быстрого обогащения.

Дальнейшее развитие понятия гражданская война было связано с тем, что оно использовалось для обоснования разных политических программ.

Термин мог употребляться для утверждения легитимности новой формы государственного устройства Рима: империя, сменившая республику, смогла разорвать порочную цепь ужасных гражданских войн и принести долгожданный гражданский мир; неудивительно, что выразителем подобных идей был сам император. Август писал: «В шестое и седьмое консульство, после того как Гражданские войны я погасил, с общего согласия став верховным властелином, государство из своей власти я на усмотрение сената и римского народа передал»[60]. Создавая образ мудрого правителя, прекратившего гражданские войны, Август выстраивал легитимность своей власти[61]. Подобные аргументы, основанные на распространении страха перед гражданской войной, использовались и столетия спустя для обоснования необходимости сильного государства и недопущения внутренних конфликтов.

Не всегда, однако, гражданские войны рассматривались как наибольшее зло; Сенека, например, утверждал, что «…в царствование Тиберия была распространенной и почти всеобщей неистовая страсть к доносам, опустошавшая Римское государство хуже всякой междоусобной войны»[62]. Здесь можно допустить намеренное риторическое преувеличение, но подобное суждение могло использоваться для решительной борьбы с тиранией. Продолжала существовать традиция прославления республиканских институтов прошлого, важной частью которого был культ тираноборцев; тирания рассматривалась как наибольшее зло, борьба с тиранами превозносилась. По мнению носителей этой традиции, тирания — продолжение гражданской войны другими средствами. Гражданские войны поэтому хоть и нежелательны, но возможны, когда речь идет о борьбе с тиранами. Обоснования тираноборчества, допускающие насилие, мы встречаем в европейской интеллектуальной традиции и впоследствии, в том числе и в традиции революционной.

Подобное сочувственное описание гражданских войн прошлого и тем более прославление некоторых их участников могло показаться властям империи опасным. В такой ситуации даже изучение истории внутренних конфликтов в истории республиканского Рима выглядело подозрительным: их авторов порой обвиняли в скрытой проповеди гражданской войны[63].

Термин гражданская война использовали и христианские мыслители. Августин довольно часто употреблял это словосочетание, оно было важно для его аргументации. Он противопоставлял греховный «град земной», неизбежно раздираемый жестокими противоречиями, ведущими к ужасным гражданским войнам, которые он, следуя уже сложившейся традиции, считал наихудшим бедствием, и «Град небесный»[64].

Применение термина гражданская война Августином способствовало сохранению и использованию этого понятия в христианском мире, однако новую жизнь оно получило в связи с культурными и социальными процессами раннего Нового времени. Немалое значение имело распространение светского образования, предполагавшее изучение латыни; в связи с этим новых читателей обрели и важные классические тексты, описывавшие гражданские войны. Появились и переводы некоторых сочинений на европейские языки.

Закреплению понятия способствовали и новые, неизвестные прежде конфликты раннего Нового времени. Древний термин гражданская война, известный из римской истории, использовался для описания и анализа современных войн, особенно войн нового типа, для легитимации позиций противостоящих сторон и выработки политической тактики. Так, Религиозные войны XVI–XVII веков воспринимались и характеризовались частью современников как войны гражданские. Большим вниманием пользовалась переведенная на несколько языков книга Энрико Катерино Давилы (1630), который описал «…гражданские войны, на протяжении сорока лет без перерыва прискорбно угнетавшие Французское королевство…»[65].

В ходе масштабных вооруженных конфликтов Нового времени политическая теория получала новые импульсы для развития, это относилось и к дальнейшему осмыслению явления гражданских войн. Ряд авторов, начиная с Ж. Бодена, выдвинул идею о необходимости монополизации насилия. Гражданские войны они, опираясь на античные сочинения, считали наибольшим злом, преодолеть которое может лишь сильное государство[66]. Если ранее о гражданских войнах писали преимущественно историки и поэты, то теперь к ним присоединились политические философы и юристы.

Страх перед гражданской войной стал важным побудительным мотивом для творчества Т. Гоббса, переводчика Фукидида, современника и одного из первых историков английских гражданских войн XVII века. Характеризуя политическое тело государства — «великого Левиафана», Гоббс писал, что «гражданский мир — здоровье, смута — болезнь, и гражданская война смерть»[67].

По мнению Гоббса, важнейшая цель политической философии — предотвращение гражданских войн; в этом отношении английский мыслитель, считавший классическое образование важной причиной смут, сам следовал развитой античной традиции. Страх Гоббса и многих его современников перед гражданской войной влиял и на осмысление природы государства: история для Гоббса была «бесконечным чередованием циклов от гражданской войны к государству и от государства к гражданской войне»[68].

В это время получивший новую жизнь термин проецировался и на события прошлого; так, в исторических сочинениях Войны Алой и Белой розы стали описываться как войны гражданские. Это помещало современные внутренние конфликты в более широкий исторический контекст. Тема гражданских войн появилась и в новых художественных произведениях, что свидетельствует о ее растущей популярности. Перенос понятия, применявшегося ранее преимущественно при описании истории Рима, на другие эпохи имел большое значение, увеличивался аналитический потенциал термина.

Разработка правовых основ, международных правил ведения войны повлекла и попытки правового регулирования ведения внутренних конфликтов. Г. Гроций, в частности, в своей классификации войн уделил внимание и войнам гражданским[69]. Вопрос о связи революций, гражданских войн и интервенций, о праве государств на интервенцию рассматривался политическими философами, юристами и историками по крайней мере с XVIII века. Особое значение имел труд Эмера де Ваттеля (1758), который писал о ситуации, когда связь между сувереном и народом разрывается:

Книга Ваттеля повлияла, в частности, на лидеров Американской революции.

В русском языке термин гражданская война появился в XVIII веке. По всей видимости, это словосочетание было знакомо Петру I[71]. Дальнейшее употребление его в России было связано с переводами книг с латыни, немецкого, французского и английского языков, а также с публикацией соответствующих словарей. Обучение иностранным языкам приводило и к тому, что все больше жителей Российской империи читали книги на языке оригиналов, самостоятельно знакомясь с термином.

В петровский период встречаются и попытки дать варианты переводов понятия. В переведенном в 1724 году сочинении немецкого богослова В. Стратемана говорилось: «Улрик Звинглий Пастор Тигуринский… на брани гражданской за веру… умре сего [1531] лета»[72]. Словосочетание bellum civile из «Левиафана» Т. Гоббса С. Кохановский перевел как «междоусобная брань»[73].

Наиболее ранний обнаруженный нами случай употребления понятия гражданская война на русском языке относится к 1732 году. В календаре на 1733 год, составленном Г. В. Крафтом и изданном Академией наук, название месяца августа в честь императора Августа объяснялось тем, «что сей Кесарь в сем месяце гражданскую войну пресек, и государство в такой мир и тишину привел, что он храм Януса в Риме, который в военные времена день и ночь отворен стоял, и в 200 лет никогда не затворялся, затворить повелел»[74]. Этот пример довольно определенно связывает источник заимствования именно с рецепцией истории Древнего Рима и с той традицией, которая связала прекращение гражданской войны с установлением империи.

Словари, изданные во второй половине XVIII века в Санкт-Петербурге и Москве, дают представление о том, как переводились на русский язык словосочетания Civile bellum, Guerre civile, der Bürgerkrieg (der Bürgerlicher Krieg). Так, определение «гражданская или внутренняя война» используется в словаре, изданном Академией наук еще в 1755 году[75]. В словаре же, выпущенном в 1782 году, в качестве толкований соответствующего немецкого и латинского слова упоминаются «гражданский мятеж, междоусобная, внутренняя брань, война, смятение»[76]. Словосочетание встречается и в переводе словаря Французской академии, выпущенном в 1786 году: «Guerre civile, interfrine — Межусобная, гражданская война»[77]. Попадается также толкование «междоусобная, или внутренняя война»[78]. В 1790 году этот термин появляется и в словаре Российской академии, он определяется как «брань междоусобная»[79].

Проникало выражение и в художественную литературу: изначально в качестве заимствования, отображающего связанное именно с римской историей понятие. В изданном в 1775 году переводе трагедии французского писателя П. Корнеля «Смерть Помпея» (1644) Я. Б. Княжнин так передал одну из реплик Клеопатры:

В оригинале Корнель употребил выражение discordes civiles[81], то есть гражданские раздоры/разногласия. Но, вероятно, ввиду того, что пьеса Корнеля основана на материале древнеримской истории, Княжнин опирался на словоупотребление, которое уже устоялось применительно к истории Рима. Современный ему русский язык знал это выражение.

Среди книг, переведенных на русский язык и изданных в России, в которых рассматривался этот термин, можно назвать исторические сочинения, где как гражданская война описывались и события европейской истории Нового времени: например, то, что происходило во Франции при Карле IX и Генрихе III, или Война Алой и Белой розы[82]. А. И. Подлисецкий, выпустивший в начале XIX века перевод переписки Екатерины II с Вольтером, так переводит одну из фраз письма Вольтера 1771 года, саркастически отзывавшегося о французском судебном сословии: «Они ведут на письме гражданскую войну, похожую на междоусобную войну мышей с лягушками»[83]. Вольтер использовал образ «Батрахомиомахии» (пародии на гомеровскую «Илиаду»); при этом речь шла уже не об истории, а о современности, и несомненно, что французский аналог понятия гражданская война был знаком российской императрице.

Это подтверждается тем, что в манифесте «О начатии войны с Оттоманскою Портою» 1768 года Екатерина II ссылалась на угрозу «явной опасности и неизбежных бедствий гражданской войны и междоусобия»[84] как на причину, заставившую ее ввести российские войска на территорию Речи Посполитой. Возможно, что подобное описание событий Барской конфедерации и Колиивщины как гражданской войны было самым ранним примером использования этого понятия российским лидером в целях практической политики, для обоснования интервенции.

«Гражданская или междоусобная война» упоминается в истории Испании, переведенной с французского, которая была напечатана в 1782 году[85]. В середине или во второй половине XVIII века была переведена названная выше книга Э. К. Давилы, получившая в русском переводе название «История междоусобных во Франции войнах» (перевод этот остался неопубликованным)[86].

Термин использовался и при переводе с английского сочинения, изданного в 1811 году, в ней речь шла о французских Религиозных войнах XVI века: «Несправедливость и вероломство Двора заставили опять протестантов прибегнуть к оружию. Конде и Колиньи подняли знамя, и гражданская война вновь началась»[87]. В книге термин гражданская война приобретает тираноборческое, по сути своей революционное значение:

Любопытно, что тираноборческое сочинение такого рода было опубликовано в Российской империи.

В переводах на русский язык исторических трудов начала XIX века как гражданские войны описывались разные вооруженные конфликты прошлого: восстание Томаса Мюнцера[89], восстание в Вандее во времена Французской революции[90] и, разумеется, гражданские войны в Древнем Риме[91]. Как гражданские войны описывались также междоусобицы в Древней Хазарии[92] и в Перу — накануне прибытия конквистадоров[93]. Словосочетание встречается и в переводах на русский язык произведений художественной литературы[94].

В переводе книги немецкого историка А. Герена — одном из первых обобщающих трудов по древней истории — описывались и «ужаснейшие гражданские войны»[95] эпохи заката Римской республики.

Не позже 1811 года термин появляется и в оригинальных сочинениях русских авторов. Так, рассказывая о вооруженных конфликтах в разных местностях Франции во время революции, автор, биограф А. В. Суворова Е. Б. Фукс пишет, что в Тулузе вспыхнула «гражданская междоусобная война»[96].

Термин использовался порой и для описания современных конфликтов. В датированных 1839 годом (но опубликованных лишь в 1905 году) «Записках о Сирии и Палестине» В. Г. Теплякова, прикомандированного к константинопольской миссии, упоминаются «анархия и распря, переходящая иногда в настоящую гражданскую войну» в отдельных провинциях Египта[97].

Со временем термин стал изредка применяться и для описаний событий российской истории, прежде всего истории XVII века[98].

Некоторые образовательные программы способствовали распространению этого понятия. Воспитанники российских учебных заведений знакомились с историей гражданских войн в Риме, соответствующие темы освещались в школьных пособиях[99]. Гимназисты шестого класса Ларинской гимназии в Санкт-Петербурге в 1842/43 учебном году проходили по грамматике Н. Ф. Белюстина[100] переводы с русского на латинский текстов, которые в отчете о занятиях обозначены как «первая гражданская война, первое триумвиратство и вторая гражданская война»[101]. Это давало учащимся представление о термине, хотя и связывало его преимущественно с одним историческим периодом истории Рима, а не с социальным явлением, присущим разным эпохам. В некоторых учебниках и английская революция описывалась как гражданская война.

Итак, не позже второй четверти XVIII века русские читатели познакомились с некоторыми значениями термина гражданская война, а во второй половине этого столетия русские авторы начинают его использовать и в собственных сочинениях; в первой половине XIX века образованным жителям империи термин был хорошо знаком по разным источникам. Но к этому времени понятие гражданская война стало уже испытывать влияние нового важного концепта — концепта революции, а отчасти и было потеснено им.

Первоначально термин революция использовался в астрономии и астрологии, но постепенно его стали употреблять для описания политических процессов прошлого и настоящего. Современное значение понятие приобрело в XVIII веке, это было связано прежде всего с Французской революцией[102].

Если термин гражданская война вошел в русский язык со значительным опозданием по сравнению с языками европейскими, то термин революция был усвоен очень быстро. Слово встречается уже в русских текстах первой трети XVIII века, оно имело значение «перемена», «изменение» в жизни государств и народов. В последней трети XVIII века слово революция и в России чаще всего употребляется при описании событий во Франции. Специальные исследования показали, что к концу XVIII века все значения французского слова révolution, отмеченные в Словаре Французской академии 1786 года, а также полностью сформировавшееся после событий 1789–1790 годов терминологическое значение были известны в русском языке[103]. Различные значения термина революция влияли на понимание и употребление понятия гражданская война.

К третьей четверти XIX века термин гражданская война уже устоялся и активно использовался в исторической и обществоведческой литературе на русском языке, преимущественно все же переводной, относясь при этом к Древнему Риму, междоусобным конфликтам Средневековья и Нового времени, войне между штатами в США и т. д. На распространение и восприятие понятия влияло и его употребление авторами популярных художественных произведений, среди которых был и В. Гюго, произведения которого переводились на русский язык[104].

Перед революционерами, в том числе и перед российскими, встал вопрос о соотношении революции и гражданской войны, и разные авторы давали различные интерпретации. Негативные коннотации термина гражданская война не могли не сказаться на некоторых текстах, но обвинения в развязывании внутреннего конфликта порой адресуются противникам революционеров, тем самым возрождаются аргументы тираноборчества. Часть же революционеров открыто оправдывала гражданские войны.

Так, если в одних текстах А. И. Герцен писал о возможности мирного развития революции, то в других своих трудах он сближал понятия революция и гражданская война. Еще более важным это понятие было для М. А. Бакунина, который, решительно отвергая гражданский мир, рассматривал гражданскую войну как постоянное и естественное явление; он выражал надежду, что грядущие вооруженные конфликты между государствами перерастут в гражданские войны[105]. В известной степени это суждение предвосхищало концепции перерастания внешней войны во внутреннюю, гражданскую, которые появились в XX веке.

О готовности царского режима вести войну против собственного народа писали в 1881 году народовольцы. Комментируя введение «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественной безопасности», автор статьи в журнале «Народная воля» писал о наделении генерал-губернаторов и губернаторов особыми полномочиями:

Борьба с государством, ведущим гражданскую войну против своего собственного народа, оправдывала революционное насилие, в том числе и революционный террор.

Некоторые же революционеры ставили вопрос об ограничении масштабов насилия во время неизбежной грядущей революции и сопутствующей ей гражданской войны. Например, в русской версии «Записок революционера» П. А. Кропоткина содержатся такие слова:

Сюжет о минимизации жертв гражданской войны во второй половине XIX века приобрел особую актуальность в связи с Гражданской войной в США. Американские юристы и военные, продолжая дискуссии правоведов XVII и XVIII веков, поставили вопрос о правовом регулировании ведения гражданских войн[108]. Насколько можно судить, эти дискуссии не вызвали большого интереса у русских юристов.

На понимание сути явления гражданской войны революционерами большое воздействие оказали работы К. Маркса. Среди текстов, влиявших на понимание гражданской войны Марксом, были и классические сочинения, часть которых он читал на языке оригинала. Так, например, Маркс особенно ценил суждения Аппиана о «материальной подкладке» гражданских войн. Позднее и Ф. Энгельс указывал на значение борьбы за землевладение как на одну из причин гражданских войн, также ссылаясь на Аппиана[109].

В трудах Маркса и Энгельса словосочетание гражданская война встречается в разных значениях, но чаще всего оно связано с понятиями класс и классовая борьба, оказывая воздействие и на марксистское понимание природы революции. При этом в разных своих сочинениях они по-разному описывали гражданскую войну как общественное явление. Авторы «Манифеста коммунистической партии» заявляли:

В иных своих текстах, созданных примерно в то же время, постоянную борьбу промышленных рабочих за свои права основоположники марксизма именовали «настоящей гражданской войной», они писали о «жестокой гражданской войне класса против класса в современном обществе», а движение чартистов в Англии характеризовалось ими как «социальная гражданская война»[111].

В такой интерпретации гражданская война «нормализовалась», становилась не чрезвычайной и исключительной ситуацией, а повседневным явлением, постоянным конфликтом, неизбежно присущим капиталистическому обществу. Если в большинстве политических концепций гражданская война являлась неким особым временем, то эти тексты рутинизируют гражданскую войну, которая постоянно, непрерывно, с переменным успехом ведется пролетариатом против буржуазии, а буржуазией — против пролетариата. Если в некоторых интерпретациях революция может перерасти в гражданскую войну, то в понимании данных текстов постоянная гражданская война, неизбежно и беспрерывно идущая в классовом обществе, обостряясь, достигает фазы революции.

Не все марксисты ставили впоследствии вопрос именно так; некоторые из них предпочитали реформы и отвергали революцию как перспективу развития, а другие, считая себя революционерами, размышляли о том, как предотвратить превращение революции в гражданскую войну. Эти разногласия проявились в дискуссиях конца XIX — начала XX века, где обсуждались и осуждались различные аспекты ревизии марксизма. В этих острых спорах те радикальные социалисты, которые готовы были планировать гражданскую войну ради достижения революционных целей, могли в качестве важного аргумента использовать и другие авторитетные тексты Маркса.

Одним из таких текстов была работа Маркса «Гражданская война во Франции», посвященная опыту Парижской коммуны (1871). Здесь гражданская война описывается не как повседневная борьба пролетариата, а как классовый конфликт особого рода, начатый классовым врагом французского пролетариата, врагом внутренним, французскими правящими классами, при содействии врага внешнего, союза германских государств, возглавляемого Пруссией:

В этой ситуации не рабочие, не революционеры, а господствующие классы превращают внешнюю войну в войну гражданскую. Революционные организации Парижа в описании Маркса безуспешно пытаются предотвратить гражданскую войну, навязанную классовым врагом[113].

Как видим, здесь Маркс употребляет понятие в ином смысле: гражданская война описывается как классовый конфликт особого рода, отличающийся от «повседневной» гражданской войны, от классовой борьбы обычного нереволюционного времени. Это сочинение Маркса могло быть использовано впоследствии как теми марксистами, которые считали возможным противостоять классовому врагу, пытающемуся начать гражданскую войну, так и их радикальными оппонентами, полагавшими, что французские революционеры проявили чрезмерную сдержанность и уступчивость, что и определило неблагоприятный для них исход борьбы за власть.

Текст Маркса был быстро переведен на русский язык; за границей было выпущено несколько изданий, первое из них появилось уже в 1871 году[114]. Всплеск интереса к нему наблюдается и в 1905 году (см. ниже). Несколько переводов начала века вышли под заглавиями «Общественное движение во Франции»[115] и «Парижская коммуна»[116].

Не вполне совпадающие подходы Маркса, по-разному связывающие концепции классовой борьбы и гражданской войны, широко использовались российскими социалистами и во время Первой российской революции, и в 1917–1918 годах.

Наиболее ранний известный нам случай применения понятия гражданская война к российской современной обстановке консервативными авторами обнаруживается в антиреволюционном памфлете К. В. Трубникова, изданном в 1880 году. Клеймя российских революционеров, автор писал:

Термин, очевидно, автор заимствовал из текстов своих политических оппонентов и постарался использовать его против них же. В этот период получило развитие представление о том, что «правительство и общество вынуждены вести „войну“ друг с другом внутри собственной страны»[118].

В России о гражданских войнах размышляли не только читатели нелегальных изданий. Публика, интересовавшаяся международным положением, и из подцензурной печати узнавала о том, что различные вооруженные конфликты описывались как гражданские войны.

Не всегда, впрочем, интерес к важному событию, который характеризовался частью современников как «гражданская война», сопровождался всплеском употребления понятия. В России, например, внимательно следили за Гражданской войной в США, но для описания этого вооруженного конфликта часто находились иные слова; неудивительно, что и в названиях книг, переводящихся на русский язык, употреблялись наименования «Американская война»[119], «Северо-американская междоусобная война»[120]. Вместе с тем о том, что Маркс именует североамериканский конфликт гражданской войной, российский читатель мог узнать и при жизни автора, пусть даже опосредованно, из реферата книги «История торговых кризисов в Европе и Америке» политэконома, представителя манчестерской школы М. Вирта. Автор употреблял выражение «американская гражданская война», цитируя «Капитал» К. Маркса[121]. Впрочем, в той же статье война между северными и южными штатами 1861–1865 годов описывается также как «междоусобная война», «междуусобная [sic] война»[122].

Российские военные не считали полезным изучение опыта Гражданской войны в США; исследователи предпочитали рассматривать «большие войны», вооруженные конфликты между державами. Военный теоретик Н. Н. Сухотин, изучавший этот конфликт, сетовал, что «опыт американской войны в забросе у нас вследствие предубеждения и предвзятой мысли о неприменимости его»[123]. Его диссертация (позднее переработанная в книгу) была посвящена конным рейдам в ходе американской Гражданской войны; этот труд стал одной из немногих работ российских авторов, специально исследовавших вооруженное противостояние Севера и Юга. Вспоминал ли кто-то эту книгу во время знаменитых кавалерийских рейдов эпохи российской Гражданской войны?

Возможно, относительно редкое использование понятия гражданская война было связано с тем, что и в самих Соединенных Штатах этот термин, употреблявшийся частью современников, первоначально не применяли широко ни южане, ни северяне: первые заявляли о своей независимости, считая, что отражают агрессию враждебного государства, в то время как федеральные власти сначала считали конфликт «мятежом», криминализируя тем самым действия противника; словосочетание гражданская война использовалось северянами не столь часто.

Об особом характере этой войны писал свидетель событий, чью книгу можно было прочесть и в русском переводе: американская война, по его мнению, «в одно и то же время имеет характер и междоусобной и международной войны»[124].

Впрочем, другой межгосударственный вооруженный конфликт заставил читающую русскую публику размышлять о гражданских войнах, и в данном случае на употребление термина влияла терминология, которую использовали сами участники конфликта. В 1866 году произошла война между Австрийской империей, которую поддерживали некоторые немецкие государства, и Пруссией, возглавлявшей другую коалицию германских стран. Война, закончившаяся победой Пруссии, стала важным шагом на пути к объединению Германии; она воспринималась немалой частью немцев как германо-германская война, ее именовали также и гражданской войной. Термин использовали представители разных общественно-политических течений, в том числе те, кто осуждал политику Бисмарка[125].

Схожие оценки мы можем найти и в некоторых российских изданиях: «…война Пруссии с Австрией была не международная, но гражданская война. Европа и отнеслась к ней как к войне гражданской, как она отнеслась к междоусобию в Северо-Американских штатах», — сообщал «Вестник Европы»[126].

В конце XIX века словосочетание гражданская война применялось в подцензурной научной и публицистической литературе, рассчитанной на образованного читателя, прежде всего как исторический термин[127]. Вместе с тем гражданские войны прошлого и настоящего не стали, похоже, объектом изучения российских исследователей, представляющих различные научные дисциплины.

Показательно отсутствие специальной статьи «Гражданская война» в известном энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона: редакторы отсылали читателя к статье «Междоусобная война». Но и она не появилась; можно предположить, что редакторы планировали опубликовать статью на эту тему, но не нашли для нее автора. Теперь читателя отсылали уже к статье «Право войны». Она была напечатана, однако гражданской войне там уделялось совсем мало внимания; ее автор, известный специалист в области международного права В. Э. Грабарь описывал ситуацию гражданской войны без употребления понятия гражданская война:

Профессор Петербургского университета востоковед И. Н. Березин писал в составленном им «Русском энциклопедическом словаре», что «Гражданская война, тоже что междоусобная»[129], а как междоусобную войну определял ситуацию, «когда один и тот же народ, раздвоившись в смутах, враждует между собою оружием»[130]. Такое краткое описание, не очень отличающееся от текстов популярных толковых словарей, само по себе свидетельствует о слабой разработанности понятия.

Создается впечатление, что российские революционеры интересовались природой гражданских войн гораздо больше, чем профессиональные философы и юристы, историки и военные теоретики. Тема гражданской войны не представляла, казалось, значительного общественного интереса. Но уже в начале XX века жителям России пришлось столкнуться с гражданскими войнами разного толка: именно так описывали современники различные события Первой российской революции.

В годы Первой российской революции появилась карикатура, на которой изображались «Автократия» (Николай II в короне) и бородатый мужик в русском национальном костюме, олицетворяющий «Народ» и «Революцию». Два персонажа, находящиеся на разных краях глубокой пропасти, перетягивали канат, желая столкнуть друг друга в бездну «Гражданской войны»[131].

Наличие открытки с изображением этой карикатуры в архивной коллекции партии социалистов-революционеров заставляет предположить, что симпатии художника были на стороне «Народа» и «Революции», в результате идущей гражданской войны «Автократия» непременно должна быть повержена, а «Народ» — спасен. С другой стороны, возможно, что автор рисунка имел в виду страхи перед гражданской войной, и вполне вероятно, что он и сам опасался, что в пропасти гражданской войны могут оказаться все те, кто занимался перетягиванием каната…

Об угрозе начала гражданской войны во время Первой российской революции впоследствии писали историки. Образ страны, с трудом удержавшейся от падения в бездну, использовал и С. В. Тютюкин: «В декабре 1905 года Россия заглянула в пропасть гражданской войны, но сумела остановиться буквально на ее краю»[132]. «Репетиция гражданской войны» — так обозначил в своей статье события декабря 1905 года в Москве Ю. А. Петров[133]. Для нашего же исследования важно, что схожим образом воспринимали ситуацию и современники событий: подобным образом ситуация описывалась и в их воспоминаниях и, что еще более важно, в синхронных источниках.

В. А. Маклаков, видный либерал и часто цитируемый мемуарист, полагал, что только своевременные уступки правительства предотвратили в России гражданскую войну, исход которой трудно было предсказать:

Вместе с тем люди разных взглядов порой вспоминали революцию как уже начавшуюся гражданскую войну; речь шла не об опасной возможности, а о страшной реальности уже наступившей жестокой внутренней войны. Известный деятель правого лагеря Н. Е. Марков (Марков 2‑й) впоследствии отмечал:

При подобной интерпретации гражданскую войну начинали агрессивные противники режима: именно они, по мнению правого политика, положили начало процессу эскалации насилия, они же применяли огнестрельное оружие.

Разумеется, люди либеральных взглядов видели ситуацию иначе, но и они использовали словосочетание гражданская война, уделяя, однако, большее внимание не уличным столкновениям, а масштабным вооруженным конфликтам, в которых участвовала и регулярная армия. Описывая «революционные смуты»[136], А. А. Кизеветтер вспоминал, что в октябре 1905 года «…в Севастополе разыгрались такие сцены, словно начиналась открытая междоусобная война: взбунтовавшиеся суда на рейде со своих батарей обстреливали город и предприняли затем штыковую атаку береговых казарм», а «Прибалтийский край был охвачен настоящей гражданской войной»[137].

Действительно, масштаб и ожесточенность множества вооруженных конфликтов, в разной степени друг с другом связанных, заставляли многих современников употреблять слова гражданская война и гражданские войны при описании событий 1905–1906 годов. В борьбе с вооруженными восстаниями и партизанским движением повсеместно участвовали не только отдельные войсковые подразделения и части, но и целые соединения российских вооруженных сил. Порой при подавлении восстаний применялась артиллерия, а иногда одни войсковые части вступали в бой с другими. Антиправительственные силы поднимали восстания, использовали террор, вели партизанскую борьбу; к насилию прибегали и монархисты. Ситуацию осложняли конфликты между различными группами населения, в том числе этнические конфликты; иногда и они описывались современниками как гражданские войны. Порой и межпартийное противостояние на окраинах империи приобретало форму вооруженной борьбы: так, в 1905 году в Царстве Польском началась череда конфликтов и между поляками разных взглядов — сторонниками Национально-демократической партии и ее противниками, конфликтов, которые историки впоследствии окрестили «холодной гражданской войной»[138].

На память о Первой российской революции влиял и язык, к которому прибегали современники. Уже в 1905 году Национальный корпус русского языка фиксирует резкий рост использования словосочетания гражданская война именно в этом году, затем наблюдается некоторый спад[139]. Для целей настоящего исследования возможности этого замечательного ресурса пока еще ограниченны, в нем отображено слишком мало источников для того, чтобы делать какие-то убедительные выводы относительно распространенности термина. Но нам представляется, что о какой-то подобной общей тенденции говорить можно. Это подтверждается, например, публикациями В. И. Ленина: в 1904 году словосочетание гражданская война упоминается им только один раз, и не применительно к текущей ситуации[140]. После 9 января 1905 года Ленин использовал этот термин для описания политической борьбы очень часто; в этом году он написал более двух десятков статей, в которых содержится понятие гражданская война. В 1906 году Ленин продолжал применять термин, хотя и не столь часто, но спад революционного движения привел к тому, что уже на заключительном этапе революции это словосочетание употреблялось лидером большевиков все реже: так, похоже, что в феврале — июне 1907 года он вообще не упоминал его в своих статьях[141].

О распространенности словосочетания гражданская война во время Первой российской революции косвенно свидетельствует и наличие посвященных ему статей в популярных «народных» и «политических» словарях, которые были востребованы массовым читателем в условиях взрывной политизации, вызванной революцией. Нам удалось просмотреть 12 подобных словарей, термин гражданская война упоминается в семи из них. Для сравнения можно указать, что термин террор встречается в девяти словарях, и описания значения этого слова более обстоятельны. Гражданская война в этих изданиях описывается, как правило, весьма кратко: как «междоусобная, внутренняя война», «междоусобие», «междоусобная война», «война внутри государства, междоусобие»[142].

Лишь в некоторых словарях даются более развернутые определения, которые, впрочем, тоже используют производные от слова «междоусобица» для описания понятия: «Гражданская война — внутренняя междоусобная война, например, между областями одного и того же государства, или война между вооруженным народом, инсургентами и правительственными войсками»[143].

Выделяется определение, данное в словаре, выпущенном издательством И. Д. Сытина, оно связывает гражданскую войну с революцией: «…вооруженная борьба внутри страны во время государственного или общественного переворота (см. Политическая и Социальная революция) между сторонниками нового, лучшего строя и защитниками старого, отжившего порядка»[144]. Можно предположить, что автор этого словаря придерживался левых взглядов: термин гражданская война лишается исключительно негативной оценки.

Интересно, что в выявленных нами словарях понятие гражданская война не прояснялось с помощью слова смута, хотя, как мы увидим далее, в некоторых консервативных и бюрократических кругах эти слова часто либо являлись синонимами, либо смута выступала в роли заместителя табуированного словосочетания гражданская война.

На использование словосочетания гражданская война, на его восприятие и употребление в России начала XX века повлияло несколько обстоятельств. В стране существовали развитые и противостоящие друг другу традиции легитимации применения вооруженного насилия во внутренних конфликтах.

Для выполнения задач, входивших в сферу ответственности могущественного Министерства внутренних дел (МВД), не хватало сил, и с целью охраны общественной безопасности нередко привлекалась армия.

В других странах войска также использовались во время социальных и политических конфликтов; не только в России дело доходило при этом до стрельбы. Не только в России военнослужащие должны были противостоять и «врагу внешнему», и «врагу внутреннему». И все же Россия выделялась и количеством подобных конфликтов, и остротой их протекания. Порой участники беспорядков оказывали ожесточенное сопротивление не только полиции, но и армии, особенно в быстрорастущих городах. Вопрос о привлечении войск в помощь полиции стал предметом внутриведомственных и общественных обсуждений. Существовали документы, регулирующие использование армии в таких ситуациях, но все невозможно было предусмотреть, а координация усилий полиции и армии представляла собой непростую задачу. Армейские офицеры не имели должной подготовки и использовали навыки борьбы с «врагом внешним» в условиях противостояния с «врагом внутренним», что приводило к лишним жертвам и способствовало эскалации конфликтов. Привлечение армии для решения полицейских задач вызывало недовольство части профессиональных военных, которым не нравилось ни подчинение гражданским властям, ни отвлечение военнослужащих от своих основных обязанностей. Некоторые же офицеры были принципиальными противниками такой практики[145].

Дискуссии касались и правил использования оружия в подобной ситуации; некоторые участники этих обсуждений выступали за жесткую регламентацию и обязательность проведения предупредительных и предварительных мер, предшествующих стрельбе на поражение. В офицерском корпусе, однако, распространены были и иные мнения: весьма авторитетный генерал М. И. Драгомиров считал, что никаких «холостых» залпов или стрельбы поверх голов быть не может. Должно быть только предупреждение, а если толпа не подчинится распоряжению разойтись, то будет дан залп боевыми патронами и с хорошим прицелом: «холостые залпы», стрельба поверх голов и увещевания толпы приведут только к «братанию» войск с участниками беспорядков. Многие офицеры были с этим согласны, а А. С. Лукомский, ставший во время Гражданской войны одним из лидеров Белого движения, полагал даже, что события Первой российской революции «подтвердили всю справедливость взглядов и требований» Драгомирова[146].

Похоже, что, несмотря на подобные дискуссии, и военными специалистами, и полицейскими чинами, настаивавшими на участии армейских частей в подавлении внутренних беспорядков, не были должным образом оценены риски: привлечение войск для борьбы с волнениями в условиях масштабного политического кризиса могло в известной ситуации привести лишь к эскалации конфликтов, что проявилось и 9 января 1905 года, и в феврале 1917 года. Использование вооруженных сил для решения полицейских задач становилось своеобразной школой подготовки к гражданской войне, способствуя выработке ее политической культуры.

Случаи применения армии против народа служили революционерам оправданием насилия в их борьбе с режимом. Тема легитимации политического насилия в революционной традиции давно уже разрабатывалась исследователями. Для задач же настоящей работы важно упомянуть о милитаризации дискурса политического противостояния. Революционеры уже накануне революции 1905 года рассуждали о перспективах гражданской войны, подготавливаемой властью. В конце 1904 года социал-демократическая «Искра», в целом контролируемая меньшевиками, писала:

Автор так описывал действия правительства:

Только революция могла предотвратить, по мнению автора, ужасную гражданскую войну и всероссийский погром:

Тему внутренней войны использовали не одни только революционеры, о ней говорили и либералы. Как перманентную гражданскую войну, уже ведущуюся правительством против «общества», описывал в 1903 году политическую конфронтацию С. Н. Булгаков: «В силу того, что самодержавие находится на военном положении по отношению к обществу, поддерживает существование непрерывной гражданской войны, оно вносит заднюю мысль, полицейский страх и политический расчет решительно всюду»[148].

Комментируя расстрел демонстрации в Златоусте в марте 1903 года, автор журнала «Освобождение» (П. Б. Струве?) писал:

Автор статьи делал вывод:

Использование темы постоянной гражданской войны, которую ведет самодержавие с народом, свидетельствовало о такой степени отчуждения от власти, которая исключала любую поддержку режима, даже во время военных действий с внешним врагом. Это проявилось во время Русско-японской войны. Некоторые призывы радикальных организаций даже предвосхищали лозунги превращения «империалистической» войны в войну гражданскую, которые затем стали звучать во время Первой мировой войны. Одна анархистская группа в обращении, адресованном «рабочим и работницам», требовала

Близкие лозунги выдвигали и некоторые эсеры. Так, киевский комитет этой партии выпустил прокламацию, в которой он убеждал призывников отказаться от мобилизации и примкнуть к борьбе с режимом: «Нам нужен мир с Японией, но для этого должна начаться война (восстание-революция) против самодержавия»[152].

Лозунг «Война войне», вновь появившийся во время Первой мировой войны, также встречается в связи с Русско-японской войной. Например, автор статьи, опубликованной в издании партии социалистов-революционеров, так формулировал позицию этой партии:

Автор другой статьи, опубликованной в том же издании эсеров, писал о двух войнах, которые ведет Российская империя: война с Японией и «война внутренняя, война гражданская, которую самодержавие ведет против живых сил нации на всем широком пространстве русской земли», война, которая длилась уже «более века» и обострившаяся, когда МВД возглавил В. К. Плеве. Архаичная империя, ведущая одновременно две войны, обречена на поражение:

Некоторыми либералами в это время «внешний враг» также не рассматривался как главная опасность; более того, порой он даже воспринимался как союзник. Хотя либералы в своем отношении к Русско-японской войне были расколоты, авторитетные политики этого направления формулировали позицию принципиального пораженчества. В. А. Маклаков впоследствии отмечал: «Японцы казались нашим союзником против самодержавия, и на их нападение либеральное общество ответило почти сплошным „пораженчеством“»[155]. Хотя в легальной печати высказывать такие взгляды было затруднительно, однако в неподцензурных изданиях они проявлялись, отражая довольно распространенные настроения[156].

О том же писали и другие мемуаристы. А. В. Тыркова вспоминала о настроениях русской политической эмиграции того времени:

Запись же в дневнике А. В. Тырковой позволяет судить о причинах «японофильства» части оппозиционеров. 10 февраля 1904 года она отмечала:

По мнению Тырковой, война «правительства» с «народом» продолжалась, ибо власти не были готовы заключить «мир» или хотя бы «перемирие» во внутренней войне даже ради победы в войне внешней.

Автор «Освобождения» описывал новые репрессивные действия МВД как очередной эпизод на фронтах затяжной внутренней войны:

Суждения такого рода могли влиять на отношение к политическому террору. Люди разных взглядов считали, что глава МВД для страны более опасен, чем японцы, и убийство В. К. Плеве в 1904 году радовало не одних только революционеров. Убийца министра считал свой поступок эпизодом войны, развязанной правительством против народа: «Плеве еще до объявления войны с Японией устраивал войну внутри государства. Он смотрел на Россию, как на вражескую страну, заливал ее почву кровью ее граждан»[160].

Некоторые либералы смотрели на ситуацию схожим образом. В семье П. Б. Струве, либерала-эмигранта, после получения вестей о смерти министра царило ликование, «точно это было известие о победе над врагом». Струве заявлял, что поражение в войне с Японией соответствует национальным интересам России. Сторонники Струве по-разному отнеслись к его высказываниям, но показательно, что представители японских спецслужб предложили ему финансирование, которое видный оппозиционер с возмущением отверг[161]. В то же время представители некоторых радикальных политических партий, общероссийских и национальных, на это сотрудничество пошли[162].

Можно предположить, что на дискуссии русских революционеров и либералов о пораженчестве, «японофильстве» и превращении внешней войны во внутреннюю влияли и споры в международном рабочем движении, вызванные публикациями французского социалиста Гюстава Эрве, который в своей газете «Социальная война» призывал рабочих восстать, если правительство их страны начнет войну. Тексты Эрве вспоминали в России во время революции[163].

Как видим, некоторые оппозиционеры и до начала революции описывали политическое противостояние правительства и его противников как гражданскую войну, а после 9 января 1905 года поводов для использования этого термина стало еще больше. Все новые авторы оценивали ситуацию как уже идущую гражданскую войну, хотя и интерпретировали ее по-разному. Меньшевистская «Искра» писала о гражданской войне, развязанной правительством против народа: «Цивилизованный мир не может равнодушно смотреть на то, что совершается в России. Царизм доживает свои последние дни среди гражданской войны, среди трупов своих восставших подданных». В другом случае то же издание сообщало, что гражданская война является следствием обострения классовой борьбы: «Вслед за затопленным в крови восстанием петербургского пролетариата, стачечное движение облетело всю Россию, превращаясь местами в прямую гражданскую войну». О «стачечной гражданской войне», охватившей значительную часть страны, газета писала и впоследствии[164].

Социалисты-революционеры тоже провозглашали в начале 1905 года: «Гражданская война началась». Сторонники вооруженной борьбы и террора, террора индивидуального и террора «массового», обосновывали тем самым необходимость применения насилия: «Гражданская война начата. Ни слова об отступлении, ни слова о выжидании, ни слова о пощаде! В выжидании — смерть революции, в беспрерывном, неустанном наступлении — победа»[165].

В некоторых пропагандистских текстах «преступная» внешняя война, война с Японией, противопоставлялась праведной внутренней войне; последняя порой объявлялась священной. Листовка Союза латышских социал-демократов, выпущенная в начале 1905 года, гласила: «Да здравствует святая война народа против народных палачей! Долой внешнюю войну, которую народные угнетатели ведут против дельного японского народа, который нам не сделал никакого вреда!»[166]

Некоторые авторы, которые ранее уже констатировали состояние гражданской войны в России, отмечали, что этот конфликт вступил в качественно иную фазу. П. Б. Струве в «Освобождении» обращался к российским офицерам: «Правительство само начало форменную гражданскую войну. Правда, оно ведет ее давно, но оно вело ее раньше полицейскими средствами. С 9 января, когда с мирными политическими заявлениями выступили большие массы народа, правительство призвало к участию в гражданской войне и русскую армию»[167]. Такая формулировка была равнозначна призыву сделать свой выбор в условиях уже идущей гражданской войны.

И впоследствии Струве и его политические друзья продолжали употреблять это словосочетание для описания текущей ситуации. В феврале 1905 года автор «Освобождения» (по всей видимости, сам Струве) писал: «Гражданский мир и самодержавие несовместимы в современной России, и мы будем продолжать жить в состоянии гражданской войны, пока самодержавие будет отстаивать себя»[168]. Такая формулировка предполагала, что только глубокие политические преобразования позволят завершить гражданскую войну и обеспечить гражданский мир.

По мере уступок со стороны власти и обострения политической борьбы взгляды Струве, однако, менялись. В конце 1905 года близкий ему С. Л. Франк писал: «…не только конституции, но и вообще никакого законного порядка в России теперь еще нет, а есть лишь одна гражданская война»[169]. С этой оценкой, соответствующей его прежним взглядам, Струве теперь уже не согласился, он считал подобное рассуждение «чреватым недоразумениями»[170] и указывал на опасности новых забастовок.

Погромы осени 1905 года также способствовали использованию этого понятия в целях политической мобилизации. Радикально настроенный в то время писатель А. В. Амфитеатров находил в таком описании кризиса аргумент для спешного вооружения антимонархических сил и использования революционного насилия:

В то же время не все либералы полагали, что гражданская война уже началась, разрабатывалась и тема предотвращения гражданской войны. Авторы газеты «Русские ведомости» осенью 1905 года видели несколько опасных факторов, которые могли бы вызвать внутренний конфликт. Особый страх либералам внушали черносотенные погромы. Поддержка, оказываемая властями погромщикам, могла привести к опасному развитию событий:

Если одни либеральные авторы в начале XX века использовали тему гражданской войны для мобилизации своих сторонников в борьбе с самодержавием, то другие в разгар революции стремились приостановить эскалацию конфликта, играя на страхе перед гражданской войной для критики правительства и побуждая власти пойти на уступки.

Обвинения правительства, поддерживающего погромщиков, в намеренном разжигании гражданской войны приобрели столь широкое распространение, что представители власти сочли необходимым их опровергать. В прессе цитировались слова санкт-петербургского генерал-губернатора, товарища министра внутренних дел Д. Ф. Трепова, который публично заявлял о непричастности правительства к организации погромов:

В то же время страх некоторых либералов подпитывался и иными тревогами: некоторых из них пугали нарастающие конфликты в сельской местности. Автор «Русских ведомостей» писал: «Достаточно взглянуть, что теперь творится в местностях, пораженных аграрными беспорядками. Над ними уже витает призрак завтрашней гражданской войны между землевладельцами и крестьянами, между самими крестьянами»[174].

Если одни авторы выражали беспокойство по поводу возможности начала гражданской войны, то другие считали, что она уже идет; кто-то обдумывал перспективы ее прекращения, а кто-то рассуждал об особенностях политической тактики в специфических условиях гражданской войны, последнее было присуще революционерам разного толка.

На восприятие ситуации не одними только революционерами в это время влиял опыт Парижской коммуны, который часто понимался через упоминавшуюся уже работу Маркса «Гражданская война во Франции». Показательно, что этот текст неоднократно переиздавался во время революции[175]. Редактором одного из новых переводов был В. И. Ленин[176]. Над редактированием перевода Ленин трудился в июле 1905 года[177]; можно предположить, что работа лидера большевиков над этим важнейшим для марксистской традиции текстом влияла и на его анализ текущей политической ситуации[178].

Вряд ли можно говорить о единой, цельной и непротиворечивой концепции гражданской войны, сложившейся у Ленина; тексты, созданные им в разное время и адресованные разным аудиториям, преследовали различные цели. И все же некоторые темы повторялись политиком, по всей видимости, они были особенно важны для него. Схожие оценки были присущи и другим революционерам, в том числе и тем, которые являлись в это время оппонентами Ленина.

Началом гражданской войны лидер большевиков считал Кровавое воскресенье, в январе он писал: «Льются ручьи крови, разгорается гражданская война за свободу. К пролетариату Петербурга готовы примкнуть Москва и Юг, Кавказ и Польша. Лозунгом рабочих стало: смерть или свобода!»[179] Инициатором гражданской войны являлось царское правительство. Тон публикации соответствовал политической задаче, поставленной автором: мобилизация сил для вооруженной борьбы с режимом.

Схожие оценки ситуации мы встречаем и в текстах некоторых оппонентов Ленина: «С 9 января мы вступили в эпоху гражданской войны, в эпоху революции», — писал Ю. О. Мартов. Он также отмечал качественные особенности этой «эпохи»: «…в смысле революционизирования общества эпоха гражданской войны радикально отличается от исторических будней»[180].

В отличие от авторов круга «Освобождения» и некоторых социалистов-революционеров, писавших о наличии гражданской войны в России и до 9 января, видные представители русского марксизма рассматривали сложившуюся ситуацию как принципиально новую, требующую радикальной корректировки политической тактики. В этом отношении они следовали скорее работе Маркса «Гражданская война во Франции», в которой говорилось об особенностях классовой борьбы в условиях революции, чем «Манифесту коммунистической партии», где «повседневная» классовая борьба пролетариата описывалась как гражданская война.

В издании же партии социалистов-революционеров, как уже отмечалось, упоминания об идущей уже гражданской войне встречаются и до 9 января 1905 года, но после этого события интерес к данной теме значительно возрастает: «Мобилизованная армия самодержавия и мобилизующаяся под неприятельским огнем армия труда столкнулись в вечно памятные январские дни грудь с грудью, лицом к лицу. Гражданская война началась». И далее слова «гражданская война началась» повторяются вновь и вновь, выделяя смысловые блоки статьи, которая завершается фразами:

Автор публикации в издании эсеров использовал тему гражданской войны для обоснования необходимости вооруженной борьбы с режимом, в том числе для оправдания террора, вооруженных демонстраций и в конце концов — вооруженного восстания. Все те, кто проявлял ранее сомнения и колебания в отношении террора, должны их отбросить, партия должна быть едина в мнении по этому вопросу[181].

Для Ленина также характерны повторяющиеся упоминания о совершенно особом, качественно ином характере политической борьбы в условиях идущей гражданской войны, для него это был важный аргумент в спорах с «новоискровцами»: предлагаемые ими решения вполне разумны и приемлемы в обычные, «мирные» периоды, но в условиях гражданской войны их просто невозможно реализовать; а это, в свою очередь, обосновывает актуальные политические задачи, которые ставит Ленин: подготовка вооруженного восстания и ведение «партизанских действий».

Для эсеров упоминание об особом характере политической борьбы в условиях гражданской войны было важной рамкой и при обсуждении вопроса о допустимом революционном насилии, и в дискуссии о возможности проведения террористических акций и экспроприаций; их сторонники утверждали, что исключительная ситуация идущей гражданской войны дает им на это право[182].

У некоторых анархистских групп темы гражданской войны и экспроприации также были связаны. Федерация групп одесских анархистов-коммунистов провозглашала:

Важным является и утверждение Ленина о том, что, хотя гражданская война была начата политическим противником, но сама ситуация обостряющейся гражданской войны объективно более выгодна революционной партии, имеющей опыт подпольной, конспиративной организации и практики «прямых действий»:

Такая оценка партии в известной степени свидетельствовала и о самооценке ее лидера, который, по-видимому, полагал, что по сравнению с другими политиками он обладает должными политическими и психологическими качествами, необходимыми для политического руководителя в эпоху гражданской войны.

Как мы видим, не только Ленин, но и лидеры других революционных партий, считавших, что страна живет в условиях гражданской войны, думали, что единственным выходом из нее должна быть победа «народа» и поражение «царизма». Использование понятия гражданская война решало задачи политической мобилизации особого рода, предполагавшей вооруженное противостояние.

В то же время стал нарастать запрос и на выход из состояния гражданской войны. Так, известный резонанс вызвала статья видного общественного деятеля князя Е. Н. Трубецкого, призывавшего революционеров отказаться от политических убийств, а правительство — прекратить казни: «И разве гражданская война, не прекращающаяся в дни первых думских заседаний, не есть вызов самой Думе!» — восклицал он после открытия Государственной думы в мае 1905 года[185]. Этот призыв к деэскалации гражданской войны нашел положительный отклик у консервативного «Нового времени»[186], хотя был в то время отвергнут не только социалистами, но и многими либералами, которые требовали амнистии и прекращения правительственных репрессий, однако не были готовы одновременно осудить террор и другие акции насилия, осуществленные революционерами. Ситуация продолжающейся гражданской войны, по их мнению, не оправдывала репрессии правительства. Автор кадетской газеты писал:

Вместе с тем не все авторы были готовы описывать общественно-политическую ситуацию как уже начавшуюся гражданскую войну: одни, признавая всю сложность и опасность ситуации, были противниками употребления этого понятия и находили иные слова для описания кризиса, а другие полагали, что вооруженное общественно-политическое противостояние еще не достигло такого уровня, когда использование термина гражданская война было бы обоснованным. Угроза гражданской войны, однако, представлялась им вполне реальной и актуальной; ставилась задача ее недопущения.

Нередко призыв предотвратить гражданскую войну исходил от консервативных кругов, которые заявляли, что радикальные социально-экономические и политические преобразования неизбежно будут лишь способствовать переходу вооруженного противостояния на качественно иной уровень. Страх перед угрозой полномасштабной гражданской войны, получивший широкое распространение, использовался для пропагандистского обеспечения консервативного политического курса, исключающего радикальные реформы.

Впрочем, в консервативной среде для характеристики явлений, обозначаемых с помощью понятия гражданская война, чаще употреблялись иные слова, прежде всего — смута[188].

Распространению этого термина способствовало несколько обстоятельств. Историческая память о Смуте начала XVII века была очень важна для политической культуры монархического патриотизма[189], а события 300-летней давности использовались как ключевая историческая аналогия для интерпретации общественно-политического кризиса в 1905 году; некоторые даже писали о «второй смуте» (ситуация повторится в 1917 году, а затем и во время Гражданской войны, когда консерваторы вновь обратились к Смутному времени для понимания революционного кризиса)[190].

К тому же слово смута в начале XX века оставалось и юридическим понятием: глава пятая уголовного уложения, имевшая название «О смуте», состояла из 18 статей, касавшихся самых различных преступлений, которые в других случаях иногда обобщенно именовали «государственными» или «политическими»: от участия в «публичных скопищах» до членства в сообществах, «заведомо воспрещенных в установленном порядке», от оказания «дерзостного неуважения Верховной Власти» до восхваления тяжких преступлений[191]. Постоянно совершаемые действия, квалифицируемые как преступления такого рода, также заставляли вспоминать о смуте в условиях революции.

Были и иные причины, побуждавшие консерваторов чаще использовать слово смута для описания текущей ситуации. У понятия гражданская война и даже в большей степени у понятия революция, также очень ограниченно используемого и консервативными общественными деятелями, и бюрократами, был немалый потенциал для легитимации насилия. Сам термин гражданская война предполагал вооруженное противостояние членов одного гражданского сообщества. Слово же смута изначально отрицало подобную симметрию: отсылка к событиям XVII века криминализовала и интернационализировала внутренний конфликт: враги, противники и даже оппоненты описывались как «шайки преступников» и/или как орудие внешних врагов, интервентов, желающих ослабить и даже уничтожить Россию. При этом термин смута порой несколько модернизировался, приспосабливался к реалиям начала XX века: появились словосочетания «революционная смута», «гражданская смута».

Другая историческая аналогия, используемая консерваторами и в 1905 году, и в 1917‑м, — пугачевщина. Память о крестьянской войне XVIII века также ассоциировалась в этих кругах с темами преступности и «бунта», жестокой анархической и иррациональной борьбы не только с государством, но и с самой идеей государственности. Пугачев с его сообщниками и Екатерина II с ее генералами и бюрократами не были «согражданами», их нельзя назвать членами одного гражданского сообщества. Подобная аналогия также затрудняла применение понятия гражданская война в консервативной среде.

Было, однако, одно необычайно важное исключение: М. О. Меньшиков, ведущий автор «Нового времени», употребил термин гражданская война в конце 1905 года, а затем неоднократно его использовал. Взрыв насилия осенью привел к тому, что одни авторы (разной политической направленности) стали говорить о принципиально новой фазе гражданской войны, а другие лишь теперь констатировали ее начало.

В ноябре 1905 года Меньшиков писал о реальной угрозе гражданской войны, которую готовы немедленно развязать революционеры:

На эту публикацию отреагировали современники. Л. Д. Троцкий цитировал слова Меньшикова, чтобы обличить насилие со стороны консервативных сил:

Для Меньшикова гражданская война — это война инородцев, прежде всего выходцев с инородческих окраин империи, против России; это восстание, угрожающее самому существованию державы:

Мысль о том, что сложившуюся ситуацию следует понимать как внутреннюю войну, Меньшиков развивал и в последующих своих публикациях: «Пора понять нам, что это не просто бедствие: это война, и, может быть, самая отчаянная из всех, какие велись за жизнь России»[195].

Вопрос о роли национальных территорий в общероссийской гражданской войне стал в это время предметом полемики: так, одни авторы уделяли преимущественное внимание событиям в Польше и на Кавказе, то есть речь шла не о единой гражданской войне, но о ряде гражданских войн в разных частях империи[196]; другие же говорили об общероссийском характере начавшейся гражданской войны.

Меньшиков не только описывал текущую ситуацию как гражданскую войну, он открыто призывал своих читателей к прямым действиям, соответствующим ситуации внутренней войны, к использованию оружия для подавления политических противников. Такая позиция была присуща и части людей, записывавшихся в это время в правые организации. А. А. Киреев в конце ноября 1905 года сделал запись в дневнике:

По мнению современного биографа Киреева, в 1905–1906 годах генерал призывал создавать «белые сотни» и «не останавливаться перед уличными боями и гражданской войной, лишь бы удалось подавить революцию»[198].

Нельзя сказать, что позиция Меньшикова разделялась другими авторами «Нового времени», предпочитавшими использовать слово смута для описания текущей ситуации, но все же в этой среде он не был одинок.

В этом параграфе мы в соответствии с задачами нашего исследования предложили читателям интерпретацию цитат, иллюстрирующих применение словосочетания гражданская война в 1905 году. Такая подборка высказываний может создать ошибочное представление о том, что этот термин был для современников ключевым интерпретационным понятием. Вряд ли это соответствовало действительности: слова революция, самодержавие, конституция, вооруженное восстание и, разумеется, слово смута активнее и чаще использовались разными политическими силами. Даже в текстах тех авторов, которые употребляли понятие гражданская война, оно встречалось реже, чем некоторые из этих слов.

Все же даже беглый очерк истории применения этого словосочетания позволяет высказать несколько предположений.

Авторы, представляющие различные сегменты политического спектра, использовали понятие гражданская война, преследуя разные, порой противоположные политические цели. Опыт проживания в условиях серьезных конфликтов, которые описывались частью авторов как гражданская война или гражданские войны, оказал воздействие на российскую политическую культуру. Уже в 1905 году Ленин писал, что 9 января «рабочий класс получил великий урок гражданской войны; революционное воспитание пролетариата за один день шагнуло вперед так, как оно могло бы шагнуть в месяцы и годы серой, будничной, забитой жизни»[199]. В начале 1905 года многие жители России, возмущенные Кровавым воскресеньем, разделяли если не мнение Ленина, то острое чувство негодования, которое очевидно в тексте лидера большевиков, и эту эмоцию для политической мобилизации в новых политических условиях использовал не только он. Последующие события, полные насилия разного рода, заставили с тоской вспоминать «годы серой, будничной и забитой жизни» и многих из тех, кто изначально поддерживал гражданскую войну с самодержавием. И это тоже был урок революции 1905 года. Одни приобрели навыки решения политических и социальных проблем с помощью оружия, а другие испытывали страх перед повторением гражданской войны и готовы были поддержать использование силы ради сохранения порядка.

Память о революции 1905 года становилась элементом политической культуры. Многие участники революции 1917 года в своих действиях опирались на свой жизненный опыт, а для политических аналитиков события 12-летней давности становились излюбленной исторической аналогией — наряду со Смутой начала XVII века и Французской революцией, пугачевщиной» и Парижской коммуной.

Во время Первой российской революции наблюдается качественно новая фаза милитаризации политического дискурса. Понимание революции как войны, присущее и дореволюционным текстам, становится буквальным, влияя на выбор политической тактики, ярким примером чего могут служить разные источники, в том числе тексты Ленина и статьи Меньшикова.

Удивительно, однако, что интенсификация политического использования понятия гражданская война не стимулировала научного изучения описываемого им социального явления. Даже опыт проживания в условиях кризиса не подвиг, насколько можно судить, российских историков и юристов, социальных и политических мыслителей, военных теоретиков и философов сделать гражданскую войну предметом специального исследования. Словосочетание, пробуждавшее сильные эмоции, не становилось аналитическим понятием (некоторое исключение составляли марксисты). Феномен гражданской войны оставался преимущественно предметом толкований журналистов и политиков.

Первая мировая война, породившая цепь внутренних конфликтов, часть из которых описывалась современниками, а затем и историками как гражданские войны, оказала воздействие на концептуализацию гражданской войны. Беспрецедентный опыт глобального конфликта побуждал современников произвести ревизию используемых аналитических инструментов. Впрочем, и накануне Первой мировой войны произошли важные события, заставлявшие думать о сущности гражданских войн.

Тема гражданской войны была актуализирована в 1914 году в связи с планами британского правительства принять закон о введении самоуправления в Ирландии (гомруль), согласно которому в этой стране формировался собственный парламент[200]. Тем самым удовлетворилось бы давнее требование ирландского национального движения, но эта серьезная реформа вызвала протесты лоялистов, по преимуществу протестантов, живших в основном в Северной Ирландии, которые опасались, что в стране установится господство католического большинства. Разговоры о гражданской войне в Ирландии шли уже в 1912 и 1913 годах, но накануне мировой войны ситуация необычайно обострилась; и сторонники гомруля, и лоялисты готовились к вооруженному противостоянию, а часть высокопоставленных офицеров британской армии заявила, что они не будут действовать против лоялистов. Британские войска и полиция стреляли по сторонникам гомруля. Есть основания полагать, что лишь мировая война предотвратила гражданскую войну в Ирландии: после вступления Британской империи в войну и многие сторонники гомруля, и очень многие лоялисты добровольно записывались в армию, став основой элитных войсковых соединений. Конфликт, однако, был лишь отсрочен, но не предотвращен: в 1916 году в Дублине произошло неудачное восстание сторонников независимости Ирландии, а после окончания мировой войны, в 1919 году, началась война за независимость. Ситуация, однако, к этому времени качественно изменилась, что и проявлялось в описании этого конфликта: термин гражданская война уже не был столь востребован[201].

О ситуации в Ирландии в 1914 году писала российская пресса. «Известия министерства иностранных дел» передавали содержание речи Георга V, посвященной «ульстерскому вопросу». Монарх заявил, что «исключительные обстоятельства оправдывают действия Короля в такое время, когда слова „гражданская война“ находятся на устах наиболее ответственных и трезвомыслящих людей»[202]. Об опасности гражданской войны в Ирландии российские читатели могли узнать и из переводов художественной литературы[203]. По мере нарастания конфликта российская пресса передавала заявления британских политиков, рассуждавших о гражданской войне. Так, первый лорд Адмиралтейства У. Черчилль произнес в палате общин в апреле 1915 года: «…если будет восстание — мы постараемся его подавить; если будет гражданская война, мы постараемся в ней победить»[204]. Подобные высказывания вызывали интерес, они могли способствовать распространению языка гражданской войны.

Вместе с тем не всякое масштабное силовое противостояние воспринималось как гражданская война. Началу мировой войны предшествовали острые социальные конфликты в Петербурге: демонстрации рабочих, стачки и митинги переросли в массовую забастовку, сопровождавшуюся столкновениями с войсками и полицией; дело доходило до строительства баррикад и перестрелок[205]. Хотя эти акции и воспринимались порой как революция, они не оценивались, насколько мы можем судить, как гражданская война, большее распространение получил дискурс хулиганства; современники разных взглядов широко использовали язык, криминализующий действия протестующих.

На использование же понятия гражданская война в связи с началом Первой мировой войны влияло несколько обстоятельств.

По крайней мере с XVIII века существовала интеллектуальная традиция описания войн между европейскими государствами (а иногда и войн вообще) как гражданских войн, достаточно назвать имена Вольтера, Фенелона, Руссо, Гюго. Неудивительно, что некоторые образованные европейцы воспринимали Первую мировую войну как войну гражданскую. Немецкий художник Франц Марк, вскоре погибший на фронте, назвал войну «европейской гражданской войной»[206], войной между носителями одной и той же европейской культуры. Такое понимание конфликта оказало воздействие на формирование концепций «долгой европейской гражданской войны», начало которой нередко — хотя и не всегда — датируется 1914 годом[207].

Восприятие Первой мировой войны как войны гражданской и/или братоубийственной противостояло различным тактикам создания и поддержания гражданского мира — заключаемого на время войны соглашения о сотрудничестве основных политических и социальных сил воюющих стран; частью этого соглашения должен был стать классовый мир или классовое перемирие, а важными его участниками — профсоюзы и социалистические партии. Так, в июле 1914 г. обложка «Сатирикона» с рисунком Н. В. Ремизова изображала рабочего, крестьянина, чиновника и интеллигента, дружно взявшихся за меч[208].

Ф. Л. Блументаль, в 1920‑х годах исследовавший пропаганду эпохи мировой войны, писал: «Гражданский мир — стержень всей пропаганды, и вокруг него строилась в частности вся система пропаганды подготовки войны и обработки населения во время войны»[209]. Вывод советского военного комиссара может показаться пристрастным, но его фактически разделяли и разделяют другие авторы, изучающие феномен гражданского мира, основой которого был отказ от межпартийной и межклассовой борьбы внутри страны ради успешного продолжения войны.

Гражданское объединение, в которое входили и многие социалисты, в том числе и недавние противники войн, объявлялось высшей политической ценностью и даже сакрализовалось, во Франции оно и именовалось «священным союзом» — Union sacrée[210]. Зримым воплощением этого единства воюющих наций стали патриотические манифестации в европейских городах. Степень этого единства, впрочем, не следует преувеличивать: историки впоследствии деконструировали миф об объединяющем «духе 1914 года», согласно которому население переживало патриотическое единение, участвовало в демонстрациях и парадах, восторженно провожало солдат на войну[211].

Исследования показали, что представление о всеобщем патриотическом ликовании жителей воюющих стран было преувеличенным[212]. И в России в связи с началом войны разные группы людей испытывали страх, растерянность, беспокойство, хотя заметнее были шумные публичные проявления военного энтузиазма, особенно подробно освещавшиеся прессой[213].

Противники же войны критиковали концепцию гражданского мира с разных позиций, но наиболее радикальным способом его отрицания стало провозглашение лозунга гражданской войны как средства преодоления войны «империалистической».

Накануне Первой мировой войны в большевистских кругах рассматривали перспективы гражданской войны в условиях военного столкновения великих держав. Главная газета большевиков интерпретировала решения Базельского конгресса Интернационала следующим образом: единственной гарантией международного мира является усиление и обострение «гражданской войны пролетариата против буржуазии каждого отдельного государства». Это можно было бы понять как очередной призыв к усилению постоянно идущей классовой борьбы, но другой фрагмент текста подразумевал иную, новую революционную ситуацию, сопровождающуюся вооруженной борьбой: «…пролетариату в его борьбе против войны придется развивать свою энергию до крайних пределов, вплоть до открытой гражданской войны»[214].

В военные же годы тему гражданской войны развивали не только большевики. Особый резонанс имели выступления известного немецкого социал-демократа и депутата рейхстага Карла Либкнехта, который и до войны уже был известен своими антимилитаристскими выступлениями, а с началом военных действий стал решительным противником гражданского мира. Либкнехт приобрел всемирную славу, когда он, единственный из народных представителей, голосовал в рейхстаге против предоставления правительству военных кредитов 2 декабря 1914 года Либкнехт утверждал, что главным врагом немецких рабочих является германский милитаризм, а для пролетариев всех воюющих стран актуальной и первостепенной является борьба против внутреннего врага — отечественного империализма. В 1915 году Либкнехт был призван в армию, но эта мера, репрессивная по своей сути, лишь способствовала его известности, укрепляя его авторитет среди противников войны.

В августе 1915 года Либкнехт направил заявление в президиум социал-демократической фракции рейхстага, содержавшее призыв к гражданской войне:

В сентябре в письме, адресованном международной Циммервальдской конференции социалистов, выступавших против войны, Либкнехт вновь поддержал лозунг гражданской войны и осудил концепцию гражданского мира:

О необходимости гражданской войны Либкнехт писал и в одной из своих статей: «…необходима последовательная, беспощадная борьба против всей правительственной политики, самое решительное продолжение классовой борьбы во всех областях; гражданская война, а не гражданский мир…»[217]

В августе 1916 года германский Верховный военный суд приговорил его к четырем годам каторжных работ за антивоенную деятельность; в последнем слове обвиняемый публично заявил: «Мой лозунг — не гражданский мир, а гражданская война! Долой войну! Долой правительство!»[218]

Выступления Либкнехта были важны для Ленина и других радикальных социалистов, требовавших превращения «империалистической» войны в войну гражданскую, но на международных встречах противников войны они оказывались в меньшинстве. Конференция в Циммервальде, состоявшаяся в сентябре 1915 года, собрала тех представителей социалистических групп воюющих и нейтральных стран, которые выступали против войны. Участники конференции не были едины ни в своем отношении к тем социалистам, которые были сторонниками гражданского мира, ни в отношении к тактическим лозунгам антивоенного движения. Письмо Либкнехта, адресованное конференции, было созвучно позиции Ленина и других левых делегатов конференции, которые предложили свой проект резолюции, содержавший призыв: «Наш лозунг не гражданский мир между классами, а гражданская война!»[219] Большинство делегатов, однако, отвергло эту резолюцию, приняв проект Л. Д. Троцкого, воспринимавшийся его оппонентами как «пацифистский».

К этому времени в рядах российских социалистов уже шла дискуссия о способах окончания мировой войны и перспективах революции. На ход этой дискуссии влиял и опыт борьбы против собственного правительства во время Русско-японской войны: как мы видели, тогда некоторые политические группировки требовали превращения «внешней» войны во «внутреннюю».

Другим обстоятельством, оказывавшим воздействие на ход споров о гражданской войне, было описание внутриполитической ситуации в России как перманентной гражданской войны. Немало известных ранее «пораженцев» стали в 1914 году «оборонцами», а то и убежденными «империалистами», как видно на примере П. Б. Струве. Но все же тема гражданской войны, постоянно идущей в России, не уходила совсем из обсуждений. У Ленина до начала Первой мировой войны она не была центральной, но присутствовала в его текстах. В апреле 1914 года он писал:

Для социалистов, считавших, что и в мирное время Россия находится в состоянии «прикрытой» гражданской войны, лозунг превращения «империалистической» войны в войну гражданскую, довольно быстро выдвинутый лидером большевиков, не был слишком радикальным. Ленин вновь начал интенсивно употреблять понятие гражданская война для критики большинства социалистических лидеров, поддержавших идею гражданского мира. Подобное «предательство» «вождей» он не считал случайным или внезапным; оно, по мнению Ленина, было следствием «оппортунизма» и «ревизионизма», выражавшихся в том числе в забвении и искажении марксистского понимания гражданской войны и классовой борьбы.

Другой темой, в связи с которой Ленин использовал понятие гражданская война, была критика тех противников войны и гражданского мира, которых он считал непоследовательными и нерешительными. В октябре 1914 года Ленин отмечал:

Близкий в это время к Ленину Г. Е. Зиновьев также критиковал тех противников мировой войны, которые не принимали идею необходимости «гражданских войн». В начале 1915 года он писал:

Обобщенное представление о перерастании империалистической войны в войну гражданскую Ленин изложил в манифесте «Война и российская социал-демократия» в сентябре 1914 года. Он писал:

Ленин ссылался на опыт Парижской коммуны (опираясь на известный текст К. Маркса) и на резолюцию Базельского конгресса Интернационала.

Взгляды лидера большевиков чиновник Департамента полиции изложил так:

Лишь пролетарские революции, серия гражданских войн пролетариата и буржуазии должны были, по мнению Ленина, стать средством установления мира: «Кто хочет прочного и демократического мира, тот должен быть за гражданскую войну против правительств и буржуазии»[226].

Подготовка гражданской войны, по Ленину, — важнейшая и актуальнейшая задача социалистов. Он обозначал конкретные действия, которые необходимо предпринять для ее достижения:

Лозунг о перерастании империалистической войны в гражданскую Ленин связывал с тактикой революционного пораженчества:

Зиновьев поддержал тезис Ленина о связи пораженчества и гражданской войны:

Эта статья Зиновьева была замечена Московским охранным отделением[230].

Впрочем, о пораженчестве говорили не только сторонники Ленина. Ветеран революционного движения и видный деятель левого крыла социалистов-революционеров М. А. Натансон, участник Циммервальдской конференции, выступал за поражение царизма любой ценой, независимо от влияния революции на ход военных действий. В победе царизма Натансон видел худший из возможных исходов войны, тогда как поражение русских войск (если бы союзники в свою очередь затем разбили Германию) не имело бы для России «плохих последствий»[231].

В то же время тезис о поражении собственного правительства вызвал дискуссию среди большевиков; некоторые видные члены партии, поддержав идею о перерастании империалистической войны в гражданскую, отвергали пораженчество. Н. И. Бухарин не согласился с большинством участников Бернского партийного совещания большевиков (февраль — март 1915 года), он был убежден в том, что в «одурманенных националистическим угаром массах» усиленная пропаганда «поражения отечества» не встретит поддержки ни на фронте, ни в тылу, а лишь скомпрометирует большевиков[232].

Бухарин писал Ленину:

Ленин в конце концов счел нужным отказаться от публичного использования лозунгов пораженчества[234]. Одной из причин, заставивших лидера большевиков перестать развивать эту тему, была негативная реакция членов партии, в особенности тех из них, кто находился в России. А. Г. Шляпников так вспоминал о реакции партийных активистов-рабочих в Петрограде:

Даже лозунг гражданской войны, не вызывавший столь острых возражений в большевистской среде, принимался не всеми и не сразу; у него были и свои оппоненты, и свои сторонники, хотя часть последних поддержала Ленина лишь с оговорками. Еще более спорным для многих рабочих активистов был лозунг поражения «своего» правительства.

Вместе с тем некоторые видные российские чиновники считали распространение идей пораженчества серьезной угрозой; показательно, что оно — наряду с темой гражданской войны — рассматривалось в служебной переписке глав правительственных ведомств (возможно, впрочем, что все антивоенное движение описывалось в этих текстах как «пораженческое»). В августе 1916 года министр внутренних дел А. А. Хвостов писал министру юстиции А. А. Макарову:

Современный исследователь отмечает, что для Ленина требование гражданской войны не было риторическим преувеличением; он понимал этот лозунг как буквальный и актуальный, подлежащий скорейшей реализации[237]. Справедливо, однако, и обратное утверждение: некоторые сторонники Ленина трактовали требование превращения империалистической войны в гражданскую как риторическую фигуру, а не как руководство к немедленным и решительным «военным» действиям; иногда термин гражданская война использовался как синоним слова революция, иногда — как классовая борьба.

Не без труда и не вполне в соответствии со взглядами Ленина тезис о превращении «империалистической» войны в гражданскую усваивался и большевиками в России, но при этом сторонники этого лозунга требовали разъяснений. А. Г. Шляпников был ценным сотрудником Ленина, в годы мировой войны он работал то в эмиграции, то в России, возглавляя Русское бюро ЦК. В ноябре 1914 года он писал Ленину:

Шляпников заявлял об общей поддержке тезиса Ленина, но считал, что массы должны быть подготовлены к восприятию такой пропаганды, а этому может послужить антивоенная агитация:

В марте 1916 года А. Г. Шляпников так характеризовал позицию Петербургского комитета большевиков:

О том же Шляпников писал в это время Ленину:

Прошло более года, но восприятие лозунга гражданской войны активистами-подпольщиками оставалось практически тем же: радикальный политический призыв был «усвоен», но он оставался при этом недостаточно ясным и конкретным.

Эти свидетельства Шляпникова подтверждаются и иными источниками. Примерно в это же время, весной 1916 года, А. И. Ульянова-Елизарова писала из России Ленину, что лозунг гражданской войны многим непонятен, поэтому некоторые видные члены партии не считали возможным его выставлять[242].

И те видные социал-демократы, которые после колебаний поддержали в принципе курс на перерастание империалистической войны в гражданскую, расшифровывали этот лозунг по-разному, обсуждали разные пути его осуществления. Так, А. М. Коллонтай зарекомендовала себя в это время как горячая сторонница Ленина; она полагала, что именно он является нужным человеком на нужном месте:

Вместе с тем не все «прямолинейные» лозунги Ленина Коллонтай готова была принять без оговорок. Она писала Н. К. Крупской:

Коллонтай считала, что обобщающее понятие гражданская война было тесно связано с другими лозунгами — борьба с монархизмом и милитаризмом, борьба с войной:

Основным содержанием лозунга о необходимости гражданской войны, по мнению Коллонтай, был призыв к борьбе за мир. Этот аргумент Коллонтай использовала и в письме Ленину, написанном в ноябре 1914 года:

Показательно, что понятие гражданская война Коллонтай последовательно брала в кавычки.

Коллонтай, стремившаяся соединить лозунг борьбы за мир с лозунгом гражданской войны, по сути полагала, что лозунг «Война войне» тактически более выгоден, что он привлекательнее для широких масс, что он способен создать более широкую коалицию революционных социалистов, борющихся против войны.

В ответном письме[247] Ленин не без оснований интерпретировал позицию Коллонтай так: «Вы соглашаетесь с лозунгом гражданской войны, по-видимому, не вполне, а отводя ему, так сказать, подчиненное (и пожалуй даже: условное) место позади лозунга мира»[248].

Через некоторое время Коллонтай признала справедливость взглядов Ленина и стала с энтузиазмом проповедовать его идеи среди скандинавских социалистов. В июне 1916 года она с гордостью сообщала Шляпникову об успехах своей пропаганды в Скандинавии: «Какая у нас в Ларвике была демонстрация — прелесть! Шествие со знаменами, речи и, главное: как город волновался! Слышны были разговоры, что это начало „революции“, что это „гражданская война“»[249].

В июле и августе 1916 года Коллонтай писала:

Как видим, в оценках практической пропаганды лозунга гражданской войны Шляпников, в отличие от Коллонтай, продолжал сохранять некоторую критическую дистанцию по отношению к тезисам Ленина. Отчасти это объяснялось тем, что аудиторией Коллонтай были молодые шведские и норвежские социалисты, жители нейтральных стран; для них перспектива гражданских войн в воюющих странах, прежде всего в России, казалась весьма заманчивой. Шляпников же общался с активистами, через которых ему передавались настроения «масс», простых русских рабочих. Они могли ненавидеть войну, но им сложно было понять, как гражданская война улучшит их положение. Для них лозунг гражданской войны не был только интеллектуальной конструкцией, более или менее убедительной; для них речь шла о гражданской войне, в которой им самим пришлось бы участвовать. Часть аудитории Шляпникова предпочитала делать выбор между войной и миром, а не размышлять над тем, какая из войн является более предпочтительной.

О соотношении пацифистских лозунгов и лозунга о перерастании империалистической войны в войну гражданскую рассуждали и те оппоненты Ленина, которые не являлись тогда большевиками. О полемике с лидером большевиков, не называя его прямо, Л. Д. Троцкий в мае 1916 года писал так:

В августе 1916 года Троцкий вновь вернулся к этому вопросу:

Формула гражданской войны, по существу правильно выражающая неизбежное обострение всех форм классовой борьбы в наступившую эпоху, будучи противопоставлена борьбе за мир, повисает в воздухе и лишается для переживаемого нами периода своего значения[252].

Лозунг о перерастании империалистической войны в войну гражданскую не мог, по мнению Троцкого, объединить большинство социалистов, отрицавших гражданский мир, не привлекал массы и поэтому не был тактически верным.

Несмотря на разногласия среди радикальных социалистов, понятие гражданская война употреблялось в пропаганде большевиков, действовавших в России. Некоторые местные организации по собственной инициативе, еще до чтения статей Ленина и Зиновьева, выдвигали лозунги, близкие к требованию превращения империалистической войны в гражданскую, вели соответствующую агитацию[253]. Со временем стало сказываться и воздействие текстов, поступавших из эмиграции. Уже в конце 1914 года московские большевики выпустили листовку, которая гласила: «Пусть борьба капиталистов… за право большей эксплуатации народов заменится гражданской войной этих народов за свое освобождение»[254]. Однако восприятие подобных лозунгов не было простым, быстрым и повсеместным. Судя по изданию «Листовки петербургских большевиков», столичный партийный комитет впервые использовал словосочетание гражданская война в феврале 1915 года в призыве к ратникам и запасным: «Никогда еще правительство так не боялось выступления рабочих, как теперь. Оно знает, что это будет буревестником грядущей гражданской войны, второй русской революции»[255]. Здесь понятия гражданская война и революция использовались как синонимы, а лозунг решительного и немедленного превращения «империалистической» войны в гражданскую еще не был прямо поставлен. Но уже в апреле того же года Петербургский комитет формулировал призыв к гражданской войне как актуальный политический лозунг: «Гражданская война — война пролетариев и демократов против господствующих классов своей собственной страны, — лозунг революционных социал-демократов в настоящий исторический момент»[256].

Лозунг «Да здравствует гражданская война!» встречается не менее чем в восьми листовках, изданных большевиками Петрограда с апреля 1915 года по апрель 1916-го[257]. Это, впрочем, лишь малая часть листовок, выпущенных столичными большевиками; можно предположить, что идеи революционного пацифизма оставались более привлекательными для партийных активистов столицы.

Тема гражданской войны вместе с тем звучала в руководящих документах большевиков. В инструкции Петербургского комитета, адресованной в 1916 году партийным работникам, говорилось:

Обязанность пролетариата — и прежде всего его авангарда Р. С. Д. Р. П. — поднять свой голос, чтобы рассеять сгустившийся над головами трудящихся смрад шовинистической агитации и повести демократию на борьбу за скорейшее превращение империалистической войны и стать во главе грядущей гражданской войны[258].

Использовали лозунг о перерастании «империалистической» войны в войну гражданскую и организации большевиков в провинции, в том числе в Симбирске[259]. Тверские большевики в августе 1915 года выпустили листовку, в которой заявляли:

Подчиняясь силе, нам придется взять в руки оружие и направить против своих инородческих товарищей по несчастью. Но будем же помнить тогда, товарищи, что в неприятельских окопах против нас такие же пролетарии, как и мы, насильно взятые и живущие с мыслью повернуть оружие в обратную сторону и превратить буржуазную войну в войну ГРАЖДАНСКУЮ. Этою благородною мыслью живет и наш народ. Но нужно эту мысль осуществить на деле.

Составители листовки убеждали направить «оружие против нашего настоящего врага — правительства», превратив «…эту братоубийственную резню в гражданскую войну — РЕВОЛЮЦИЮ»![260]

Термины революция и гражданская война рассматривались здесь как синонимы. В другой листовке тверские большевики призывали: «Настоящую войну мы должны стремиться всеми силами немедленно превратить в ГРАЖДАНСКУЮ войну»[261].

Лозунг о соотношении мировой войны и войны гражданской стал, как мы видели, предметом дискуссии не только внутри большевистской партии, но и среди других российских социалистов. Некоторые тезисы левых меньшевиков и эсеров имели точки соприкосновения с ленинской трактовкой перерастания империалистической войны в войны гражданские. В декабре 1914 года Л. Мартов писал, что капитализм вступил в новую фазу развития, «сулящую эру войн внешних и гражданских»[262]. Это суждение до некоторой степени соответствовало тезису Ленина о том, что мировая война начала новый этап истории.

На совещании меньшевиков в Цюрихе в декабре 1914 года Мартов призвал к единству социалистов; информаторы Департамента полиции излагали его мнение так:

Побудительною к сему причиною является, по мнению Мартова, грядущее наступление в связи с происходящими ныне империалистическими войнами периода гражданских войн, последствием коих должна быть полная ликвидация всего капиталистического строя, а для успешного выполнения последней задачи необходимо прежде всего единство действий членов партии.

Чиновник Департамента полиции предположил, что вывод Мартова будет способствовать объединению различных социал-демократических групп:

…весьма вероятно, что результаты совещания окажут большое влияние на дальнейшую деятельность меньшевистского течения и высказанные совещанием мнения станут мнениями всей фракции и, возможно, даже всей партии, в виду большого сходства высказанных совещанием мнений с мнениями Ленинского течения[263].

Этого объединения, впрочем, не произошло: споры о гражданской войне продолжались, в том числе шли дискуссии между Лениным и Мартовым. В мае 1916 года в Цюрихе Мартов, выступая с ответом на реферат Ленина о праве наций на самоопределение, отметил: «Невозможно ведь полагать, что с сегодня на завтра возникнет гражданская война и непосредственная борьба за социалистический строй и что таким путем лишь будет завоевано право на самоопределение наций»[264].

Партия социалистов-революционеров была расколота в своем отношении к войне, но и те лидеры эсеров, которые заняли антивоенную позицию, не применяли лозунг о перерастании империалистической войны в гражданскую[265]. В то же время некоторые эсеры весной 1916 года использовали этот лозунг в своей пропаганде; это было присуще части активистов, действовавших в России: в мае переизбранный Петербургский комитет партии выработал декларацию, в которой говорилось: «Не братоубийственной борьбой народов, а гражданской войной против буржуазии и помещиков добудет свою лучшую [долю] трудовой народ»[266]. По наблюдению С. В. Тютюкина, некоторые группы внутри эсеровской партии призывали вести две войны: с внешним и с внутренним врагом[267].

Весной 1915 года лозунг превращения империалистической войны в гражданскую выдвинула группа межрайонцев. Некоторые группы анархистов-коммунистов также осуждали империалистическую войну и считали, что для ликвидации ее нужно «зажечь мировой пожар гражданской войны»[268]. Отдельные идеологи анархистов (в частности, В. М. Волин) выступали за революционную освободительную войну против насилия[269].

О перспективах гражданской войны рассуждали порой и видные «оборонцы». В 1916 году известный бельгийский социалист Э. Вандервельде с тревогой говорил о том, что мировая война породила такой комплекс проблем, который не может быть преодолен без серьезных последствий. Среди опасностей, стоявших перед Европой, он назвал и «презрение к смерти, которое „пуалю“[270] узнали на войне и которое останется у них, если гражданская война сменит войну народов»[271]. Влиятельный в странах Антанты сторонник гражданского мира допускал такие сценарии перерастания мировой войны в конфликты, которые могли быть квалифицированы как гражданские войны (вопрос о влиянии на эти войны брутализации, вызванной Первой мировой войной, является в настоящее время предметом обсуждений среди историков[272]). Этот контекст также влиял на восприятие споров о перспективах гражданской войны.

Дискуссии 1914–1916 годов о превращении «империалистической» войны в гражданскую важны в нескольких отношениях. В годы Первой мировой войны начинает складываться репутация большевиков как «партии гражданской войны», хотя в действительности не все большевики безоговорочно поддержали лозунг Ленина. Эта репутация сыграет свою роль в пропагандистских кампаниях 1917 года, направленных против Ленина и его партии.

Для Ленина и некоторых других видных большевиков приверженность концепции перерастания мировой войны в гражданскую становилась центральным элементом их тактики, отличной от взглядов большинства других радикальных социалистов, занимавших антивоенную и революционную позицию. Эта концепция делала большевиков узнаваемыми не только в российском, но и в международном социалистическом движении, превращая их в наиболее сплоченную группу среди левых циммервальдцев. Психологически это затрудняло для них, прежде всего для самого Ленина, корректировку партийной линии после Февраля, хотя приверженность лозунгу превращения империалистической войны в гражданскую становилась помехой для политической деятельности партии и вызывала порой сопротивление даже в рядах большевиков.

Вместе с тем шедшие в среде радикальных социалистов споры о перспективах гражданской войны способствовали дальнейшей концептуализации явления, а также культурной и психологической подготовке партийных работников разного уровня к ситуации гражданской войны.

Лозунги перерастания империалистической войны в гражданскую и лозунги «пораженчества» были важны и для политической биографии Ленина: выдвигая и обосновывая их, лидер большевиков укреплял свой статус лидера «Циммервальдской левой». Правда, это было небольшое объединение радикалов, да и все Циммервальдское движение не казалось первоначально влиятельным, но Февральская революция, которая привела некоторых циммервальдцев в Совет, а затем и во Временное правительство, изменила масштаб его деятельности. Статус же лидера международной группы интернационалистов способствовал укреплению авторитета Ленина в партийной среде.

Как использовалось понятие гражданская война в дни Февральского восстания? Забастовки, демонстрации, схватки протестующих с полицией, привлечение войск к подавлению беспорядков, разгромы магазинов, использование огнестрельного оружия, особая эмоциональная атмосфера на улицах столицы — все это делало применение названного словосочетания неизбежным.

23 февраля начались забастовки и демонстрации, толчком к которым послужили перебои с поставками продовольствия в столицу и панические слухи о надвигающемся голоде[273]. Волнения продолжились 24 февраля. Если ранее стачки и демонстрации оставались преимущественно явлением Выборгского района, то с этого дня протест охватил и другие части города[274].

Уличные события побудили Государственную думу обратиться к обсуждению продовольственного вопроса. Если члены кадетской партии А. И. Шингарев и Ф. И. Родичев выступали за создание министерства доверия и за передачу продовольственного дела в руки городской думы, то социалисты Н. С. Чхеидзе и А. Ф. Керенский шли гораздо дальше. Чхеидзе, лидер меньшевистской фракции, заявил:

Господа, приветствую всевозможные ваши радикальные резолюции, я поддерживаю все меры, но, господа, эти люди [правительство] действуют, когда нужно, с оружием. Мы не знаем, господа, это оружие не пущено ли уже в ход на улицах Петрограда? И вот, господа, тогда эти люди выходят на улицу с оружием в руках и объявляют гражданскую войну, готовят пулеметы, может быть, есть уже расстрелянные, то как быть с такими людьми? <…> когда эти люди выступают с оружием, когда проливают кровь уже здесь, внутри страны, а не там, на фронте, то вы вашими резолюциями ничего с такими людьми не поделаете. Я заявляю, господа, что улица заговорила. Единственное, что остается теперь в наших силах, единственное средство — дать этой улице русло, здоровое русло, идя по которому и организуясь, ей дана была бы возможность иметь то самое правительство, которое ей нужно[275].

Лидер меньшевистской фракции считал необходимым активизировать роль Думы и перейти к решительной борьбе с царским правительством не путем переговоров и вынесения резолюций о создании министерства доверия, а объединяясь с восставшими рабочими. Чхеидзе использовал слух о пулеметах, получивший затем большое распространение: расстрелов еще нет, хотя разговоры об использовании скорострельного оружия уже получили хождение[276]. Оратор играл на страхе перед гражданской войной для давления на членов Государственной думы, что обостряло конфликт Думы и правительства, которое, по мнению Чхеидзе, выступало в роли внутреннего врага.

25 февраля массовые протесты переросли в схватки демонстрантов с полицией, и власти решили применить вооруженную силу. 26 февраля войска открыли огонь по демонстрантам. Использование полков столичного гарнизона при подавлении «беспорядков» вместо умиротворения вызвало обратный эффект. 27 февраля солдаты запасных батальонов гвардейских полков взбунтовались, на улицах начались перестрелки[277].

Эти события побудили теперь и председателя Государственной думы М. В. Родзянко употреблять словосочетание гражданская война. Если Чхеидзе использовал страх перед гражданской войной для давления на депутатов, то Родзянко стремился влиять на императора, отправляя Николаю II телеграмму:

Занятия Государственной думы указом вашего величества прерваны до апреля. Последний оплот порядка устранен. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров. Примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому министерства внутренних дел и Государственной думе. Гражданская война началась и разгорается[278].

Если Чхеидзе с помощью страха перед гражданской войной пытался побудить Думу занять жесткую позицию в конфликте с правительством, то Родзянко просил императора «вновь созвать законодательные палаты», распущенные царским указом 26 февраля, и приступить к созданию министерства доверия[279]. Содержание телеграммы Родзянко изложил членам Совета старейшин[280]. Показательно, что в «Известиях», издававшихся комитетом петроградских журналистов с 27 февраля, в качестве «Второй телеграммы председателя Гос<ударственной> думы царю» был опубликован текст, не содержавший упоминания гражданской войны[281]. Возможно, используя понятие гражданская война, Родзянко стремился воздействовать на императора, но вызывать чрезмерный страх у жителей Петрограда подобными сообщениями он не планировал.

Уже при сопоставлении двух приведенных выше высказываний о гражданской войне можно заметить разницу в ее понимании. Социал-демократ Чхеидзе, прибегший к словосочетанию гражданская война еще до того, как огнестрельное оружие было применено против стачечников и демонстрантов, когда войска еще были верны правительству, имел в виду гражданскую войну правительства и народа, которая могла перерасти в вооруженную борьбу. Родзянко же вел речь об уже начавшемся вооруженном противостоянии внутри армии, восстании солдат против офицеров. Именно после 27 февраля для описания событий все чаще начинает использоваться словосочетание гражданская война.

Попытки Родзянко добиться от императора уступок не увенчались успехом. Николай II направил на подавление восстания войска под командованием генерала Н. И. Иванова, который был назначен командующим Петроградским военным округом с чрезвычайными полномочиями.

Между тем посылка такого контингента в столицу, охваченную солдатским восстанием, таила опасность внутренней войны, что понимали и некоторые чины Ставки. Директор дипломатической канцелярии при Ставке Верховного главнокомандующего Н. А. Базили вспоминал о беседе с адмиралом А. Д. Бубновым и генералом Н. И. Ивановым, состоявшейся 27 февраля. Они полагали, что использование войск против Думы окончится неудачей, и выступали за политическое разрешение разрастающегося кризиса:

…было бы предпочтительнее искать почву для согласия с Думой и таким образом отделить относительно умеренное крыло от радикальных партий. Нужно было любой ценой избежать распространения гражданской войны, со всеми ее гибельными последствиями как для монархии, так и для продолжения войны и будущего страны. Пожилой генерал ответил, что он близок к тому, чтобы разделять наше мнение. Я счел своим долгом на следующее утро повторить генералу Алексееву то, что я сказал Иванову[282].

Если верить источнику, военачальник, посланный на усмирение восстания, не возражал против того, что его миссия должна быть ограничена, чтобы избежать гражданской войны, и такое мнение было известно начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву и самому Николаю II. Согласно показаниям Н. И. Иванова Чрезвычайной следственной комиссии, при последней аудиенции с царем накануне отъезда 28 февраля он, узнав о колебаниях в войсках Петроградского гарнизона, прямо заявил императору: «Ваше величество, я решил войска не вводить, потому что, если ввести войска, произойдет междоусобица и кровопролитие». Император согласился[283].

В тот же день, 27 февраля, Государственная дума стала склоняться в сторону более решительных действий. Ближе к вечеру был образован Временный комитет Государственной думы (далее — ВКГД)[284], который в ночь на 28 февраля заявил, что вся государственная власть переходит к нему. Восставшие полки стали заявлять о верности Государственной думе, начались аресты царских министров и сановников. Вечером в Таврическом дворце образовался Временный исполнительный комитет Петроградского Совета рабочих депутатов[285], объявивший о необходимости произвести выборы в Совет от заводов и воинских частей[286]. Лидеры Совета были настроены довести борьбу с монархией до конца. Социалисты разного толка, возглавившие Совет, пользовались поддержкой революционной улицы, их позиция оказывала воздействие и на ВКГД.

Лидеры ВКГД, которым стало известно об отправке войск под командованием генерала Иванова вечером 27 февраля[287], не могли знать об умеренных взглядах предводителя карательной экспедиции. Тем же вечером ВКГД выпустил ряд воззваний к населению Петрограда с извещением о взятии власти[288]. Кроме того, в ночь с 27 на 28 февраля комитет разослал телеграммы всем высшим военачальникам, включая начальника штаба Ставки М. В. Алексеева, о взятии власти в свои руки, о скором водворении спокойствия в тылу и восстановлении правильной работы правительства.

На следующий день, 28 февраля, М. В. Алексеев убеждал генерала Иванова не начинать активных боевых действий. По словам Алексеева, «Временное правительство под председательством Родзянко» взяло под контроль ситуацию в столице, а значит, «переговоры приведут к умиротворению, дабы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу, дабы сохранить учреждения, заводы и пустить в ход работы»[289]. Как Иванов, так и Алексеев, вероятно, учитывали, что в распоряжении ВКГД есть военная сила — полки столичного гарнизона. Военачальники опасались «междоусобицы»: столкновения войск, лояльных царю, и сил, поддерживавших ВКГД.

Надежду на мирное разрешение кризиса высказывал и главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал А. А. Брусилов. Вечером 1 марта он передавал императору через министра двора графа В. Б. Фредерикса, что в условиях мировой войны «вести междоусобную брань совершенно немыслимо, и она означала бы безусловный проигрыш войны к тому времени, когда вся обстановка складывается для нас благоприятно»[290]. Генерал призывал «мирно и быстро закончить страшное положение дела»[291].

Таким образом, представители военного командования описывали внутреннюю войну как угрозу в условиях войны мировой; столкновения воинских частей, по их мнению, могли подорвать боеспособность армии и привести к поражению в войне[292]. Высшие военачальники были склонны пойти на компромисс с ВКГД и добивались согласия царя на уступки. М. В. Родзянко, ведший переговоры со Ставкой и командующими армиями, использовал страхи перед гражданской войной, которые испытывали военные. Вечером 1 марта, к моменту прибытия Николая II во Псков, где располагался штаб Северного фронта, революция уже распространилась на Москву, Кронштадт и Балтийский флот, что делало такие опасения в глазах военных еще более реальными. Командующему фронтом Н. В. Рузскому, заручившемуся поддержкой Алексеева, удалось убедить царя пойти на уступки: Николай II согласился образовать министерство, ответственное перед законодательными палатами, и отменил экспедицию генерала Н. И. Иванова[293].

Однако к 1 марта положение в Петрограде, равно как и соотношение сил в ВКГД, значительно изменилось[294]. Большинство комитета теперь решило добиваться отречения Николая II в пользу цесаревича Алексея при регенте — великом князе Михаиле Александровиче, брате царя. Сыграла роль и радикализация солдат и рабочих Петрограда.

К тому моменту, когда Николай II согласился на введение ответственного министерства во главе с Родзянко, лидеры ВКГД уже не удовлетворялись этим. Довести до армии новые требования столичных политиков предстояло председателю Думы, и ранним утром 2 марта во время переговоров с главнокомандующим армиями Северного фронта Н. В. Рузским он вновь использовал страх перед внутренними столкновениями для давления на собеседника. В то время как Рузский передал Родзянко предложение императора составить ответственное министерство во главе с председателем Думы, последний отвечал, что это предложение запоздало, происходит одна «из страшнейших революций, побороть которую будет не так-то легко», и предупреждал, что «присылка генерала Иванова с георгиевским батальоном только подлила масла в огонь и приведет только к междоусобному сражению»[295]. Единственным выходом он называл отречение в пользу цесаревича Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича. Таким образом, чтобы добиться мира в тылу и успешно продолжать войну, требовалось согласиться уже не только на ответственное министерство, но на отречение Николая II.

Во время разговора Рузский высказывал озабоченность подготовкой предстоящей весенней кампании в свете развернувшихся событий[296]. На весну 1917 года Россией совместно с союзниками по Антанте было запланировано наступление на всех фронтах, которое союзники рассматривали как последнее усилие на пути к победе в мировой войне[297]. Отвечая на опасения Рузского, Родзянко заверял: «Наша славная армия не будет ни в чем нуждаться»[298]. Тем самым, стремясь добиться нужного эффекта в разговоре с Рузским, Родзянко артикулировал главное ожидание военных: ведение войны будет продолжено до победы.

По завершении разговора с Родзянко главнокомандующий армиями Северного фронта уведомил о его итогах М. В. Алексеева. Начальник штаба Верховного главнокомандующего запросил мнения командующих армиями фронтов. Показательно, что в сохранившемся черновом варианте предписания имелась фраза:

Между тем, обстановка крайне серьезна. По имеющимся сведениям, в Царском Селе не осталось верных войск. Дворец занят войсками, и нынешнее сравнительное спокойствие в Царском Селе может быть каждую минуту нарушено, и царской семье грозит смертельная опасность. Отказ государя от предъявляемых требований (отречение. — Авт.) может повести к кровопролитному междоусобию и гибели России[299].

Начальник штаба полагал, что возвращение царя к идее карательной экспедиции может вызвать столкновение с верными ВКГД войсками и поставить под угрозу жизнь членов царской семьи. В итоговом документе, разосланном командующим фронтами, этой фразы нет[300].

Отголосок этой фразы, однако, находим в разговоре генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего А. С. Лукомского с генералом Ю. Н. Даниловым. Лукомский, сообщая Данилову, находившемуся в штабе Северного фронта, о просьбе Алексеева срочно разбудить императора и доложить о разговоре Рузского с Родзянко, говорил о том, что «выбора нет, и отречение должно состояться»[301]. Эту позицию Лукомский мотивировал так:

Если [царь] не согласится [на отречение], то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать царским детям, а затем начнется междоусобная война; и Россия погибнет под ударом Германии, и погибнет вся династия. Мне больно это говорить, но другого выхода нет[302].

Алексеев, по-видимому, не решился сообщать об опасности, грозящей царской семье, всем командующим фронтами, поскольку это могло бы иметь непредсказуемые последствия, но в то же время рассчитывал на то, что Данилов сообщит об этой угрозе Николаю II. Тем самым начальник штаба побуждал царя отречься[303]. Если Родзянко использовал страх перед гражданской войной для давления на генералов, то военные применяли тот же прием в отношении Николая II.

Пьер Жильяр, учитель детей императора, вспоминал о реакции Николая II на переговоры Рузского и Родзянко 2 марта: «Ответ думы ставил перед царем выбор: отречение или попытка идти на Петроград с войсками, которые оставались ему верны; но это была гражданская война в присутствии неприятеля…»[304]

Опасность гражданской войны во время войны мировой становилась для военачальников важным аргументом в пользу отречения Николая II. Можно с уверенностью предположить, что именно такая позиция генералитета оказала влияние на императора. Показательно, что опасность внутренней войны артикулировалась и в ходе беседы Николая II с представителями ВКГД В. В. Шульгиным и А. И. Гучковым 2 марта. Император высказал опасение, «не отзовется ли это [отречение] некоторою опасностью», на что Гучков ответил: «Нет, ваше величество, опасность не здесь. Мы опасаемся, что, если объявят республику, тогда возникнет междоусобие»[305].

Впоследствии Гучков неоднократно заявлял, что, пойдя на добровольное отречение, царь спас страну от гражданской войны. Так, генерал У. В. Джадсон, прибывший в Россию в составе американской миссии Э. Рута, сообщая в письме жене о своих встречах с Гучковым, писал: «…именно г-н Гучков пошел к царю и потребовал, чтобы он подписал свое отречение — это потребовало, я бы сказал, некоторой смелости. Г<осподи>н Г<учков> считал, что революция неизбежна и что гражданская война произойдет, если отречение не будет подписано»[306]. На допросе в Чрезвычайной следственной комиссии в августе 1917 года лидер октябристов ясно артикулировал свое отношение к отречению:

Я считал чрезвычайно важным первый момент — добровольное отречение государя. Это облегчало все дальнейшие события: не вызвало ни насильственного свержения, ни гражданской войны, которой я опасался, так что я считал, что и это уже очень много. Дальше была его добрая воля — отречься в пользу того или другого[307].

Акцент Гучкова на добровольном отречении проясняют воспоминания генерала А. С. Лукомского:

Царь, ради спасения родины, и чтобы избежать междоусобицы и дать России возможность честно исполнить свой долг перед союзниками, отрекся от престола. Командный состав и рядовое офицерство, освобожденное царем от присяги, ради тех же целей признали Временное правительство и добросовестно и самоотверженно продолжали свою работу[308].

Иными словами, присяга царю побуждала искренних монархистов идти на гражданскую войну, вне зависимости от их желания, — и потому преодолеть междоусобицу могло лишь добровольное отречение.

Представление о том, что Николай II отрекся от престола ради того, чтобы избежать гражданской войны, было распространено и среди родных бывшего императора. Великий князь Александр Михайлович вспоминал, что 4 марта встретился с Николаем II и тот объяснил ему причины отречения. Первой из них он указал «желание избежать в России гражданского междоусобия»[309]. Как свидетельствовали люди из окружения царской семьи, и бывшая императрица объясняла мотивы отречения стремлением избежать гражданской войны[310].

Если верить воспоминаниям Лукомского, сам бывший монарх после отречения так прощался с чинами штаба Ставки в Могилеве 8 марта:

Государь вошел и, сделав общий поклон, обратился к нам с короткой речью, в которой сказал, что благо Родины, необходимость предотвратить ужасы междоусобицы и гражданской войны, а также создать возможность напрячь все силы для продолжения борьбы на фронте — заставили его решиться отречься от престола в пользу своего брата великого князя Михаила Александровича[311].

Убеждение, что отречение последнего российского царя позволило избежать гражданской войны, вышло далеко за пределы семейного круга Романовых, политических и военных лидеров России благодаря публикациям газеты Times. 3 марта (16 марта по новому стилю) британская газета сообщала читателям:

Великая революция, совершившаяся в России, и отречение царя от престола едва ли могут удивлять лиц, которые были знакомы с внутренним положением в союзной нам державе. Величайшая опасность заключалась в том, что царь не сумел оценить требования момента с достаточной быстротой и вступил в борьбу с революцией. Но он обнаружил достаточно государственной мудрости и бескорыстного патриотизма, сложив свою власть; он, как мы думаем, спас свой народ от гражданской войны и свою столицу от анархии[312].

На следующий день та же газета заявляла:

Не подлежит ни малейшему сомнению, что быстрое подчинение требованию Думы является теперь самым благоразумным шагом, который государь может сделать в интересах династии и ради сохранения монархических принципов. Сопротивление со стороны царя, несомненно, поведет к гражданской войне, которая, вне сомнения, осложнится анархическим возмущением. При таких условиях даже победа в войне и реставрация монархии обойдутся очень дорого. Что касается поражения, то оно принесло бы с собой изгнание всей династии и гибельные бедствия для всех верных друзей ее[313].

О стремлении избежать гражданской войны как мотиве отречения Николая II вспоминал и британский посол Дж. Бьюкенен[314].

Ожидания гражданской войны весной 1917 года оказали влияние и на позднейшие дискуссии в среде русской эмиграции. Споря о том, как монархисты должны были поступить в дни Февраля, некоторые обвиняли сторонников монархии в предательстве императора. В 1921 году кадет Б. Мирский упрекал лидера черносотенцев Н. Е. Маркова (2-го) в том, что монархисты оказались «трусливыми наемниками», отказались от верности монарху. Марков же отвечал, что, в отличие от Людовика XVI, «предательски плененный император не решился начать междоусобную войну, не решился сам, не приказал того нам»[315]. Монархистам не оставалось ничего иного, кроме как отказаться от борьбы с Временным правительством во имя победы России над Германией[316].

Эксплуатация страха перед гражданской войной оказалась действенным инструментом в ходе переговоров об отречении Николая II. Вместе с тем радикализация настроений в среде рабочих и солдат столицы, усугубленная приказом Родзянко о подчинении солдат офицерам и активностью левых социалистов[317], ставила перед думскими политиками уже иную проблему: вместо того чтобы добиваться отречения царя, они должны были думать о том, как уберечь монархию от ее радикальных противников, которые набирали силу. П. Н. Милюков, министр иностранных дел в формирующемся Временном правительстве, использовал для этого страх перед гражданской войной. Выступая с речью о составе Временного правительства перед собравшимися в Екатерининском зале Таврического дворца, лидер кадетов заявил:

Мы не можем оставить без ответа и без решения вопрос о форме государственного строя. Мы представляем его себе как парламентскую и конституционную монархию. Быть может, другие представляют себе иначе, но теперь, если будем об этом спорить вместо того, чтобы сразу решить, то Россия очутится в состоянии гражданской войны и возродится только разрушенный режим[318].

Известие об отречении монарха за себя и за сына в пользу Михаила Александровича вновь изменило расстановку сил. Милюков по-прежнему доказывал, что необходимо сохранить конституционную монархию, образовать Временное правительство со всей полнотой верховной власти, без участия во властной комбинации Государственной думы. Большинство же членов ВКГД склонялось к мысли об отречении Михаила Александровича. К этой группе примкнул и М. В. Родзянко: он полагал, что в случае отречения единственным легитимным органом власти останется Государственная дума.

Конкуренция политиков проявилась и в том, что понятие гражданская война Милюков и Родзянко употребляли для решения разных политических задач. Утром 3 марта Родзянко призывал генерала Н. В. Рузского к тому, чтобы манифест Николая II об отречении и о передаче власти великому князю Михаилу Александровичу не был преждевременно опубликован, мотивируя это тем, что «с великим трудом удалось удержать в более или менее приличных рамках революционное движение, но положение еще не пришло в себя, и весьма возможна гражданская война»[319]. Этим Родзянко обосновывал и необходимость задержать распространение манифеста в переговорах с Алексеевым — тем же утром 3 марта: «Предложенная комбинация может вызвать гражданскую войну, потому что кандидатура Михаила Александровича как императора ни для кого не приемлема»[320]. Если в первые дни революции в телеграмме Родзянко писал о начале гражданской войны как о свершившемся факте («Гражданская война началась и разгорается…»), то через некоторое время он рассуждал о ее возможности. Быть может, это была фигура речи, не наполненная конкретным содержанием, но более вероятно, что на использование понятия влиял политический контекст и те задачи, которые председатель Думы перед собой ставил.

27 февраля, когда в Петрограде повстанцы и лояльные военнослужащие стреляли друг в друга, а солдаты восставали против офицеров, ситуация казалась более опасной, чем 3 марта, хотя риск ее обострения продолжал существовать. Как мы видели, Родзянко использовал тему гражданской войны и в переговорах с Николаем II, и в переговорах с Рузским и Алексеевым. Поскольку генералы боялись междоусобицы, он продолжал эксплуатировать страх перед внутренним вооруженным конфликтом, сообщая Рузскому о солдатском бунте. В то же время Родзянко описывал и более предпочтительную комбинацию власти: действие ВКГД и Временного правительства при одновременной работе законодательных палат до Учредительного собрания, — заверяя Алексеева, что «только что сказанная комбинация внесла уже значительное успокоение, и только при ней возможно надеяться на возвращение дисциплины воинских частей и общее успокоение населения»[321].

В тот же день эту позицию Родзянко Алексеев донес до командующих фронтами: «С регентством великого князя и воцарением наследника цесаревича, говорит Родзянко, быть может, помирились бы, но кандидатура великого князя как императора ни для кого не приемлема и возможна гражданская война»[322]. Таким образом, используя страх генералов перед гражданской войной, Родзянко продвигал собственную политическую линию. До определенного времени ему это удавалось: как отмечает Ц. Хасегава, разрыв между пониманием начальником штаба Ставки ситуации в Петрограде и реальным положением с определенного момента оказывал влияние на ход революции, давая возможность Родзянко манипулировать информацией в своих политических интересах[323].

Опасность гражданской войны всерьез обсуждалась и в ходе совещания Михаила Александровича с членами Временного правительства 3 марта. Много позже А. И. Гучков в разговоре с Н. А. Базили описал позиции участников совещания: «Все говорят о междоусобиях и гражданской войне»[324]. Базили сделал примечание к этому воспоминанию, характеризуя позицию А. Ф. Керенского: «Заявил, что гнев рабочих и солдат направлен прежде всего против монархии, и любая попытка сохранить ее вызовет гражданскую войну, еще и осложненную внешним конфликтом»[325].

Можно допустить, что, готовя свои воспоминания, Базили что-то исказил, но эти сведения подтверждаются и другими источниками. В. В. Шульгин, участвовавший в совещании, так передал речь Керенского:

Я знаю настроение массы… рабочих и солдат… Сейчас резкое недовольство направлено именно против монархии… Именно этот вопрос будет причиной кровавого развала… И это в то время… когда России нужно полное единство… пред лицом внешнего врага… начнется гражданская, внутренняя война…[326]

Страх перед гражданской войной Керенский небезуспешно использовал, обосновывая необходимость отречения Михаила Александровича.

Буквально за несколько часов до этого совещания на страхе великого князя перед возможной гражданской войной пытался сыграть и сторонник сохранения монархии юрист Н. Н. Иванов. После получения известия об отречении Николая II Иванов, ссылаясь на мнение «большинства политических партий», убеждал великого князя Михаила Александровича в том, что «попытки установления республики в данных условиях повлекут гражданскую войну», — а потому великий князь должен принять престол[327]. Иванов убеждал великого князя, что «переход к республике будет воспринят в массах почти как призыв к анархии. Ведь нет ни одного авторитета, заменяющего монарха»[328].

Однако недавние сторонники отречения Николая II в пользу сына к 3 марта уже были уверены в обратном: не один только Керенский полагал, что воцарение великого князя чревато гражданской войной. Н. В. Некрасов в разговоре с представителем комиссии опросов Таврического дворца 25 мая так описывал позицию сторонников отречения великого князя:

…династия полностью скомпрометирована, а потому регентство, скорее всего, спровоцирует гражданскую войну. Петроград мог быть залит кровью, а армия и страна оказались бы в состоянии открытой гражданской войны перед лицом внешнего врага[329].

Схожим образом соображения противников воцарения Михаила Александровича передавал в своих воспоминаниях М. В. Родзянко:

Идти на такое положение вновь воцаряемого Царя, очевидно, в смутное тревожное время было совершенно невозможно. Но что всего существенней — это то, что принимая в соображение настроения революционных элементов, указанные членом Государственной Думы Керенским, для нас было совершенно ясно, что Великий Князь процарствовал бы всего несколько часов, и немедленно произошло бы огромное кровопролитие в стенах столицы, которое бы положило начало общегражданской войне[330].

Весьма вероятно, что А. Ф. Керенский, Н. В. Некрасов, М. В. Родзянко и другие участники совещания 3 марта всерьез ощущали опасность гражданской войны, тем более что о ней в этот день заговорили уже не только думские политики и генералы, но и представители восставших рабочих и солдат.

3 марта автор редакционной статьи газеты Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов «Известия», реагируя на слова Милюкова о регентстве как способе избежать гражданской войны, ставил вопрос: «Откуда же грозит нам гражданская война?» Его собственный ответ звучал так: «…черная сотня и так уже находится в состоянии гражданской войны с русским народом: она рассыпавшись по чердакам, обстреливает гуляющую публику из винтовок, переодевшись в солдатские шинели симулирует наши революционные патрули, грабит попавшихся на ее удочку обывателей, строчит погромные прокламации, пытается прикрыться революционной фразеологией, сеять раздоры между солдатами и офицерами нашей революционной армии и т. д. и т. п. Но ведь в доведении этой гражданской войны до конца, до полного и окончательного разгрома черной сотни, и заключается основная задача нашей февральской революции»[331]. По мысли автора «Известий», между Романовыми и их сторонниками, «черной сотней», с одной стороны, и восставшим народом, с другой, уже идет гражданская война, и эта война должна быть доведена до конца — до ликвидации монархии. Однако это был не единственный возможный сценарий гражданской войны:

Не низложение династии Романовых, а оставление ее у власти грозит нам новой гражданской войной. <…> Назначение регентства было бы и совершенно справедливо воспринято русской демократией, как шаг контрреволюционный, опаснейшее покушение на завоевания революции. Такой шаг неизбежно привел бы, и совершенно справедливо к военным и радикальным формам движения, что, конечно, отразилось бы также на отношениях между временным правительством и Советом Рабочих и Солдатских Депутатов, в результате, действительно, могла бы загореться гражданская война, гибельная для дела свободы[332].

Согласно этой точке зрения, если гражданская война между монархией и народом была в самом разгаре, то следовало избежать гражданской войны между Временным правительством, воплощавшим интересы состоятельных классов общества, «буржуазии», и «демократией», то есть массами рабочих, солдат и крестьян, интересы которых были представлены в Советах.

Совещание 3 марта закончилось согласием Михаила Александровича отречься в пользу Учредительного собрания, а до тех пор власть сосредоточивалась в руках Временного правительства, при условной поддержке Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Не всех высокопоставленных военных устроило такое решение. 4 марта представитель царского правительства при правительстве Румынии генерал А. А. Мосолов направил телеграмму М. В. Алексееву, в которой предлагал заявить Временному правительству о верности действующей армии решению Николая II отречься в пользу Михаила Александровича, в противном же случае «…отрядить с фронта соответствующую часть войск в столицу для водворения порядка»[333].

Алексеев отверг этот план убежденного монархиста, указывая на опасность гражданской войны. В ответной телеграмме он заявил: «Ваше предложение неприемлемо. Законное Временное правительство при наличии манифеста великого князя Михаила Александровича должно быть признано и войсками действующей армии. Только тогда мы избежим гражданской войны, останемся сильными на фронте, и мы будем способны продолжать войну с неприятелем. Можно рассчитывать, что в действующей армии вступление нового правительства будет принято спокойно»[334].

Таким образом, именно интересы продолжения внешней войны побудили высшее военное командование искать способы предотвращения войны гражданской: согласиться сначала на ответственное министерство, а затем на отречение монарха и созыв Учредительного собрания. Гражданская война в понимании высшего военного руководства неразрывно связывалась с войной внешней; ведение одной войны было чревато поражением в другой. Накануне решительного наступления весной 1917 года Ставка и командующие фронтами были склонны скорее пожертвовать монархом и даже монархией, нежели победой в «Отечественной войне», которая казалась совсем близкой.

Исследователи по-разному оценивали вклад той или иной политической силы в победу Февральского восстания. Одни концентрировали внимание на активизме городских низов, руководимых большевиками[335]; другие тщательно реконструировали роль Государственной думы[336]; третьи видели причину успеха революции в согласованных действиях элит, вынашивавших идею дворцового переворота[337]. Анализ риторики позволяет высветить еще одну грань проблемы: влияние на политическую ситуацию субъективных представлений, ожиданий и опасений различных политических акторов.

Исследователи революции и ранее признавали высокую вероятность начала гражданской войны в февральские дни, равно как и подчеркивали стремление действующих лиц Февральского переворота предотвратить гражданскую войну, — что стало одним из факторов, способствовавших победе восстания[338]. Вместе с тем важно различать субъективные представления современников и аналитические выводы исследователей. Дискурсивная ситуация в дни Февральского восстания складывалась таким образом, что аргумент о возможности или даже неизбежности гражданской войны приобретал особый вес в глазах императора, генералов, высших сановников и думских политиков. Противостоящие друг другу политические силы заявляли о стремлении предотвратить или локализовать гражданскую войну и сохранить внутреннее единство перед лицом внешнего врага. Однако действительные опасения гражданской войны не исключали попыток эксплуатировать страх перед внутренним конфликтом для решения собственных политических задач. Таким образом, дискурсивная ситуация была одним из факторов, определявших ситуацию политическую в дни Февральского восстания.

Кроме того, в дни восстания проговаривались разные значения понятия гражданская война. Если для членов царской семьи, думских политиков и высших военачальников гражданская война означала противостояние между вооруженными силами, лояльными разным претендентам на власть, то левые политики могли описывать саму революцию как гражданскую войну правительства и народа. Уже в дни Февральского восстания упоминался один из сценариев дальнейшего развития социального конфликта и его описания: гражданская война «буржуазии» и «демократии». Хотя в дни Февраля гражданской войны во втором ее значении удалось избежать, опасение по поводу ее возможности неоднократно будет оказывать влияние на действия политических акторов в дальнейшем.

Радикальные политические изменения весны 1917 года были сопряжены с сильными эмоциями: «удовольствием или счастьем <…> чувством существования в эру чудес, ощущением невероятного спасения, пришедшего в разгар неслыханных катастроф, потерь и разрушений»[339]. Сама революция воспринималась как торжество[340], Февраль описывался и эмоционально переживался многими современниками как религиозный праздник, а празднование Пасхи политизировалось, и это было важным показателем специфического психологического состояния первых месяцев революции, соединения религиозного и революционного сознания[341].

Можно предположить, что эйфория весенних месяцев была обусловлена тем, что многие опасения февральских дней будто бы не подтвердились. Избавление от страха перед гражданской войной, которая в дни вооруженного противостояния казалась весьма вероятной, вызывало чувство облегчения. Автор провинциальной газеты так выразил эти распространенные настроения:

Ликуй, товарищ, пал старый строй

И нет ему больше возврата!

Нет Кайнов прежних, их свергли долой!

Теперь не пойдет брат на брата…[342]

После того как непосредственная угроза гражданской войны миновала, возникла атмосфера радости, сменившая недавние страхи: чудо произошло.

Не все участники политического процесса испытывали эти чувства[343], но революционный энтузиазм был важнейшей нормативной эмоцией, источником власти, основой эмоционального режима: он должен был сплотить сторонников революции, поддерживая надпартийное единство[344]. Разные политические силы с различной степенью искренности оформляли и поддерживали этот энтузиазм, стремясь использовать его в своих интересах[345].

15 марта М. В. Алексеев писал военному и морскому министру А. И. Гучкову о возможном развале армии, что угрожало потерей столицы, которая означала бы «поражение, конец войны, кровопролитную междоусобную войну и ярмо Германии»[346]. Алексеев полагал, что для того,

…чтобы не внести расстройства в тот энтузиазм, который был вызван совершившимся переворотом по всем городским и фабричным центрам России, необходима победа, так как в противном случае на общее сочувствие рассчитывать нельзя, и начнется страшная смута и грозная междоусобная война с потоками крови[347].

Как видим, генерал Алексеев использовал мотив энтузиазма, лоббируя свою программу ограничения революционных преобразований в армии. На этом примере видно, что оперирование понятием гражданская война поменялось: если в дни восстания умеренная часть элиты убеждала собеседников/оппонентов в необходимости принять их позицию, пугая гражданской войной, которая приведет к военному поражению, то после переворота Алексеев утверждал, что военное поражение приведет к гражданской войне.

После Февраля к гражданской войне как аргументу в переговорах с высшими властями военные стали прибегать все чаще. Протестуя против распоряжений представителей правительства, отданных в обход Ставки, Алексеев писал председателю Временного правительства князю Г. Е. Львову 3 марта: «В настоящую страшную минуту для спасения России надо принять все меры для сохранения в армии дисциплины и уважения к власти. Если это будет нарушено, то неминуемы катастрофа и гражданская война, а в настоящее время и порабощение России немцами»[348]. Генерал А. С. Лукомский в шифрованной телеграмме военному министру А. И. Гучкову 6 марта выражал опасение в связи с вовлечением армии в политику:

Дальнейшее же стремление в той или иной форме расширить ныне принятые изменения государственного строя и идти по пути исполнения требований крайних левых элементов неминуемо поведет к тому, что армия будет вовлечена в политику, начнется длительная междоусобная война и Россия попадет под ярмо Германии[349].

Тем самым генерал-квартирмейстер Ставки убеждал военного министра в том, что участие солдат «в собраниях с политической целью» «совершенно недопустимо»[350]. 7 марта Морской Генеральный штаб уведомлял Морской штаб Верховного главнокомандующего о положении в Кронштадте:

В Кронштадте вся власть в руках захвативших бунтовщиков матросов, не желающих прийти ни к какому соглашению ни с остальным гарнизоном, ни с правительством, все арестованные офицеры охраняются гарнизоном. Положение очень тяжелое, возможно междоусобие между матросами и солдатами[351].

Схожие опасения выражали и некоторые современники из числа гражданских. М. М. Пришвин записал в дневнике 1 марта: «Когда я спросил по телефону [Р. В. Иванова]-Разумника: это ведет к междоусобной войне (Совет и Дума), он отвечает, что это (междоусобие. — Авт.) будет через несколько дней»[352]. Меньшевик-оборонец А. Э. Дюбуа 2 марта на общем собрании Петроградского Совета говорил об опасности «междоусобия» между потенциальными претендентами на власть:

Все орг<анизации>. Пользоваться всяк<ой> сил<ой>. Не убит враг. Не заколочен в гроб. Пока. Если провозг<ласить> Совет рабочих депутатов временным революционным правительством, [будет] две вл<асти>, междоус<обие>. Товарищи, за Временное революционное правительство раб<очих>, солдат — неизв<естно>, все ли. Часть народа, которая не пойдет. Готова пр<отив> царск<ого> пр<авительства>, добить царск<ое> пр<авительство>, но дальше [не пойдет][353].

Таким образом, уже в первые дни Февральской революции было артикулировано ожидание конфликта двух «властей» — опасение, которое, с одной стороны, впоследствии будет использоваться для самооправдания лидерами Петроградского Совета, отказавшимися от власти, и, с другой стороны, найдет свое выражение в критике ситуации «двоевластия» сторонниками единовластия Временного правительства.

Вопреки нормативному энтузиазму, некоторые современники уже в мартовские дни выражали в письмах и дневниках пессимизм, опасаясь гражданской войны. Вольноопределяющийся 48-го артдивизиона писал 3 марта в дневнике:

Теперь тирания — пала. Но я уверен, что скоро, скоро «господа и народ» в полном [зачеркнуто] поведут Россию к погибели, и рано ли, поздно ли, в больших ли, в малых ли размерах, искренне или под влиянием [зачеркнуто] будет гражданская война, а Россию ждет еще многое[354].

Положительно оценивая падение монархии, военнослужащий не верил, что высшие и низшие слои общества смогут достичь согласия, и считал, что их неизбежное столкновение чревато опасностью внутренней войны.

Об условиях, ведущих к внутренним конфликтам, писал в те же дни в своем дневнике правовед, сотрудник газеты «Русская воля» М. П. Чубинский:

Фактически мы пока переходим к республике. Может быть, вследствие этого уничтожится одна из причин междоусобия, и все же пока у нас будет сквернейшая форма правления и очень опасная: республика без президента, то есть с сосредоточием и Верховной власти в руках правительства. Верховная власть теряет таким образом даже наглядное личное воплощение[355].

Признавая хрупкость образовавшегося в результате революции политического строя, Чубинский вместе с тем полагал, что переход к республике сможет предотвратить «междоусобие». Вероятно, речь шла о позиции Петроградского Совета и его сторонников, под влиянием которой думские политики в дни Февральского восстания отказались от воцарения Михаила Александровича.

Профессор Московской духовной академии А. Д. Беляев характеризовал революционные события, используя понятие смута. Действия Михаила Александровича, отказавшегося от восшествия на престол, были вызваны, по мнению автора дневника, стремлением избежать ухудшения ситуации. 4 марта Беляев записал в дневнике:

3-го марта члены Совета министров и приехавшие от Николая II поехали во дворец Михаила Александровича и ознакомили его с волей Николая II и с положением дел. Он решительно отказался принять корону в такое время и при таких условиях, т. к. этот шаг внесет еще большую смуту[356].

Важное для правых понятие смута использовал и консервативно настроенный Б. В. Никольский[357]. 3 марта в своем дневнике он пишет:

…начинается столетняя смута, — если не более, чем столетняя <…> Не знаю, что мне сулят перемены. В порядок и спокойствие я не верю. Чем бы ни кончилась война, внутренние раздоры неизбежны. Не знаю, миновать ли нам и террора. Все может быть. Аресты, производимые Керенским, обещают очень многое. Торжество крайних неизбежно и неизбежно их падение. Какою-то ценою все это будет куплено![358]

Показательно, что перспективы террора Никольский связывал с деятельностью министра юстиции А. Ф. Керенского.

Генерал В. И. Селивачев видел корни террора в другом. 11 марта он отмечает в дневнике: «Вчера передавали, что выработан проект уменьшения содержания офицерам и увеличения жалованья солдатам. Словом, „хам“ уже идет, и я глубоко убежден, что скоро наступит время террора и междоусобицы»[359]. Генерал применил для характеристики ситуации в стране три важных понятия политического языка 1917 года: террор, междоусобица, хам. Образ «грядущего хама» символизировал угрозу, исходящую от социальных низов, игравших все большую роль в политической жизни после свержения монархии[360]. Селивачев использовал этот образ для описания конфликтов между офицерами и солдатами, которые могли привести к междоусобице и террору[361].

О неизбежности масштабного социального конфликта писал 14 марта и историк С. Б. Веселовский:

Крайние левые надрываются изо всех сил, чтобы зажечь гражданскую войну («другого такого случая мы не дождемся») и превратить политический переворот в социальную революцию. Народ инстинктивно колеблется начать внутреннюю борьбу и в то же время бессилен понять и ясно сказать, что это гибельно. После единения всех классов и сословий, приведших к перевороту и которым сопровождался переворот, неминуемо при нашем отсутствии государственного, национального и правового смысла начнется расслоение, а затем жестокая борьба[362].

Писатель и журналист Н. А. Черданцев 19 марта отмечал в частном письме, что к гражданской войне приведет социальный конфликт: «На мой взгляд, предстоит в недалеком будущем гражданская война. Временным правительством недовольны рабочие и начнут новую революцию. Но часть войск будет уже за Временное правительство»[363].

29 марта И. П. Ювачев, едущий из Петрограда в Самару, писал в своем дневнике о настроениях своих собеседников:

…разговоры идут по всему вагону об упадке дисциплины среди солдат, о нашем поражении на Стоходе[364], о самовластии рабочих, забывших войну. Все это нехорошие признаки. Возможно, будет контрреволюция или гражданская война. Но ведь у ворот немцы![365]

Страх и энтузиазм не следует противопоставлять: революционный экстаз, как подчеркивает современный историк В. П. Булдаков, и должен был заглушать страх[366]. Другая важная эмоция, связанная с энтузиазмом и страхом, — тревога[367], которую испытывали люди разных политических взглядов. О. Н. Знаменский, исследовавший общественные настроения 1917 года, пришел к выводу, что после победы Февральского восстания столичная интеллигенция «в своем большинстве заняла позицию встревоженного, растерянного наблюдателя, опасающегося неясных для него перспектив»[368]. Это проявилось, как видим, и в том, что некоторые представители культурной и политической элиты ждали гражданской войны и террора от социальных низов. Если высказывания политиков (публичные и непубличные) позволяют судить о тактиках политической борьбы и особенностях политической аргументации, то источники личного происхождения говорят об индивидуальных переживаниях людей разных политических взглядов.

В ситуации, когда революционный энтузиазм был важнейшей нормативной эмоцией, подобные переживания едва ли могли быть выражены публично, но тему гражданской войны в марте поднимали и видные политики, выступавшие перед представительными аудиториями. 5 марта на заседании Петроградского Совета обсуждался вопрос о возобновлении работ на фабриках и заводах столицы. Н. С. Чхеидзе, председатель Исполкома Совета, призывал к возобновлению работ, но при этом он заявил:

Что же, мы победили врага окончательно? Мы его повергли окончательно, и можно работать спокойно на заводах, не боясь нападения? Нет, товарищи, такой спокойной работы мы еще долго не будем в состоянии вести, потому что мы в настоящее время ведем гражданскую войну. О спокойной работе речи быть не может. Мы, стоя у станков, каждый момент должны быть начеку, каждый момент вы должны выступить из заводов и выйти на улицу. Но тем не менее мы можем сказать, что мы достаточно подавили нашего злейшего врага. Это мы совершили, и вот, исходя из этого, мы сейчас можем из тех позиций, которые занимаем вне заводов, пойти на заводы, повторяю, с решимостью по первому сигналу выйти на улицу[369].

Вероятно, в данном случае Чхеидзе подразумевал гражданскую войну народа с представителями старого режима, о чем ранее довольно ясно высказывался упоминавшийся уже анонимный автор в «Известиях Петроградского Совета» 3 марта. На том же заседании 5 марта, при обсуждении церемониала похорон жертв революции, член Московского Совета рабочих депутатов Л. М. Пумпянский говорил: «Это будет символ в деле [установления] памятника жертвам [гражданской] войны»[370]. Далее в протоколе значится: «Дворцовая площадь громадным большинством избран<а> памятником жертвам войны»[371]. Очевидно, речь шла о войне со старым режимом, которую некоторые члены Совета именовали «гражданской»[372].

Призывая рабочих к возобновлению работ, Чхеидзе вместе с тем подчеркивал, что страна продолжает находиться в состоянии гражданской войны: ситуация жесткого противостояния с внутренним врагом может привести к необходимости новой политической мобилизации[373]. «Бескровная» победа революции — один из основных мифов Февраля[374] — оборачивалась страхом перед притаившимися силами «реакции» и «контрреволюции»[375].

Этот страх побуждал сохранять бдительность по отношению к затаившемуся внутреннему врагу и искать места его вероятного сосредоточения: разные губернии и области описывались в качестве потенциальной «русской Вандеи»[376]. Монархисты же были на том этапе либо разгромлены, либо дезориентированы. Как вспоминал Марков 2-й,

…за первые месяцы [Февральской] революции даже и помыслить было нельзя о начинании гражданской войны. Эти месяцы ушли на восстановление порванных связей, отыскание уцелевших и не потерявших духа людей, на уяснение дальнейших способов действий. Это было время сбора «на костях» ужасного разгрома[377].

Страх перед «темными силами»[378], кроме того, убеждал многих социалистов в необходимости сохранения коалиции антимонархических сил: единства «демократии» (то есть общего фронта всех социалистов) и единства «всех живых сил страны», то есть соглашения умеренного крыла социалистов с либералами, которые представляли в политическом отношении «буржуазию» или, по крайней мере, ее часть. Эта идея, высказывавшаяся некоторыми социалистами с начала революции, легла в основу политики Петроградского Совета с момента возвращения из Иркутской ссылки членов социал-демократической фракции II Государственной думы, «сибирских циммервальдцев» во главе с И. Г. Церетели.

Концепция «единства всех живых сил» была заявлена Церетели в первые же дни Февраля[379]. Прибыв в Петроград, Церетели сформулировал соответствующую программу политики Петроградского Совета, которой тот будет руководствоваться до осени 1917 года.

По наблюдению исследовательницы меньшевизма З. Галили, политик «выступал за широкий союз рабочего класса, крестьянства, интеллигенции и „прогрессивной буржуазии“ <…> и выражал твердую веру в решающую роль, которую социалистическая интеллигенция и ее сторонники из рабочего класса будут играть в продвижении и укреплении этого союза»[380]. Апелляция Церетели к единству «живых сил страны» в то же время стала по сути новой формой гражданского мира, хотя само это словосочетание не употреблялось: вчерашние циммервальдисты, ставшие после Февраля «революционными оборонцами», ассоциировали гражданский мир с продолжением «империалистической» войны[381].

В приветственной речи в Петроградском Совете 20 марта Церетели подчеркивал «величие подвига» пролетариата, который, совершив революцию, сознательно отказался от власти:

И вы, не имея возможности полностью осуществить все те светлые идеалы, которые будут осуществлены совместными усилиями всемирного пролетариата, вы не захотели взять на себя ответственность за крушение движения, если бы в отчаянной попытке решились навязать событиям свою волю в данный момент[382].

Несколько дней спустя Церетели прояснил свою мысль об опасности преждевременного захвата власти «пролетариатом», то есть социалистами: «Если захватим власть, то несколько дней просуществуем. Весь буржуазный мир против нас подымется, и начнется гражданская война»[383]. Иными словами, поддержание единства «всех живых сил» было необходимо не только для успеха революции, но и для предотвращения гражданской войны.

В решающие дни революции, как видим, понятие гражданская война использовали разные люди. Какие же смыслы вкладывали в него носители различных политических взглядов, какие образы и исторические аналогии они подразумевали? Некоторые ключи к расшифровке смысла термина гражданская война дают словари, которые должны были помочь стремительно политизирующимся в ходе революции массам освоить язык политики. Само включение понятия гражданская война в словари свидетельствует о потребности в его интерпретации, и это косвенно подтверждает, что словосочетание широко использовалось.

В некоторых словарях понятие гражданская война трактовалось как синоним слова междоусобица[384], словосочетаний междоусобная война[385], междоусобная война между частями населения одного государства[386]. Словарь, изданный под редакцией литературоведа и библиографа И. В. Владиславлева, приводил пример гражданской войны: «Гражданская война — междоусобие, война граждан между собой (напр., война из-за уничтожения рабства между северными и южными штатами Америки)»[387].

«Народный словарь», изданный Союзом солдат-республиканцев, близким в политическом отношении к правому крылу социалистов-революционеров, определял понятие гражданская война так: «Вооруженная борьба народа с правительством или отдельных групп населения между собою»[388]. «Гражданская война — вооруженная борьба народа с правительством»[389] — такое определение дал словарь, изданный в Нижнем Новгороде. В этих трактовках термин гражданская война был близок понятию революция. Как было показано выше, именно в таком значении о гражданской войне в дни Февральского переворота говорили некоторые левые политики. В ряде словарей трактовки объединялись: «Гражданская война — междоусобие, а также борьба народа с правительством»[390].

«Гражданская война — междоусобная война, вооруженная борьба между различными классами общества во время государственного или общественного переворота» — так определял это понятие «Общественно-политический и экономический словарь»[391]. Подобное понимание гражданской войны было близко к марксистскому; на трактовку термина оказал влияние язык классового противостояния, получивший большое распространение в 1917 году.

Составители «Толковника политических слов и политических деятелей»[392] указывали, что В. И. Ленин в «России порвал с социал-демократами, ведет пропаганду анархистских идей, призывая к миру на фронтах, к гражданской войне и к низвержению Временного Правительства»[393]. Для подобных заявлений были основания: и после свержения монархии В. И. Ленин и некоторые другие большевики продолжали использовать лозунг о перерастании войны империалистической в войну гражданскую.

В. И. Миллер, известный исследователь российской революции, полагал, что «после февраля 1917 года в России, когда многим казалось, что падение монархии практически решило все проблемы страны, термин „гражданская война“ на некоторое время исчезает из политического лексикона»[394]. Как видим, это наблюдение требует корректировок: и весной, на эйфоричном, «пасхальном» этапе революции, когда многим казалось, что политическое единство, гражданский мир и демократические свободы обеспечены, носители различных политических взглядов использовали образ гражданской войны для лоббирования своих политических проектов. Политики различных взглядов всерьез обсуждали вероятность начала гражданской войны, а возможно, и считали ее неизбежной. Разговоры о ней были важны и во время эйфории марта — начала апреля 1917 года. В такой атмосфере любая критика гражданского мира могла восприниматься как призыв к гражданской войне. Это отчасти объясняет и то возмущение, которое вызывали призывы Ленина и которое нашло отражение на страницах «Толковника политических слов и политических деятелей». На риторике большевиков и на восприятии этой риторики следует остановиться подробнее.

Как уже было показано в главе 1, лозунг превращения империалистической войны в гражданскую был сформулирован В. И. Лениным в первые месяцы мировой войны. На вести о Февральском восстании лидер большевиков, находившийся тогда в Цюрихе, откликнулся серией статей под общим заглавием «Письма из далека». В первом из этих писем, написанном 7 (20) марта 1917 года, Ленин констатировал, что его лозунг был реализован:

Империалистическая война с объективной неизбежностью должна была чрезвычайно ускорить и невиданно обострить классовую борьбу пролетариата против буржуазии, должна была превратиться в гражданскую войну между враждебными классами[395].

Перед отъездом в Россию в «Прощальном письме к швейцарским рабочим» он заявлял: «Теперь, после марта 1917 года, только слепой может не видеть, что этот лозунг верен. Превращение империалистской войны в войну гражданскую становится фактом. Да здравствует начинающаяся пролетарская революция в Европе!»[396] Вернувшись из эмиграции, Ленин писал: «Русская революция февраля — марта 1917 года была началом превращения империалистской войны в войну гражданскую»[397]. Лидер большевиков полагал, что его политический прогноз оправдался: гражданская война в России началась — и она будет продолжаться, распространившись на другие страны — участники империалистической войны.

Известия о революции убеждали некоторых соратников лидера большевиков в его правоте. А. М. Коллонтай, находившаяся в Христиании, писала Ленину 4 (17) марта:

Переворот, революция в России (пока еще «буржуазная») стала возможна потому, что с самого начала войны партия, официальная партия, следовала Штутгартской резолюции. Ее лозунгом была «гражданская война»; она не отступала перед пугалом — поражение! Только благодаря ее крепкой, ясной, отчетливой позиции и работе в соответствующем духе нарастало, разрасталось движение, порожденное голодом, но принявшее политический характер, вдвинутое партией в политическое русло[398].

Коллонтай, признавшая верность позиции Ленина задолго до февральских событий, по получении известий о свержении самодержавия в России имела возможность «на практике» убедиться в актуальности ленинского прогноза, по крайней мере именно так описывала она успех революции.

Хотя лозунг гражданской войны, в отличие от лозунга поражения своего правительства, в годы мировой войны был принят частью большевиков и в эмиграции, и в России, некоторые партийные активисты отказывались от его использования в агитационно-пропагандистской работе как по идейным, так и по тактическим соображениям. Порой в годы мировой войны к нему прибегали и другие левые социалисты. Разногласия между радикальными социалистами по этому вопросу не могли не усилиться после свержения монархии.

Призыв к превращению империалистической войны в войну гражданскую неоднократно встречался в «Правде» с 10 по 23 марта[399]. При этом среди большевиков не было полного единства относительно перспектив гражданской войны. На заседании Бюро ЦК 7 марта один из участников дискуссии заявил: «Война империалистическая, но наше отношение иное, чем до 23–27 [февраля]. Если мы стояли за гражданскую войну, то теперь за сохранение завоеваний революции, сохранение Республики». Член Бюро ЦК — возможно, А. Г. Шляпников — полагал, что революция изменила ситуацию, и лозунг превращения империалистической войны в войну гражданскую утратил актуальность. В то же время большинство Бюро ЦК в резолюции 9 марта подтвердило приверженность позиции, сформулированной до революции: «…основной задачей революционной социал-демократии по-прежнему является борьба за превращение настоящей антинародной империалистической войны в гражданскую войну народов против своих угнетателей — господствующих классов». В платформе Бюро ЦК 22 марта, сформулированной в преддверии мартовского совещания большевиков, отмечалось:

Необходимый трудящимся массам мир может явиться лишь результатом превращения нынешней империалистической войны, затеянной капиталистами ради дележа и эксплуатации мирового рынка, в гражданскую борьбу всех угнетенных капитализмом классов общества во всех странах[400].

Тем самым подтверждалось решение Бюро от 9 марта. Кроме того, в платформе 22 марта более ясно, в сравнении с резолюцией 9 марта, обозначалась зависимость исхода мировой войны и русской революции от революционного движения в Европе; заявлялось, что революционный пролетариат России должен призвать пролетариат всех стран и угнетенные нации к восстанию против собственных правительств как неотъемлемому шагу на пути к миру[401].

Вместо понятия гражданская война, однако, в резолюции использовалось словосочетание гражданская борьба. Это смягчение риторики было связано, вероятно, со сдвигом «вправо» редакции главного большевистского издания после 14 марта. В этот день редакция «Правды» пополнилась вернувшимися из сибирской ссылки Л. Б. Каменевым, И. В. Сталиным и М. К. Мурановым. В следующем же номере газеты была помещена статья Каменева, в которой он утверждал, что лозунгом дня является давление на Временное правительство, чтобы заставить открыть переговоры о способах прекращения мировой войны и высказывался против дезорганизации армии и за организованное окончание войны, заявив, что «свободный народ… будет стойко стоять на своем посту, на пулю отвечая пулей и на снаряд снарядом»[402].

В статье Каменева нашла выражение идеология революционного оборончества, которая оформилась после свержения монархии и оказала влияние не только на лидеров Петроградского Совета из числа эсеров и меньшевиков, но даже на некоторых большевиков и интернационалистов и на массы рабочих и солдат. Не отказываясь от лозунгов интернационализма, признания войны империалистической и необходимости достижения мира без аннексий и контрибуций, многие социалисты были теперь уверены, что революция изменила положение России среди воюющих стран, сделав неизбежной оборону «завоеванной свободы». Практическим условием окончания войны революционные оборонцы считали давление народов на правительства с целью побудить последние к «демократическому» миру, миру без аннексий и контрибуций. Идея эта была выражена в манифесте Петроградского Совета «К народам мира» 14 марта, а стройность и законченность идеологии революционного оборончества придал И. Г. Церетели. Ведущим стал лозунг «война за свободу», который противопоставлялся лозунгу «война до победы», не исключавшему по сути аннексии и контрибуции. 27 марта в результате нажима Совета Временное правительство также публично отказалось от захватов чужих территорий[403].

Резкий отход от радикально антиправительственной и антивоенной позиции не прошел незамеченным. Оппоненты большевиков заговорили о «перевороте в „Правде“», противопоставляя «новую» «Правду» «Каменева — Муранова» «Правде» «анонимов», «ответственных вождей большевиков» — «свирепым гимназистам» и «юным бланкистам»[404]. Вместе с тем действия Каменева вызвали конфликт в среде столичных большевиков. Тем не менее редакционная линия «Правды» с этого времени в общих чертах соответствовала курсу Петроградского Совета на условную поддержку Временного правительства, хотя противоречия в ней и сохранялись. Так, 23 марта в «Правде» появилась статья А. М. Коллонтай, содержавшая призыв к гражданской войне:

Не лозунг «классового мира» во время грабительской, захватной войны капиталистических держав, а лозунг классовой, гражданской войны, отстаивавшийся, проводившийся с такими тяжелыми жертвами в жизнь левым крылом российской социал-демократии, привел Россию к великой революции, дал русской демократии победу над «внутренним врагом»[405].

Едва ли все большевики готовы были согласиться с тезисом о неизбежности гражданской войны, но эта идея была провозглашена публично. В первые дни марта большевистские комитеты Киева и Харькова выпустили листовки с лозунгом «Да здравствует гражданская война!»[406]. Лозунг гражданской войны был поддержан харьковским «Пролетарием»[407], а агитаторы Харьковского комитета РСДРП пытались пропагандировать его на рудниках Донбасса[408]. На листовку, изданную в Харькове, обратили внимание столичные газеты. Кадетская «Речь» сочла ее контрреволюционным действием и потребовала от социал-демократов отречься от «гнусного выступления»[409]. Видимо, откликаясь на публикацию «Речи», Ф. Ф. Раскольников выступил в издании кронштадтских большевиков «Голос Правды» со статьей с намеренно вызывающим заголовком «Да здравствует гражданская война!». Он писал:

Мы категорически утверждаем, что этот лозунг «Да здравствует гражданская война!» поддерживается всей революционной социал-демократией… И вместе с харьковскими товарищами, вместе со всей партией, вместе со всем международным рабочим классом мы говорим: «Да здравствует гражданская война!»[410]

Лозунг гражданской войны звучал и в Красноярске. На заседании Красноярского Совета рабочих и солдатских депутатов 21 марта Я. М. Свердлов заявил: «…Нужно сказать, что мы не хотим захватов. Долой войну империалистическую, да здравствует гражданская война!»[411]

Один из участников прений пытался возражать оратору, призывая «к осторожному и осмотрительному решению столь серьезных вопросов: не всегда можно и должно вести гражданскую войну. Можно приветствовать германский пролетариат тогда, когда он свергнет иго самодержавия». На это большевик Б. З. Шумяцкий отвечал:

Задачи революции <…> заключаются в том, чтобы из этой империалистической войны сделать войну гражданскую, перебросить пламень в Германию и создать прочный мир именем и волей народов. Эта гражданская война должна вестись революционным русским народом на два фронта: с остатками старого строя и новой владычицей — буржуазией как [с] русской, так и [с] германской — вдохновительницей империалистических войн[412].

6 апреля киевские большевики приняли резолюцию:

Успех народного восстания в России является блестящим подтверждением правильности тактики, принятой российской соц<иал>-демократией с самого начала войны. Российский пролетариат остался глух к призывам буржуазии и ее прихвостней из лагеря социалистов поддерживать единение и гражданский мир и превратил империалистическую войну в войну гражданскую, увенчавшуюся победоносным восстанием. <…> Революционная с<оциал>-д<емократия> подходит к вопросу о войне не с точки зрения победы или поражения той или иной страны. Она стремится к торжеству третьей силы — международной рабочей революции. Превращение войны империалистической в войну гражданскую, использование военного кризиса для социальной революции — остается по-прежнему ее лозунгом[413].

С одной стороны, по мнению составителей резолюции, империалистическая война в России уже переросла в войну гражданскую (что было близко к позиции Ленина), с другой стороны, углубление классовой борьбы в мировом масштабе описывалось в качестве актуальной политической задачи.

О соотношении империалистической и гражданской войн рассуждали радикальные социалисты и в других городах: 20 марта большевики Самары признали лозунг «гражданской войны для Европы основным лозунгом момента»[414]; Ростово-Нахичеванский комитет РСДРП(б) выпустил первомайскую листовку с лозунгом: «Долой империалистическую войну! Да здравствует война гражданская!»[415] Члены Валкской группы социал-демократии Латышского края полагали, что «задачей всех социал-демократических партий является проведение самой настойчивой агитации за окончание данной, империализмом вызванной, войны, и за превращение ее во всемирную гражданскую войну — революцию»[416]. Газета московских большевиков «Социал-демократ» 23 марта вышла с двумя статьями, в которых перерастание империалистической войны в гражданскую признавалось неизбежным[417].

Таким образом, призывы к гражданской войне со стороны некоторых большевиков после Февраля не были, вопреки мнению некоторых исследователей, лишь единичными «левацкими» ошибками[418], — они базировались на уверенности в том, что Февральская революция подтвердила правоту ленинского прогноза, и неоднократно повторялись сторонниками Ленина в разных уголках страны, хотя и не так часто, как другие лозунги. Лозунг гражданской войны уступал по частоте использования лозунгу «долой войну» и призывам к братанию на фронте. Поворот, намеченный в статьях Каменева, отражал мнение части партийных работников, но он явно не был всеобщим.

Лозунг гражданской войны некоторые большевики связывали с властью Советов. В упомянутой выше листовке Харьковского комитета РСДРП 6 марта единственным средством закрепления и углубления революции (в том числе образования «нового правительства» Советами рабочих и солдатских депутатов) признавался лозунг гражданской войны[419].

В то же время взятие власти Советом для многих социал-демократов, даже не из числа большевиков, означало «диктатуру пролетариата» и гражданскую войну. Как писал анонимный автор в центральном органе меньшевиков «Рабочая газета», «если бы Совет Рабочих и Солдатских Депутатов Петрограда взял в свои руки власть, это была бы власть призрачная, власть, которая привела бы к немедленному возникновению гражданской войны»[420].

Таким образом, агитация в пользу создания Временного революционного правительства, а затем власти Советов, которая велась большевиками и другими леворадикальными группами (межрайонцы, эсеры-интернационалисты) в февральские дни в Петрограде, даже при отсутствии открытого проговаривания гражданской войны могла расцениваться как призыв к немедленным и решительным действиям[421]. Руководствуясь такими соображениями, лидеры Петроградского Совета избрали путь соглашения «буржуазии» и «пролетариата», ввиду буржуазного характера революции и сохранявшейся опасности со стороны старого режима. Многие социалисты, как оборонцы, так и интернационалисты, мыслили в таком ключе, тем самым неприятие гражданской войны какое-то время объединяло некоторых противников мировой войны и революционных оборонцев.

В этом контексте именно большевики описывались различными их оппонентами как «партия гражданской войны». Первоначально большевиков не называли «врагом» открыто; противники левых радикалов избрали способ эксплуатации «пасхальных» настроений «медового месяца революции»: распространенного стремления к единству, резкого отторжения «раскольнических» и «партийных» действий, вызывавшихся различными слухами чувств тревожности и страха[422]. Образы «темных сил», «шпионов», «провокаторов», «прохвостов реакции», «внутренних немцев» первыми попытались поставить себе на службу сторонники продолжения войны до победы. 9 и 10 марта Временным правительством и военным и морским министром А. И. Гучковым были выпущены воззвания, целью которых было объединение населения вокруг правительства и задач войны, против врага, заинтересованного в «братоубийственной розни», а также против «сеятелей раздора» и «шпионов», якобы наводнивших столицу[423].

Страх перед междоусобицей в рассматриваемый период наиболее активно эксплуатировался националистической газетой «Русская воля», после Февральского восстания стремившейся играть роль объединительной платформы для сторонников республики и продолжения войны[424]. В публикациях газеты описание опасности со стороны самодержавия и немцев — главных врагов демократической России согласно «патриотическому мифу» февральского режима — сочеталось с образами «внутренней смуты»:

…агенты самодержавия и агенты немцев, работающие здесь, тоже пользуются печатным словом и распространяют свои издания, чтобы вызвать внутреннюю смуту, поселить рознь, разъединить граждан, солдат и офицеров и тем самым нанести верный удар в тыл армии и в сердце свободной страны[425].

«Патриотический миф» предполагал, что именно во имя продолжения войны, для предотвращения сепаратного мира Россия и совершила революцию: победила «внутреннего немца», под которым понималась монархия[426]. Победив «немца внутреннего», утверждали сторонники войны до победы, Россия должна победить «немца внешнего» — Германию и ее союзников.

Разоблачение М. Е. Черномазова, бывшего сотрудника газеты большевиков «Правда», как «провокатора», то есть секретного сотрудника Департамента полиции, позволило некоторым их оппонентам включить в число «внутренних немцев» и большевиков. «Провокаторство», тягчайшая форма предательства в среде революционного подполья[427], после свержения монархии стало порочащим явлением в глазах сторонников нового строя[428]. Имя Черномазова использовалось «Русской волей» для подрыва доверия к противникам войны[429].

Эксплуатация темы «провокаторства» большевиков должна была способствовать мобилизации «патриотического мифа» и получивших распространение в годы Первой мировой войны германофобии и шпиономании[430] для дискредитации всех противников войны. Это было первое и успешное политическое наступление на социалистов: сторонникам Временного правительства удалось мобилизовать солдат и милицию на применение насилия против большевиков, чему пытался противодействовать Петроградский Совет[431].

«Большевики-германофилы»[432] описывались «Русской волей» как проводники смуты и междоусобия, выгодных внешнему врагу, при этом гражданская война для сторонников войны до победы была опасна не сама по себе, а как фактор поражения в войне мировой.

Не только сторонники войны до победы рассматривали крайних левых как «партию гражданской войны». Оборонцы, выступавшие за поддержку военных усилий России и за коалицию всех противников старого режима, за «единение всех живых сил»[433], также заговорили о гражданской войне в связи с активностью левых радикалов. Откликаясь на пропагандистскую кампанию против «Правды», Д. И. Заславский писал в газете «День» 19 марта:

А главное отталкивает читателей от «Правды» ее вульгарный пацифизм, ее стремление к «миру во что бы то ни стало», ее проповедь гражданской войны. Для этого нет аудитории ни в буржуазии, ни в широких кругах пролетариата, а главное нет аудитории в армии[434].

Заславский полагал, что страну охватил небывалый «подъем патриотизма», поэтому призывы большевиков к гражданской войне не встречали поддержки[435]. Показательно при этом, что автор связывал «мир во что бы то ни стало» и гражданскую войну, — эксплуатация приверженности левых радикалов «миру на фронте и войне в стране», сепаратному миру и гражданской войне станет нарастать по мере подготовки Июньского наступления[436].

По Заславскому, большевики — не единственная опасность. Опасен был и «…прямолинейный пацифизм, который под плащом революционной фразеологии служит платформой для части российского большевизма». Автора беспокоили не только большевики как партия, но и «большевизм» как более широкое общественное явление, под которым понимался прежде всего отказ от войны. В такой интерпретации «большевиками» оказывались и интернационалисты, включая и некоторых лидеров Петроградского Совета, в том числе и тех, кто критиковал партию большевиков.

Временное смягчение курса «Правды» не позволило большевикам избежать обвинений в подготовке гражданской войны. «Речь», откликаясь на публикацию первого ленинского «Письма из далека» в «Правде», писала: «Если бы не то противодействие, которое „Правда“ встречает, то единственным результатом такой проповеди была бы действительно гражданская война, которая грезится Ленину»[437].

В то время как Д. И. Заславский критиковал большевиков за прямые призывы к гражданской войне и заключению мира, другой сотрудник газеты «День», П. С. Юшкевич, видел опасность внутреннего конфликта в призывах создать военизированные формирования из рабочих. В статье, посвященной организации рабочей красной гвардии, он писал:

В системе воззрений «Правды» требование это (создание красной гвардии. — Авт.) занимает вполне определенное место. Орган большевиков мнит себя уже накануне социалистического переворота, он готовит массы к нему, он в связи с этим проповедует гражданскую войну[438].

Обратиться к этой теме автора побудили недавние статьи не только в «Правде», но и в «Известиях» Петроградского Совета[439]:

Гражданская война, как и всякая другая, требует войск, и прежде всего перволинейных войск. Ими и должны явиться вооруженные рабочие батальоны. Для «Правды» воспоминания июньских дней (1848 года. — Авт.), истории того, как набранные наполовину из буржуазии, наполовину из подонков общества, мобили раздавили парижский пролетариат, стоит, собственно, на втором плане. «Правда» не обороняться хочет от предательской буржуазии, а нападать на нее[440].

Стремление, по мысли автора, «форсировать события», понятное у «Правды» «с ее максималистской программой», было для Юшкевича необъяснимо в отношении «Известий», «сбивающихся в последних номерах на тон „Правды“»[441]. Анализируя утверждение «Известий», что красная гвардия должна стать оплотом демократии против реакции, Юшкевич полагал, что под «реакцией» имелись в виду «правые буржуазно-либеральные круги». Сотрудник «Дня» заключал: «Против Временного Правительства как организационного центра буржуазной контрреволюции и направлено, очевидно, требование красной гвардии…»[442]

Как можно заметить, логика рассуждений о гражданской войне изменилась. Предыдущие публикации о розни, внутренней смуте, междоусобии, гражданской войне были явно или неявно направлены против левых радикалов: в них фиксировалась опасность внутреннего гражданского конфликта перед лицом внешнего врага, постулировалась заинтересованность в этом Германии и старого режима, утверждался консенсус вокруг целей войны и единение против сторонников радикального конфликта. В статье же Юшкевича на первый план помещались большевики как сознательные сторонники углубления конфликта. Апеллируя к памяти о ключевом для социалистов событии Февральской революции во Франции — подавленном восстании пролетариата 22–26 июня 1848 года[443], большевики, по мысли Юшкевича, подрывали единство «всех живых сил», достигнутое в дни Февральского восстания и приведшее к победе революции, и тем самым выступали сторонниками гражданской войны. В его статье проговаривалась угроза, которая, по мысли многих социалистов, могла стать причиной гражданской войны, — конфликт «буржуазии» и «демократии».

Полномасштабное использование против Ленина и его сторонников образа «партии гражданской войны» началось с момента возвращения лидера большевиков в Россию и оглашения «Апрельских тезисов». Доклад Ленина на объединенном собрании меньшевиков и большевиков 4 апреля, предполагавший отказ от поддержки Временного правительства, переход власти в руки пролетариата и беднейшего крестьянства, всеобщее вооружение народа, был тогда же расценен социал-демократом И. П. Гольденбергом как стремление «водрузить над Россией знамя гражданской войны»[444].

Многочисленные публикации прессы создавали впечатление, что против Ленина объединились все газеты: от консервативных «Нового времени» и «Русской воли» до меньшевистской «Рабочей газеты» и эсеровского «Дела народа». В борьбе с Лениным и его идеями в ход были пущены образы германского шпионажа, подрывной работы на благо германского империализма, предательства интересов родины, стремления к сепаратному миру[445].

Большую роль в пропагандистском наступлении на левых социалистов их противники отводили теме гражданской войны. По словам редактора «Русской воли» Н. А. Гредескула, Ленин «не только за немедленное прекращение войны с Германией, но и за немедленное открытие гражданской войны внутри самой России»[446]. В качестве социал-демократического антипода Ленина консервативная и либеральная части политического спектра представляли Г. В. Плеханова, который занимал оборонческие позиции еще до Февраля, за что его тогда критиковали и некоторые будущие революционные оборонцы. Расхожим становится его высказывание о «призывах Ленина» как «безумной и крайне вредной попытке посеять анархическую смуту в русской земле»[447].

Вплоть до Апрельского кризиса Ленин и «ленинцы» были главным, а в большинстве случаев и единственным олицетворением гражданской войны, которая вела к контрреволюции, гибели свободы и реставрации монархии. Не все большевики, однако, приняли тезисы Ленина. Исход внутрипартийных дискуссий не был ясен до конца апреля, поэтому использование образа «ленинцев» оборонцами разного толка порой отражало надежду на раскол у большевиков: предполагалась, что умеренное крыло партии возьмет верх над сторонниками Ленина.

Наиболее активно пропагандистскую кампанию против Ленина и «Правды» вела «Русская воля», за 5–18 апреля прибегавшая к образу гражданской войны не менее чем в одинадцати публикациях, что встречало зеркальный ответ в контрпропагандистской деятельности большевиков: именно на материалы этой газеты большевики чаще всего реагировали тогда в «Правде». «Русская воля» создавала картину тотального отторжения «проповеди» Ленина, сравнивала его с самодержавием Николая II и черносотенцами, рисовала перспективы погромов и аграрных бунтов.

Вместе с тем спектр интерпретаций гражданской войны расширился. Тема заинтересованности Германии в конфликте внутри России сохранялась в пропаганде сторонников войны, ярким примером в этом отношении выступало консервативное «Новое время»[448]. «Русская воля» же предложила ряд новых мотивов. Газета апеллировала к опасности раскола в среде социалистов, продолжая тем самым эксплуатировать идею единства:

В вопросе объединения социал-демократических фракций, даже социалистических партий заинтересованы все, кто так или иначе участвует в политической жизни страны. Участвовать же в ней должны все граждане России.

Раскол и социальная революция, во имя которой Ленин стремится развязать гражданскую войну, чреваты потерей политической свободы:

Провозглашенный Лениным призыв к гражданской войне во имя социальной революции — это уже не вопрос фракционной тактики, а вопрос жизни и смерти нашей политической свободы. Это тот нож в спину русской революции, который, по выражению «Рабочей Газеты», занесен слева[449].

Другим пропагандистским приемом газеты стала концентрация на связи гражданской войны и насилия. «В переводе на обывательский язык, — писал анонимный автор редакционной статьи о призывах Ленина, — это означает: да здравствует погром, да здравствует разбой, да здравствует всякий насильственный захват»[450]. Лидер большевиков, по мысли публициста «Русской воли», уподоблялся самодержавному правительству, которое утопило Манифест 17 октября 1905 года «в крови, при помощи гражданской войны, при помощи погромов и аграрных бунтов»[451]. Предложив новые приемы репрезентации гражданской войны и левых радикалов как ее протагонистов, «Русская воля» сместила фокус своей пропаганды, сосредоточившись на таких последствиях гражданской войны, как контрреволюция, реставрация монархии и гибель свободы.

Темы контрреволюции и гражданской войны связывали в своих публикациях и социалисты-оборонцы. Газета «День» утверждала: «„Правда“ несомненно является первым партийным органом контрреволюции»[452]. С этим утверждением была солидарна и группа сторонников Г. В. Плеханова «Единство», издававшая одноименную газету. В газете сочувственно цитировали «День»:

Гражданская война рвет революцию изнутри. Поставленная лицом к лицу пред социальной борьбой, буржуазия перестает быть революционным зодчим. В союзе с реакцией она окружает враждой и ненавистью рабочий класс и беспощадно крошит его силы, которые он накопил за время революции. Вот почему «декреты» Ленина не только теоретически беспомощны, но, извращая бессознательно перспективы русской революции, ведут рабочий класс к катастрофе[453].

Упоминание в оригинальной публикации «Дня» Парижской коммуны[454] делало мысль автора предельно ясной для читателя, знакомого с основами марксизма: радикализм пролетариата может толкнуть буржуазию в лагерь контрреволюции, а возможно, даже побудить к союзу с внешним врагом, как было в случае с подавлением Парижской коммуны. Ленин разрушал «единение всех живых сил», то есть союз «буржуазии» и «демократии», между которыми возможна гражданская война, а вслед за ней и реставрация монархии.

Кампанию «большой» прессы поддержала и массовая печать. «Газета-копейка», популярная среди городских низов, в передовице 14 апреля заявляла, что «ленинцы» «стараются внести разлад в великую семью русских людей, объединенных порывом выковывать себе свободу, они пытаются поднять один класс против другого, вызвать кровавые призраки междоусобицы и гражданской войны»[455].

Убеждены в связи программы Ленина и гражданской войны были и меньшевики, хотя они не считали нужным чрезмерно эксплуатировать эту тему. В «Рабочей газете» до Апрельского кризиса деятельность Ленина связывалась с гражданской войной лишь дважды: в пересказе речи М. И. Либера на съезде Бунда[456] и в резолюции рабочих мануфактуры Леонтьевых (см. ниже). Тема явно не была центральной для меньшевистской пропаганды. Согласно изложению газеты, Либер

…указал, что пока только закончился первый этап революции. Нельзя еще быть спокойным за русскую революцию. Мы не можем теперь говорить о диктатуре пролетариата, ибо капитализм не достиг еще необходимой для этого ступени развития, и должны опасаться, чтобы не наступил момент гражданской войны. Распад власти представляет опасность[457].

Показательно, однако, что слова Гольденберга о гражданской войне в отчет о собрании 4 апреля не попали. Нет развития этой темы и в других статьях о Ленине и большевиках[458]. В устной же агитации сторонники умеренной линии также прибегали к аргументу гражданской войны. Либер на заседании солдатской секции Петроградского Совета 17 апреля убеждал собрание, что «Ленин или говорит труизмы, или выступает с лозунгами, которые могут повести к гражданской войне», — оратор имел в виду, что чрезмерно радикальная программа Ленина побудила бы буржуазию перейти на сторону реакции, вследствие чего возросла бы опасность реставрации старого режима. Либер, подобно публицисту «Дня», апеллировал к «урокам истории», однако приводил в пример не Парижскую коммуну, а восстание в Москве в декабре 1905 года[459]. Вместе с тем авторы «Рабочей газеты» проводили различие между большевиками и «ленинцами», адресуя обвинения в разжигании гражданской войны лишь последним. Можно предположить, что часть меньшевиков сохраняла надежду на совместную работу с умеренными большевиками.

Следует иметь в виду и пестроту взглядов столичных меньшевиков. В Комитете петроградской организации господствующее положение занимали интернационалисты, по многим вопросам близкие к большевикам[460]. Этим можно объяснить публикацию в «Рабочей газете» 8 апреля резолюции рабочих Патронного завода и солдат, содержавшую призыв к классовой войне: «С международным пролетариатом во главе обратить эту бойню в войну народов против правящих классов»[461]. Понятие классовая война стояло семантически близко к понятию гражданская война, однако, видимо, не вызывало столь острой реакции.

В отличие от меньшевиков эсеры, если судить по их ведущему печатному органу «Дело народа», отказались от использования темы гражданской войны в своей критике Ленина и большевиков. Более того, они осуждали тех, кто чрезмерно эксплуатировал ее. Лидер эсеров В. М. Чернов утверждал, что антиленинская агитация, вследствие которой «…в напуганном, горячечном воображении обывателя уже встает грозный фантом новой гражданской войны», играла на руку Ленину. Чернов писал:

Я думаю, что в интересах Ленина, сделаться именно «жупелом» для буржуазии, доминировать над ее воображением, как живое воплощение призрака социальной войны, с головою Медузы, с развевающимися по ветру огненными волосами и с факелом поджогов в руке. Его может только радовать ненависть буржуазии[462].

Аргумент Чернова заслуживает внимания. Как показывают современные исследования, именно тиражирование негативных образов Ленина способствовало тому, что он оказался в центре общественного интереса, приобрел известность, превратился в политика всероссийского масштаба[463].

Предупреждал Чернов против участия в антиленинской кампании и социалистов, которых лидер большевиков в противном случае мог бы «смело свалить в одну кучу с героями буржуазной травли вождя социал-демократов»[464]. Позиция лидера эсеров составляла основу редакционной политики центрального органа партии эсеров вплоть до июня. Для неонародников место первостепенного врага и силы, способствующей гражданской войне, занимали кадеты[465].

Как и в марте, объединенными усилиями консерваторов и правых, либералов и части умеренных социалистов левые радикалы к моменту Апрельского кризиса были маргинализированы, а над большевиками вновь нависла угроза насилия со стороны солдат[466]. Положение в апреле было даже более угрожающим: против агитации «так называемых ленинцев», «не менее вредной, чем всякая контрреволюционная пропаганда справа», 15 апреля высказалась солдатская секция Петроградского Совета[467], а ряд сторонников Совета и умеренных социалистов, в том числе из солдатской среды, настойчиво выступал с протестами против агитации Ленина и «ленинцев»[468], призывая порой к насилию[469].

Петроградский Совет, однако, этих призывов не поддержал. Даже в упомянутой резолюции солдатской секции, осуждавшей «ленинцев», указывалось, что невозможно «принимать репрессивные меры против пропаганды, пока она остается лишь пропагандой». Исполнительная комиссия солдатской секции признавала «крайне необходимым принять все меры к тому, чтобы противопоставить этой пропаганде нашу пропаганду и агитацию»[470]. Апелляция к авторитету Совета сыграла заметную роль в ограждении большевиков от насильственных действий. Против насилия в адрес Ленина высказывался и набиравший популярность министр юстиции А. Ф. Керенский[471], к авторитету которого большевики также прибегали в целях самозащиты[472].

Существовали и иные препятствия для изоляции «партии гражданской войны». С конца марта 1917 года либеральная и консервативная пресса начала пропагандистскую кампанию против промышленных рабочих, прежде всего против рабочих Петрограда. Последних обвиняли в классовом эгоизме, в забвении интересов соотечественников, находившихся на фронте. Подобная пропаганда имела и скрытую цель: углубление противоречий между рабочими и солдатами подрывало базу политической поддержки Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, в котором тогда преобладали меньшевики и эсеры. Умеренные социалисты не могли не реагировать, они поддержали бойкот «буржуазной прессы», начатый уже и без того возмущенными рабочими. Теперь уже либеральную и консервативную печать, стремившуюся вбить клин между солдатами и рабочими, обвиняли в провоцировании гражданской войны[473]. Корреспондент газеты меньшевиков Москвы писал:

…тактика буржуазии — разъединить и натравить друг на друга рабочих и солдат под предлогом войны, родины и проч., отлично усвоена провокаторами с прямой целью создать братоубийственную резню. Мотивировка, способ и приемы кадетов и прочих агентов буржуазии совершенно однородны с усвоенными приемами провокаторов. Сознательные солдаты и рабочие ныне еще легче могут уяснить себе, чего добивается эта достойная невольная компания[474].

В этих условиях немалая часть столичных рабочих и солдат петроградского гарнизона приобретала иммунитет к антибольшевистской пропаганде — они все менее верили тем изданиям, которые их критиковали[475].

Таким образом, вокруг левых радикалов, в первую очередь большевиков, в марте — апреле начал складываться образ «партии гражданской войны», использование которого в пропагандистских кампаниях проходило по нарастающей, особенно с момента возвращения В. И. Ленина в Россию. Ленин и некоторые большевики, в свою очередь, описывали события Февраля как реализацию прогноза о перерастании империалистической войны в войну гражданскую.

Можно говорить и о постепенной интериоризации языка гражданской войны: об ощущении вероятности или даже неотвратимости столкновений внутри государства, о неизбежности террора, «смуты» рассуждали некоторые авторы дневников, писем. В дни Апрельского кризиса дискурс гражданской войны получил новый импульс для своего распространения.

Первомайский праздник (18 апреля ст. ст.) совпал по времени с отправкой Временным правительством державам-союзникам ноты. Формально нота была препроводительным документом к декларации правительства 27 марта, которая заявляла об отсутствии у «свободной России» захватнических целей в войне. Фактически же это был самостоятельный документ, в котором говорилось о решимости доведения войны до «решительной победы». После публикации ноты в утренних газетах 20 апреля она была интерпретирована как призыв к «войне до победы», что подразумевало «аннексии и контрибуции», а это было неприемлемо даже для «революционных оборонцев»[476]. Эта публикация стала поводом к вооруженным выступлениям сторонников Петроградского Совета под лозунгами «Долой Милюкова», «Да здравствует Совет рабочих и солдатских депутатов» и контрдемонстрациям манифестантов, поддерживающих внешнеполитический курс Временного правительства, который олицетворял П. Н. Милюков, министр иностранных дел[477].

Трудно точно установить, каков в реальности был эмоциональный настрой участников кризиса[478], но важной эмоцией, которую пытались внушить влиятельные газеты своим читателям, был страх перед гражданской войной. Издания разной политической направленности писали о том, что этот страх был распространен на улицах столицы. «Не для того мы избавились от режима Николая II и Распутина, — говорили в толпе, — чтобы устраивать гражданскую войну»[479] — так описывал корреспондент кадетской «Речи» настроения горожан, поддерживающих Временное правительство. Автор заметки в «Новой жизни» — газеты, представляющей противоположную часть политического спектра, социалистов-интернационалистов, — писал о манифестирующих на Невском проспекте:

На все лады склоняется имя Милюкова, под аккомпанемент ехидных, ползучих слов, произносимых с нарочитым подчеркиванием, с любовным ударением — «гражданская война», «раскол», «анархия». С особым наслаждением обыватель пугает самого себя и других[480].

Трудно сказать, насколько точно передали корреспонденты содержание речей, но можно предположить, что в дни кризиса тема гражданской войны звучала на улицах города. Обсуждения опасности столкновений внутри государства становились частью публичной политики, в которую вовлекались «рядовые» жители столицы.

Особая эмоциональная атмосфера являлась важным фактором политической жизни, который должны были учитывать политики, ищущие выход из кризиса. На экстренном собрании Петроградского Совета 20 апреля вопрос о перспективах гражданской войны поднимали представители разных политических сил.

Член Исполкома Совета большевик Г. Ф. Федоров, с одной стороны, говорил «о необходимости захвата власти», с другой — признавал, что «захват власти в настоящее время может повести к гражданской войне, и потому, прежде чем пойти на это, рабочие, батраки и т. д. должны серьезно обсудить существующее положение и подсчитать свои силы»[481]. Даже некоторые большевики опасались, что передача власти Советам может привести к гражданской войне.

Лидер эсеров В. М. Чернов говорил о том, что

…настоящее положение по серьезности не может идти в сравнение с положением страны в первые дни революции. Тогда революционный народ сверг царское правительство, которое подгнило в корнях; теперь же может произойти то, чего, собственно, не было в исторические февральские и мартовские дни, — теперь может начаться гражданская война между победителями, которых волна революции подняла на самый высокий гребень.

Стране, по его мнению, грозила опасность контрреволюции, которая усилится в условиях междоусобицы: «Темные силы пока спрятались, но во время гражданской войны они покажут свою живучесть»[482]. Чернов полагал, что контуры возможной гражданской войны изменились: либералы выступили против социалистов — своих бывших союзников, а ослабление и без того непрочного компромисса между умеренными социалистами и либералами могло привести к восстановлению влияния «темных сил».

Другой оратор, назвавший себя «представителем войск, восставших против Временного правительства», просил у Совета «дальнейшей инструкции — быть ли гражданской войне или нет?»[483]. Часть представителей «комитетского класса» — активистов всевозможных советов и комитетов, претендовавших на роль посредников между «властью» и «обществом»[484], — готова была к использованию оружия при условии получения директив от Совета. Солдат предлагал Петроградскому Совету возглавить борьбу с Временным правительством, ожидая санкции авторитетного для него органа власти. В ответ на это заместитель председателя Совета меньшевик М. И. Скобелев заявил: «…на этом собрании никто не призывал к гражданской войне и призывать к этому — преступление против свободы народа»[485].

Тема гражданской войны поднималась и в прессе правых социалистов. «На улицах Петрограда показался призрак гражданской войны, — величайшее несчастье, какое только может угрожать нашей молодой свободе», — писал корреспондент «Дня». Причину кризиса автор усматривал в сложившейся системе двоевластия, делая вывод: «Отношения между Советом Рабочих Депутатов и Временным Правительством должны быть реорганизованы…» Выход виделся в формировании коалиционного правительства, в которое должны войти представители Совета. Для лоббирования этой программы корреспондент вновь использовал пугающий образ гражданской войны: «На улицах Петрограда показался призрак гражданской войны: пусть силам раздора демократия противопоставит свою волю к единству»[486].

Слово двоевластие с конца марта применялось в пропагандистских атаках против Советов и комитетов, эти акции не прошли без следа[487]. В сводке Военно-цензурного отделения о настроениях армий Румынского фронта, составленной на основании просмотренных писем за апрель, отмечалось настороженное отношение военнослужащих к двоевластию. Описывая мнения о Петроградском Совете, автор отчета писал, что, признавая за Советом право контроля над Временным правительством, «многие высказываются неодобрительно, что Совет, кроме контроля над правительством, взял себе право издавать законы и приказы для армии, не будучи достаточно знаком с военным делом и внутренней жизнью в армии. Такой захват государственной власти может привести государство к двоевластию, так как он не является голосом всего русского народа, а лишь представительством небольшой группы рабочего класса и войск Петроградского гарнизона». «С появлением в стране двоевластия, — резюмировал автор отчета о просмотренных письмах, — в государстве начнется анархия, которая повлечет за собой внутренний разлад и междоусобную войну, что может погубить Россию»[488].

«Мы вплотную подошли к гражданской войне», — предупреждал Г. В. Плеханов, рассматривая ход Апрельского кризиса. Лидер группы марксистов-оборонцев полагал, что для того, чтобы

…избежать гражданской войны, Совет рабочих и солдатских депутатов должен войти в соглашение с Временным Правительством. Этого требуют от него интересы всей страны, интересы трудящегося населения России, интересы славной русской революции[489].

Такова была позиция сторонников гражданского мира, наиболее последовательно лоббировавших необходимость соглашения «буржуазии» и умеренных социалистов.

Ситуация обострилась 21–22 апреля. Манифестации 21 апреля проходили с участием рабочих и публики, поддерживающей правительство. Демонстрации этого дня привели к вооруженным столкновениям в разных частях города, были убитые и раненые. Самое резонансное произошло на Невском проспекте около четырех часов вечера. Корреспондент «Известий» описывал манифестации 21 апреля так: «При крайнем обострении страстей создалась опасность столкновений между гражданами различных партий и различных классов. Создалась опасность наихудшей формы гражданской войны»[490]. По мнению корреспондента газеты, столкновения между представителями «пролетариата» и «буржуазии» привели бы страну на грань «наихудшей формы гражданской войны», характеризуемой им как война классов.

Атмосферу нарастающей тревоги передал корреспондент «Рабочей газеты»: вызванные нотой Милюкова

…демонстрации и контрдемонстрации сменяли друг друга и становились все враждебнее; «гражданские потасовки» грозили превратиться в гражданскую войну, чему немало содействовали безответственные агитаторы и, вероятно, просто темные личности с обеих сторон, со стороны противников и сторонников правительства. Были уже случаи перестрелок[491].

На заседании Петроградского Совета 21 апреля, когда стало известно о стрельбе в центре столицы, М. И. Скобелев заявил, что те, кто открыл стрельбу, — «изменники» и «враги народной свободы» и что «нужна суровая и беспощадная борьба, так как [они] пытаются вызвать гражданскую войну, которая может погубить все завоевания народа»[492]. Предотвращение гражданской войны, описываемое как актуальная политическая задача, оправдывало жесткие меры, направленные против врагов революции.

Эта позиция нашла отражение в воззвании Исполкома Петроградского Совета, которое заканчивалось призывом: «Никакие насилия граждан друг над другом не могут быть допущены в свободной России. Смута выгодна лишь врагам революции. Кто ведет к смуте, тот враг народа»[493].

Поддерживая этот курс на деэскалацию конфликта, корреспондент «Новой жизни» писал: «Совет Р<абочих> и С<олдатских> Д<епутатов> постановил не выходить на улицу и впредь, в течение ближайших дней, пока длится острое возбуждение. Теперь всякий может убедиться, какая сторона питает источники гражданской войны»[494]. Автор статьи, вероятно, намекал на кадетов, призвавших своих сторонников выйти на манифестации в поддержку Временного правительства[495].

22 апреля Петроградский комитет партии эсеров, также стремясь удержать горожан от выступлений, выпустил воззвание, авторы которого напоминали об опасности неорганизованных выступлений: «…случайно и беспорядочно возникшие уличные столкновения, которые легко раздуть до размеров гражданской войны, — лучшая пища для реакции и лучший повод для ее внутреннего обострения и будущего вмешательства»[496].

Тема гражданской войны звучала и в резолюциях, принимаемых в эти дни. 22 апреля собрание представителей батальонных и полковых комитетов Петроградского гарнизона и его окрестностей выпустило резолюцию, составители которой считали деятельность Совета и его Исполкома «заслуживающей полного одобрения» и признавали, «что он в эти тревожные дни умел выйти с достоинством из конфликта, способствовал усилению демократии и не допустил гражданской войны». Собрание призывало «дать самый решительный отпор всем попыткам посеять рознь между солдатами и рабочими на почве прошлых кровавых столкновений и признать гражданскую войну гибельной для дела революции»[497]. В этом документе проявился страх перед тем, что гражданская война примет форму борьбы между солдатами и рабочими, что приведет к расколу социальной базы умеренных социалистов и их политической изоляции[498].

Некоторые современники полагали, что конфликт рабочих и солдат в результате Апрельского кризиса усилился. Философ и историк Г. П. Федотов отмечал в частном письме:

Много тяжелых часов пришлось здесь [в Петрограде] пережить, когда едва-едва не разразилась гражданская война. Пролившаяся кровь произвела сильное отрезвляющее впечатление. Люди стали спокойнее, но посеяна рознь между рабочими и частью солдат[499].

Пресса, в том числе и издания умеренных социалистов, стремящихся как можно быстрее ликвидировать последствия кризиса, способствовала распространению тревожных настроений. Подобная риторика оказывала определенное воздействие на некоторых читателей. «Кажется, положено уже начало гражданской войне. Меня одолевает крайний пессимизм. На душе тревожно», — писал 23 апреля член Иркутской губернской продовольственной управы[500].

Н. А. Черданцев сообщал в письме: «…распад государственный, даже белорусы, буряты и тому подобные требуют автономии. Удастся ли вновь сплотить взбаламученное население хотя бы на федеральных началах — вопрос. Возможна еще гражданская война. Финляндия уже отлагается, пока на словах, однако». В то же время силовое противостояние могло быть вызвано и другими причинами, Черданцев писал о кризисе власти, порождающем политическое насилие: «Далее, ты из газет уже знаешь, что резня начинается и на другой почве. Временное правительство слабо, во многом неискренне, и вот 21 апреля разыгралась уже прелюдия к гражданской войне»[501]. Автор видел и другие факторы, подталкивающие страну к гражданской войне:

Лично я из всего, что наблюдаю, делаю такой вывод: предстоит невиданная гражданская резня, когда поднимутся крестьяне. Так и готовиться надо, так и жизнь расположит. Мне-то, конечно, лично все равно. Ну, а тому, у кого семья, иное дело[502].

Письмо Черданцева интересно тем, что, в отличие от многих современников, он находил несколько причин для гражданской войны, не объясняя предпосылки для ее возникновения каким-то одним фактором, не возлагая ответственность за нее на какую-то одну политическую силу. В этом отношении его оценки близки суждениям некоторых современных историков, рассматривающих гражданскую войну как переплетение разнообразных конфликтов.

В ходе Апрельского кризиса многие политики считали важнейшей задачей предотвращение гражданской войны, вопрос о виновниках междоусобицы приобретал особую актуальность. Предсказуемо ответственность за подготовку гражданской войны возлагалась на Ленина и его сторонников: пропагандистские кампании предшествующих недель предлагали именно такую интерпретацию.

21 апреля на митинге у Казанского собора ораторы утверждали, что «приехавший из Германии Ленин зовет к братоубийственной войне»[503]. Участники демонстрации на Невском проспекте, организованной сторонниками П. Н. Милюкова, требовали «немедленного ареста Ленина, который приехал сюда для того, чтобы вносить смуту и раздор в единую революционную армию и революционный пролетариат»[504].

Свидетельства журналистов подтверждаются и синхронными источниками личного происхождения. М. П. Чубинский в начале апреля делает запись о выступлении Ленина на собрании большевиков и меньшевиков 4 апреля:

К счастью, пока, на съезде р. и с. депутатов, Ленин не имел успеха со своей бунтарской и предательской программой мира с немцами и гражданской войны, но кто может поручиться за будущее[505].

Одесская студентка писала в своем дневнике 26 апреля:

Ленина и его сторонников мы все ненавидим, т. к. они всюду сеют разлад и портят революцию, призывая к гражданской войне и свержению Временного правительства[506].

В. П. Кравков, военный врач, замечал в дневнике в конце апреля:

Удручает меня буйствующая ленинская клика, вносящая разврат в революцию; в Петрограде, Кронштадте и некоторых других городах уже, кажется, начались гражданские войны[507].

Показательно, что Кравков в данном случае писал о гражданской войне во множественном числе, вероятно предполагая, что существуют их особая топография и/или их особые разновидности.

Вооруженные столкновения на Невском проспекте 21 апреля побудили говорить уже не об опасности, а о начале гражданской войны, развязанной «ленинцами». Как утверждала «Речь», «они не грозят, а уже делают гражданскую войну»[508]. То же отмечает корреспондент консервативных «Московских ведомостей»: «…петроградскими событиями у нас положено начало гражданской войны»[509].

Участие в демонстрациях 21 апреля рабочих под лозунгами «Да здравствует Совет рабочих и солдатских депутатов», «Долой Временное правительство» и «Долой Милюкова» позволило многим сторонникам Временного правительства предполагать, что они столкнулись с «ленинцами». Об этом некоторые свидетели событий заявляли при даче показаний, собиравшихся в процессе расследования стрельбы 21 апреля[510]. События этого дня тем самым послужили «фактическим» подтверждением репутации «ленинцев» как сторонников «прямого действия», насилия и гражданской войны, побудили пересмотреть отношение к ним и тех, кто ранее сдержанно относился к антиленинской кампании. В числе последних были «Биржевые ведомости»; анонимный сотрудник газеты писал:

Грех крови не имеет прощения. К этому ужасу, который может стать колыбелью реставрации старого режима, ведут не со вчерашнего дня откровенные проповедники гражданской войны[511].

Автор статьи в консервативных «Московских ведомостях» — газете, возвещавшей о начале гражданской войны, — задавался вопросом: «Что может вызвать гражданскую войну? Требование заключения мира с немцами под тем или иным соусом. Итак, всякий, стоящий за такой несвоевременный мир с внешними врагами, является зачинщиком гражданской войны и должен быть, как сознательный или бессознательный преступник, обезврежен»[512]. При этом в данном случае корреспондент не указывал напрямую на большевиков как на виновников гражданской войны. Автор выворачивал лозунг Ленина наизнанку: по его мнению, борьба за окончание мировой войны приведет к войне гражданской. Логика связи двух типов вооруженных конфликтов сохранялась, но вывод делался противоположный: по мнению автора, только гражданский мир во имя продолжения мировой войны спасает страну от междоусобицы. Можно заметить и сходство с высказываниями некоторых генералов в февральско-мартовские дни: отказ от войны, немедленный мир оборачивался гражданской войной.

Антиленинская тема звучала и в некоторых письмах из провинции. 26 апреля крестьянин В. К. Кабанюк писал П. Н. Милюкову:

Еще скажите этому г. Ленину, что я нахожу его более чем правым, но мое мнение: прекратить бы эти еще полезнейшие его пропаганды до более удобного случая… А в настоящее время этого не нужно, не нужно вбивать клин между народом и раскалывать на несколько частей. Не нужно нам междуусобицы, не нужно подливать масла в тот пламень, в котором мы сами горим…[513]

Автор письма, поддерживающий программу Ленина, опасался, что несвоевременные действия лидера большевиков могут привести к столкновениям внутри страны.

Сторонник лидера кадетов из Сызрани пишет:

…при недоверии к Вам и свержении временного правительства наступит анархия и гражданская война; гибель родины неизбежна, когда еще не сломанный враг ждет этого момента, чтобы ринуться на нас и окончательно раздавить нашу родину[514].

Можно предположить, что в этих письмах отразился важный элемент политического сознания: Апрельский кризис персонифицировался, от действий Ленина и Милюкова, по мнению их сторонников и противников, зависела судьба страны[515].

«Положение осложнилось с приездом эмигрантов ленинского типа, приглашавших страну и армию под знамя анархо-коммунизма и гражданской войны», — заявил П. Н. Милюков 9 мая на партийном съезде[516]. С подобной оценкой лидера конституционных демократов, как видим, готовы были согласиться многие люди разных взглядов.

Агитационная деятельность Ленина и его сторонников, которая строилась на отказе в поддержке Временному правительству и протекавшая под лозунгом «Вся власть Советам», многими современниками воспринималась как призыв к немедленному свержению Временного правительства и началу гражданской войны. С такой интерпретацией ленинского лозунга были согласны и некоторые большевики. В связи с нотой П. Н. Милюкова партийные активисты в Петрограде и на базах Балтийского флота призывали к свержению Временного правительства[517]. 21 апреля группа членов Петербургского комитета большевиков во главе с С. Я. Багдатьевым без согласования с руководящими органами партии выпустила листовку с призывами:

Рабочий класс за войну против капиталистов <…> Революционный народ, бери свою судьбу в собственные руки! Долой Временное Правительство! Никакого ему доверия! Никакой ему власти! Да здравствует Совет Рабочих и Солдатских Депутатов! Полное ему доверие. Полная ему власть[518].

22 апреля передовая статья газеты большевиков Гельсингфорса заключала:

Очевидно настало время сказать: «вставай, подымайся, рабочий народ и встань у власти… Начни войну до победного конца… с буржуазией и тем Временным правительством, которое не хочет выполнять твою волю и которое совершенно не соответствует назначению»[519].

Аналогичное заявление в тот же день было сделано и кронштадтскими большевиками:

Принимая во внимание, что Временное правительство своей нотой бросило вызов всему пролетариату и демократии и явно становится на путь контрреволюции, постановляем всеми силами бороться за свержение Временного правительства и за переход власти в руки Советов рабочих и солдатских депутатов[520].

Вероятно, реагируя на один из таких призывов, флотский комитет Ревеля 18 апреля отдал срочное распоряжение: задерживать и арестовывать «лиц, призывающих к гражданской войне». На случай активных выступлений предписывалось на кораблях иметь дежурные боевые взводы[521].

В ситуации пропагандистской атаки на «ленинцев», обвиняемых в развязывании гражданской войны, большевики вынуждены были смягчить свою риторику. Уже 21 апреля ЦК большевиков постановил:

Партийные агитаторы и ораторы должны опровергать гнусную ложь газет капиталистов и газет, поддерживающих капиталистов, относительно того, будто мы грозим гражданскою войной. Это — гнусная ложь[522].

Утром 22 апреля эта резолюция распространялась по Петрограду в виде листовки.

Подобный тактический поворот требовал разъяснений, и в докладе на VII (апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б) Ленин уделил вопросу о внутренней войне особое внимание:

У некоторых является мысль, не отреклись ли мы от себя: ведь мы пропагандировали превращение империалистической войны в гражданскую, а теперь мы говорим против нас самих. Но в России первая гражданская война кончилась, мы теперь переходим ко второй войне — между империализмом и вооруженным народом, и в этот переходный период, пока вооруженная сила у солдат, пока Милюков и Гучков еще не применили насилия, эта гражданская война превращается для нас в мирную, длительную и терпеливую классовую пропаганду[523].

Временный отказ от использования риторики гражданской войны («Мы пока отказываемся от этого лозунга, но только пока») Ленин объяснял изменением ситуации. В историографии корректировка ленинской позиции связывалась с тем, что по возвращении в Россию лидер большевиков непосредственно познакомился с настроениями масс рабочих и солдат, убедился в их искреннем доверии Временному правительству и приверженности революционному оборончеству[524]. Историки, таким образом, изображали тактику Ленина цельной и непротиворечивой, концентрируясь на его же собственных словах о переходе к «терпеливой классовой пропаганде» и «систематической борьбе внутри Советов»[525]. В то же время очевидно, что большевики вынуждены были учитывать нарастающий и распространенный страх перед гражданской войной. Жесткая приверженность лозунгам гражданской войны грозила политической изоляцией, что могло оттолкнуть от партии часть сторонников и союзников, и к тому же не отражала мнения всех членов партии, которые и ранее по разным причинам выступали против них. Не только соотношение сил в Советах или доверие многих рабочих и солдат Временному правительству, но и страх перед гражданской войной и опасность оказаться в политической изоляции повлияли на то, что большевистское руководство пошло на корректировку публичной позиции.

Вместе с тем Ленин писал 23 апреля:

Буржуазия выражает свой испуг перед тем, как бы настоящие массы, действительное большинство народа, не взяли власть в свои руки, криками о «призраке гражданской войны». Мелкобуржуазные вожди Совета, меньшевики и народники <…> дают себя запугать[526].

Иначе говоря, страх перед гражданской войной, с точки зрения лидера большевиков, стал инструментом политического давления «буржуазии» на умеренных социалистов с целью создания коалиционного правительства. Образ гражданской войны использовался, чтобы побудить Совет отказаться от взятия власти, но в действительности установление советской власти, как утверждал Ленин в другой статье, не предполагало начала гражданской войны:

Как же можно, оставаясь демократами, быть против «диктатуры пролетариата и крестьянства»? как можно опасаться от нее «гражданской войны»? (гражданской войны какой? горстки помещиков и капиталистов против рабочих и крестьян? ничтожного меньшинства против подавляющего большинства?)[527].

В дальнейшем не только Ленин, но и другие радикальные социалисты будут заявлять, что, поскольку Советы представляют большинство народа, советская власть приведет лишь к подавлению «буржуазии», но не к гражданской войне. Это станет популярным агитационным приемом в среде левых радикалов после создания коалиционного правительства.

«Характер и смысл большевистской пропаганды все определеннее выясняется. Даже и социал-демократическая печать все суровее начинает относиться к этой проповеди анархии и гражданской войны»[528], — отмечала кадетская «Речь». Вместе с тем не все умеренные социалисты, критиковавшие большевиков, возлагали исключительную ответственность за развязывание гражданской войны на одних только «ленинцев»: обвинения адресовались теперь и конституционно-демократической партии и даже всему Временному правительству.

Корреспондент меньшевистской «Рабочей газеты» писал:

Мы решительно восставали против разжигания гражданской войны последователями Ленина. Но теперь сигнал к гражданской войне дают уже не последователи Ленина, а Временное Правительство, опубликовывая акт, являющийся издевательством над стремлениями демократии. Это поистине безумный шаг, и нужны немедленные решительные действия со стороны Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, чтобы предотвратить его ужасные последствия[529].

Несколько дней спустя автор заметки, напечатанной в этой же газете, обозначил две силы, ответственные за эскалацию конфликта:

…резко борясь с анархо-коммунистическими авантюрами, мы должны не менее резко выступать против всего, в чем заметна хотя бы речь милюковщины. И эти два момента нашей работы мы должны спаять в одно неразрывное целое, ибо ведь и в жизни авантюры Ленина спаяны с авантюрами Милюкова: последнему, чтобы укрепить свою позицию, положительно надо было выдумать Ленина, если бы только тот сам не приехал; и, — в свою очередь, — Ленину нельзя было найти лучшей воды на свою мельницу, чем те дарданельские каскады, что льются из уст нашего министра иностр<анных> дел на столбцы французских и английских газет. С нашей точки зрения и для дела русской революции, и для дела международного рабочего движения обе эти авантюры опасны и вредны, и потому решительная борьба на оба эти фронта — неотложнейшая задача всех тех, кто не хочет в безумной гражданской войне потопить те зачатки светлого будущего, которые порождены русской революцией[530].

«Анархо-коммунистические авантюры», призывы к свержению правительства, взятию власти, установлению диктатуры пролетариата — с одной стороны, и «милюковщина», пропаганда лозунгов захватной войны, с другой, — вели, по мнению автора статьи, к эскалации конфликта, чреватого гражданской войной.

О двойной опасности писал и автор «Дня» в статье, вышедшей 22 апреля:

Контрреволюция подстерегает нас в первую очередь не на тех путях, где мы ожидали ее встретить. Время черносотенной контрреволюции, которой все боялись, не придет, пока ей не расчистит почву гражданская война, разжигаемая слева и справа. Первый призрак появился слева, но агитация Ленина встретила дружный отпор не только со стороны либерализма, но и со стороны демократии. Пропаганда захвата Советами власти успеха не имела и вчера[531].

Не меньшая опасность, по мнению автора статьи, заключалась в образовании «крайних лагерей, резко противоположных, не допускающих примирения, ставящих все точки над i и этим вынуждающих граждан раскалываться по линии глубочайших симпатий и влечений». Корреспондент делал вывод: «В момент столкновения подняли голову сеятели гражданской войны не только слева, но и справа, взаимно друг друга вызывая и усиливая»[532].

Автор заметки в «Новой жизни» писал: «Мы опасаемся, что ныне полагается конец внутреннему миру, что отныне начнется та острота отношений, которая может поднять пролетариат и всю демократию на защиту приобретений февральской революции». Называл корреспондент и конкретного виновника сложившейся ситуации: «…пусть подумает Временное Правительство о том, какую тяжелую ответственность оно возлагает на себя, провоцируя внутреннюю войну»[533]. Он подчеркивал, что гражданскую войну развязывают либералы, покушаясь на завоевания Февраля и провоцируя пролетариат выступить в их защиту.

Ответственность за выступление «ленинцев» в дни Апрельского кризиса видный деятель партии эсеров Н. С. Русанов возложил на «людей власти», «людей порядка» и «благонамеренную печать», которые «должны бы лучше знать психологию масс и не шутить с огнем», в то время как рабочие и солдаты вняли «горячим словам убеждения своих представителей», избежав тем самым гражданской войны[534]. Под «представителями» подразумевались умеренные социалисты, депутаты Совета, и факт «предотвращения» ими гражданской войны должен был характеризовать их с положительной стороны, как главных защитников революции. Таким образом, Петроградскому Совету приписывалась заслуга недопущения гражданской войны в дни Апрельского кризиса. В начале мая тот же автор связывал опасность гражданской войны с политикой Милюкова, имея в виду ноту Временного правительства 18 апреля[535].

Уже после прохождения острой фазы кризиса эсеры Московского района Петрограда увидели «лозунг гражданской войны» в призыве кадетов к своим сторонникам устраивать манифестации в поддержку правительства 20 апреля. Ленина же эсеры (принадлежавшие, по всей видимости, к левому крылу этой партии) брали под защиту:

Не соглашаясь в целом ни с программой, ни с точкой зрения тов. Ленина, тем не менее протестуем против всяких инсинуаций, кои бросаются буржуазией и темными элементами по адресу тов. Ленина, протестуем против всех уличных демонстраций, направленных против него, доходящих часто до кровопролития[536].

Повод опасаться «людей порядка» социалистам предоставил главнокомандующий Петроградским военным округом генерал Л. Г. Корнилов. 21 апреля, в день, когда на улицах столицы произошли кровавые столкновения между сторонниками и противниками Временного правительства, Корнилов попытался вызвать две батареи Михайловского артиллерийского училища на Дворцовую площадь. О приказе стало известно Исполкому Петроградского Совета. По свидетельству меньшевика А. Г. Зурабова, Корнилову было заявлено, что вызов войск

…может вызвать гражданскую войну, на что генерал Корнилов ответил, что он не может взять своего приказания обратно. И немало трудов стоило тов. Чхеидзе, чтобы объяснить, что если их не отзовет сам генерал, то Исполнительн<ый> Комитет вынужден будет сам отменить приказание генерала[537].

Корнилов подчинился решению Исполкома Совета.

Если левые силы связывали опасность гражданской войны с «буржуазией» и ее сторонниками, то несоциалистическая печать использовала аргумент об опасности гражданской войны для критики умеренных социалистов. «Биржевые ведомости» в разгар Апрельского кризиса заявляли, что «откровенным проповедникам гражданской войны» «…помогает трусливое лукавство многих <…> Та самая демократия, которая протестует против братоубийственной войны на фронте, вела в тылу граждан на братоубийственную войну с согражданами»[538].

К давлению на умеренных социалистов с помощью образов гражданской войны прибегали и либеральные политики. Министр путей сообщения и виднейший представитель левого крыла конституционно-демократической партии Н. В. Некрасов на митинге партии народной свободы требовал от умеренных социалистов отмежеваться от радикальных групп в своих партиях:

Пусть скажут, с кем они [умеренные социалисты] пойдут, с теми ли, для кого дорого достоинство русского государства, будущее многих поколений, или с теми, кто обагрил вчера свои преступные руки братоубийственной кровью?[539]

Публицист «Речи» использовал образ кровопролития на Невском проспекте для критики умеренных социалистов и рабочих организаций:

Партийные деятели, по привычке, все валят на провокаторов. Народный голос обвиняет ленинцев. Но по совести виноваты не они. Они оказались лишь физическими исполнителями преступления. Его действительным, хотя и невольным виновником был тот, кто допустил организацию особой рабочей гвардии[540].

Иными словами, обвинение было адресовано не только большевикам, но и эсеро-меньшевистскому большинству Петроградского Совета. Однако это не соответствовало действительности: лидеры Совета стремились предотвратить организацию рабочих вооруженных отрядов, а после Апрельского кризиса открыто высказывались против создания красной гвардии[541]. Возможно, лидеры умеренных социалистов были согласны с мартовской статьей П. С. Юшкевича, где утверждалось, что красная гвардия может быть использована левыми социалистами в гражданской войне, хотя открыто эту мысль они не высказывали. Несомненно, в то же время, что и они, подобно консерваторам и либералам[542], смотрели на красную гвардию как на потенциальное орудие большевиков[543]. Более того, и некоторые рядовые граждане, наблюдавшие за ходом антиправительственной демонстрации 21 апреля, связывали вооруженные отряды рабочих с именем Ленина. Согласно показаниям студента Петроградского университета П. А. Ушакова, участвовавшего в этот день в манифестации в поддержку Временного правительства, «…все были убеждены, что это идет ленинская „красная гвардия“»[544].

Некоторые правые социалисты также полагали, что косвенную ответственность за кризис несли представители «демократии», то есть лидеры умеренных социалистов. Корреспондент «Дня» писал, что отказ демократии от власти привел к тому, что «фактически добрая половина ответственности за то, что теперь происходит, за то, что мы очутились на пороге междоусобиц, лежит уже на ней». По мнению автора статьи, «опыт компромиссного „двоевластия“ оказался печальным» и демократия должна была «решиться на попытку компромиссного единовластия»[545]. Воплощением этого компромисса должно было стать коалиционное правительство.

Корень зла в ситуации двоевластия видели и авторы «Русской воли». Корреспондент газеты писал 23 апреля: «…реявший еще вчера над столицей страшный призрак гражданской войны возник как естественное и неизбежное следствие существующего положения вещей»[546]. «Двоевластие, — заявлялось в другой статье той же газеты, — есть уже безвластие и основа для гражданской войны»[547].

22 апреля ветераны революционного движения Г. В. Плеханов, В. И. Засулич и Л. Г. Дейч выпустили совместное воззвание: «Гражданки и граждане! Отечество в опасности! Не надо гражданской войны. Она погубит нашу молодую свободу. Необходимо соглашение Советов рабочих и солдатских депутатов с Временным правительством»[548]. Лидеры группы «Единство», как и другие правые социалисты, пытались использовать страх перед гражданской войной для лоббирования соглашения между «буржуазией» и «демократией»[549].

На торжественном заседании членов Государственной думы четырех созывов 27 апреля военный и морской министр А. И. Гучков заявил:

В тех условиях двоевластия, даже многовластия, а потому и безвластия, в которые поставлена страна, она жить не может. В невероятно тяжких условиях небывалой войны и небывалой внутренней смуты бьется наша несчастная родина. Только сильная государственная власть, единая в себе и единая с народом, опирающаяся на высокий моральный авторитет и народное доверие, а потому пользующаяся свободно и смело всей санкцией и всеми атрибутами, присущими самой природе государственной власти, может создать тот могучий жизненный творческий центр, в котором заключается все спасение страны[550].

Гучков, таким образом, полагал, что «внутреннюю смуту» можно преодолеть, организовав сильную власть. Схожий аргумент использовал автор статьи, напечатанной в журнале «Свобода в борьбе»[551]. Характеризуя ситуацию в дни Апрельского кризиса, он писал: «В затяжном периоде разрухи, в началах гражданской войны — слышатся адский смех и рукоплескания черной сотни»[552]. Ответственность за расколы, чреватые гражданской войной, автор статьи возлагал и на правых, и на левых радикалов: «В призывах к грабежу, к убийству, к произвольному разделу имущества — голоса с крайнего левого и справа [так в тексте] сливаются в одну трогательную „гамму вечной памяти“ молодой России и всем надеждам на будущее»[553]. Автор утверждал, что единственный путь для страны —

путь твердой, непреклонной, революционной власти, которая подчинит себе все живые силы страны, в корне сделает невозможным произвол, с какой бы стороны он не шел и введет демократические основания государственной и социальной жизни, обеспечит стройным порядком и строгою дисциплиною, внутри страны — их безболезненное воплощение в жизнь[554].

Такой властью и должно было стать коалиционное правительство, создание которого 5 мая стало важнейшим итогом кризиса. В обращении Временного правительства говорилось: «Перед Россией встает страшный призрак междоусобной войны и анархии, несущей гибель свободе». Способ избежать этого — участие в работе правительства представителей «тех активных творческих сил страны, которые доселе не принимали прямого и непосредственного участия в управлении государством»[555]. Коалиция, в соответствии с этой точкой зрения, создавалась для предотвращения угрозы междоусобицы.

Такая интерпретация действий социалистов была закреплена в ряде резолюций. Согласно постановлению Всероссийской конференции РСДРП, проходившей в Петрограде 7–12 мая, вхождение социалистов во Временное правительство было продиктовано стремлением «создания сильной революционной власти», что позволит предотвратить «гражданскую войну»[556]. Схожую резолюцию 14 мая принял Исполком Московского Совета рабочих и солдатских депутатов[557].

В то же время создание коалиционного правительства не означало автоматического заключения гражданского мира. Один из правых социалистов, с самого начала революции доказывавших необходимость вхождения социалистов в правительство, писал в газете «День»: «Этот выход (коалиционное правительство. — Авт.) многих пугает призраком пресловутого бургфридена»[558]. Однако, продолжал он далее, «…в особенностях нынешней международной обстановки на почве великого революционного переворота вопрос об образовании коалиционного правительства стоит в значительной мере вне этого спора»[559]. Откровеннее сразу после создания коалиционного правительства, 7 мая, на Всероссийской конференции РСДРП высказался меньшевик Б. И. Горев: «Как да кто думает о бургфридене? <…> Неверно предполагать, что это (создание коалиционного правительства. — Авт.) устраняет классовую борьбу»[560]. С точки зрения выступавшего, коалиционное правительство не предполагало заключения гражданского мира, что было равносильно прекращению классовой борьбы. Классовая борьба, по мысли меньшевика, продолжалась.

«Конфликт между Правительством и Советом ликвидирован, но протекшие дни не пройдут бесследно», — писал корреспондент «Дня» в статье «Сеятели гражданской войны»[561]. Современные исследователи оценивают Апрельский кризис в качестве «провозвестника радикализации и поляризации общественной атмосферы в последующие месяцы»[562]. Это проявлялось и в том, что понятие гражданская война, которое некоторые видные политики использовали уже во время Февральского восстания, в результате многократного употребления в дни Апрельского кризиса прочно вошло в политический дискурс «свободной России».

В ходе апрельских событий разные политические акторы отличным образом описывали суть гражданской войны, ее причины, участников и виновников. При этом существовало определенное согласие относительно реальной опасности кризиса. Обвиняя друг друга в развязывании гражданской войны, представители разных сил — в диапазоне от консерваторов до большевиков — способствовали тиражированию этого понятия. Словосочетание гражданская война и его синонимы использовались в дни кризиса и для обсуждения ряда важнейших проблем политической жизни, среди которых участие неорганизованных масс в уличных акциях, вооружение граждан, опасность раскола внутри «демократии».

Впервые после Февральского восстания состоялось столь интенсивное обсуждение взаимоотношений «буржуазии» и «демократии». Если их согласованные действия, согласно политическому воображению многих современников, позволили победить монархию в «гражданской войне» в февральские дни, то конфликт «буржуазии» и «демократии» таил в себе риск начала новой гражданской войны. Ради предотвращения этого сценария было решено оформить новое соглашение, на этот раз в виде создания коалиционного правительства.

В ходе Апрельского кризиса понятие гражданская война употребляли представители всех политических сил. Оно сыграло в том числе и сдерживающую роль: политическое использование страха перед противостоянием способствовало формированию коалиционного правительства либералов и умеренных социалистов. Казалось бы, опасения начала гражданской войны были этим развеяны, но нарастание новых конфликтов придавало дискурсу внутреннего противостояния новый импульс.

27 апреля, когда идея коалиционного правительства активно обсуждалась в советских и правительственных кругах, а также в прессе, состоялось торжественное заседание членов Государственной думы четырех созывов. На заседании В. В. Шульгин говорил о недовольстве контролем Совета над правительством, а также о том, что ведущаяся против союзников пропаганда, натравливание солдат на офицеров и безответственная агитация в деревне ведут к миру во что бы то ни стало, что равносильно измене[563]. Следом взявший слово И. Г. Церетели расценил выступление Шульгина как выражение взглядов «безответственных кругов буржуазии, провоцирующих гражданскую войну». Речь шла об империализме во внешней политике, который и привел к Апрельскому кризису. Церетели заключал:

Но если бы я хотя на минуту поверил, что эти идеи — идеи всей цензовой буржуазии, то я бы сказал, что в России не осталось никакого пути спасения, кроме отчаянной попытки теперь же объявить диктатуру пролетариата и крестьянства, ибо эти идеи — единственная реальная опасность гражданской войны. Восторжествуй они в рядах Временного Правительства, это было бы сигналом к гражданской войне[564].

Лидер революционных оборонцев связывал надежды с прогрессивной частью буржуазии, готовой пойти на соглашение с «демократией» и отказаться от узкоклассовых интересов. Представителями этой части буржуазии в правительстве сам Церетели и его единомышленники считали министров А. И. Коновалова, Н. В. Некрасова и М. И. Терещенко[565]. От того, насколько прочным окажется союз «живых сил страны», то есть союз «демократии» и прогрессивной части буржуазии, зависел успех революции[566]. Прочность такого союза позволяла нейтрализовать опасности справа и слева[567].

Как и в апрельские дни, крайние позиции, чреватые гражданской войной, по мнению умеренных социалистов, занимали Ленин и Милюков. По словам сотрудника газеты «День», «неуступчивость партии г. Милюкова в ее империалистическом психозе может соперничать лишь с неистовством большевиков в их максималистском психозе и представляет такую же помеху на пути революции. „Кадетская опасность“ для дела свободы грозит стать такой же серьезной, как и опасность анархо-бланкизма, и она потребует такой же упорной борьбы»[568].

О «кадетах» и «правдистах», которые «помышляют о захвате власти» и «роют подкоп» под правительство, правые социалисты в «Дне» писали и позднее[569]. Все же чаще и правые социалисты, и несоциалистическая печать связывали перспективу гражданской войны с действиями левых радикалов[570]. Некоторые современники усматривали риск возникновения гражданской войны в агитации «ленинцев» среди крестьян и рабочих.

Об опасности междоусобия в связи с аграрным движением уже в апреле говорили московские кадеты[571]. В мае сравнение неорганизованных земельных захватов с гражданской войной стало проговариваться гораздо чаще. 1 мая к этому вопросу на съезде делегатов фронта обратился И. Г. Церетели. Заверив делегатов, что все социалисты согласны с тем, что земля должна принадлежать народу, политик задавался вопросом, как осуществить передачу земли. Путь издания соответствующего декрета Советом рабочих и солдатских депутатов Церетели отверг: «Такой способ передачи земли народу грозит нам гражданской войной», — и призвал солдат дожидаться решения вопроса Учредительным собранием[572].

С мнением лидера меньшевиков, ставшего новым министром почт и телеграфов, было солидарно частное совещание Государственной думы, принявшее 20 мая резолюцию по докладу члена Главного земельного комитета при Временном правительстве С. И. Шидловского:

Всякие попытки присвоить себе в этом (земельном. — Авт.) вопросе права Учредительного собрания со стороны какого бы то ни было учреждения вызовут в стране смуту. Всякие же попытки разрешить земельную реформу захватным путем, самовольно или насильственно, приведут к бесконечным спорам, несогласиям и даже к междоусобным стычкам[573].

Позицию умеренных социалистов тиражировали некоторые представители «комитетского класса». В «Рабочей газете» была напечатана резолюция полкового комитета 423-го Лужского пехотного полка, в которой самовольные захваты земли осуждались, поскольку они создадут «почву для междоусобной, гражданской войны»[574]. В то же время уже в начале мая некоторые газеты сообщали о начале погромов помещичьих имений, в которых солдаты участвовали наравне с крестьянами. При описании таких инцидентов корреспонденты прибегали к понятиям «междоусобица»[575], «гражданская война»[576]. Ряд изданий связывал аграрные беспорядки с пропагандой «ленинцами» гражданской войны[577]. В свою очередь, большевики утверждали, что запугивание возможной гражданской войной используется для оттягивания решения земельного вопроса[578].

Используя тактику завоевания большинства в Советах, большевики активизировали агитацию за перевыборы депутатов от заводов и полков. Это приводило к конфликтам между низовыми активистами и рядовыми партийцами. Один из таких конфликтов произошел на петроградском Трубочном заводе 17 мая. Рабочие-большевики литейной мастерской вывезли на тачке представителя совета старост, эсера, и устроили драку с рабочими, вступившимися за него. Столкновение было воспринято социалистами как «междоусобие»[579] и даже «гражданская война»[580] среди рабочих, а ответственность возлагалась на большевиков. Корреспондент газеты «День» увидел в инциденте «первую ласточку столь страстно призываемой большевиками гражданской войны»[581].

Однако все это затмили действия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов. Вызвавший политический конфликт всероссийского масштаба, «кронштадтский инцидент» вновь побудил современников говорить о том, что страна оказалась на пороге гражданской войны.

13 мая Исполком Кронштадтского Совета постановил, что Совет является единственной властью в Кронштадте[582]. Тем самым Совет отстранил от власти комиссара Временного правительства. При этом если в резолюции 13 мая «по делам государственного порядка» Совету предписывалось входить в контакт с Временным правительством, то в резолюции 16 мая, принятой общим собранием Совета, на месте правительства стоял уже Петроградский Совет[583]. Действия Кронштадтского Совета были восприняты многими наблюдателями как провозглашение независимой «Кронштадтской республики»[584].

В решении Совета взять власть в Кронштадте противники левых радикалов увидели то, против чего они так усердно предостерегали: практическое воплощение Апрельских тезисов Ленина. Как писал публицист газеты «День»:

…перед нами первый практический опыт воплощения в жизни ленинской программы захвата власти. «Пролетариат и крестьянство» в Кронштадте смещают власть Временного правительства, и, не ставя себе цели отложения от России и образования самостоятельной республики, признают власть Петрограда, но не в лице «буржуазного» Временного правительства, а «пролетарского» Совета[585].

О том же писали правые эсеры: «Ведь это начало осуществления программы Ленина и его сторонников»[586]. По словам «Биржевых ведомостей», «фактически вся власть очутилась в руках большевиков самых крайних оттенков»[587].

В действительности в рассматриваемое время большевики не имели абсолютного большинства в Кронштадтском Совете[588]. Более того, именно эсеры (примыкавшие к левому крылу партии) 16 мая предложили поправку к резолюции Исполкома, поставив вместо Временного правительства как органа для контактов «по делам государственного порядка» Петроградский Совет. За резолюцию эсеров голосовали и большевики, и некоторые меньшевики, анархисты и беспартийные депутаты.

Кронштадтские эсеры оказались радикальнее большевиков, а меньшевики — радикальнее своих партийных товарищей в столице. Специфика Кронштадта заключалась и в том, что и большевики, и эсеры оказались в левой оппозиции своим столичным лидерам. Ленин критически воспринял действия кронштадтских большевиков, оценив ситуацию как способствующую наступлению на крайних левых[589]. Это не препятствовало описаниям «Кронштадтской республики» как дела рук «ленинцев», которые появились на страницах либеральной, консервативной и социалистической печати.

Дискурсивная связь «кронштадтского инцидента» с «ленинцами» позволила вновь актуализировать образы восстания и гражданской войны. Публицист газеты «День» утверждал:

…в апрельские дни главный штаб ленинской партии был серьезно озабочен вопросом, взять ли власть в свои руки или нет. И только не совсем радужные «донесения с мест», которые шли из казарм петроградского гарнизона, поколебали уверенность правдистов и заставили уклониться от решительного шага. <…> теперь для них наступил уже слушный час[590]. Они готовы (к восстанию. — Авт.)[591].

Сторонники Г. В. Плеханова также вспоминали в связи с событиями в Кронштадте дни Апрельского кризиса:

Призрак гражданской войны, исчезнувший после 20–21 апреля, появился вновь. Агитация сторонников Ленина за создание «Республик Советов Рабочих и Солдатских Депутатов» начинает приносить свои плоды[592].

Консервативное «Новое время» заявляло о якобы готовящемся набеге матросов на Петроград для «демонстрации с требованием переизбрания Совета Рабочих и Солдатских депутатов, состоящего, по их словам, из мелких „буржуев“, и выдачи им бывшего царя»[593]. По словам видного ученого и члена ЦК кадетской партии В. И. Вернадского, в Кронштадте «открыто создается центр междоусобной войны». Он гневно восклицал: «Неужели людьми, устроившими позорное для России „братание“, перемирие с немцами, будет начата внутренняя кровавая распря, междоусобная война! Братаясь с немцами, будут убивать своих!»[594]

Вернадский использовал страх перед гражданской войной, продолжая тем самым развивать способ дискредитации, примененный против левых радикалов в дни Апрельского кризиса. Кадеты побуждали правительство пойти на жесткие меры в отношении кронштадтцев, проявить «твердую власть»:

Реакция против большевизма назревает в Кронштадте, нетрудно себе представить, какую ненависть разожгла там анархия и, как это ни страшно произносить, но гражданская война неизбежна. Не для того, чтобы пугать, говорим мы это. Но неужели же правительство так и будет равнодушно взирать на это, пока война не вспыхнет?[595]

Не только Ленин отныне персонифицировал крайних левых. В связи с «кронштадтским инцидентом» в фокусе общественного внимания оказались недавно вернувшиеся из эмиграции интернационалисты А. В. Луначарский и Л. Д. Троцкий, анархист-коммунист И. С. Блейхман и один из лидеров кронштадтских большевиков С. Г. Рошаль. Призывая кронштадтцев назвать «имена вожаков многотысячного Кронштадта», газета военной комиссии Временного комитета Государственной думы признавалась: «Пока мы знаем одного Троцкого. Нам известно, что это — политический авантюрист, желающий во что бы то ни стало вызвать губительную гражданскую войну в России»[596].

На общем собрании Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов 14 мая развернулась дискуссия между интернационалистами Л. Д. Троцким и Г. И. Чудновским, с одной стороны, и меньшевиком, революционным оборонцем М. И. Бройдо, с другой. Троцкий критиковал образование коалиционного правительства и требовал взятия власти Советами[597]. Оппонировавший ему Бройдо доказывал отсутствие в России условий для социальной революции и связывал установление власти Советов с неизбежной гражданской войной:

Крупная буржуазия, средняя, значительная часть мелкой буржуазии, офицерство и мещанство не согласятся на новое правительство, которое будет составлено из представителей рабочих и крестьянства. Начнется гражданская война.

Показательно, однако, последовавшее затем признание видного меньшевика о неизбежности гражданской войны. Бройдо указывал: «Но тем и отличаются социалисты, в частности социал-демократы, что они учитывают каждый момент. Речь идет о том, когда нужно начать гражданскую войну, теперь или немного погодя»[598]. Гражданскую войну, по мысли Бройдо, не следует начинать немедленно по причине разрухи, но к ней можно будет прибегнуть в выгодный момент. Используя привычный для революционных оборонцев способ аргументации — описание уровня экономического развития России как несовместимого с социализмом и утверждение о неизбежности гражданской войны, если Советы возьмут власть, — оратор затем перешел к оправданию возможной гражданской войны в будущем. Демонстрация знания принципов марксизма, считавшего гражданскую войну фазой классовой борьбы, могла быть вызвана настроением аудитории: согласно стенограмме заседания, поначалу речь М. И. Бройдо неоднократно прерывалась свистками[599]. Можно предположить, что он таким образом пытался завоевать симпатии радикально настроенных слушателей.

Троцкий начал ответное выступление с указания на страхи привилегированных классов: «Я понимаю тех, кто пугается гражданской войны. Помещики под этим понимают восстание крестьян для захвата земли»[600]. Однако поскольку Россия стоит накануне «совершающейся аграрной революции», то процесс захвата земли нельзя задержать. В противном случае «пойдет гражданская война не только между помещиками и крестьянами, но и в среде крестьян», эти конфликты оратор квалифицировал как «гражданскую войну сверху». Согласно Троцкому, речь шла не о выборе между гражданской войной и гражданским миром, а о выборе между двумя сценариями гражданской войны. В то время как Бройдо и солидарные с ним умеренные социалисты стояли «на точке зрения землевладельцев, боящихся захвата земли крестьянами», революционные социалисты должны были выступать за экспроприацию земель помещиков: «Если не беремся захватить земли планомерно — это вызывает гражданскую войну. Это мы не можем проводить с князем Львовым, у него принципы помещичьи». Сама же гражданская война неизбежна, вопрос лишь в том, в чьих интересах она будет вестись: помещиков или крестьян. В связи с этим Троцкий призывал: «Сплачивайте силы ввиду неизбежной гражданской войны, которой мы не хотим, но которая организуется сверху». Таким образом, он фиксировал классовый конфликт в деревне, возлагая, впрочем, ответственность за его эскалацию на социальные верхи и на правительство[601].

Троцкий, как видим, прибегал к способу агитации, который после Апрельского кризиса использовал и Ленин: он обличал эксплуатацию страха перед гражданской войной со стороны «буржуазии». Вместе с тем Троцкий, в отличие от Ленина, утверждал, что гражданскую войну нельзя предотвратить из-за действий классового врага. Тактика радикальных социалистов, нацеленная на «углубление» революции и подготовку к неизбежному классовому конфликту, позволит добиться успеха в будущем.

Важным эпизодом публичного обсуждения «кронштадтского инцидента» стало заседание Петроградского Совета 26 мая. К этому моменту Кронштадт посетили уже две делегации, представлявшие правительство и Совет. Они должны были выяснить положение в крепости, установить, «действительно ли Кронштадт отложился от России», и попытаться найти пути достижения компромисса. Второй делегации удалось добиться соглашения, но после ее отъезда в Петроград 24 мая Исполком Кронштадтского Совета, под влиянием радикализованных матросов и рабочих, принял резолюцию, которую лидеры умеренных социалистов восприняли как отказ от только что достигнутых договоренностей[602]. Представитель Петроградского Совета на переговорах И. Г. Церетели призвал «…потребовать от всех кронштадтцев немедленного и беспрекословного исполнения всех предписаний Временного правительства, которые оно сочтет необходимым издать в интересах революции и внешней безопасности страны»[603]. Это заявление, сделанное на заседании Петроградского Совета, вызвало дискуссию.

И И. Г. Церетели, и возражавший ему большевик Л. Б. Каменев оперировали одним и тем же аргументом: опасностью гражданской войны. Церетели, утверждая, что взятие власти Советом Кронштадта есть «сигнал к гражданской войне между пролетариями», призывал депутатов принять резолюцию, требующую подчинения Кронштадта центральной власти[604]. Каменев же требовал отклонить резолюцию Церетели, ибо ее принятие «есть фактический переход к гражданской войне»[605]. Полемизируя друг с другом, и Церетели, и Каменев использовали тему предотвращения гражданской войны, которую они оба представляли не как столкновение «буржуазии» и «демократии», а как борьбу внутри «демократии», расколотой в своем отношении к коалиционному правительству. Показательно, что выступление Каменева, в отличие от речи Церетели, не попало ни в один из газетных отчетов о заседании Петроградского Совета 26 мая. Слова Каменева о гражданской войне были зафиксированы только в записной книжке депутата Совета от 176-го пехотного полка Ф. П. Матвеева[606]. Этот же источник свидетельствует, что и другие депутаты упоминали опасность гражданской войны в связи с обсуждением резолюции Церетели[607].

Церетели неоднократно апеллировал к опасности «гражданской войны внутри демократии» в связи с кронштадтскими событиями[608]. Выступая с докладом о разрешении «кронштадтского инцидента» на заседании Всероссийского съезда крестьянских депутатов 28 мая, министр почт и телеграфов заявил:

Товарищи, если в наших рядах начнется разложение, если отряды будут отделяться, с тем, чтобы поднять братоубийственную войну внутри революционной демократии, чтобы внутри разложить крепость революции, открыть проход ее врагам, — если такой момент наступит, товарищи, то революция со своей задачей не справится. Вот в этот переломный момент, — то, что теперь начинается в Кронштадте — это самое яркое проявление дезорганизации, анархических приемов, которые опаснее всего в революции[609].

О том же Церетели говорил и на Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов 4 июня:

…не будь оно (кронштадтское «выступление». — Авт.) вовремя остановлено, оно неминуемо должно было привести к гражданской братоубийственной войне в рядах самой демократии. И, несомненно, под развалинами этого пожара погребена была бы вся революция и восторжествовала бы контрреволюция[610].

Использовался этот аргумент и в агитации на муниципальных выборах. В одной из предвыборных листовок меньшевики писали: «Кто голосует за ленинцев, тот голосует против Совета депутатов, за анархию, за междоусобную борьбу внутри революционной демократии, за распад и гибель революции»[611].

На заседании Петроградского Совета 26 мая Церетели удалось одержать верх: большинство высказалось в пользу умеренных социалистов, действия Кронштадтского Совета были осуждены. И все же победа Церетели была на сей раз убедительна: при 580 голосовавших за принятие его резолюции против высказалось 162 человека и 74 воздержалось. Для пятой части депутатов, участвовавших в заседании, аргументация Каменева показалась более убедительной: гражданскую войну они ждали скорее от конфликта между силами, представленными в Советах, нежели от столкновения правительства и Совета.

Ранее, 18 мая, повод для упреков в подготовке гражданской войны был подан самим Временным правительством. В этот день министр торговли и промышленности А. И. Коновалов, не согласный с коллегами по правительству в вопросе о пределах государственного контроля над хозяйственной жизнью страны, подал в отставку. Часть социалистов видела в уходе министра не личный поступок известного предпринимателя и общественного деятеля, но поворотный момент в поведении целого класса. По мысли автора левосоциалистической «Новой жизни», попытка вмешательства «рабочей демократии» в организацию экономики «вынудила промышленный класс перейти от выжидательной политики в резко наступательную». Автор статьи утверждал, что, как и в 1905 году, готовился разгром рабочего класса[612].

«Рабочая газета» высказалась еще определеннее. Реагируя на слова Коновалова о необходимости «сделать следующий этап революции и дойти до однородного, то есть социалистического министерства»[613], сотрудник газеты меньшевиков заключал: «Коновалов и Ленин желают одного и того же: локаутов, безработицы, голода, гражданской войны, желают гибели революции». В соответствии с этой меньшевистской трактовкой событий Коновалов и стоящие за ним круги крупной буржуазии стремились «политически изолировать пролетариат» и в перспективе, разгромив революцию в гражданской войне, установить собственную «сильную власть»[614]. Публикация не прошла незамеченной, вызвав многочисленные отклики[615].

Таким образом, на исходе весны 1917 года, несмотря на то что разные политические силы по-своему интерпретировали источник внутреннего конфликта, многие могли согласиться с заключением автора газеты «Речь»: «Призрак гражданской войны вырисовывается все реальнее и грознее»[616].

О страхах, распространяющихся в это время, писал и сотрудник «Русского слова» И. Жилкин в статье под показательным заголовком «Гражданская война». По его мнению, все шире распространялись и «испуг справа», и «испуг слева»: на правом фланге страшились большевиков, готовящихся развязать гражданскую войну; большевики же были убеждены, что буржуазия организует контрреволюцию, и гражданская война неизбежна по этой причине. Жилкин с тревогой восклицал: «А вдруг будет искра! И вдруг действительно начнет полыхать пламя гражданской войны, порожденной дьявольской взаимной подозрительностью!»[617]

Эту тревогу разделяли люди разных политических взглядов. Коалиционное министерство, которое должно было предотвратить гражданскую войну «буржуазии» и «демократии», преодолеть пагубное «двоевластие» и добиться истинного «единовластия», не стало гарантом политической стабильности. Рост социального напряжения и развитие языка классовой борьбы не позволили теме гражданской войны сойти с повестки дня.

Весной 1917 года понятие «гражданская война» использовали представители разных политических сил с различными целями. Гражданская война описывалась и как вооруженная борьба народа и правительства, и как борьба классов, и как борьба «демократии» и «буржуазии». Эта многозначность не снижала значения понятия: словарь гражданской войны разрабатывался политиками и публицистами, стремившимися не к точности словоупотребления, а к тому, чтобы повлиять на эмоциональное состояние и на политическое поведение своих аудиторий. Противостоящие друг другу участники политического процесса употребляли термин гражданская война с разными целями, но все они опирались на тревожные настроения, все они способствовали тиражированию этого понятия.

Этот менеджмент страха перед гражданской войной имел немалое значение в дни Февральского восстания: видные политики и военные объясняли свои действия (или бездействие) желанием предотвратить масштабные столкновения внутри государства, участвующего в мировой войне. Показательно, что и в марте 1917 года, в условиях декларируемого всеобщего единения современники различных взглядов рассуждали о перспективе гражданской войны, хотя и ожидали ее по разным поводам. Еще более усиливаются эти ожидания в ходе Апрельского кризиса.

Либералы и умеренные социалисты использовали названное понятие для давления на партнеров по переговорам с целью принятия важных политических решений: определение новой формы государственного устройства после падения монархии, реорганизация правительства после Апрельского кризиса. Проговаривание страха перед гражданской войной должно было способствовать созданию эмоциональной обстановки, благоприятной для проведения определенного политического курса. Это имело важные последствия в сфере политики: выстраивание политической коалиции либералов и умеренных социалистов после Апрельского кризиса не могло быть достигнуто без риторического оформления этой коалиции. Новое Временное правительство должно было предотвратить гражданскую войну, что описывалось как важнейшая политическая задача коалиционного кабинета. Однако отнюдь не все рассматривали вхождение социалистов в правительство как заключение гражданского мира. Это было присуще даже тем социалистам-оборонцам, которые с самого начала Февральской революции доказывали необходимость создания коалиционного правительства.

Весной 1917 года проявили себя и те силы, которые бросали вызов гражданскому миру. Некоторые группы левых радикалов, прежде всего В. И. Ленин и его сторонники, использовали понятие гражданская война для легитимации курса на «углубление революции». Дискуссии с большевиками, которых их оппоненты характеризовали как «партию гражданской войны», также способствовали распространению этого понятия.

К лету 1917 года слово большевики могло обозначать главных врагов революции: немецких агентов, провокаторов и сотрудников царской охранки, уголовных преступников, трусов («шкурников») и бездельников. Оппоненты большевиков стремились представить сторонников партии как малоразвитую массу озлобленных и алчных людей. Из политического языка наименование большевик перешло в язык обыденный как бранное слово[618].

Противники партии утверждали, что она представляла собой небольшую группу, бросающую вызов большинству, а успехи ее пропаганды объяснялись внешней эффектностью, простотой и доступностью идей, созвучных политически незрелым массам. Враги большевиков считали, что за их лозунгами ничего не стоит; именуя сторонников Ленина демагогами, раздающими пустые обещания, многие наблюдатели предсказывали, что приход партии к власти приведет к гражданской войне и анархии[619].

С помощью слов большевики, ленинцы, большевизм описывался очень широкий спектр явлений: требование национальной автономии, стремление к миру любой ценой, самовольные земельные захваты…[620] Иными словами, речь шла о радикальных требованиях, практиках прямого действия, желании быстрых и непродуманных изменений.

Расхожим штампом стало обвинение «ленинцев» в разжигании смуты[621]. Массовая «Петроградская газета» уверяла своих читателей, что большевики не несут ничего, кроме смуты, анархии, раздоров, грабежей, убийств и военной дезорганизации[622]. Сотрудник консервативного «Нового времени» в конце июня писал, что программа-максимум большевиков заключалась в провозглашении «гражданской войны всех против всех»[623]. «Живое слово» утверждало, что деятельность партии Ленина направлена на всеобщее разъединение: России и союзников, правительства и народа, самого народа. Сотрудник газеты считал, что результатом ее агитации будет «гражданская война и немецкая петля на затылке российской демократии»[624]. Новая пропагандистская кампания против крайних левых (большевиков, левых эсеров, анархистов, максималистов, части меньшевиков-интернационалистов, беспартийных радикально настроенных активистов и всех тех, кого либеральные и консервативные политики и журналисты объединяли в группу «большевиков» или «анархо-большевиков») летом 1917 года была вызвана успехами их агитации.

Как было отмечено в главе 2, большевики и другие левые социалисты после Апрельского кризиса в целом избегали открытой пропаганды гражданской войны. В то же время углубление социальных противоречий и распространение негативных эмоций создавали новые возможности для агитации большевиков и других радикалов; они делали акцент на противопоставлении «буржуазии» и «пролетариата», офицеров и солдат, помещиков и крестьян. В свою очередь, в развязывании гражданской войны, подстрекательстве к погромам и насилию большевиками обвиняли «правящую буржуазию и ее „социалистических“ министров»[625]. Такие обвинения выдвигали и анархисты-коммунисты, 5 июня захватившие типографию газеты «Русская воля». В изданной ими листовке заявлялось: «…газета „Русская Воля“, поддерживаемая русскими и германскими капиталистами, врагами народа, отравляет сознание общества, вносит смуту и междоусобие, натравливает солдат на рабочих…»[626]

Подобная агитация была успешной на фоне роста социального напряжения, переходящего в открытые конфликты в форме забастовок и попыток введения «рабочего контроля» на предприятиях[627], солдатских протестов против отправления на фронт и участия в наступлении[628], многочисленных актов насилия над оппонентами во время муниципальных выборов[629].

Успеху такой агитации способствовала и распространенность отталкивающего образа «буржуя», в тиражировании которого участвовали все социалисты[630]. Популяризации представления о непримиримом классовом конфликте «буржуазии» и «пролетариата», «буржуазии» и «демократии» служила «культурная гегемония» социалистов, доминирование их политического языка[631].

Порой радикализация общественных настроений даже позволяла проводить резолюции, оправдывавшие гражданскую войну. Так, постановление общего собрания рабочих фабрики «Скороход», напечатанное в «Правде» в начале июня, гласило:

Лишь переход всей власти в руки Совета Рабочих, Солдатских Депутатов, то есть в руки самого народа, только беспощадная гражданская война против помещиков и капиталистов даст возможность кончить эту бойню на чисто демократических началах[632].

Невозможно однозначно утверждать, что резолюция была результатом агитации большевиков (руководства партии или низовых активистов). Сложно судить и о том, насколько подобная резолюция была характерна для рассматриваемого времени: это единственная резолюция такого рода в «Правде» за май — июль. Но показательно, что редакция — или, по крайней мере, ее часть — решила ее опубликовать. Во всяком случае, разыгравшийся в скором времени конфликт вокруг демонстрации 10 июня не располагал к открытой печатной пропаганде гражданской войны.

Однако не только среди сторонников большевиков встречались столь же радикальные настроения. 7 июня в Петроградский Совет поступило воззвание некоего «Всемирного союза борьбы с капитализмом», авторы которого указывали на источник всех проблем: работу внутренних врагов. К ним причислялись «капиталисты», «эксплуататоры», «спекулянты»; эти «темные силы» натравливали «одну партию людей на другую, как например: солдат против рабочих и т. д. и наоборот». Авторы, явно считавшие, что их суждения соответствуют позиции Петроградского Совета, утверждали: «Но мы знаем их так: кто не за нами — тот против нас, а кто против нас, тот враг, с которым необходима самая решительная борьба, как залог будущего счастья всех, в том числе и буржуазии». Выход из положения авторы воззвания видели в объявлении «буржуазным классам» войны «во всей стране», которая заключалась бы в строгом «народном контроле» хозяйственной деятельности торговых и промышленных предприятий, законодательной регламентации материального содержания предпринимателей. В случае отказа от соблюдения этих мер собственники предприятий подвергались бы аресту и суду «с полным признанием принадлежности их к внешнему врагу», то есть деятельности в интересах Германии[633].

В конце весны и начале лета большевикам в Петрограде удалось использовать подобные настроения. Активисты, ведущие агитацию непосредственно среди солдат и рабочих, предложили руководству партии организовать масштабную демонстрацию для представления своих требований Всероссийскому съезду Советов рабочих и солдатских депутатов, открывшемуся в начале июня[634].

Партийные работники осознавали, что демонстрация может перерасти в сражение с «контрреволюцией», и предлагали готовиться к такому сценарию[635]. М. И. Лацис писал в своем дневнике, что вечером 9 июня представители заводов и воинских частей заявляли, что безоружными на улицы не выйдут. «А отсюда явствует, что демонстрация может вылиться в вооруженную борьбу и положить начало открытой гражданской войне, если только буржуазия задумает чинить демонстрантам какие-либо препятствия»[636]. Некоторые организаторы демонстрации были психологически готовы к гражданской войне.

Накануне демонстрации, 9 июня, лидерам Советов стало известно о готовящемся выступлении. В. С. Войтинский, большевик, весной 1917 года примкнувший к меньшевикам, доложил об организации демонстрации на заседании солдатской секции Петроградского Совета. Он заявил, что лозунг «Долой Временное правительство» вызовет протест со стороны большей части населения, что послужит началом гражданской войны[637]. Собравшихся больше всего беспокоило, что демонстрация готовилась тайно (меньшевик Б. О. Богданов назвал это ударом в спину Съезда Советов), и то, что демонстранты собирались взять с собой оружие[638]. Депутаты согласились с доводами Войтинского и приняли резолюцию, запрещавшую все шествия: «В обстановке крайне обостренных отношений эта демонстрация может привести к уличным столкновениям и вызвать гражданскую войну»[639].

Поздним вечером 9 июня планы организации демонстрации обсудили и на Всероссийском съезде Советов. Меньшевик Е. П. Гегечкори заявил, что «враги революции», под которыми подразумевались большевики, тайно готовились нанести удар в спину. Оратор призвал дать им отпор и зачитал обращение, составленное президиумом Съезда Советов и Исполкомом Петроградского Совета[640]. Лидеры Советов убеждали отказаться от демонстраций, ибо они могут закончиться «кровавыми беспорядками». Выступлением якобы готовы были воспользоваться «притаившиеся контрреволюционеры», ждавшие момента, «когда междоусобица в рядах революционной демократии даст им возможность раздавить революцию»[641].

А. В. Луначарский от имени большевиков объявил, что ЦК партии, узнав о возможных конфликтах, отменил демонстрацию[642]. Хотя слухи о неких казачьих частях, сосредоточенных под Петроградом, были тут же опровергнуты, выступавшие полагали, что демонстрация чревата столкновениями[643]. Н. Д. Авксентьев сказал, что подобные уличные шествия вызывают рознь, ведущую к «братоубийственной гражданской войне»[644].

Большинство делегатов съезда поддержало обращение; была принята резолюция, запрещавшая все манифестации на три дня. Нарушители этого запрета объявлялись врагами революции[645]. Через два дня Съезд продлил запрет, объявив, что «всякое нарушение этого постановления играет на руку контрреволюции и грозит положить начало гражданской войне»[646]. Лидеры Советов боялись, что демонстрация под лозунгами большевиков спровоцирует вооруженные столкновения, опасаясь повторения Апрельских событий.

После принятия этой резолюции делегаты съезда отправились в казармы и на заводы, чтобы предотвратить выступление. Порой они встречали откровенно враждебное отношение. Войтинский рассказывал, что солдаты 3-го пехотного запасного полка собирались выйти на улицу с оружием, чтобы «резать буржуазию», говоря, что Исполком Совета захвачен «жидами», а министры-социалисты продались «буржуазии». В то же время некоторые части готовы были противодействовать антиправительственным силам, что грозило, по словам Войтинского, «гражданской войной»[647].

Отдельные потенциальные участники демонстрации 10 июня осознавали возможность вооруженного столкновения и заявляли о готовности к этому. Запасной батальон Павловского полка собирался «выступить дружными стройными рядами на демонстрацию, чтобы свергнуть буржуазное правительство, конфисковать капиталы, землю, фабрики и т. д.»[648]. Делегаты Съезда Советов, посетившие Путиловский завод, рассказывали, что рабочие им заявляли: без гражданской войны «никак не обойтись»[649]. В Кронштадте некоторые ораторы-матросы заявляли: «…рано или поздно гражданская война неизбежна и чем скорее, тем лучше»[650]. Если весной о неизбежности гражданской войны открыто говорили по преимуществу видные левые радикалы (Ленин и некоторые другие большевики в столице и провинции, Троцкий в Кронштадте 14 мая), то в июне подобные утверждения можно было услышать из уст радикализованных рабочих, солдат и матросов.

13 июня «Рабочая газета» сообщала о том, как рабочие и солдаты воспринимали агитацию большевиков. Многие из них полагали, что большинство Съезда Советов — представители помещиков, что все социалисты, кроме большевиков, подкуплены[651]. Похожие примеры приводили и «Известия»; отмечалось, что в такой атмосфере опасность гражданской войны и контрреволюции даже после отмены демонстрации не миновала[652].

«Дело народа» опубликовало 10 июня обращение, где шла речь об опасностях возможной демонстрации. Ее подготовка была названа «игрой с огнем», подталкиванием к «действиям, которые могут плохо кончиться для всех». Эсеры предупреждали, что в движение могут вмешаться «провокаторы», чтобы вызвать столкновение и кровопролитие[653]. В отличие от «Дела народа» «Рабочая газета» не скупилась на выражения, охарактеризовав готовившееся выступление как «преступную провокацию», чреватую гражданской войной внутри «демократии». Главная газета меньшевиков именовала организаторов манифестации, «ленинцев», предателями и изменниками[654]. Такие заявления одной из основных партий Советов положительно оценивались и цитировались[655], в том числе изданиями, обычно не сочувствовавшими социалистам[656].

Публикация «Рабочей газеты» вызвала протесты. Утром 10 июня на частном заседании членов Съезда Советов, собранном для заслушивания докладов делегатов, объезжавших ночью заводы и казармы, против статьи высказывался большевик В. П. Ногин, но его встретили криками негодования противники партии Ленина. Против натравливания социалистов друг на друга, имея в виду ту же статью в «Рабочей газете», выразил протест и меньшевик-интернационалист Б. И. Моисеев[657].

На том же совещании А. В. Луначарский призывал прекратить нападки на большевиков и прийти к взаимному доверию, чтобы совместно предотвратить кровопролитие. Ему ответил Ф. И. Дан, вновь обвинивший большевиков в том, что те «точили нож, чтобы вонзить нам в спину». По его мнению, страна второй раз после Апрельского кризиса стояла на пороге гражданской войны и следует найти ответственных за это. Луначарский заявил, что поиск виновных лишь обострит и без того напряженное положение[658].

11 июня вопрос о демонстрации большевиков обсуждался на совещании Президиума Съезда Советов и Исполкома Петроградского Совета. Дан зачитал резолюцию, в которой подготовка уличных шествий называлась политической авантюрой[659]. Тональность дискуссии резко изменилась после того, как на трибуну взошел министр почт и телеграфов И. Г. Церетели, назвавший произошедшее заговором, и призвал разоружить большевиков. Хотя и другие выступавшие говорили о «заговоре» и «авантюре»[660], большинство собравшихся все же не поддержало радикальные предложения Церетели. Была принята резолюция, согласно которой контрреволюция стремилась спровоцировать «разрозненные выступления» и разжечь «междоусобицы в среде революционной демократии». Эти выступления нужны были якобы для того, чтобы организовать «кровавое подавление революции и установить царство контрреволюционного террора». Действия «большевистских центров», таким образом, могли быть использованы контрреволюцией и признавались «политической авантюрой»[661]. Иными словами, официальное обвинение партии Ленина в провокации кровопролития в тот момент не было выдвинуто.

11 июня лидерам большевиков пришлось оправдываться за отмену демонстрации перед петроградскими активистами партии. На заседании, посвященном этому вопросу, Ленин объяснил, что на решение ЦК повлияли известия о том, что манифестацией хотели воспользоваться «притаившиеся силы контрреволюции»: в демонстрацию собирались вмешаться «черносотенцы», чтобы устроить «побоище». Обвинения большевиков в заговоре и угрозы Церетели Ленин оценивал как начало наступления на большевиков и делал вывод, что время мирных манифестаций прошло[662]. Г. Е. Зиновьев тоже считал, что угрозы Церетели кардинально меняли ситуацию. Он призывал членов партии готовиться к борьбе, сохраняя спокойствие: «Первый выстрел из наших рядов будет играть на их пользу». Зиновьев утверждал, что провинциальные делегаты съезда воспринимали слова Церетели как объявление гражданской войны[663].

12 июня на вечернем заседании Съезда Советов было оглашено заявление большевиков, составленное в духе выступления Зиновьева. В нем утверждалось, что попытки разоружить свидетельствуют о страхе, испытываемом «буржуазной контрреволюцией», которая боится потерять власть, и «стало быть, правящая буржуазия и ее „социалистические“ министры сознательно вызывают гражданскую войну»[664]. Большевиков поддержал один из членов редколлегии «Новой жизни» В. А. Десницкий (Строев), осудивший призыв к разоружению населения и расформированию некоторых полков Петроградского гарнизона: «Такая борьба за „гражданский мир“ есть самый откровенный призыв к „гражданской войне“»[665].

«Разоружение пролетариата» вызывало у Десницкого ассоциацию с последствиями Июньских дней 1848 года и победой «контрреволюции». Для социалистов Французская революция 1848 года имела особое значение. Подобно России в 1917-м, Франция в 1848 году пережила антимонархический переворот и создание коалиционного Временного правительства, а затем стремительную политизацию населения. Трагическим событием первых месяцев революции стали Июньские дни, когда вспышка восстания парижских рабочих закончилась их расстрелом войсками под командованием генерала Л.-Э. Кавеньяка. Согласно каноническим для социал-демократов текстам Карла Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 год» и «18 брюмера Луи Бонапарта», июньское восстание, спровоцированное буржуазией для разгрома пролетариата, представало «грандиознейшим событием в истории европейских гражданских войн»[666], «гражданской войной в своем самом страшном обличии» — «войны труда и капитала»[667].

С самого начала революции 1917 года память об Июньских днях являлась одним из важнейших ориентиров для социалистов. Упоминание Июньских дней подразумевало разговор о гражданской войне — ведь именно так называл Маркс этот этап революции — без прямого использования этого понятия. Еще 2 июня Троцкий обвинял министров-социалистов в подготовке новых «Июньских дней»: «И эти люди [меньшевики и эсеры] так неистово спешили в течение всего мая, как если бы они твердо решили подготовиться к… „июньским дням“»[668]. Предотвратить гражданскую войну должны были левые социалисты: «Агония коалиционного министерства началась в день его рождения. Революционный социализм должен сделать с своей стороны все, чтобы не дать этой агонии закончиться судорогой гражданской войны. Единственный путь к этому — не уступчивость и не уклончивость, которые только различают аппетиты свежеиспеченных государственных людей, а, наоборот, наступление по всей линии»[669]. Отказ от подчинения советскому большинству и его критика оправдывались стремлением предотвратить гражданскую войну. Если в майском выступлении в Кронштадтском Совете Троцкий открыто заявлял о неизбежности гражданской войны[670], то теперь он использовал оружие своих противников, обвиняя их в подготовке гражданской войны. Это можно объяснить различием аудиторий, к которым обращался политик: рабочих и матросов Кронштадта, имевших опыт насилия в дни Февраля, не страшили призывы к гражданской войне, а многих провинциальных делегатов советского съезда они пугали[671].

Не только для социалистов французский опыт являлся одним из ориентиров интерпретации событий. В конце мая и кадетский публицист П. Я. Рысс проводил аналогии между Революцией 1848 года и российскими реалиями 1917 года. Крах Французской революции журналист представлял как следствие бесконечных политических споров в Париже и возрастающих экономических требований рабочих. Трагический исход Французской революции мог служить, по мнению журналиста, суровым предостережением для участников революции российской: «У ног его (Кавеньяка. — Авт.) в крови лежал подавленный Париж. Исчезли демагоги и их химеры. Испарились мечты о коммунистической республике. И к трону великого Наполеона прокрадывался маленький Наполеон, будущий император Франции. С тех пор прошло 69 лет»[672].

Опасалось повторения сценария Революции 1848 года и Парижской коммуны 1871-го и консервативное «Новое время». Вскоре после отмены демонстрации большевиков газета писала:

Задача исторического момента, задача революционной творческой мысли заключается в том, чтобы избавить Россию и от разрушительной коммуны, и от кровавой кавеньяковщины, чтобы примирить справедливые требования социализма с бытовыми условиями русской народной жизни, с заветами народной совести[673].

Исторические аналогии с эпохой Революции 1848 года находили и авторы, защищавшие большевиков. Министр земледелия и видный лидер эсеров В. М. Чернов указал, что подготовка демонстрации не была попыткой «самого настоящего заговора», как показалось многим, а лишь «неуравновешенным волевым импульсом людей, очертя голову пустившихся по течению». Автор называл это «анархиствующим бланкизмом» по имени французского революционера Огюста Бланки, известного заговорщика и организатора антиправительственных восстаний[674].

Действия большевиков вызывали ассоциации с Бланки и у сотрудника плехановской газеты «Единство». Правда, сравнение было не в пользу «ленинцев»: в отличие от французского революционера они не могли стать «маховым колесом революции». Автор отмечал, что демонстрация в Петрограде могла привести к «кровавым схваткам на улицах и оказаться прологом гражданской войны». Он проводил параллели с Июньскими днями 1848 года, когда разгром стихийного выступления привел к окончанию революции[675].

«Рабочая газета» писала, что «ленинцы» как бы брали на себя роль буржуазии 1848 года, подталкивающей пролетариат к восстанию для его расстрела генералом Кавеньяком[676]. Через несколько дней в статье «Ищут Кавеньяка» меньшевистское издание смягчило оценку большевиков, но выразило опасения, что «ленинские эксперименты» могут породить у обывателей «тоску по бравом генерале, который, подобно Кавеньяку, подавившему парижских рабочих в июне 1848 года, сможет утопить в крови нашу революцию»[677]. Если 10 июня меньшевики заявляли, что «ленинцы» играют роль Кавеньяка, провоцируя выступления рабочих и тем самым подготавливая их расстрел, то теперь они утверждали, что большевики своими действиями создают у «обывателя» «панический страх перед революцией», благоприятствующий появлению Кавеньяка.

Не случайно в первые дни после несостоявшейся демонстрации газеты называли произошедшее «провокацией»[678]. «Речь» писала 11 июня: «Провокация предателей революции не удалась»[679]. Большевики, подобно провокаторам царской эпохи, подстрекали своих сторонников к преступным действиям, чтобы, как и в Июньские дни 1848 года, подставить под пули ничего не подозревающих рабочих и солдат. За этим расстрелом должен последовать крах революции и возрождение монархии — пусть и в новой форме.

Помимо «провокации», газеты писали о подготовке «восстания», «заговора», «выступления», «мятежа», «бунта»[680]. Реже встречалось описание событий как «смутных дней» или «смуты»[681]. С таким текстом, набранным большим шрифтом на первой странице, вышла 11 июня массовая «Газета для всех». Ниже был напечатан портрет Ленина с подписью: «Герой смуты»[682].

Появились публикации, назвавшие несостоявшуюся демонстрацию «призраком гражданской войны»[683]. Это выражение рождало неопределенный эмоциональный образ чего-то зловещего, картину надвигающейся на общество смертельной, ужасающей опасности. Подобный образ не утверждал напрямую идею неизбежности гражданской войны, но скорее служил эмоциональным предупреждением о возможных последствиях текущего кризиса.

Большинство газет сходились во мнении, что Всероссийский съезд Советов своими действиями буквально предотвратил гражданскую войну[684]. Издания разной ориентации делали этот вывод, несмотря на различия в идеологических подходах и политических предпочтениях; общее чувство опасности объединило авторов, которые дискутировали по иным вопросам.

Авторы газетных статей не только утверждали, что демонстрация могла вызвать гражданскую войну[685], но и обвиняли большевиков в ее сознательной подготовке[686]. Правый меньшевик С. А. Кливанский считал, что «ленинисты сбросили маски и перешли от слов к делу». Их демонстрация была сигналом к гражданской войне, которая создала бы в Петрограде «диктатуру Ленина»[687]. Сотрудник «Петроградской газеты» назвал несостоявшуюся манифестацию попыткой устроить «якобинский переворот» и приглашением устроить резню на улицах[688]. Крупные несоциалистические газеты («Русское слово», «Раннее утро», «Утро России», «Русские ведомости») призывали к борьбе с большевиками, называя их изменниками и врагами родины и революции[689].

Националист В. В. Шульгин в те дни писал, что организация вооруженной демонстрации означала фактическое объявление гражданской войны по приказу Германии[690]. По городу разъезжал автомобиль правой организации «Военная лига», разбрасывавший воззвания: «Поймите, что в нашей контрреволюции и междоусобной, братоубийственной резне — единственное спасение Германии, спасение династии Гогенцоллернов»[691]. В целях патриотической мобилизации авторы листовки пытались связать внешнюю и внутренние угрозы. Националисты и сторонники войны до победы описывали внутренний конфликт как дело рук внешнего врага, борьба с противниками наступления на фронте приравнивалась к борьбе с Германией. Это должно было санкционировать применение насилия против оппонентов.

Резолюции, содержавшие протесты против левых социалистов, возбуждающих население к «братоубийственной гражданской войне», публиковались в «Известиях»[692], «Рабочей газете»[693], «Деле народа»[694]. Подобные послания адресовались и военному министру А. Ф. Керенскому. Так, собрание солдат и офицеров 2-го дивизиона 1-й запасной тяжелой артиллерийской бригады в резолюции, принятой 10 июня, обещало ему:

…по первому Вашему велению, защищать страну со всей нашей силой как на ее границе, так и внутри от ее врагов, подавляя в зародыше контрреволюционные попытки, исходящие из лагеря безответственных политических авантюристов, толкающих страну к Гражданской войне, что гибелью отзовется на завоеваниях демократии, защитникам и водителем коей Вы являетесь[695].

Порой встречались и прямые противопоставления военного министра Керенского Ленину, который олицетворял угрозу гражданской войны. Анонимный солдат батальона смерти в письме в Петроградский Совет заявлял: «Провокаторам нужна гражданская война, которые склоняли темный народ к сепаратному миру». Письмо завершалось выражением преданности «вождю»: «Я старый мужик крестьянин отнятой от сохи всегда безропотно буду исполнять приказы нашего верховного вождя Керенского, а не Ленина и его товарищей»[696]. Репрезентация «ленинцев» как сторонников гражданской войны служила задачам политической мобилизации сторонников наступления[697].

Конституционные демократы описывали левых радикалов как подстрекателей гражданской войны, распространяя критику и на умеренных социалистов. «Речь» обвиняла эсеров: «Кто же готовит контрреволюцию: те ли, кто требует прекращения анархии, которая вызывает столь широкое недовольство, или же те, кто попустительствует ей и доводит дело до самосуда, заканчивающегося гражданской войной?» К числу «попустительствующих» газета относила и «Дело народа», главное издание социалистов-революционеров, возлагая ответственность и на эту партию[698].

С целью предотвращения гражданской войны кадеты требовали разоружить красную гвардию: «…кому дорога судьба русской революции, тот должен настойчиво требовать, чтобы оружие было возвращено войскам; чтобы была устранена опасность гражданской войны»[699].

Об угрозе гражданской войны писали и меньшевики, которые все же видели главную опасность справа: автор «Рабочей газеты» полагал, что «ленинцы» прокладывают дорогу контрреволюции, которая хочет спровоцировать гражданскую войну. Большевики в этой трактовке не вызывали внутренний конфликт намеренно, но, стремясь к власти во имя социальной революции, использовали анархию как средство. Тем самым «ленинцы» способствовали контрреволюции и, следовательно, гражданской войне. Автор предлагал противостоять им не насилием и не словом, а делом, борясь с экономической разрухой, вызывающей недовольство населения[700].

Даже эсеры в «Деле народа», ранее игнорировавшие кампанию против большевиков и считавшие главным врагом «империалистическую буржуазию», осудили «отчаянную игру» «в борьбе за влияние, за власть отдельной кучки», признавая опасность кровавого социального конфликта. Воззвание Центрального и Петроградского комитетов партии гласило: «И кто же не понимает, что для контрреволюции это — самый благоприятный момент, чтобы провокаторски вмешаться, чтобы вызвать столкновения, даже кровопролитие, а потом его использовать?»[701] Подобно цитируемому выше суждению меньшевистского автора, эсеры представляли большевиков группой, которая своими непродуманными действиями создает условия для победы контрреволюции, но все же не является врагом, с которым следует расправиться. Большевики для ряда эсеров все еще оставались частью «революционной демократии».

Иной была реакция умеренных социалистов и властей на попытку «Маленькой газеты» организовать демонстрацию. 13 июня это набиравшее популярность издание опубликовало воззвание, призывавшее «людей русских» выходить на улицы, требуя отставки князя Г. Е. Львова и формирования правительства адмиралом А. В. Колчаком[702]. Временное правительство немедленно отреагировало на это угрозами «оказать отпор всеми силами государственной власти попыткам подобного рода, ведущим к гражданской войне»[703].

«Известия» сочли призыв «Маленькой газеты» опасным: ее читали десятки тысяч человек, она даже конкурировала с социалистической прессой в рабочих кварталах столицы. Печатный орган Петроградского Совета предупреждал: «Против гражданской войны — откуда бы она ни шла — поднимет свой голос революционная демократия»[704].

По всей видимости, эта демонстрация так и не состоялась, во всяком случае основные периодические издания о ней не упоминали; но редактор издания был арестован, а «Маленькой газете» на следующий день пришлось разъяснять, что никакая вооруженная акция не планировалась. Напротив, организаторы-де обращались ко всем тем, кто выступал против гражданской войны и любых угроз оружием мирному населению[705].

Хотя демонстрация 10 июня и закончилась без существенных эксцессов, в последующие дни сохранялась напряженная ситуация. М. Горький в частном письме от 14 июня отметил, что каждый день знаменуется тревогой. Писатель был уверен в том, что «безумная политика Ленина уже скоро вызовет гражданскую войну». Свои предположения он объяснял тем, что большевики были «совершенно изолированы», но при этом их лозунги популярны «в массе несознательных рабочих и среди некоторой части солдат»[706].

Чтобы сгладить эффект, произведенный отменой демонстрации, Всероссийский съезд Советов назначил общую манифестацию на 18 июня; она должна была стать смотром сил сторонников большинства Советов. В день манифестации «Известия» утверждали, что она убедительно продемонстрирует: «…тщетны расчеты врагов революции на междоусобицу в среде революционной демократии», а разногласия в социалистической среде «никогда не превратятся в братоубийственную войну»[707].

Впрочем, звучали и тревожные предсказания. «Живое слово» сочло недостаточными меры правительства, направленные как против призывов «Маленькой газеты», так и против деятельности большевиков и анархистов. Если министры не предпримут решительных шагов против своих противников, считала газета, то «…организуемая 18 июня Съездом [демонстрация] с целью показать единение и сплоченность русской демократии, может обратиться в прелюдию гражданской воины»[708]. «Единство» накануне назначенного дня писало, что «вожди ленинизма» предлагали лозунги, под которыми охотно пойдут «темные силы реакции в надежде восстановить разрушенный революцией самодержавный строй». Сотрудник газеты был уверен, что «контрреволюционеры» готовились превратить манифестацию в гражданскую войну[709].

Опасения кровавой развязки манифестации, назначенной на 18 июня, имели под собой определенную почву: достаточно вспомнить то негодование, которое вызвали уговоры делегатов съезда Советов в казармах и на заводах. На улицах можно было услышать разговоры солдат, громко рассуждающих о том, стоит ли брать на демонстрацию оружие; при этом речь шла не о самозащите, а о желании «попугать буржуев», «их пощипать, с ними разделаться»[710].

Вопреки этим опасениям, демонстрация 18 июня прошла без серьезных столкновений. Тем не менее крупные стычки последующих дней порой назывались гражданской войной[711]. Известность получило избиение солдатами юнкеров, манифестировавших 21 июня в поддержку наступления российской армии в Петергофе, хотя манифестация была согласована с местным Советом[712]. Следственная комиссия, учрежденная для расследования петергофских событий, предупреждала об опасности повторения подобных конфликтов: «Аполитизм, господство какой-то „пугачевщины“ вносит анархию и смуту в жизнь страны»[713]. В свою очередь, юнкера, в передаче корреспондента «Русской воли», с трудом удерживали своих товарищей от решительных действий в отношении солдат гарнизона: «Мы знаем, что междоусобная война в Петергофе может быть роковым сигналом для Петрограда и всей России»[714]. «Речь» 22 июня вновь использовала образ братоубийственного кровопролития для критики советского большинства:

…как это ни странно покажется с первого взгляда, нынешние вожди демократии болеют трусостью, трусость определяет линию их поведения. <…> ядовитый посев, сделанный большевизмом, дает ужасные всходы, и кто же отвечает за то, <…> что в Петергофе группа солдат напала на юнкеров, манифестировавших по случаю нашей победы, и пролила кровь своих братьев?[715]

Призывами к гражданской войне называлась агитация анархистов, звавших своих сторонников на улицы для антиправительственных демонстраций[716]. Газеты, использовавшие в эти дни словосочетание гражданская война для описания различных конфликтов, оценивали напряженность в обществе как крайне высокую, ожидая новых опасных событий.

Умеренные социалисты, солидарные с правыми и либеральными силами в своем осуждении актов насилия, в отличие от них, по-прежнему отказывались от «критики оружием»[717] и продолжали уповать на контрпропаганду, надеясь раскрыть массам глаза на «демагогию» «вожаков». Меньшевики и эсеры рассчитывали на то, что энергичная социальная и экономическая политика подорвет популярность радикалов. Особую озабоченность у умеренных социалистов в июне вызывал рост «контрреволюции»: распространение призывов расправиться с «большевиками и ленинцами» и открытые демонстрации сторонников «войны до победы». Участилась и открытая критика Совета; повторялась ситуация апреля, когда антибольшевистская пропагандистская кампания переросла в кампанию антисоветскую[718].

Все это побуждало умеренных социалистов придерживаться «средней» линии в отношении большевиков. Тем самым дискредитация представителей партии Ленина как сторонников гражданской войны не превращалась в согласованную политику, хотя эта тема звучала в пропаганде правых, консерваторов, либералов и умеренных социалистов разного толка. Несмотря на радикальные действия большевиков, более опасной для умеренных социалистов была «контрреволюция», для борьбы с которой «революционная демократия» должна была объединиться.

В этом смысле показательным было выступление И. Г. Церетели на Всероссийском съезде Советов: «Здесь много говорят о контрреволюции. Но знаете ли вы, что единственный путь, которым эта контрреволюция может прийти к нам, единственный путь, это — путь гражданской войны, хоронящей революцию?» Спасти страну от «кровавой бойни» могло только сохранение коалиционного правительства. Даже «безответственные действия» левых опасны лишь тем, что они готовили «почву контрреволюции»[719]. Несмотря на распространение крайне негативных образов большевиков и анархистов, главная опасность гражданской войны виделась умеренным социалистам в силовом подавлении беспорядков и выступлении «контрреволюции» справа.

27 апреля, незадолго до своего ухода с поста военного министра, А. И. Гучков выступил на заседании депутатов Государственной думы четырех созывов. По его мнению, особую опасность для страны и армии представлял гибельный лозунг «мир на фронте и война в стране». Гучков разъяснил, что этот лозунг подразумевал «проповедь международного мира во что бы то ни стало и гражданской войны, чего бы это ни стоило». В противовес подобному лозунгу министр предложил свой: «Война на фронте и мир внутри»[720]. Этот призыв Гучкова быстро стал афоризмом, его повторяли депутаты в кулуарах[721].

Вину за сложившуюся ситуацию Гучков возлагал на большевиков и других политиков, выступавших за разрыв гражданского мира[722]. Здесь важен контекст бытования понятия гражданский мир. Как уже отмечалось в главе 1, это был российский эквивалент лозунгов union sacree (фр. — «священное единство») и Burgfrieden (нем. — «гражданский мир»), провозглашенных в начале мировой войны во Франции и Германии. Они означали необходимость временно забыть все политические и социальные конфликты перед лицом войны[723]. Внутренний мир был нужен для внешней войны. Сторонники Циммервальдского движения, напротив, стремились разорвать гражданский мир в воюющих странах, чтобы окончить войну[724]. На этом противопоставлении и построил свой афоризм Гучков.

Призыв к войне на фронте и гражданскому миру в тылу развивали в своих выступлениях представители разных политических групп. Этого требовали на еврейском митинге кадет М. М. Винавер, бундовец С. И. Гиллерсон и С. М. Дубнов, основатель Еврейской народной партии[725]. «Война на границах — Мир в стране», — гласил лозунг газеты «Единство» к демонстрации 18 июня[726].

Летом 1917 года активизировали свою деятельность патриотические организации «Военная лига», «Комитет борьбы с большевизмом и анархизмом», «Лига борьбы с большевизмом и анархией». Для сторонников лозунга «Война до полной победы» большевики — в разных пониманиях этого слова — являлись главными врагами, в борьбе с которыми они были готовы использовать не только слова. Эти организации посылали Ленину и другим большевикам письма с угрозами, распространяли листовки, в которых агитация «большевиков» изображалась интригой германского Генштаба и ассоциировалась с изменой, провокацией и шпионажем[727]. Так, например, редакцией центрального печатного органа большевиков было получено «постановление» тайной организации, где говорилось, что «Ленин и „Правда“ поставили своей целью создание в России анархии и стремятся к тому, чтобы вызвать гражданскую войну». Письмо содержало «резолюцию»: «Ленина лишить жизни, „Правду“ взорвать»[728].

Критика большевиков как партии гражданской войны основывалась на неприятии антивоенной программы, которую поддерживали различные сторонники Циммервальдского движения, как левые радикалы, так и революционные оборонцы. П. Н. Милюков, выступая на частном заседании депутатов Государственной думы, сводил программу социалистических конференций в Циммервальде и Кинтале к формуле превращения империалистической войны в войну гражданскую. Это было неверно: хотя против войны были все циммервальдисты, но за превращение империалистической войны в гражданскую выступали только сторонники левого крыла движения. Тем не менее лидер кадетов объявил всю внешнюю политику лидеров Совета продолжением циммервальдизма: «стремлением к усилению классовой борьбы и объединению с пролетариатом всех стран». Желая дискредитировать умеренных социалистов, Милюков подчеркнул, что программу Циммервальда и Кинталя сформулировали прежде всего большевики (что не соответствовало действительности) и что она выгодна исключительно немцам[729].

«Русская воля» доказывала, что некоторые политические силы искусственно внушили народу, что война — это «дело империалистов-буржуев». Следовательно, рассуждал автор статьи, эти силы считали, что окончание войны зависит от того, будет ли перенесена борьба с внешним врагом на фронте в тыл против внутреннего врага, «против культурных классов России и даже интеллигенции»; перед страной вставал «призрак гражданской войны»[730].

Под враждебными силами «Русская воля» имела в виду не только большевиков, но и социалистов в целом. Уже в следующем номере газеты резолюция Всероссийского съезда Советов о войне расценивалась как стремление помешать военному разгрому противника. Газета так представляла своим читателям позицию социалистов: мировая война окончится благодаря «нарушению гражданского мира в воюющих странах и отказу пролетариата от бойни»[731]. Между тем упомянутая резолюция съезда была предложена меньшевиками и эсерами; в ней отвергались и требование военного разгрома одной из воюющих сторон, и сепаратный мир. Более того, в ней ничего не говорилось о разрыве гражданского мира, лишь подчеркивалась необходимость международного единения трудящихся и провозглашался отказ от захватнических целей войны[732].

Газеты либерального и консервативного направления тиражировали обвинения в сторону циммервальдистов разного толка в том, что они якобы работают на немецкие деньги[733]. Циммервальдистов критиковали и социалисты-оборонцы, прежде всего группа «Единство» во главе с Г. В. Плехановым, выступавшая за войну до полной победы над «германским империализмом»[734].

Сотрудник газеты «Единство» понимал открытую борьбу против «буржуазии» как новое средство противников войны: вместо братания и «втыкания штыков в землю» сторонники немедленного окончания войны стали призывать втыкать штыки в «буржуазию». Автор пытался доказать, что эта борьба выгодна только немцам, ибо внутренняя гражданская война потребует перебросить оружие и войска с фронта в тыл. Эта война будет длительной и кровопролитной, чем воспользуется Германия, которая захватит столько территорий, сколько захочет, и восстановит монархию[735]. Такая аргументация встречалась и в других газетах: гражданская война особенно опасна, когда стране грозит внешний враг, следовательно, в ней заинтересована Германия[736].

Многих социалистов действительно объединяло их негативное отношение к войне. Все социалистические партии, даже оборонцы, использовали в отношении Первой мировой войны словосочетания, которые зачастую употреблялись как синонимы гражданской войны: братоубийственная война, братоубийственная бойня[737]. Впрочем, как уже отмечалось в главе 1, позиции социалистов сильно расходились по вопросу о том, как завершить международный конфликт и какую роль в этом играет гражданский мир внутри страны.

За агитацией левых социалистов внимательно следили их противники, в том числе и социалисты-оборонцы. «Единство» с негодованием рассказывало о выступлении Х. Г. Раковского, призывавшего рабочих к гражданской войне, как логическом продолжении призыва к рабочим всех стран объявить войну своим правительствам[738]. «Петроградская газета» иронизировала по этому поводу: «Удивляемся, почему до сих пор не приехал к нам в гости сам кайзер Вильгельм с проповедью мира на фронте и войны в Петрограде!»[739] Иначе говоря, программа циммервальдистов воспринималась только как пропаганда в интересах Германии. Раковский оправдывался: он-де подразумевал под гражданской войной борьбу пролетариата за освобождение, классовую борьбу и революцию. Такую интерпретацию сочла удовлетворительной меньшевистская «Рабочая газета», напечатавшая его письмо[740].

В агитации большевиков, по крайней мере в агитации устной, лозунг превращения империалистической войны в гражданскую расценивался как призыв к прямому и немедленному действию; так, по крайней мере, выступления членов партии излагались в прессе. В газетах встречаются примеры речей, в которых предлагалось развернуть солдатские штыки, направленные в сторону немцев, против «буржуазии»[741].

Идея превратить войну с внешним врагом во внутреннюю борьбу отразилась в солдатских лозунгах: во время демонстрации лозунги патриотической мобилизации порой буквально выворачивались наизнанку. Например, 18 июня в Петрограде участники шествия несли плакаты «Война до полной победы над буржуазией!»[742]. 25 июня на митинге рабочих и солдат Ораниенбаума была принята резолюция с требованием к местному Совету «исполнить свой долг и перейти в наступление против буржуазии»[743]. В другом решении того же митинга заявлялось: «…германские и другие народы нам не враги… А наши враги — капиталисты всех стран. Поэтому мы не отвергаем войну, но только с капиталистами всех стран»[744]. Резолюция митинга солдат 2-го пулеметного полка, принятая 30 июня, гласила: «Вперед к миру и войне с международным капиталом!»[745]

Многие газеты с восторгом встретили начало наступления на фронте 18 июня, утверждая, что тем самым наносится удар по большевикам, стремившимся вызвать гражданскую войну и «смуту»[746]. Кадетская «Речь» уверяла, что наступление и патриотические демонстрации в тылу нанесли «внутреннему врагу — большевизму — не менее тяжкий удар, чем врагу внешнему»[747]. По логике «Маленькой газеты», наступление на фронте било по Германии, которая считала, что в России ей удалось с помощью своих «агентов» «внести смуту в страну и разложение в войска»[748]. «День» сообщал, что некоторые ударные батальоны направлялись на фронт под лозунгом: «Долой Ленина»[749]. В этой логике наступление, которое воспринималось первоначально как успешное, предотвращало гражданскую войну и подрывало позиции ее сторонников.

И. А. Гофштеттер опубликовал в консервативном «Новом времени» статью «Две победы». Он считал, что успешное наступление продемонстрировало: «Преступные призывы к изменническому миру с внешним врагом и к гражданской войне внутри государства не возымели влияния над страной». По мнению журналиста, во внутренней политике нужны те же принципы, что и на войне: дисциплина и твердая власть; без них законное стремление к самостоятельности превращается в сепаратизм, реформы в анархию, свобода в насилие, равенство в диктатуру, братство в «междуклассовую рознь и кровавую войну»[750].

Утверждение, что наступление на фронте ударило по «внутреннему врагу», было отчасти справедливо. Большевики негативно оценивали начало военной операции, считая, что она повредит международной борьбе за мир. Газета Военной организации большевиков отмечала, что продолжение боевых действий лишь затягивает войну, но не служит ее скорейшему окончанию[751]. Н. И. Бухарин, выступая на VI съезде партии, заявил, что наступление сорвало «налаживавшееся единство между пролетариатом разных стран» и укрепило «гражданский мир» в Германии, который было «лопнул по всем швам»[752].

Некоторые газеты связывали начало наступления и активизацию антиправительственных сил. Уже на начальной стадии военных операций члены группы «Единство», призывавшие правительство и все «демократические организации» принять меры к прекращению «братоубийственной войны внутри страны», доказывали, что «ленинцы» мешают успеху наступления[753]. Массовая «Газета-копейка» заявляла, что «товарищи-циммервальдисты» стремились оказать помощь теснимым немцам, вызывая «братоубийственную войну в стране»[754].

Впрочем, не одних только большевиков обвиняли в открытии «внутреннего фронта». «День» писал о двух наступлениях: на внешнем и на внутреннем фронтах. Пока российская армия атаковала немцев, в самой стране кадеты начали поход против Советов; этого газета опасалась больше, чем внешнего противника[755]. Под «внутренним наступлением» имелись в виду патриотические манифестации, начавшиеся 19 июня; они сопровождались арестами ораторов, выступавших против наступления на фронте[756]. Кадеты стремились воспользоваться патриотическим подъемом, чтобы изолировать и ослабить своих оппонентов: не только большевиков, но и вообще всех социалистов. «Дело народа» призывало к одновременному наступлению на обоих «фронтах», опасаясь распространения контрреволюционной агитации «буржуазии» на фоне военных успехов[757].

Таким образом, многие газеты писали о внутреннем «втором фронте» борьбы с Германией, но для одних это означало борьбу с социалистами, прежде всего с социалистами радикальными, а для умеренных социалистов это был фронт борьбы с российской «контрреволюцией».

Начало наступления и известия о первых победах, порой преувеличенные, породили у части современников надежду на восстановление порядка внутри страны. Командующий Московским военным округом полковник А. И. Верховский писал в дневнике: «Как сквозь внезапно рассеявшийся туман, глянуло на нас радостное солнышко — победа 18 июня… Какое счастье победа! Она сразу дала смысл всей нашей работе в тылу, подняла веру в счастливое окончание войны»[758]. Тем сильнее была фрустрация после провала наступления. «Уже сегодня стыд и боль, как после удара хлыстом… Как-то не хочется жить и думать. Руки опускаются», — писал полковник 25 июня[759]. Соединение радости и надежд на победу со стыдом, страхом поражения можно встретить и в других свидетельствах современников. Случаи кровавых столкновений в тылу усиливали эти эмоции, но главное внимание многих авторов дневников летом 1917 года было сосредоточено на военных действиях на фронте[760].

Даже события 3–5 июля в Петрограде рассматривались через призму продолжающихся боевых действий. Подробнее об Июльских днях рассказано в следующем параграфе; здесь же хотелось бы подчеркнуть их значение в контексте обсуждения вопроса о военных действиях на фронте. Совместное воззвание ВЦИК и Исполкома Совета крестьянских депутатов интерпретировало вооруженную демонстрацию как стремление разжечь «междоусобие» в рядах «демократии» и как предательство революционной армии, которой был нанесен удар в спину[761]. Многие газеты в те дни писали о событиях в Петрограде как о «гражданской войне», смысл которой заключался в том, чтобы помешать победе над Германией[762]. Отсюда было недалеко до объявления столкновений в столице «германской провокацией»[763].

«Воля народа» также утверждала, что столкновения в Петрограде и провал наступления произошли не без содействия агентов Германского штаба[764]. «Единство» тоже не считало это совпадение случайным: немецкие агенты-де воспользовались большевизмом в своих целях, как им пользовалась прежде царская охранка[765]. Г. В. Плеханов был уверен, что последователи «Правды» сеяли «внутреннюю смуту» и «развращали армию» в полном согласии с планами Германского штаба и на немецкие деньги[766].

«День» писал, что, пока в столице в полном боевом порядке и под руководством «опытных заговорщиков» полки переходили в политическое наступление, на фронте боевые части сдавали позиции без сопротивления. События на фронте и в Петрограде описывались как едва ли не скоординированные акции по выполнению призывов большевиков: «Долой войну и да здравствует гражданская война в тылу». Газета утверждала, что «крушение попытки большевиков прорвать внутренний фронт» поможет ликвидировать «большевизм» на фронте[767]. Сотрудник «Нового времени» описывал события как реализацию коварного плана Вильгельма II: одновременный прорыв Восточного фронта и нанесение удара по российской революции. Согласно этому «плану», Ленин якобы должен был «немедленно поднять весь тыл России бросив рабочих и солдат в братоубийственную гражданскую войну»[768].

«Рабочая газета» не только возлагала на большевиков ответственность за пролитие крови на улицах Петрограда и за «гражданскую войну», но и обвиняла в нанесении удара «в спину умирающей в окопах армии»[769]. Меньшевики предупреждали, что тактика большевиков, приведшая к военным поражениям, вызывает озлобление, «братоубийственную вражду» среди солдат на фронте и ведет к новому наступлению Германии[770].

Спустя почти неделю после беспорядков в Петрограде, когда окончательно выяснилось, что наступление на фронте закончилось провалом, ВЦИК и Исполком Совета крестьянских депутатов опубликовали новое воззвание. Они возложили вину за прорыв фонта на «безумную вспышку междоусобицы в нашем тылу» и «преступную агитацию» против наступления, дезорганизовавшую войска»[771]. Позже в специальной резолюции лидеры Советов напрямую обвинили большевиков в разжигании гражданской войны в тылу и провале Июньского наступления[772].

В последующие месяцы пресса с новой силой обсуждала вопрос о стремлении большевиков превратить внешнюю войну во внутреннюю. «Русская воля» писала, что партия Ленина пыталась представить истинным врагом «своего собственного „буржуя“» и звала солдат бросать фронт, чтобы в тылу начать «гражданскую войну»[773]. Главный автор «Петроградской газеты» Н. Г. Шебуев так описывал основную идею агитации сторонников Ленина: «С врагом — братайся, с другом — братоубийствуй!»[774]

Хотя в большевистских текстах этого периода редко можно встретить словосочетание гражданская война, оппоненты вновь и вновь напоминали, что руководство партии выступало за разрыв гражданского мира с целью окончания войны. Единение общественных и политических сил считали важнейшим условием победы в войне, поэтому его противников обвиняли в поддержке Германии. Соответственно, антивоенную программу большевиков многие современники воспринимали как общественную угрозу, как стремление ослабить военные усилия России. Провал наступления объясняли не его недостаточной подготовкой, слабостью оснащения армии или превосходством противника, а отсутствием гражданского мира и внутренними конфликтами. Их организаторами считали «большевиков», в число которых зачастую включали не одних только членов партии Ленина.

Июльские события 1917 года не получили в историографии однозначной оценки. Советские исследователи описывали их как массовое движение, вызванное недовольством политикой Временного правительства. Отмечая, что большевистское руководство не планировало восстания, советские историки подчеркивали, что растущее влияние партии среди рабочих и солдат естественным образом привело к конфронтации[775]. Американский исследователь Р. Пайпс утверждал, что имела место попытка большевиков захватить власть, называл Июльские дни «путчем», обращая внимание на отсутствие массовой поддержки движения[776]. А. Рабинович, оспаривая и выводы советской историографии, и суждения Пайпса, утверждал, что имело место спонтанное восстание против Временного правительства, заставшее врасплох руководство большевиков[777].

События развивались следующим образом. 2 июля о своем выходе из Временного правительства заявили представители кадетской партии, протестуя против предоставления автономии Украине. На следующий день лидеры Советов начали обсуждать способы преодоления правительственного кризиса: большинство настаивало на сохранении коалиции с кадетами, меньшинство же выдвигало проект создания однородного социалистического правительства.

В тот же день, 3 июля, накопившееся за предыдущие недели недовольство солдат Петроградского гарнизона и рабочих столичных предприятий вылилось в антиправительственное выступление, среди организаторов которого были группы анархистов и некоторые активисты из числа большевиков. Вооруженные отряды двинулись в центр города, захватывая автомобили и вступая в перестрелки. К вечеру у Таврического дворца стали появляться возбужденные демонстранты, требовавшие от Советов взять всю власть в свои руки[778].

Участники объединенного заседания ВЦИК и Исполкома Совета крестьянских депутатов, проходившего в ночь на 4 июля, высказались против того, чтобы вооруженные люди пытались навязать им свою волю, оценив события как «контрреволюционное дело»[779].

В центре внимания собравшихся был правительственный кризис. Обсуждение этого вопроса продолжилось на следующий день, в то самое время, когда шествия, сопровождавшиеся стрельбой, возобновились. Многие ораторы вновь призывали Советы взять власть в свои руки. Возражая им, И. Г. Церетели использовал аргумент о гражданской войне, чтобы подчеркнуть опасность захвата власти: «Сейчас решается вопрос: хватит ли у нас авторитета и силы, чтобы предотвратить начинавшуюся гражданскую войну». Политик был обеспокоен тем, что переход власти к Советам будет воспринят страной как результат давления меньшинства; такую власть станут считать «игрушкой» в руках Петроградского гарнизона и рабочих, что неизбежно приведет к гражданской войне[780]. Он доказывал, что демонстранты у стен Таврического дворца не выражают волю всей страны, а попытка сформировать советское правительство под давлением толпы обречена на провал.

После горячей дискуссии Ю. О. Мартов предложил резолюцию, где говорилось, что уход кадетской партии из правительства знаменовал переход «буржуазии» в наступление против «крестьянской и рабочей демократии». По мнению меньшевиков-интернационалистов, социалисты должны были ответить на это взятием государственной власти в свои руки[781].

Большинство собрания поддержало резолюцию, сформулированную эсером А. Р. Гоцем. В ней, как и в речи Церетели, осуждалась попытка радикально настроенных солдат и рабочих навязать свою волю с помощью вооруженного выступления, «разжигающего междоусобие в рядах демократии»[782].

На следующий день, 5 июля, демонстрации начали стихать, в том числе и под воздействием публикации документов, якобы изобличавших лидеров большевиков в сотрудничестве с Германией[783], а также вследствие прибытия войск с фронта.

С первых дней уличное выступление квалифицировалось как новая угроза гражданской войны. Журналисты писали о «призраке гражданской войны»[784], а эсеровское «Дело народа» утверждало, что 3 и 4 июля возможность гражданской войны не только приблизилась, но и начала реализовываться[785]. Вновь эсеры и меньшевики предупреждали об опасности гражданской войны внутри «демократии», которой может воспользоваться «контрреволюция»[786].

Для описания Июльских дней применялись слова бунт и мятеж, а также близкие по смыслу выражения смута, смутные дни[787]. Хотя эта лексика должна была вызывать тревогу у населения, она использовалась порой, чтобы преуменьшить значимость и масштабы восстания, делая акцент на локальном характере движения. Тем самым внимание читателей отвлекалось от глубинных причин выступления.

Меньшевик П. С. Юшкевич писал, что большевики готовили не только «гражданскую войну класса против класса», но и «войну России против петроградской коммуны»: можно захватить власть в столице, но нельзя управлять всей страной без ее согласия[788]. Он опасался повторения судьбы Парижской коммуны — это другая важная историческая аналогия, которая, наряду с Июньскими днями 1848 года, использовалась в 1917 году[789]. Ведущий публицист «Петроградской газеты» П. И. Шошин был солидарен с таким прогнозом: даже если большевики установят контроль над столицей, они не смогут заручиться поддержкой остальной России. Он надеялся, что лидеры Петроградского Совета сумеют предотвратить «…грозную гражданскую войну, которая иначе зальет реками крови петроградские мостовые»[790].

Многие издания оценивали события как бессмысленные[791]. М. Горький, внимательно следивший за действиями левых партий, писал жене: «Ясно, что сознания того, зачем вылезли на улицу, у массы совершенно не было. И вообще все это — кошмар. Мотивы мятежа никому не понятны, и даже вождям его. Да и были ли вожди?»[792]

Тема иррациональности движения звучала и во многих изданиях. «Русская гражданская война, „бессмысленная и беспощадная“, длится не больше, как два дня. Она выдыхается на третье утро. Постреляли на улицах, набили человеческой дичи и отправились домой», — с горькой иронией замечал сотрудник «Русской воли»[793]. «Петроградская газета» называла демонстрантов «охваченными безумием террористами, ослепленными манией величия», обрушившимися на город с «разбойничьим кличем: „Сарынь на кичку!“»[794]. «Будильник» изобразил солдат, «проливающих кровь за отечество» на улицах России, подчеркивая иррациональность столкновений[795].

Газеты отрицали классовый характер конфликта[796]. Иногда демонстранты стреляли куда попало, жертвами становились случайные прохожие, порой они палили друг в друга. Из-за этого петроградскому выступлению даже отказывали в том, чтобы именоваться гражданской войной[797]. Получалось, что восстание не имело идеологической подоплеки и вело лишь к безвинным жертвам.

Противники левых радикалов пытались показать бессмысленность стихийного бунта, но притом стремились представить движение как спланированный путч. Нелогичность действий демонстрантов объяснялась тем, что большевики манипулируют необразованными слоями населения в своих целях. Руководство меньшевиков публично заявляло, что некие «безумные люди» воспользовались ненавистью и озлоблением «возбужденных масс»[798]. Главная газета эсеров утверждала, что «анархо-большевики» вывели на улицы «охлос, чернь», людей, охваченных «квазиреволюционным психозом»[799].

Некоторые издания более определенно писали о сознательном манипулировании «массами». «Русская воля» рассуждала: «Таким образом, те, кто затеяли междоусобную войну во имя, якобы, власти Советов, чинят насилие над самими же Советами, прикрываясь явным лицемерием»[800]. Д. И. Заславский был уверен, что лозунги выступления ничего не значили: «лукавые вожди», толкая народ на «анархический бунт», знали, что восстанием капитализм не победить[801]. Массовая «Газета-копейка» убеждала своих читателей в том, что «кучка насильников» заведомо не в состоянии заставить подчиниться себе представителей всей России; цель их заключается только в том, чтобы «поддержать во что бы то ни стало смуту, вызвать междоусобную войну и ослабить этим путем революцию, затопить ее в водах анархии и неразберихи»[802].

Постепенно газеты переходили от возложения моральной ответственности за события на большевиков и анархистов к прямым обвинениям их в сознательной злонамеренной деятельности. Издание народных социалистов «Народное слово» писало, что 3 июля Ленин наконец начал гражданскую войну, которой пугал с самого своего возвращения в Россию[803]. «День» уверял, что вооруженная демонстрация была попыткой государственного переворота и восстанием с целью захвата власти[804]. «Новое время» заявило, что «все нити смуты и анархии в России за последние три месяца протягивались к Ленину»[805]. «Речь» обвинила партию в заговоре[806].

Одни газеты писали о локальном характере событий, другие, напротив, указывали, что они могут вылиться в большой конфликт по всей стране. «День» делал вывод: «Мы вплотную подошли к гражданской войне». Газета предрекала, что внутренний конфликт перекинется в провинцию, начнется «жестокое единоборство» и предстоят «страшные дни»[807]. «Киевлянин» утверждал, что если правительство не удержит власть и ее возьмут левые силы, то они «через ужасы гражданской войны и всероссийского пожара проложат дорогу новой власти», которая сможет вывести Россию из катастрофического положения. Автор националистической газеты намекал на возможность победы правых сил[808].

Основные социалистические газеты считали возможным ликвидировать восстание мирными средствами. «Дело народа», признавая опасность возникшей ситуации, указывало, что страна встала перед альтернативой: или гражданская война, или «революционное творчество», позволяющее избежать открытого вооруженного столкновения и найти способы ликвидировать кризис мирными средствами[809]. «Рабочая газета» описывала события как «раздор в рядах демократии, грозящий превратиться в братоубийственную гражданскую войну». Для ее предотвращения меньшевики призывали к солидарности и сплоченности, выдвигая лозунг: «Долой междоусобную войну в рядах демократии»[810]. «Новая жизнь» единственный способ предотвращения гражданской войны видела в соглашении с восставшими и создании советского правительства[811]. Как видим, ведущие социалистические газеты писали о преодолении кризиса мирным путем, ибо применение силы могло быть чревато началом гражданской войны.

Г. В. Плеханов и его сторонники, напротив, требовали решительного применения силы. Для лидера группы «Единство» угроза гражданской войны означала необходимость дать решительный отпор восставшим. Политик заявлял, что «ленинцы» не боялись «междоусобия в рядах революционной демократии», а прямо вызывали его. Плеханов считал похвальным прежнее стремление руководства Советов избегать гражданской войны, но, поскольку сторонники Ленина ее уже начали, умеренные социалисты обязаны защищать Временное правительство; нельзя было ограничиться призывами к спокойствию:

Проклятие тем, которые начинают гражданскую войну в эту тяжелую для России годину! И горе тем, которые не умеют ответить насильникам ничем, кроме хороших слов! На кого нападают, тот не может не защищаться, если верит в правоту своего дела[812].

«День» и «Воля народа», виднейшие издания правых социалистов также призывали правительство проявить решительность в борьбе с большевиками, чтобы не допустить повторения «гражданской войны»[813].

«Петроградская газета», рассчитанная на массового читателя, звала правительство «обрушиться на всех, кто сеет смуту»[814]. «Русская воля» использовала выступление 3–5 июля как повод для критики властей за миролюбие в отношении радикальных социалистов: «Лишь бы не было гражданской войны! Вместо принуждения действовали убеждением. Избегали насилия…»[815]

Не только известные журналисты критиковали умеренных социалистов за стремление примириться с левыми. Некий крестьянин Иванов писал в Петроградский Совет, обвиняя правительство и Совет в том, что они своевременно не остановили большевиков:

В том кровопролитии, которое совершилось в Петрограде 4–5 июля, виноваты всецело С<оветы> раб<очих> и сол<датских> деп<утатов> и Вр<еменное> Прав<ительство>. Хорошо зная и понимая, к чему клонятся погромные речи Ленинцев и анархистов, Вы не приняли решительных мер против них, Вы сами взлелеяли и воспитали трехмесячным попустительством произвол, немецкое провокаторство, большевизм[816].

В адрес властей посылались резолюции, осуждавшие призывы к выступлениям, ведущим к гражданской войне. Разнообразные организации требовали тщательного расследования и наказания «большевиков» и анархистов[817].

Когда уличные столкновения прекратились, «Известия» заявили о необходимости «не допустить повторения кровавых событий 3 и 4 июля, возобновления гражданской войны». Корреспондент газеты полагал, что сделать это можно не насилием и не установлением диктатуры для «водворения порядка»; перед лидерами Советов стояла задача принять меры, «устраняющие почву для гражданской войны». Если же для проведения социальных реформ потребуется применить не только убеждения, но и силу, то «революционная демократия» готова пойти на это[818].

«Дело народа» и «Рабочая газета» призывали к выдержке, чтобы не допустить эксцессов в отношении организаторов движения, так как силы «справа» желают спровоцировать столкновения[819]. 7 июля ВЦИК и Исполком Совета крестьянских депутатов выпустили воззвание, убеждающее воздержаться от насилия и самовольных арестов, поскольку «смутным временем» стремятся воспользоваться «контрреволюционеры», дабы «разжигать междоусобицу»[820]. Меньшевики и эсеры не без основания опасались, что репрессии против большевиков и анархистов могут перерасти и в атаку на умеренных социалистов: вооруженные формирования, участвовавшие в подавлении движения, порой не видели между ними разницы.

9 июля объединенное заседание исполнительных комитетов Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов предоставило Временному правительству неограниченные полномочия «для решительной борьбы со всякими проявлениями контрреволюции и анархии»[821]. На этом совещании Ф. И. Дан заявил, что в противном случае разбираться с последствиями восстания будет не правительство, а те, кто заодно «подавят и самую революцию». Лидер меньшевиков снимал с умеренных социалистов ответственность за то, что им придется «повернуть оружие влево», против большевиков: «Положение создано не нами», — заявил он[822].

В последующие дни правительство издало ряд распоряжений, касающихся «восстановления порядка» и наказания причастных к организации политических выступлений. 12 июля оно утвердило постановления о введении смертной казни на фронте и обязательной сдаче в трехдневный срок оружия, имеющегося у населения. В тот же день Военному министерству и Министерству внутренних дел было предоставлено право закрывать периодические издания с привлечением к судебной ответственности их редакторов. Эти непопулярные решения обосновывались необходимостью борьбы с призывами к насилию и гражданской войне[823]. Через несколько дней И. Г. Церетели как управляющий Министерством внутренних дел подписал распоряжения, требовавшие от местных властей подавлять любые попытки вызвать «анархическую смуту». Необходимо было пресекать аграрные захваты, не допускать призывы к гражданской войне и «нарушению воинского долга»[824]. Сам факт того, что в официальном документе появляется словосочетание гражданская война, указывает на острую обеспокоенность властей. Подобная риторика демонстрирует, что члены правительства рассматривали текущую ситуацию не просто как временный кризис: они опасались, что Июльские дни могут иметь серьезные последствия для государственного порядка. С помощью эмоционально нагруженного понятия гражданская война правительство пыталось юридически обосновать жесткие меры против радикальных элементов и движений.

Авторы ведущих столичных газет были согласны с тем, что вину за кровопролитие на улицах столицы несут большевики, но многие из них возлагали часть вины и на своих оппонентов.

Часть социалистов обвиняла партию Народной свободы, которая, спровоцировав правительственный кризис, сыграла на руку большевикам[825]. «Гражданская война — вот к чему ведут кадеты», — утверждал корреспондент умеренной социалистической газеты «Власть народа»[826].

«Речь» же обвинила лидеров Совета в том, что «события настоящих дней гражданской войны» готовились ими в течение четырех месяцев. Своей политической программой в интересах только одной части общества руководители Советов, по мнению кадетов, превратили «народную революцию» в «классовый бунт»[827].

Оценку роли большевиков в связи с Июльскими событиями ВЦИК и Исполком Совета крестьянских депутатов смогли дать на специальном заседании 13 июля. Большинство выступавших потребовали от правительства решительных мер против этой партии, хотя меньшевики-интернационалисты и большевики доказывали, что выступление не было заговором. Ф. И. Дан предложил осудить большевиков за их роль в Июльские дни, его резолюция была принята большинством голосов. В ней партия Ленина обвинялась в том, что ее члены вели среди солдат и рабочих «безответственную демагогическую агитацию, закончившуюся открытым мятежом против воли революционного большинства», своим выступлением большевики содействовали «возникновению гражданской войны и контрреволюции» и поражению на фронте. Их действия именовались «преступлением против народа и революции»[828].

Большевики не согласились с такой трактовкой Июльских событий. Еще 7 июля вышла статья Ленина «Три кризиса», в которой он описал ход революции через три момента острого политического противостояния, уличных протестов, нестабильности власти: Апрельского (20–21 апреля), Июньского (10 и 18 июня) и Июльского (3–4 июля). Эти кризисы, по мнению Ленина, были стихийными, направленными против «буржуазии» и правительства. Каждый из кризисов политик именовал чем-то «большим, чем демонстрация, и меньшим, чем революция»; происходил «взрыв революции и контрреволюции вместе», одновременная активизация «пролетарских» и «буржуазных» элементов. Ленин считал неверным описывать эти конфликты как спровоцированные большевиками или кадетами. Он утверждал, что все три кризиса являются проявлением классовой борьбы между «пролетариатом» и «буржуазией»[829].

Июльские события заставили Ленина пересмотреть тактику партии. В тезисах «Политическое положение» он доказывал, что «контрреволюция» при поддержке меньшевиков и эсеров взяла под свой контроль правительство, поэтому больше не было возможности для мирного развития революции, следовало готовиться к вооруженному восстанию[830].

Словосочетание гражданская война в это время при формулировке задач партии Лениным не употреблялось, что неудивительно в тех условиях: репрессии против большевиков обосновывали тем, что они представляют «партию гражданской войны». К тому же в той ситуации даже некоторые видные члены партии не были готовы принять и тезис Ленина о том, что мирный период развития революции уже завершен. Так, например, большинство участников совещания ЦК с представителями петроградских и московских партийных организаций 13–14 июля отвергло предложения готовиться к открытой борьбе[831]. На том же совещании 13–14 июля ЦК выразил свой протест против обвинений, выдвинутых ВЦИК и Исполкомом Совета крестьянских депутатов. Резолюция по этому вопросу подчеркивала, что «демонстрация за полновластие Советов» несправедливо названа «восстанием против Советов»[832].

Вместе с тем предложения лидера партии находили поддержку: 16 июля на Петроградской конференции большевиков Сталин представил мнение ЦК по текущему моменту. Руководство партии выразило согласие с Лениным: «мирный период революции кончился» и начинался период «острых конфликтов, стачек, столкновений», вероятно, даже вооруженных выступлений, к которым партия должна быть готова[833]. Наконец, и VI съезд партии большевиков в августе 1917 года признал, что мирный период революции закончен и настал период открытой борьбы с «контрреволюцией»[834]. Словосочетание гражданская война и здесь не использовалось, однако резолюции такого рода давали поводы для обвинений в подготовке гражданской войны.

На Петроградской конференции меньшевиков, проходившей почти одновременно с большевистской, 15–16 июля, также обсуждалась текущая ситуация. Ю. О. Мартов утверждал, что «стихийное бунтарское движение 3–5 июля» было вызвано систематической обструкцией правительства со стороны «буржуазных партий». Негативные последствия событий состоят в том, что они вызвали панику перед «призраком гражданской войны» и внесли раскол в среду «революционной демократии»[835]. Все это привело к усилению контрреволюционных настроений, «контрреволюция» получила возможность влиять на правительство и восстанавливать порядок силой. «Репрессивная программа», к выполнению которой приступили министры, считал Мартов, «зажжет пламя гражданской войны по всей России»[836]. Наконец, лидер меньшевиков-интернационалистов заявил, что попытки власти образовать «правительство на основе „гражданского мира“ между классами», привлекая в него представителей либеральных партий, являются по своему существу контрреволюционными[837].

Ф. И. Дан представил официальную позицию меньшевиков. Он согласился с Мартовым лишь в том, что выступление 3–5 июля подорвало веру в революцию в «широких демократических слоях народа» и дало опору для усиления «контрреволюционных элементов». Тем не менее политик высказал мнение, что революция оказалась на краю гибели не из-за правительственного кризиса, а исключительно вследствие «стихийной вспышки бунтарства», вызванной экономической разрухой и обостренной агитацией «анархо-большевистских элементов». Дан призывал поддержать правительственные репрессии, необходимые для «водворения революционного порядка». Привлечение же к власти «имущих классов», солидарных с «революционной демократией», он счел необходимым в интересах самого рабочего класса[838]. Как отмечали исследователи, стремление правых меньшевиков к широкой общественной коалиции было вызвано старым страхом изоляции «пролетариата», усиленным Июльскими событиями. Опыт 1905 и 1914 годов подсказывал им, что это грозило поражением революции[839]. Можно добавить, что в пользу того же вывода свидетельствовал и опыт Революции 1848 года и Парижской коммуны 1871-го, на который социалисты неоднократно ссылались.

Если после Июльских событий Ленин не использовал понятие гражданская война при формулировке актуальных задач партии, то для этого была еще одна причина: он оценивал ситуацию как уже идущую гражданскую войну. Это определило, например, решение его и Г. Е. Зиновьева не являться в суд: надеяться на справедливый суд в ситуации победы «военной диктатуры» было бы ошибочно: «Отдать себя сейчас в руки властей, значило бы отдать себя в руки Милюковых, Алексинских, Переверзевых, в руки разъяренных контрреволюционеров, для которых все обвинения против нас являются простым эпизодом в гражданской войне», — говорилось в публичном заявлении Ленина и Зиновьева[840].

Политический анализ лидера большевиков строился вокруг гражданской войны; это проявлялось и в том языке, который он использовал. Его тексты этого времени пестрили военными метафорами, использовавшимися для объяснения сложившегося положения. В статье, опубликованной 19 июля, Ленин писал: «Два врага, два неприятельских стана, один прорвал фронт другого». Как синонимы он употребляет словосочетания «фронт гражданской войны», «фронт внутренней войны», «фронт классовой борьбы», «фронт войны с классовым врагом». «„Прорыв на фронте“ внутренней войны, — рассуждал Ленин, — состоял на этот раз, во-первых, в том, что буржуазия облила своих классовых врагов, большевиков, морями вони и клеветы…» Во-вторых, суть его была в «аресте представителей политических враждебных течений, в объявлении их вне закона»[841]. Ленин обещал, что в будущем «пролетариат» будет прибегать к тем же средствам для «обезвреживания врага»[842].

В дальнейшем лидер большевиков не изменил свою трактовку. В статье, опубликованной 19 августа, он вернулся к обсуждению тактики перехода всей власти к Советам в условиях завершения мирного периода развития революции. До 4 июля, писал Ленин, переход власти к Советам можно было совершить «мирно, без гражданской войны». После Июльских событий это стало невозможным: «…мы видим в России начало гражданской войны со стороны контрреволюционной буржуазии, разоружение полков, расстрелы на фронте, убийства большевиков»[843]. Политик утверждал, что власть перешла к «военной, бонапартистской клике, поддержанной кадетами и черносотенцами», шли «систематические насилия над массой, над народом». Перед левыми партиями стояла задача объяснить рабочим и крестьянам эту перемену положения и указать им «другой путь перехода власти к пролетариям и полупролетариям». Из всего контекста статьи следует, что речь шла о пути вооруженного восстания как новой фазы уже идущей гражданской войны[844].

Похожие выводы из Июльских событий сделали и некоторые военные. 8 июля Верховный главнокомандующий генерал А. А. Брусилов направил командующим фронтами секретное письмо. Под впечатлением от столкновений в Петрограде он заключал, что «гражданская война неизбежна и может возникнуть ежеминутно»[845]. Генерал предлагал готовиться к масштабному внутреннему конфликту, создавая отборные подразделения из самых дисциплинированных элементов армии, которые можно было бы в любой момент «использовать для борьбы с надвигающейся контрреволюцией и анархией»[846]. Показательно, что Брусилов использовал революционную риторику, обосновывая необходимость подготовки к гражданской войне.

Вопрос о сущности произошедшего оказался важным для следствия о событиях 3–5 июля. Большинству арестованных были предъявлены обвинения по статье 51 (соучастие и подстрекательство к преступлению), статье 100 (насильственное посягательство на изменение государственного строя) и статье 108 (измена и шпионаж) Уголовного уложения[847]. Иногда фигурировала и статья 129: произнесение речи, возбуждающей «к учинению бунтовщического или изменнического деяния» или ниспровержению государственного строя[848]. Однако следствие лишь в редких случаях использовало эту и другие статьи главы 5 Уголовного уложения «О смуте». Вероятно, следователи не считали удобным предъявлять обвинения по статьям, применявшимся в царское время в отношении политических преступлений.

Все же в некоторых показаниях именно слово смута квалифицирует деятельность большевиков. Так, его применял прапорщик Д. С. Ермоленко, главный «свидетель» сотрудничества Ленина с Германским штабом[849]. Он заявил, что немцы возложили на лидера большевиков миссию «произвести путем пропаганды смуту в России и добиться этим путем во что бы то ни стало прекращения войны с Германией»[850]. Свидетельства о том, что Ленин вернулся из эмиграции по заданию немцев, чтобы с помощью «смуты» способствовать поражению России, написаны как под копирку в показаниях других «свидетелей», их подлинность вызывает сомнения[851].

Обвиняемым ставили в вину то, что они «организовали в Петрограде вооруженное восстание против существующей в государстве верховной власти, сопровождавшееся целым рядом убийств, насилий и попытками к аресту некоторых членов правительства»[852]. С такой формулировкой большинство находящихся под следствием не соглашалось. Они либо утверждали, что события начались стихийно, либо заявляли, что имело место не восстание, а демонстрация[853]. Наиболее развернуто на это обвинение ответил Л. Д. Троцкий:

Подводить события 3–4 июля под понятие вооруженного восстания значит противоречить очевидности. Вооруженное восстание предполагает организованное выступление с целью осуществления при помощи оружия определенных политических задач. Поскольку же лозунгом выступления был «Вся власть Советам», не могло быть и речи о том, чтобы насильственно навязать им эту власть. К этому бессмысленному методу действия не призвала ни одна политическая организация[854].

Июльские дни практически всеми политическими силами оценивались как кризис, создавший угрозу гражданской войны. Опасность виделась в том, что уличные беспорядки заставили бы власти применить силу и развернувшейся борьбой воспользовалась бы «контрреволюция».

Стоит обратить внимание на широкое распространение в текстах социалистов понятия междоусобие (междоусобица и производные). Оно часто использовалось как синоним гражданской войны, иногда заменяя это понятие. Как правило, этот термин применялся социалистами в контексте конфликта «внутри демократии». С одной стороны, такое обозначение придавало самому противостоянию негативный оттенок, с другой стороны, оно отражало и нежелание использовать для описания конфликта понятие гражданская война, которое для многих социалистов означало прежде всего классовое противостояние.

Июльские события, характеризовавшиеся в прессе словами «дезорганизация», «анархия», усилили негативное восприятие гражданской войны как социального явления, закрепляя ее понимание как бессмысленного и разрушительного конфликта. Они «подтвердили» репутацию большевиков как партии гражданской войны и оправдали «предсказания» о том, что уличное выступление обернется кровавым хаосом.

В отличие от ситуации с отменой демонстрации 10 июня партия большевиков была напрямую обвинена правительством и ведущими советскими организациями в заговоре с целью свержения власти. Страх перед гражданской войной позволил правительству принять меры для восстановления порядка в стране и по крайней мере декларировать свое стремление поддерживать его вооруженной силой. Одновременно Июльские дни, описываемые некоторыми современниками как состоявшаяся гражданская война, побудили часть социалистов и либералов с удвоенной энергией искать пути достижения общественного согласия.

К 1917 году все воюющие страны встали перед необходимостью патриотической «ремобилизации» общества для продолжения военных усилий[855]. Как показала в своем исследовании М. К. Стокдейл, эти попытки с особой силой проявились в России после падения монархии: новые лидеры страны стремились восстановить национальное единство и мобилизовать граждан вокруг революционного дела. Многие верили, что новая демократическая Россия сможет снова объединить нацию и выиграть войну. Политическая мобилизация этих настроений была ключевой задачей, которая становилась все более сложной по мере того, как война затягивалась, а внутреннее разочарование росло[856]. Июльский кризис стал очередным вызовом для тех политических сил, которые требовали сплочения всего «общества» перед лицом внешних и внутренних угроз.

После событий 3–5 июля новое Временное правительство, во главе которого встал А. Ф. Керенский, призвало «все живые силы» поддержать его и сделать все возможное для спасения страны[857]. Под «живыми силами» обычно подразумевался гражданский мир или внутренний мир. Как отметил И. В. Саблин, изучавший этот вопрос, российские социалисты предпочитали использовать понятие «живые силы», поскольку избегали выражения гражданский мир. Последнее стойко ассоциировалось с продолжением войны, что делало его неприемлемым для сторонников мира, которые говорили скорее о смыслах, вкладываемых ранее в понятие гражданский мир, используя словосочетание «живые силы»[858]. Такая проблема стояла перед циммервальдистами, но не перед теми социалистами, вроде Г. В. Плеханова или А. Н. Потресова, которые были «оборонцами» и до Февраля.

На призыв правительства пресса откликнулась многочисленными публикациями, призывавшими к сплочению граждан. Некоторые выражения отсылали к «духу 1914 года», сплочению первых лет войны, говорилось и о необходимости создания «революционной нации», «национального сплочения»[859]. Даже «Земля и воля», газета, близкая к интернационалистскому крылу социалистов-революционеров, утверждала, что если революция в России «узконациональная, внеклассовая», то она обязывает «к сохранению „гражданского мира“, того „Burgfrieden’а“ и „Union sacree“, которые являются поныне самой действенной национальной идеей, силой других воюющих государств»[860]. Газета отсылала читателей к немецкой и французской концепциям внутреннего мира и согласия между различными социальными классами, где политические разногласия откладывались ради общей борьбы против внешнего врага (см. главу 1).

Несоциалистические газеты в июле призывали не просто к единению, а к отказу от «партийности» в государственном управлении, отказу от осуществления групповых или классовых интересов, чтобы избежать гражданской войны[861]. Подобные призывы были направлены в первую очередь против Советов, именно от их влияния должно было освободиться правительство.

Социалистические газеты тоже признавали необходимость единения, но, по их мнению, отказаться от классовой борьбы должны были либеральные партии и «торгово-промышленный класс»[862]. Даже после Июльских событий правые социалисты, сотрудничавшие в газете «День», утверждали, что соглашение классов, необходимое для спасения страны, не означало «социального мира», забвения классовой борьбы[863]. Здесь очевидны отличия от французского и немецкого понимания гражданского мира, подчеркивавшего необходимость временного отказа от классовых разногласий ради защиты национальных интересов.

Часто же и «буржуазные», и «демократические» издания приводили схожие аргументы. Сотрудник «Русской воли» отмечал:

Мы именно переживаем это скрытое состояние гражданской войны. Если ее нет в действиях — она есть в умах, в настроении, в отношении распропагандированных масс к имущим, к «барину» вообще… Это задача для победы над немцем, потому что нельзя вести борьбу на два фронта — внешнюю и внутреннюю войны. Необходимо социальное перемирие. Без этого мы ничего не достигнем[864].

«Известия» писали буквально о том же: главная газета Советов предупреждала, что в стране продолжается в скрытой форме гражданская война. Для ее преодоления требовалось создать «общенациональную власть». Если же она не будет создана, то ответственность за это ляжет на тех, кто «свои личные классовые интересы поставили выше интересов страны и революции»[865]. Газета критиковала «буржуазию», которая могла своими притязаниями препятствовать созданию единой власти.

С призывом к гражданскому миру выступил и Временный комитет Государственной думы. 12 июля его председатель М. В. Родзянко опубликовал воззвание, где заявил:

Междоусобие все более разгорается, грозя превратиться в гражданскую войну в тылу нашей многострадальной армии, защищающей отечество, но сбитой с толку преступными агитаторами. <…> Не надо больше ни распрей, ни недоверия между нами. Верные сыны великой России! Все до единого сожмем друг другу крепко руку на мир и дружбу между собой, и встанем все стеной без понуждения по доброй воле за Русь, за честь народную, за нашу свободу и равенство[866].

В специальном воззвании ВКГД призвал правительство отказаться от сотрудничества с теми политическими силами, которые были «повинны в разложении армии, в сознательном разрушении гражданского мира»[867].

Социалисты с подозрением следили за активизацией думцев. Еще в июне и радикальные, и умеренные социалисты на I Съезде Советов говорили о необходимости ликвидации Государственной думы и Государственного совета. Расходясь в частностях, и те и другие были согласны в том, что эти органы власти играют «контрреволюционную» роль[868]. Частные совещания членов Государственной думы в июле актуализировали эту тему; социалистическая печать особенно много писала о заседаниях 18 и 19 июля, когда депутаты выступили с открытой и резкой критикой Советов. «Воля народа» отмечала, что «бестактно и преступно работать над сплочением всей цензовой России в общий блок, готовящихся, во взрыве ненависти и отчаяния, к гражданской войне с демократией, в то самое время, как к нам вторгается грозный завоеватель»[869]. Обвинение в разжигании внутренней войны в условиях войны внешней, выдвигавшееся против большевиков, теперь переадресовывалось «цензовым элементам» (речь идет о крупных собственниках — землевладельцах и домовладельцах, предпринимателях и помещиках, обладавших в дореволюционной России должным избирательным цензом).

В защиту Временного комитета Государственной думы высказалась «Русская воля». По ее мнению, критика Советов допустима вследствие их политики. «Разжигание классовых интересов» создает «психологию гражданской войны», которая может «перейти из области теории в область практики»[870]. Предложив читателям подборку подобных высказываний, свидетельствующих о нарастании конфликта, «Народная газета» (бывшая «Маленькая газета») вопрошала: «Какое тут единство?»[871]

Как правило, открыто против гражданского мира выступали интернационалисты[872]. Ю. О. Мартов на Петроградской конференции меньшевиков доказывал, что образование правительства на основе гражданского мира между классами означало отказ «пролетариата» от проведения «самых неотложных классовых требований»[873]. Лидер меньшевиков-интернационалистов писал, что из-за игнорирования насущных социальных преобразований новый кабинет министров станет «не правительством гражданского мира и национального единения, а правительством гражданской войны и национального разложения», «правительством национального единения с врагами революции»[874]. Мартов считал, что гражданский мир с «буржуазией» означает лишь усиление классового конфликта, а это ведет к гражданской войне.

Против классового единения последовательно были большевики. «Социал-демократ» критиковал призыв И. Г. Церетели к сотрудничеству всех классов. Авторы газеты московских большевиков не только сомневались в возможности совместной деятельности слоев населения, имевших разные интересы; они доказывали, что борьба классов является движущим фактором революции, поэтому «примирение „всех классов“ во время революции требуют те, кто хочет остановить революцию»[875]. Подобная критика звучала и на VI съезде большевиков. В. П. Милютин назвал гражданский мир, на основе которого умеренные социалисты строили свою политику, изменой классовому принципу[876]. Н. И. Бухарин определенно заявил: «Наша тактика: против всякого гражданского мира, против империалистов и против мелкобуржуазных агентов империализма»[877].

Страх перед гражданской войной использовался во время переговоров о составе правительства и его программе. Кадеты направили открытое письмо А. Ф. Керенскому, в котором допускали возможность войти в правительство при условии, что никакие социальные реформы не будут проводиться до созыва Учредительного собрания. Нарушение же этого принципа станет шагом, грозящим вспышками гражданской войны[878]. В то же время о предотвращении внутренней войны говорили и оппозиционные им лидеры Советов. В резолюции, принятой во второй половине июля, ВЦИК заявлял, что правительство не может посягать на деятельность «органов революционной демократии», поскольку без их содействия «страна роковым образом пойдет навстречу анархии, дезорганизации и гражданской войне»[879].

Кризис Временного правительства имел затяжной характер и закончился лишь к концу июля. 26 июля новый кабинет министров опубликовал обращение к населению страны. Министры говорили о необходимости создания «государственной мощи, которая очистит родную землю от неприятеля и привлечет к великой работе организованного строительства все живые силы страны на дело ее возрождения». Выражалась надежда на то, что «русские граждане забудут перед лицом неприятеля разделяющие их споры, объединятся в великом жертвенном подвиге»[880]. Обновленное Временное правительство призывало к национальному единству.

«Речь» приветствовала обращение нового правительства, которое отказалось от партийных раздоров и встало на «общенациональную точку зрения». Призыв министров забыть споры, разделяющие граждан, автор статьи воспринял как стремление восстановить «тот самый Burgfrieden, о котором с таким презрением выражались не только герои Циммервальда, но и весь Совет рабочих депутатов». Иными словами, поощряемое правительством восстановление общественного единения использовалось для борьбы с влиянием Советов, лидеры которых отказывались от использования термина гражданский мир[881].

Иначе оценил обращение правительства «Рабочий и солдат» (так теперь назывался центральный орган большевиков). Газета отмечала, что власти «…явно и решительно становятся на контрреволюционную почву „гражданского мира“». Газета понимала его как запрет рабочим бороться за свои требования и курс на сотрудничество с «живыми силами», под которыми авторы статьи подразумевали «контрреволюционных помощников и капиталистов из Думы и Гос<ударственного> Совета»[882]. Неделю спустя «Рабочий и солдат» иронизировал по поводу того, что новый кабинет министров «…исцелял страну воссозданием национального единения»: запрещены собрания и стачки, введено военное положение на железных дорогах, введена смертная казнь, действуют карательные отряды. «Не может ли приключиться, что такой путь „спасения и обороны“ даст вместо „национального единения“ нечто совсем другое?» — вопрошала газета[883].

Не только Июльские события повлияли на то, что многие стали говорить о необходимости гражданского мира. Кадеты использовали это выражение при обсуждении национальной политики. Так, М. М. Винавер на IX съезде партии 24 июля отметил стремление партии «внести в многонациональную Россию истинный гражданский мир»[884]. Можно предположить, что слова Винавера относились прежде всего к украинскому вопросу.

Еще до Июльских событий правые газеты последовательно оценивали деятельность Украинской Центральной рады (УЦР) как стремление к расколу, чреватому гражданской войной[885]. После публикации 10 июня Первого Универсала УЦР, провозгласившего автономию украинских земель в одностороннем порядке, даже социалистическая пресса обвинила Раду в том, что ее действия могут привести к «братоубийственной войне» между русскими и украинцами[886]. Затем трактовка политики УЦР как предпосылки для внутреннего конфликта появилась в воззвании Временного правительства к украинскому народу. Министр-председатель князь Г. Е. Львов призвал «не вносить братоубийственной розни в народные ряды как раз тогда, когда напряжение всех народных сил необходимо для защиты страны от военного разгрома и для претворения внутренних препятствий»[887].

Временное правительство пошло на переговоры с УЦР, 28 июня в Киев отправились Керенский, Терещенко и Церетели. Был достигнут компромисс: министры признали возможность получения Украиной автономии, допускали создание национальных военных частей, а Рада обязывалась не вводить автономию без решения Всероссийского Учредительного собрания. Этот компромисс вызвал правительственный кризис, когда 2 июля в знак протеста против уступок Раде три министра-кадета вышли из правительства.

Во время Июльских событий Генеральный секретариат УЦР выразил поддержку Временному правительству. Он направил 5 июля телеграмму, протестуя против «анархических попыток меньшинства» захватить власть в свои руки и пообещав поддержку в борьбе с «этой попыткой вызвать гражданскую войну»[888].

В середине июля украинская делегация прибыла в Петроград для утверждения Временным правительством состава Генерального секретариата и устава высшего управления Украиной, начались переговоры. «День» заранее приветствовал соглашение с УЦР, указывая, что разрыв с Украиной грозит гражданской войной внутри страны[889]. Впрочем, не все оценивали ситуацию столь оптимистично. Большой резонанс имела перестрелка 26 июля между 1-м украинским полком имени Богдана Хмельницкого и кирасирами на станции Киев-I, приведшая к жертвам с обеих сторон. Российские газеты вновь стали рассуждать о том, что украинский вопрос чреват «гражданской войной»[890]. «Народная газета» назвала это событие «первыми всходами гражданской войны, посеянной Радой»[891].

Националистический «Киевлянин» обвинил деятелей УЦР в том, что они — «австрийские агенты»[892]. Газета «Русское слово» 2 августа опубликовала интервью с В. К. Винниченко, председателем Генерального секретариата УЦР. На вопрос корреспондента о том, что произойдет при неблагоприятном исходе переговоров, тот якобы ответил: «Ну, что же, украинский народ станет перед Россией так же, как перед ней в настоящее время стоит народ финляндский, а дальше не исключена возможность и гражданской войны между украинским и русским народами»[893]. «Русское слово» напечатало этот материал под заголовком «Угрозы украинских делегатов». Винниченко пришлось оправдываться. Он заявил, что не говорил о гражданской войне украинцев с русскими.

Я указывал с тревогой, — писал он в открытом письме, — что разрыв между правительством и Радой обострит отношения между национальностями на Украйне (так в оригинале. — Авт.) и может повлечь за собой там гражданскую войну между городом и деревней[894].

Мы не знаем, какой из вариантов точнее передавал мысль Винниченко. В любом случае глава украинского краевого правительства считал, что конфликт с Временным правительством мог закончиться гражданской войной, и возможная конфронтация описывалась с помощью этого термина.

4 августа выработанный УЦР устав Генерального секретариата был отвергнут правительством, вместо него была предложена инструкция, которую, в свою очередь, не признала Рада. «Воля народа» сочла этот конфликт весьма несвоевременным: «Малейшей искры достаточно для нового кровавого взрыва»[895]. «Петроградский листок» полагал, что Винниченко толкал украинцев на «гражданскую братоубийственную войну»[896].

Одновременно с украинским вопросом все чаще упоминался и вопрос финляндский. Во время Июльского кризиса Сейм Финляндии, где преобладали социал-демократы, провозгласил автономию во внутренних делах, ограничив компетенцию правительства вопросами военной и внешней политики. Этот закон был отклонен Временным правительством, а Сейм распущен. Борьбу социал-демократов за восстановление работы финляндского парламента некоторые российские издания воспринимали как часть общей атаки на власть, «Речь» и «Новое время» называли местных политиков «финляндскими большевиками»[897]. По словам корреспондента «Нового времени», они, как и их «русские единомышленники», подняли знамя гражданской войны. Издание призывало правительство бороться с ними столь же решительно, как и с партией Ленина[898]. Всю первую половину августа «Новое время» выходило с рубрикой «Финляндская смута»[899]. Так же конфликт правительства и финляндского Сейма называли и некоторые другие газеты[900]. Даже «День» требовал дать отпор притязаниям финнов, чтобы они не переросли в «гражданскую войну»[901].

О накале страстей свидетельствует и обсуждение в прессе речи П. Н. Милюкова на IX съезде кадетов 25 июля. Лидер партии Народной свободы, обосновывая решение партии войти в правительство, заявил, что, в отличие от кадетов, министры-социалисты вошли в правительство не для восстановления внутреннего мира в стране, а для усиления классовой борьбы. Он вернулся к своему прежнему тезису, что так в политику были привнесены лозунги Циммервальда и Кинталя: превращение внешней войны в войну гражданскую[902]. Это, как уже отмечалось, было неверно: не все циммервальдисты поддерживали лозунг гражданской войны, к тому же часть из них после Февраля стала «революционными оборонцами», что предполагало широкую политическую коалицию и компромисс.

В ответ на критику однопартийцев, считавших, что кадеты должны были «осмелиться взять политическую инициативу целиком», Милюков осторожно разъяснил, что защита своих позиций «при помощи каких бы то ни было сил» могла привести к исходу, напоминающему «нечто вроде гражданской войны»[903]. Войдя в правительство, партия предложила средство «мирной эволюции власти». Если же надежды на этот путь не оправдаются, «то речь будет другая»[904]. Главная партийная газета интерпретировала слова Милюкова так: вхождение кадетов в правительство стало «последней попыткой мирной эволюции власти без внутреннего раскола и гражданской войны»[905].

Но и без такого комментария речь Милюкова была воспринята его противниками как угроза. Об этом писали даже правые социалисты, последовательные сторонники коалиции с «буржуазией». Так, П. С. Юшкевич утверждал в правосоциалистическом «Дне», что кадеты заговорили о гражданской войне как о способе выхода из политического тупика[906].

На VI съезде большевиков В. П. Ногин сказал, что лидер кадетов «говорил почти открыто о необходимости применения вооруженной силы»[907].

Ю. О. Мартов, посвятивший отдельную статью разбору новой тактики кадетов, счел слова Милюкова угрозой:

Новая попытка образовать коалиционное министерство была последней попыткой предотвратить гражданскую войну. Если социалисты не проявят готовности вести «национальную» в смысле к<онституционных>-д<емократов> — то есть, консервативную и угодливую перед капиталистами — политику, тогда, по его мнению, наступит момент перехода новой власти к буржуазным партиям — через гражданскую войну[908].

Для партии Народной свободы, заключал Мартов, нынешнее правительство являлось лишь переходным этапом «на пути к новым классовым конфликтам из-за власти», которые они «готовы разрешить даже орудием гражданской войны»[909].

На этом фоне весь июль в правительстве обсуждалась идея проведения совещания общественных организаций в Москве, чтобы позднее сформировать правительство, опирающееся на все слои общества. Хотя состав Временного правительства был пополнен путем переговоров между лидерами политических партий и организаций, решено было все-таки не отказываться от совещания, чтобы заручиться поддержкой организованных групп населения[910].

Эта идея невольно рождала ассоциации с Земским собором 1613 года. Такое именование совещания стало едва ли не расхожим штампом[911]. Дело было не только в месте проведения форума, но и в сходстве ситуации с событиями 300-летней давности; некоторые газеты прямо писали, что обратиться к «совету всей земли» правительство подтолкнуло переживаемое «смутное время»[912]. Образы Смутного времени послужили источником вдохновения и для известного предпринимателя П. П. Рябушинского в дни II Всероссийского торгово-промышленного съезда 3–6 августа в Москве. Он закончил свое выступление словами: «В этот трудный момент, когда надвигается новое смутное время, все живые культурные силы страны должны образовать одну дружную семью. Пусть проявится стойкая натура купеческая. Люди торговые, надо спасать землю русскую»[913]. Подражая стилю XVII века, Рябушинский заявлял, что предприниматели XX века, подобно Кузьме Минину, станут спасителями отечества.

Эта речь вызвала всплеск публикаций. Нередко отмечалось, что стремление походить на Минина никак не вязалось у предпринимателей с тем, что они не могут проникнуться идеей гражданского долга, желая лишь получить власть в свои руки[914]. Главная газета Советов «Известия» резюмировала свои размышления по поводу речи Рябушинского:

Спасут или нет Минины 20 столетия Россию со своим секретом спасения нации, мы, конечно, не знаем, но мы знаем одно, что если эти господа получат власть хотя на один миг, то прежде всего и раньше всего они будут спасать свои карманы и успеют весьма и весьма их приумножить[915].

Даже Г. В. Плеханов, принципиально настроенный на компромисс с «буржуазией», воспринимал слова Рябушинского как призыв к открытой борьбе. Но, по его мнению, «гражданской войной» страну не спасти, требуется «добросовестное соглашение тех двух классов, совокупные усилия которых одинаково нужны <…> для экономического обновления России»[916]. При этом лидер группы «Единство» критиковал и социалистов-центристов за нежелание искать соглашение с «буржуазией»: это тоже не вело ни к чему другому, кроме «гражданской войны», в случае же ее начала даже лучший исход внутреннего конфликта, победа «пролетариата», нанес бы рабочему классу большой ущерб[917].

Масла в огонь добавило и Совещание общественных деятелей, созванное 8–10 августа, чтобы сформулировать единую платформу несоциалистических сил. На нем присутствовали представители ВКГД, партий кадетов и октябристов, земств, предпринимателей, кооперации, Крестьянского союза, Союза землевладельцев, Союза инженеров, Союза офицеров армии и флота и др. Итогом его работы стала резолюция, которая, по мысли ее создателей, должна была сплотить все «живые силы» Московского совещания. Тем не менее и в выступлениях, и в итоговой резолюции собравшиеся обвинили в бедственном положении страны социалистов, призывая правительство избавиться от влияния Советов[918].

«Дело народа» отреагировало крайне резко: «…никаких переговоров с врагами революции! С врагами бьются, а не разговаривают»[919]. Не все эсеры были согласны с оценкой центрального органа партии, «Воля народа» даже выразила свое возмущение: «Что вы делаете, не призыв ли это, в самом деле, к гражданской войне?»[920] Впрочем, редакционная статья в том же номере назвала резолюцию Совещания общественных деятелей объявлением войны правительству: «И они вдобавок грозят ей в случае неисполнения своего требования, гражданской войной»[921].

Схожим образом оценивала ситуацию и «Рабочая газета», она писала, что «…враги революции сейчас те, кто ведут травлю Советов, кто пытается лишить их влияния на политическую жизнь страны». «Сознательно или бессознательно они толкают страну к гражданской войне», — заключал автор статьи[922].

«Новая жизнь» отрицала возможность классового перемирия, отмечая, что логика классовой борьбы требует от правительства выбрать, на кого ему следует опереться: на «революционную демократию» или на «стойкую натуру купеческую»[923].

Накануне открытия Московского совещания газеты были полны опасений относительно его результатов. Эта тревога особенно была заметна в изданиях правого крыла социалистов. «Единство» писало, что форум может ослабить правительство, привести к столкновению «общественных сил, иначе говоря, снова поставит в порядок исторического дня призрак гражданской войны»[924].

П. С. Юшкевич в «Дне» предостерегал, что если не будут преодолены «партийные страсти», то встреча «буржуазии» и «демократии» в Москве послужит прологом гражданской войны. Он считал, что «политическую борьбу мнений» не следует превращать в классовую борьбу, а ее, в свою очередь, «ожесточать до степени гражданской войны», по крайней мере в настоящей стадии революции[925]. Показательно, что такая война не исключалась на какой-то иной стадии революции.

Через несколько дней Юшкевич писал, что «стороны готовы идти на бессмысленную смерть, лишь бы не уступить сопернику», и уже у всех на устах слова «гражданская война»[926]. «Воля народа» указывала, что совещание, созванное «с целью успокоения и объединения», станет «ареной беспощадной дуэли между трудовой и цензовой Россией»[927]. Корреспондент газеты народных социалистов тоже не верил, что стороны сумеют найти общий язык и выработать «внепартийную национальную программу»[928].

Несколько более оптимистичными первоначально были несоциалистические издания. Сотрудник «Русской воли» надеялся, что участники совещания не допустят гражданской войны и на нем «выкуется тот гражданский мир и то социальное единение пред лицом грозовой опасности», которые ищут политики[929].

«Речь» поначалу тоже выражала уверенность, что на Московском совещании не будет столкновения «пролетариата» с «буржуазией», а большинство объединится на внепартийной программе, которую кадеты предложили в письме Керенскому[930]. Но уже через четыре дня, после Совещания общественных деятелей и реакции на него со стороны социалистической печати, кадетская газета предположила, что на грядущем форуме существующие противоречия не сгладятся, а только обострятся[931]. Еще через день «Речь» утверждала, что «столкновение двух лагерей неизбежно»[932].

Перемены в публикациях «Речи» могли быть вызваны не только итогами Совещания общественных деятелей, но и тем, что Государственное совещание московские рабочие готовились встретить забастовками. Изменение настроений в партии кадетов ощущается при изучении дискуссии на заседании ЦК партии 11–12 августа. Часть партийных лидеров высказалась за установление военной диктатуры, что означало бы открытый конфликт с Советами[933]. А. И. Шингарев прямо заявил: «Без применения военной силы не получится»[934]. Член ЦК кадетов А. В. Тыркова-Вильямс записала в дневнике 12 августа: «Все яснее, что дело в физической силе»[935]. Речь шла о возможности вооруженного противостояния.

Московское совещание открылось 12 августа в здании Большого театра. Первым с длинной речью выступил министр-председатель А. Ф. Керенский. Рефреном в ней, в соответствии с прежними обращениями правительства, звучала идея подчинения групповых, личных и классовых интересов общему делу и отказа от всяких внутренних распрей[936]. К жертвам во имя порядка призывали и другие министры[937]. Однако корреспондент газеты «Речь» отметил: большинство собравшихся сошлись во мнении, что речи членов Временного правительства «не помогли выковать то национальное единство, которое так необходимо в нынешний острый момент»[938]. «Русская воля» писала, что речь Керенского была построена на лавировании между «буржуазией» и «демократией», но она не решила главную задачу совещания — объединение и примирение противоположностей[939].

Несмотря на призывы Керенского преодолеть разногласия, темы классовой борьбы и общественной поляризации присутствовали в большинстве выступлений[940]. Этому способствовала даже рассадка делегатов в зале: слева сидели представители организаций, группировавшихся вокруг Советов, а справа — в основном сторонники решений, предложенных Совещанием общественных деятелей. Неизбежность поляризации учитывали и организаторы конференции, планируя очередность речей: выступления представителей «демократии» и «буржуазии» чередовались. Автор «Дня» Д. И. Заславский даже назвал словесный поединок на совещании «гражданской позиционной войной», украсив свою статью военными метафорами: «упорная оборона», «наступление», «атаки» и «контратаки»[941].

Большинство ораторов признавало наличие «междоусобной розни» в обществе — розни, обострившейся после революции. Вторя речи министра-председателя, многие выступавшие видели выход из этой ситуации в подчинении личных и групповых интересов общенациональным и общегосударственным. Одни понимали под этим ограничение растущих притязаний низов общества, другие — подчинение интересов «имущих слоев» интересам всего народа. Газеты констатировали, что все общественные группы, представленные на совещании, разделились на два лагеря, между которыми нет точек соприкосновения[942].

Часть выступавших высказалась за освобождение правительства от влияния «безответственных организаций», под которыми чаще всего понимались Советы, и проведение политики с учетом интересов всей страны, а не отдельных партий или классов. Выступления лидеров кадетов звучали скорее примирительно. В. Д. Набоков выразил надежду, что «внутренняя междоусобная рознь» будет преодолена[943]. Ф. И. Родичев призывал к «национальному единству», осуждая разговоры о «внутреннем буржуазном фронте» и предостерегая от «гражданской войны»[944]. П. Н. Милюков прямо подчеркнул необходимость «социального мира»[945].

Самой провокационной стала речь генерала А. М. Каледина, выступавшего от имени казачьих войск. В отличие от предшествующего ему сдержанного выступления Верховного главнокомандующего генерала Л. Г. Корнилова атаман Войска Донского призвал «все живые силы страны к объединению», но при этом высказался за полное запрещение митингов, собраний «с их партийной борьбой и распрями», установление жесткой дисциплины на фронте и в тылу, восстановление власти военных начальников и полную ликвидацию Советов и комитетов[946].

После Каледина на трибуну поднялся Н. С. Чхеидзе, чтобы выразить мнение тех организаций, которые только что предлагалось упразднить. Оратор подчеркнул, что Советы с момента своего возникновения стремились к объединению «всех живых сил страны», всегда ставили интересы страны и революции выше интересов отдельных классов и групп населения[947]. Чхеидзе и некоторые другие ораторы указывали на позитивный опыт коалиции, ставший воплощением классового сотрудничества. Показательны в этом отношении две речи, произнесенные И. Г. Церетели. Он пообещал поддержку правительству, чтобы оно могло применять средства принуждения ко всем группам, действующим только в своих собственных интересах[948]. Церетели отметил, что «организованная демократия» постоянно боролась с чрезмерными требованиями трудящихся. Обращаясь же к правой части зала, он задал вопрос: «Где передовые слои ваших классов, где борьба в рядах ваших классов во имя общенародных интересов с теми, кто не возвысился до понимания этих интересов?»[949]

К единению «живых сил» призывали и представители несоциалистических групп, и социалисты. Наиболее ярко мысль о необходимости классового сотрудничества проявилась в речах старых революционеров — Е. К. Брешко-Брешковской, П. А. Кропоткина и Г. В. Плеханова. Плеханов закончил этот блок выступлений притчей:

Мне хочется напомнить вам одну ирландскую легенду о двух кошках, которые дрались одна с другою так упорно и так жестоко, что от них остались только хвосты. И вам, представители крайней революционной демократии, и вам, представители торгово-промышленного класса, не надо быть сторонниками такой борьбы, благодаря которой от вас не осталось бы ничего, кроме хвостов[950].

Притча ярко обозначила посыл многих речей: без гражданского мира страна обречена.

Кульминацией Московского совещания стало рукопожатие представителя Государственной думы четвертого созыва А. А. Бубликова и лидера Советов И. Г. Церетели. Бубликов заявил, что хотел бы от имени «торгово-промышленной буржуазии» ответить «вождю русской демократии»[951]. Он приветствовал выступление Церетели, готового на честное сотрудничество в работе правительства, пообещав, что протянутая им братская рука «не повиснет в воздухе»[952]. Не ограничившись словами, Бубликов под бурные аплодисменты пожал руку Церетели.

В многочисленных свидетельствах этот эпизод описывается как момент символического соглашения двух классов[953]. Читатели восприняли этот жест как «примирение непримиримых партий — рабочей с торгово-промышленной»[954]. Впрочем, далеко не все поверили в возможность достижения согласия: уже на самом Московском совещании несколько ораторов высказалось в том духе, что, несмотря на рукопожатие, единения между представителями двух лагерей не наблюдалось[955].

«Историческое рукопожатие» запечатлел на своей обложке сатирический журнал «Бич». Дени (В. Н. Денисов) изобразил Церетели и Бубликова в боксерских трусах, жмущих друг другу руки, находясь на ринге. Кто-то из зрителей задавался вопросом: «Церетели Бубликову руку подал… Что бы это значило?» Другой ему отвечал: «Пред бо-о-ольшим боксом!»[956] Художник намекал на предстоящую схватку; рукопожатие здесь означало не примирение, а предстоящий поединок, который, впрочем, следовало вести по определенным правилам.

Газеты обсуждали не столько морально-этическое содержание этого жеста, сколько его символическое значение и его политическое послание. Государственное совещание открывало широкий простор для взаимоисключающих интерпретаций, поскольку оно не вынесло никакой резолюции. Форум закончился еще одной длинной речью А. Ф. Керенского, в которой можно почувствовать некоторое разочарование министра-председателя итогами совещания и результатами попытки объединения «живых сил». Он заявил, что если правительство встанет на сторону одной или другой части общества, то оно таким образом само начнет «…великую гражданскую войну и великое потрясение, где, может быть, погибнем все мы»[957]. Керенский отметил, что власть может только «примирить то, что можно примирить, вести всех к одной цели, отметая и, если нужно, отрубая только то, что не хочет подчинить свои желания общей воле»[958]. Министр-председатель считал, что всеобщего единения на совещании не получилось[959]. Со своей стороны, он пообещал сделать все, чтобы «содействовать этому сближению интересов в настоящий момент, вместе с тем ограждая справедливые нужды и потребности каждой из примиряющихся сторон»[960].

И все-таки самые пессимистичные прогнозы не оправдались, хотя накануне совещания многие ожидали даже вооруженного противостояния в Москве. Некоторые издания были удовлетворены и тем, что хотя не произошло национального объединения, но не случилось и открытого разрыва[961]. «Воля народа» отметила, что резкое столкновение сторон вызвало бы новый кризис власти и послужило бы прологом к гражданской войне[962]. В других статьях было чуть больше оптимизма: говорилось, что соглашения, безусловно, не состоялось, но все-таки найден путь примирения классовых интересов[963].

«Русская воля», однако, писала, что это была только видимость единения, а не слияние в едином порыве[964]. «Власть народа» обратила внимание на странную особенность речей: «общественные деятели» обрушивались с критикой на правительство, но заканчивали свои выступления призывом к единению. Редактор этой газеты, которую трудно было упрекнуть в политическом радикализме, заметил: «И мучительно сверлила мысль: лучше открытый разрыв, чем эта лицемерная коалиция, лишь ослабляющая и озлобляющая, как цензовую Россию, так и Россию демократическую»[965]. Различие между декларируемым единением и конфликтогенной атмосферой на совещании отметил историк Е. В. Тарле:

Прочтешь программы, даже прочтешь газетные отчеты — и пред тобою как будто прелиминарии политического перемирия; вспомнить, что сам видел своими глазами и слышал своими ушами, — и пред тобою увертюра гражданской войны[966].

Другой автор «Дня», С. А. Кливанский, писал, что лишь на словах, а не на деле крайние фланги политического спектра оказались готовы к объединению. По его мнению, правительство не должно искать поддержки со стороны непримиримых сил, участвовавших в Московском совещании, воплощение которых он видел в М. Горьком и П. Н. Милюкове. «Ибо путь правительства — не путь гражданской войны», — заметил он[967].

Показательно, что рупоры этих деятелей, газеты «Новая жизнь» и «Речь», были наиболее пессимистичны в оценке итогов Государственного совещания. Издание Горького через несколько дней после окончания совещания заявило, что «в истории никогда не было, чтобы революция заканчивалась классовым примирением»[968]. Н. Н. Суханов в той же газете писал, что в Москве вместо демонстрации единения произошла «демонстрация обострения вражды, усиления борьбы»[969].

В то же время в кадетском издании А. В. Тыркова-Вильямс указала на то, что спорящие стороны на совещании остались резко разделенными, а дискуссии только углубили рознь[970]. Другой автор «Речи» констатировал, что политические силы расходятся по всем основным вопросам, сближение между ними невозможно[971].

Такой же вывод сделало и «Живое слово»: Государственное совещание выявило острый конфликт, и из него нет выхода: «Грозные события, по-видимому, не за горами»[972].

В отличие от большинства изданий «Известия» находили повод для оптимизма: газета праздновала победу «демократии» на совещании. Примирительный тон некоторых речей представителей «торгово-промышленного класса» воспринимался как согласие на сотрудничество на основе программы, предложенной Советами. Издание ВЦИК отметило, что в «…открытом политическом бою эти лидеры капиталистической буржуазии вынуждены были признать себя разбитыми»[973]. «Новая жизнь», однако, призывала Советы не обольщаться: даже на совещании, несмотря на искусственный подбор его участников, лидерам Советов пришлось пойти на серьезные уступки, чтобы достичь соглашения. В целом же в стране такие компромиссы не были бы приняты[974]. Другие авторы этой газеты считали иначе: «Если о стране судить по тем настроениям, какие проявились в Большом театре, то крах идей национального единения действительно обнаружить не вполне легко, — писал Н. Н. Суханов. — Напротив, в пределах Большого театра на всем протяжении съезда можно было довольно явственно слышать мягкий шелест крыльев ангела гражданского мира»[975]. Схожую оценку давал большевистский «Пролетарий»: хотя на Московском совещании и был окончательно закреплен «гражданский мир», но «борющийся пролетариат» был против соглашения, против «классового мира». Заметка об этом заканчивалась лозунгом: «На фронте внутреннем, на фронте капиталистическом — ни мира, ни перемирия!»[976]

Вне зависимости от своих оценок политические группы отмечали сильную поляризацию общества, указывая, что на самих заседаниях, вопреки призывам, не удалось преодолеть язык классовой борьбы, определяющий мышление большинства политических акторов. Несмотря на условность деления на «буржуазию» и «демократию», делегаты чувствовали поляризацию и ощущали границу между «своими» и чужими». Даже рукопожатие Бубликова и Церетели, символизирующее примирение, означало разделение на два противоборствующих класса. Самые позитивные оценки совещания указывали на то, что установить гражданский мир не удалось.

Конец весны и первые месяцы лета прошли под знаком обсуждения возможности национального единения. После вспышки насилия, сопровождавшей Апрельский кризис, казалось, был найден путь мирного развития революции. Умеренные социалисты понимали коалиционное правительство как проявление единения «всех живых сил». Поддержка нового состава правительства Советами позволила начать наступление на фронте.

Термин гражданский мир в этот период использовали далеко не все политические акторы, даже те из них, кто стремился к классовому перемирию. Для циммервальдистов, ставших после Февраля «революционными оборонцами», это выражение было неприемлемо. Другими гражданский мир использовался не столько как синоним немецкого Burgfrieden и французского union sacree, а как антоним гражданской войны. Язык гражданского объединения был разработан гораздо хуже, чем язык гражданского конфликта. Даже целенаправленное стремление представителей различных политических сил во главе с Временным правительством достичь национального единения не увенчалось успехом. Государственное совещание лишний раз показало, что лексикон классовой борьбы становился основным инструментом описания социальной реальности.

Московское совещание, вопреки ожиданиям его организаторов, стало важным фактором усиления поляризации общества. Это проявилось и в особой эмоциональной атмосфере августа 1917 года.

Где то радостное возбуждение, где чувство внезапно родившейся солидарности братьев-граждан, где они, наши лучезарные надежды? Вчерашние братья снова глядят друг на друга волчьими глазами; воздух насыщен не радостью, а недоверием, разбитыми надеждами, страхом перед контрреволюцией, возмущением или ужасом перед всеобщим развалом, развалом хозяйственным, политическим, нравственным[977], —

так описывал настроения того времени автор статьи, вышедшей в «Русской воле» 27 августа, в честь полугодовщины Февраля. Об апатии и абсентеизме писали и корреспонденты других изданий, представлявших различные части политического спектра. Выдыхание революционного энтузиазма, эмоциональная демобилизация, распад прежнего единства отмечались людьми разных политических взглядов как важные проявления кризиса[978].

В то же время газеты транслировали чувство тревоги, распространяли слухи о заговоре и предательстве[979]. Корреспондент «Русской воли» писал в тот же день:

Петроград полон сейчас зловещих слухов, предположений и предсказаний. Молва приурочивает к сегодняшнему дню наступление каких-то чрезвычайных событий. Но в чем они, — никто не знает и не догадывается. Предполагаются новые выступления большевиков, но, вместе с тем, предполагают и выступление контрреволюционеров. Уже несколько дней, как в народе сеется слух о готовящейся резне, о страшной Варфоломеевской ночи[980].

Слухи о грядущей резне действительно получили в это время широкое хождение, это подтверждается различными источниками. Корреспондент кадетской «Речи»[981] замечал: «В „хвостах“, этих всенародных, внепартийных клубах, говорили последние дни о „еремеевской ночи“. Большевики, мол, хотят правительство свергнуть и буржуям окончательно все кишки выпустить»[982]. В издании же левых эсеров, напротив, ответственность за подготовку силовой акции возлагалась на союз купечества и промышленников с контрреволюцией, представители которой «готовили кровавую баню русскому трудовому народу и Варфоломеевскую ночь его руководителям»[983].

О Варфоломеевской ночи рассуждали и в частной переписке. Так, внимание сотрудника военной цензуры при Войсковом штабе Dойска Донского привлекло письмо, отправленное из Ростова-на-Дону в августе 1917 года:

Быть здесь и переносить эти ужасы, пожалуй, не завидно, тем более, что не знаешь, чем это кончится — либо тебя повесят, либо ты сам начнешь вешать, если не подохнешь с голоду… Как анархисты говорят, революция еще не кончена, она только начинается, так как классовые противоречия только начали разжигать и, конечно, никто не может поручиться, что на этой почве не возгорится такая гражданская война, в сравнении с которой Варфоломеевская ночь покажется детской игрушкой[984].

Автор письма давал еще более пессимистическую оценку, чем процитированные выше авторы газетных статей: он полагал, что вспышкой насилия дело не ограничится — страна находится перед угрозой полномасштабной внутренней войны.

Выражение Варфоломеевская ночь использовали и правые, и левые. Сторонники Л. Г. Корнилова распространяли слух о «большевистской опасности» — резне офицеров, которую левые радикалы якобы готовят в день полугодовщины революции[985]. А социалисты в это время были обеспокоены слухами о переброске к Петрограду «диких дивизий». Последний слух опровергался представителями властей, но он имел под собой основания[986]: передислокация Кавказской туземной кавалерийской дивизии осуществлялась по приказу Корнилова, хотя правительство не было осведомлено о передвижениях этого соединения.

Слухи о «Варфоломеевской ночи», «назначенной» на конец августа, имели большое значение: как отмечают исследователи этой идиомы, в период революции и Гражданской войны она использовалась «для создания образов дегуманизированных других»[987]. Ожидание «резни» оправдывало ставку на силовое разрешение политических проблем, легитимировало использование превентивного насилия. Показательно, что слухи о грядущих выступлениях упоминались в отчетах, поступавших в Главное управление по делам милиции[988].

Бывшая придворная дама Е. А. Нарышкина, близкая к семье свергнутого императора, вспоминала:

Сегодня началось московское совещание, очень страшно. Соглашение не получится, так как обнаруживаются два враждебных и непримиримых течения. Компромисс невозможен. Значит, предвидится гражданская война, а в конце, быть может, диктатура Корнилова. Как такой выход ни ужасен, он все же, по-моему, лучше, чем остальное. Чернов революционизировал всю Россию, Керенский революционизировал армию; дальше идти в этом направлении, я полагаю, невозможно[989].

Как видим, перспектива краткосрочной, хотя и «ужасной» гражданской войны выглядела даже возможным решением, необходимым для выхода страны из кризиса. При этом пребывание у власти лидера социалистов-революционеров В. М. Чернова и главы Временного правительства А. Ф. Керенского рассматривалось как крайне дестабилизирующий фактор. Предполагалось, что грядущий кризис не ограничится подавлением большевиков, следовало бороться и с влиянием умеренных социалистов. Таковой была и позиция генерала Корнилова и его окружения.

Другие современники, также крайне пессимистично оценивавшие ситуацию, считали все же возможным и необходимым избежать гражданской войны, хотя и признавали ее опасность. 23 августа Н. В. Устрялов, приехавший в Москву, записал в дневнике:

Правительство — между двух огней. С одной стороны — «полномочные органы революционной демократии», за которыми стоят «организованные рабочие» и дезорганизационные солдаты. С другой стороны — живые элементы армии, «буржуазия» и большинство интеллигенции. И, что особенно опасно, все глубже и резче обозначается пропасть между этими двумя сторонами. Несомненно, что политическое положение напряжено до последнего предела. Нужно избегнуть гражданской войны, иначе конец. Но как избегнуть? По-видимому, кадеты занимают ныне как раз позицию посредствующую, сверх этих «двух огней». Идейно они, конечно, ближе ко второй линии. Но они чужды ее непримиримой агрессивности[990].

В записи от 26 августа, сделанной уже в Калуге, Устрялов, не подозревая о том, что новый кризис, таивший опасность гражданской войны, уже фактически начался, сделал очередную пессимистичную запись:

Не видно просвета. Даже не мыслишь никакого реального выхода из создавшегося тупика. Всюду плохо. «Разогнать» эти злосчастные Советы — за них вступятся рабочие и солдатские толпы, и неминуема гражданская война[991].

Устрялов, симпатизировавший генералу Корнилову, осознавал, что попытка быстрой реализации программы Верховного главнокомандующего может повлечь гражданскую войну, и вместе с тем он с пониманием относился к тем, кто готов был пойти на риск такой войны.

Крайне пессимистически оценивал сложившуюся ситуацию и М. П. Чубинский, сотрудник газеты «Русская воля». В дневнике он писал:

На западе разочарование в Московском совещании выразилось в резком длящемся падении нашего курса, а здесь выяснилось лишь одно: дальше так дела идти не могут. Все больше и больше становится вероятным наступление настоящей междоусобной войны, при которой один лагерь будет драться за полный захват власти пролетариатом, а другой — против диктатуры пролетариата и солдатских органов, причем в его рядах будет много людей, вовсе несклонных к контрреволюции в смысле воскрешения старого режима. Думаю, что эти события произойдут очень быстро. Общее недовольство растет с каждым днем, и страна близится к краху и гибели. Явится ли диктатура Корнилова или Каледина, которая остановит наш развал, зальют ли нас мутные волны большевизма, мы во всяком случае будем отброшены назад от возможности создания у нас в ближайшем будущем разумного и свободного государственного строя по лучшим европейским образцам. Это печально, но это факт, заставляющий всех желать диктатуры, ибо иначе мы погибли и при разнузданности народных масс войдем в полосу небывалых ужасов и позора. Ведь кругом не граждане, а по удачному выражению, которое вспомнил и повторил недавно Керенский, «взбунтовавшиеся рабы»[992].

Можно с уверенностью предположить, что ощущение неумолимо надвигающейся гражданской войны было присуще многим современникам. Показательны в этом отношении публикации петроградской газеты «Воля народа»; это издание правых социалистов-революционеров, убежденных оборонцев, постоянно выступавшее за компромисс с «буржуазией» и близкое к А. Ф. Керенскому, критиковало крайние политические группы, решительно осуждая и левых, и правых противников коалиционного правительства. Накануне корниловского выступления «Воля народа» писала:

…гидра контрреволюции все выше поднимает свою голову и уже явственно слышно зловещее щелканье ее оскаленных зубов, растет снова стихийная волна большевизма; под власть подкапываются слева и справа; обе стороны с ожесточенным рвением добиваются своей цели, не желая ни слышать, ни знать об интересах родины… Коалиционная база Правительства все еще не скреплена цементом действительного единения. Либеральная буржуазия, представители которой участвуют во власти, по-прежнему ведут народ против другой части коалиции — революционной демократии[993].

Соответственно, газета вновь и вновь призывала к соглашению всех «живых сил», к решительной борьбе «против козней справа и слева». Политически и психологически газета готовила своих читателей к грядущей борьбе с контрреволюцией в условиях нового кризиса, уделяя все большее внимание и опасностям, угрожающим коалиции «справа».

Эта тема развивалась и в других публикациях «Воли народа»: «Ни для кого не секрет, что сейчас против Временного Правительства ведется отчаянная кампания справа и слева», — констатировало издание правых эсеров. Газета критиковала и большевиков, и правых политиков, включая в их число и «часть перепуганных либералов»; при этом особое внимание уделялось правым, желавшим свергнуть Временное правительство и установить военную диктатуру. «Воля народа» предупреждала: «…опасность гибели России их не пугает. А ведь ясно, что если только эта гражданская война разразится, — гибель родины неминуема. Она и так умирает. А такая война не может не иметь места»[994]. Коалиция сторонников военной диктатуры, по мысли корреспондента газеты, не отступит и перед гражданской войной, которая неизбежно приведет страну к краху.

Таким образом, виновниками возможной гражданской войны именовались консерваторы, правые и некоторые генералы, что заранее создавало дискурсивную рамку для интерпретации ожидавшегося кризиса: он мог принять формы гражданской войны, инспирированной на этот раз «большевиками справа». Можно предположить, что такого рода оценки повлияли и на восприятие первых сведений о конфликте между Ставкой Верховного главнокомандующего и Временным правительством: генерал Корнилов оценивался как виновник начавшейся гражданской войны даже некоторыми политическими силами, на союз с которыми окружение Корнилова безосновательно рассчитывало[995]. Даже потенциальные союзники Корнилова готовились к ситуации гражданской войны, которую может спровоцировать Ставка, и самые умеренные социалисты — оборонцы, убежденные сторонники соглашения с «буржуазией» — были готовы описать грядущий кризис как гражданскую войну, подготавливаемую реакцией.

Слухи были показателем особой эмоциональной атмосферы: обстановка тревоги, взаимного недоверия, подозрительности отличала «дело Корнилова» от предшествующих кризисов: люди разных политических взглядов полагали, что вооруженные столкновения неизбежны, и ждали их. Предчувствие гражданской войны — так можно охарактеризовать распространенные настроения этого времени. Корниловское выступление обострило эти эмоции.

«Дело Корнилова» — конфликт между Временным правительством и Ставкой — привлекало внимание современников и исследователей. Взгляды участников событий, стремившихся объяснить и оправдать свои действия, оказывали и оказывают немалое влияние на историографию. Так, советские историки опирались на суждения В. И. Ленина и решения большевистских партийных органов[996].

В то же время некоторые историки (вслед за сторонниками генерала Корнилова) утверждали, что Верховный главнокомандующий не готовил заговор против Временного правительства: Л. Г. Корнилов при посредничестве Б. В. Савинкова достиг соглашения с А. Ф. Керенским, но оно в решающий момент было нарушено министром-председателем[997]. Крайнюю позицию занял Р. Пайпс, который писал даже не о «заговоре Корнилова», а о «заговоре Керенского», организованном

…с целью дискредитировать генерала как зачинщика воображаемого, но всеми в тот момент ожидаемого контрреволюционного выступления, подавление которого принесло бы министру-председателю невиданную популярность и власть, необходимые, чтобы противостоять растущей угрозе со стороны большевиков[998].

Сторонники этих версий, имеющих точки соприкосновения с советской историографией, не рассматривали должным образом те действия Корнилова, которые выходили за пределы этого соглашения, а иногда и явно нарушали его.

Большинство авторов уделяет большое, может быть, даже преувеличенное внимание личному фактору: взаимоотношениям основных участников событий, их личным качествам. Показательно, что Г. З. Иоффе, автор одной из важных книг по этой теме, не сводил историю революции к жизнеописаниям вождей, но свое исследование построил через описание действий трех лидеров: Ленина, Керенского и Корнилова, символизировавших, по мнению историка, альтернативы политического развития в 1917 году[999].

Персонифицированное видение ситуации восходит к тем оценкам, которые давали современники. При этом забывается, что главные действующие лица были подвержены политическому давлению; они должны были учитывать позиции своих групп поддержки и своих советников, дружественных периодических изданий и политических союзников — действительных и потенциальных. Особенно серьезное воздействие это оказывало на Керенского, который должен был создавать, воссоздавать и сохранять неустойчивую коалицию умеренных социалистов и либералов, постоянно лавируя между различными союзниками, достигая трудных компромиссов. Но и Корнилов был заложником своего окружения: генерал, подобно большинству кадровых военных, недооценивал значение политики, полагаясь на мнение не очень квалифицированных советников, которые порой брали на себя и роль его политического рупора. Достаточно вспомнить о том воздействии, которое оказывал на Верховного главнокомандующего В. С. Завойко, влиявший на формулировки важнейших политических заявлений. Кроме того, Корнилов и Керенский были заложниками используемой ими ранее политической риторики и символики. Их действия воспринимались и интерпретировались под влиянием их предшествующих действий, слов и жестов.

Можно с уверенностью предположить, что споры историков о «деле Корнилова» будут продолжаться. Мы же исходим из того, что для понимания этого кризиса и его последствий необходимо изучить, как этот конфликт описывали разные его участники, какие интерпретационные схемы возникли и получили развитие в это время.

26 августа, в тот день, когда в «Воле народа» вышли упомянутые выше статьи, А. Ф. Керенский, заподозривший Л. Г. Корнилова в том, что достигнутое между ними соглашение об ограничении прав Советов и комитетов служит лишь прикрытием для антиправительственного заговора Ставки, приказал генералу сдать свою должность. Это распоряжение было получено в Могилеве, где находилась Ставка, утром 27 августа. Корнилов отказался его исполнять, чины Ставки и большинство командующих фронтами его поддержали. Эшелоны нескольких специально отобранных кавалерийских дивизий продолжали по железным дорогам двигаться к Петрограду для силовой поддержки серьезных политических мероприятий. Это продвижение было ранее согласовано с Керенским, который хотел иметь поблизости от столицы дисциплинированные и надежные соединения, но в новой ситуации передислокация большого количества военных приобретала иное значение, потенциально угрожая существованию коалиционного правительства. Боевые столкновения на территории столичной губернии представлялись вполне реальной перспективой, появлялись новые основания опасаться гражданской войны.

Важной частью кризиса стала пропагандистская война: и Корнилов, и его враги вели напряженную борьбу за общественное мнение. Противоборствующие стороны обменялись резкими публичными политическими заявлениями. Был опубликован указ Временного правительства Правительствующему сенату: генерал Корнилов предавался суду за мятеж. Накануне прокуратура возбудила расследование заговора с целью ниспровержения Временного правительства путем вооруженного восстания. На следующий день в обращении «Всем, всем, всем» правительство призывало противостоять «мятежной попытке» генерала[1000]. В то же время либеральные и консервативные политики, иностранные дипломаты пытались примирить противоборствующие стороны, хотя резкие публичные высказывания основных участников конфликта делали такой исход кризиса все менее возможным.

29 августа вышло новое воззвание Керенского, которое должно было вселить уверенность в ряды его сторонников: «Временным Правительством приняты энергичные меры к обороне Петрограда от всякой попытки нападения на него, но есть надежда, что всякое кровопролитие и гражданская война будут избегнуты»[1001]. Перспектива гражданской войны описывалась как реальная, а условием ее предотвращения считалась мобилизация противников генерала.

Вооруженное столкновение казалось неизбежным. Это ощущение нашло отражение в источниках личного происхождения. 27 августа публицист Е. Д. Максимов фиксировал в дневнике свои переживания: «Русский генерал Корнилов ведет русские войска против русской столицы. Русское правительство посылает русские войска против русских войск. Что это: ужасный кошмар во сне или действительность?!»[1002]

Если ранее обвинения в открытии «русско-русского фронта» адресовались большевикам и анархистам, то теперь ответственность за это возлагалась на главу Временного правительства и/или Верховного главнокомандующего.

28 августа Н. В. Устрялов сделал запись в дневнике: «Чем кончится гражданская война, если она начнется, если она, быть может, начинается?»[1003] Молодая одесситка также писала в дневнике об опасности эскалации конфликта: «Неужели все это кончится гражданской войной? Вот и бескровная революция!»[1004] Как гражданскую войну «между Керенским и Корниловым»[1005] характеризовал конфликт в письме и находящийся в тот момент в Киеве американец, сотрудник Христианского союза молодых людей (письмо было написано 31 августа). Одновременное появление столь схожих суждений не могло быть случайным. В «корниловские дни» люди различных взглядов, находящиеся в разных концах страны, психологически ощущали себя в ситуации начинающейся гражданской войны, эмоционально проживали ее.

Тревожные, нередко панические настроения были связаны и с тем, что некоторые жители столицы ожидали боев на улицах Петрограда и готовились к ним:

Зарядил револьвер, ложась спать. Одиночество, тоска, страдания, Россия… Жду, что утром будет бой на улицах, тревожно прислушиваюсь к малейшему шуму — не канонада ли. Ветер гудит; сегодня страшный западный ветер. Сколько дней или часов еще буду жить? —

записал 28 августа в своем дневнике художественный критик Н. Н. Пунин[1006]. Ожидал боев и поэт Р. Ивнев, который в тот же день в дневнике отмечал: «Корнилов идет к Петербургу. Предстоят междоусобные столкновения. Боже, Боже Милосердный, сжалься, сжалься над Россией!»[1007]

Археолог В. А. Городцов писал в своем дневнике 28 августа: «Вечером газеты известили, что войска Корнилова уже подступают к Петрограду с целью захвата верховной всероссийской власти. Керенский приготовился встретить их с петроградскими войсками. Возникает междоусобная война. А немец беспрепятственно шествует в русские пределы. Вот уж воистину столпотворение вавилонское!»[1008]

Не без помощи ведущих периодических изданий распространялись и слухи о том, что боевые столкновения уже начались: «По газетным версиям, у станции Антропшино начался уже междоусобный, настоящий бой», — записал 29 августа в дневнике житель Москвы[1009]. О якобы начавшихся военных действиях рассуждали и в Петрограде. 28 августа литературовед Е. П. Казанович пишет в дневнике:

…сожитель мой по квартире, студент, принес известие, что сражение между войсками ген. Корнилова и войсками Вр<еменного> Правительства уже началась под Лугой и завтра, вероятно, Петербург услышит звуки пальбы. Слышал студент это от одного журналиста, члена Комитета журналистов, который якобы слышал от самого Некрасова[1010], считающего дело Временного Правительства проигранным и дни республики сочтенными… На стороне Корнилова лучшие, наиболее организованные и стойкие части[1011].

Напряженное ожидание боев и слухи об их начале, оказавшиеся впоследствии ложными, способствовали восприятию «корниловских дней» как уже наступившей гражданской войны.

Социалисты при описании дела Корнилова чаще всего использовали слово заговор (иногда — контрреволюционный заговор), в документах руководящих органов партии меньшевиков оно встречалось особенно часто[1012]. Они также говорили и писали о восстании Корнилова и мятеже[1013], реже — о междоусобии, братоубийственной войне, измене, авантюре Корнилова[1014]. Такие оценки содержались и в публикациях правого крыла умеренных социалистов.

Существовали и такие описания конфликта, которые не были оценочными и применялись представителями разных взглядов: слова смута, междоусобная борьба, междоусобная война, братоубийственная война, внутренняя война использовали и сторонники, и противники генерала. В источниках личного происхождения современники употребляли выражения корниловский заговор (А. А. Блок), братоубийственная бойня (Г. Э. Вуич), междоусобная война (С. А. Толстая)[1015]. Использование слова война носителями разных взглядов свидетельствовало об остроте политического противостояния, которое в любой момент могло перерасти в вооруженную борьбу.

С фронта генералу М. В. Алексееву писали: «Когда пришли первые известия о выступлении генерала Корнилова, солдаты спрашивали нас: к чему ген<ерал> Корнилов требовал порядок и издавал прекрасные приказы, а сам творит Бог знает что? Как мог он требовать напряжения всех сил для борьбы с немцами, а сам уводит войска с фронта для братоубийственной бойни?»[1016]

Такая оценка содержалась и в официальных правительственных заявлениях. В телеграмме губернским и областным комиссарам А. Ф. Керенский и министр внутренних дел социалист-революционер Н. Д. Авксентьев заявляли, что «мятежное требование» генерала Корнилова повлечет неизбежное вооруженное столкновение: «Близится грозный час тяжких испытаний братоубийственной, вызванной изменой войны»[1017]. В то же время ВЦИК Советов, обращаясь к «войскам, обманутым Корниловым», обвинял Верховного главнокомандующего в том, что «он поднял знамя братоубийственной войны, не побоится он открыть и фронт германским армиям. Он хочет захватить Петроград»[1018]. В этом официальном документе транслировался весьма распространенный слух о том, что с целью установления единоличной власти Корнилов готов договориться с внешним врагом ради победы над врагом внутренним.

Термин гражданская война также появляется и в газетах, и в дневниках современников, и в официальных заявлениях. Словосочетание стало публично использоваться авторитетными политиками не позднее 28 августа. Если Керенский в этот день писал, что Корнилов «сознательно создает братоубийственную войну», то министр труда меньшевик М. И. Скобелев заявлял:

…генерал Корнилов восстал против Временного Правительства и революционного народа. Сняв с фронта отдельные полки, он двинул их на Петроград, чтобы поразить самое сердце революции. Полки эти приближаются к Петрограду, разжигая пожар гражданской войны и губя дело революции[1019].

Тогда же, 28 августа, Л. Г. Корнилов, по его словам, «избегая всяких потрясений, предупреждая какое-либо пролитие русской крови в междоусобной брани и забывая все обиды и все оскорбления»[1020], призвал членов Временного правительства прибыть к нему в Ставку для переговоров.

В этот же день генерал обратился к командующему Московским военным округом полковнику А. И. Верховскому: «В настоящую грозную минуту, дабы избежать междоусобной войны и не вызвать кровопролития на улицах Первопрестольной, предписываю Вам подчиниться мне и впредь исполнять мои приказания»[1021]. В тот момент, когда министры использовали страх перед гражданской войной для дискредитации Л. Г. Корнилова и «корниловцев», генерал стремился с помощью образа междоусобной войны оказать давление на оппонента.

Это же словосочетание использовал и Верховский в ответной телеграмме Корнилову:

…с ужасом прочитал Ваш призыв не подчиняться законному Правительству. Начало междоусобной войны положено Вами, это как я Вам говорил, гибель России. Можно и нужно было менять политику, но не подрывать последние силы народа во время прорыва фронта. Офицерство, солдаты, Дума Москвы присоединились к Временному Правительству. Иного ответа дать не могу, так как присягу не меняю как перчатки. Подумайте о гибели, в которую Вы толкаете страну[1022].

29 августа Верховский писал о своих переживаниях в дневнике:

Вся ночь прошла в поисках выхода, поисках решения, как примирить те две силы, союз которых был необходим для поддержания боеспособности армии. Но выхода этого не было. События зашли слишком далеко. Единственное, о чем можно было мечтать, единственная цель, которую можно было поставить в Москве, — это предотвратить гражданскую войну, предотвратить убийство офицеров, которое сейчас висит в воздухе. Для этого единственно возможный путь — потребовать верности присяге от всех и во имя этого полного порядка, дисциплины, прекращения всякого обсуждения событий. Этот путь и должен быть избран[1023].

Некоторые сторонники генерала Корнилова прямо утверждали, что опасность гражданской войны исходит от его противников. Так, Воззвание Войскового правительства Войска Донского, принятое 29 августа, гласило: «Столь важные события в политической жизни страны могут дать повод всяким безответственным организациям и отдельным лицам выступить с призывом к активным действиям воинских частей, что грозит стране тяжкими бедствиями, не исключая и возможности гражданской войны»[1024]. Современникам было ясно, кому адресовались подобные обвинения: консервативные и либеральные политики именовали «безответственными организациями» Советы и комитеты, большинство которых в то время контролировали меньшевики и эсеры.

Силы, симпатизировавшие генералу, писали об опасности гражданской войны, но для них это был аргумент в пользу достижения соглашения Ставки и правительства. Так, Совет Союза казачьих войск, публично поддерживавший генерала Корнилова накануне кризиса, высказывал опасения относительно возможности «братоубийственной войны» и заявлял о своей готовности принять все возможные меры к ее предотвращению[1025]. Эта прокорниловская организация, хотя и не солидаризовалась в это время с действиями генерала открыто, но желала способствовать достижению соглашения на выгодных для него условиях.

Страх перед гражданской войной впоследствии использовали для своего оправдания и некоторые видные сотрудники генерала Корнилова. Генерал А. С. Лукомский, начальник штаба Верховного главнокомандующего, и генерал-квартирмейстер И. П. Романовский, допрашиваемые следователями комиссии, назначенной Временным правительством, указывали, что они делали все возможное для предотвращения гражданской войны[1026]. Мы не можем полностью полагаться на эти свидетельства, поскольку генералы, игравшие важнейшую роль в организации продвижения войск к Петрограду, порой давали показания в соответствии с рекомендациями сочувствующих им следователей. Можно, однако, предположить, что они понимали: разрешение политического кризиса с помощью применения крупных армейских соединений несет высокий риск гражданской войны. Так, генералы, играя на распространенном страхе перед гражданской войной, призывали Керенского согласиться на требования Корнилова. В дни кризиса Лукомский возлагал всю ответственность за возможный конфликт на А. Ф. Керенского; он отмечал в своем обращении, что «междоусобная борьба на фронте, в случае несогласия Временного Правительства на требование ген. Корнилова, может вызвать прорыв фронта и появление противника в тех местах, где мы меньше всего этого ожидаем»[1027]. 27 августа генерал писал Керенскому: «…теперь остановить начавшееся с Вашего же одобрения дело невозможно, и это поведет лишь к гражданской войне…»[1028]

В то же время некоторые современники говорили о нерешительности генералов, объясняя ее стремлением избежать гражданской войны. Педагог и общественный деятель С. П. Каблуков записал 29 августа в дневнике:

Как смотреть на попытку Корнилова? Почему генералы с фронта ее не поддержали? Почти с достоверностью можно полагать, что они всего более опасались прежде всего гражданской, междоусобной войны, особенно страшной именно теперь, когда герм<анские> войска наступают от Риги к Петрограду. Последнее обстоятельство дает врагам Корнилова большую силу. Даже Родзянко на церковном соборе сказал, что «заводить сейчас междоусобия и ссоры — преступление перед родиной»[1029].

К этим суждениям следует относиться осторожно: сама попытка Корнилова и его сторонников разрешить сложнейший политический кризис с помощью масштабной силовой акции была явно сопряжена с риском гражданской войны. Но, скорее всего, сторонники генерала действительно думали об опасности масштабной гражданской войны в дни «корниловщины».

С тревогой рассуждали о перспективе гражданской войны и офицеры тех самых отборных частей, которые должны были реализовать планы генерала Корнилова. Так, офицер Корниловского ударного полка, дислоцированного в Ставке, личный состав которого отличался особой преданностью Верховному главнокомандующему, давал следующие показания комиссии, расследовавшей «дело Корнилова»:

Настроение [в] полку было твердое за генерала Корнилова, командир полка постоянно говорил, что генерал Корнилов гражданской войны не допустит и все окончится дипломатическим путем…

Полк знал генерала Корнилова и верил ему, был готов исполнять его приказания, но, однако, эта вера имела границу: если бы генерал Корнилов послал их на гражданскую войну, полк этого приказания не исполнил бы.

К этим показаниям также нужно подходить критически: допрашиваемый наверняка стремился представить свои действия в выгодном для себя свете; можно также предположить, что он старался выгородить главнокомандующего. Офицер Георгиевского батальона, другой части, дислоцированной в Могилеве, воспринимал призывы генерала иначе:

Воззвания генерала Корнилова <…> указывали на возможность серьезных последствий, вплоть до гражданской войны, и в связи с этим симпатии к генералу Корнилову стали отпадать. Это стало еще яснее со времени получения газет…[1030]

Характерно, что оба офицера в своих показаниях затрагивали тему опасности гражданской войны; весьма вероятно, что в дни кризиса они обсуждали ее со своими однополчанами.

Об опасности гражданской войны писали люди самых разных убеждений, в том числе и политики, свои взгляды быстро менявшие. Близкий сотрудник Б. В. Савинкова штабс-капитан М. М. Филоненко, комиссар при Ставке Верховного главнокомандующего, сыгравший двусмысленную роль в «деле Корнилова», 28 августа направил из Могилева Керенскому телеграмму, в которой требовал приостановить решение об отставке Верховного главнокомандующего, ибо оно с неизбежностью повлечет за собой гражданскую войну. «Победителей в этом междоусобии не будет, так как кто бы им ни оказался, завтра будет рабом немцев», — предостерегал комиссар главу Временного правительства. Прибыв же в Петроград, Филоненко изменил свое мнение и принял участие в организации борьбы с Корниловым. 30 августа он обратился по телеграфу к всадникам Кавказской туземной дивизии, призывая их сохранять верность правительству: «Никакие мои уговоры, никакие убеждения мои не подействовали на генерала Корнилова, решившегося начать гражданскую войну и пролить Вашу кровь для восстановления старого строя»[1031]. Позиция Филоненко быстро сменилась на противоположную, однако он продолжал использовать тот же прием: пытаясь воздействовать на адресатов своих пропагандистских посланий, он указывал на опасность гражданской войны.

О начавшейся гражданской войне писали люди разных политических взглядов, но они по-разному определяли ее причины и предлагали разные сценарии ее прекращения.

Открытые сторонники Корнилова упрекали Керенского в том, что его действия создают угрозу гражданской войны, то есть фактически требовали от главы Временного правительства капитуляции. Либералы и консерваторы ради окончания гражданской войны предлагали различные варианты соглашения между Корниловым и Керенским. Страх перед углублением междоусобной войны в этом случае использовался не для массовой мобилизации сторонников, а для заключения элитного соглашения, к которому следует принудить главу Временного правительства и смещенного им Верховного главнокомандующего. О необходимости окончания (или предотвращения) гражданской войны говорили русские политики, предлагавшие себя в качестве посредников, а также союзные дипломаты. В этом случае вопрос о виновниках гражданской войны намеренно не поднимался, хотя состояние гражданской войны нередко признавалось; сторонники соглашения предпочитали использовать тему недоразумения («рокового недоразумения»), термины мятеж и заговор ими не употреблялись (вероятно, они воспринимались как слова, явно мешавшие примирению).

28 августа автор передовицы «Речи» выражал уверенность в том, что «стороны послушают голоса благоразумия и что гражданская война будет предотвращена»[1032]. О выступлении Корнилова автор заметки писал как о «недоразумении».

Уже на следующий день тональность газеты изменилась. «Никогда Россия не стояла перед таким ужасом, какой грозит ей теперь — и именно сегодня» — так характеризовал движение полков Корнилова на столицу автор заметки, описывая усилия кадетов «к прекращению уже начавшейся гражданской войны»[1033]. За день оценка ситуации поменялась: накануне в этом партийном издании речь шла о возможности предотвращения гражданской войны, теперь же оно призывало к ее окончанию. Некоторые представители кадетской партии пытались инструментализовать страх перед гражданской войной для давления на Временное правительство, которое должно было как можно скорее пойти на компромисс с Корниловым.

Эти действия воспринимались некоторыми современниками как попытки предотвращения гражданской войны. Т. Н. Гиппиус, получавшая сведения «из первых рук», от А. В. Карташева, министра исповеданий Временного правительства, писала в ночь на 28 августа своим близким:

Справа [ — ] темный честный Корнилов, которым воспользовалась черная сотня, а слева советы с большевиками — «правительственные войска». Казаки — «за спасение от гражданской войны»…

Милюков предлагает быть посредником, замараться о контрреволюцию, то есть попытаться спасти Россию от гражданской войны, начав с Корниловым переговоры…

Послы союзных держав моментально, когда начнется гражд<анская> война — уезжают из Петрограда[1034].

У социалистов же описание «дела Корнилова» в качестве «недоразумения» вызывало резкую реакцию. «Рабочая газета» — центральный печатный орган меньшевиков — обличал конституционных демократов:

«Речь» выжидает. Но не как бесстрастный наблюдатель. Прочитайте передовую «Речи» в вчерашнем экстренном выпуске и вы ясно почувствуете, что кадеты — это сторона в завязавшейся кровавой тяжбе революции с контрреволюцией, что руководители газеты заинтересованы в определенном исходе гражданской войны[1035].

По мнению автора статьи в газете левых эсеров «Знамя труда», напечатанной 30 августа, Милюков, предложивший себя в качестве посредника в переговорах между Корниловым и Керенским, «как бы не знает, что тут вопрос решает сила, а не переговоры, не маклерство господ кадетов. Тут нужны не переговоры, а решительные действия»[1036]. Автор статьи вспоминал слова, сказанные А. Ф. Керенским на Московском совещании, о необходимости «железом и кровью» подавить посягательства на народную свободу и призывал:

Настал момент решительных и беспощадных действий как в тылу, так и на фронте. Только решительными, смелыми и быстрыми действиями Центральная Власть может раздавить «восстание» ген. Корнилова <…> Решительность и беспощадность — основные условия подавления мятежа[1037].

28 августа видный представитель конституционных демократов, гласный Московской городской думы Н. М. Кишкин в соответствии с инструкцией от Центрального комитета кадетской партии рекомендовал А. Ф. Керенскому «для предотвращения, по-видимому, неизбежной гражданской войны» передать власть генералу М. В. Алексееву[1038]. Вечером 29 августа члены Центрального комитета партии направили генералу Корнилову телеграмму, призывая его «ликвидировать конфликт, не доводя его до гражданской войны»[1039]. 30 августа кадеты приняли участие в совещании Временного правительства, на котором обсуждался вопрос о составе будущего правительства[1040]. По словам Ф. Ф. Кокошкина[1041], для лоббирования своей политической позиции кадеты использовали страх перед внутренними столкновениями: по их мнению,

…в составе правительства должны быть привлечены высокоавторитетные представители командного состава, а также представители торгово-промышленного класса, что все члены правительства должны быть поставлены в равное положение и что корниловское дело должно быть ликвидировано так, чтобы не повлечь к углублению гражданской розни[1042].

31 августа корреспондент «Речи» писал: «После нескольких тягостных, убийственно-долгих дней глубокого мрака как будто забрезжил луч просвета. Угроза гражданской войны, висевшая два дня над столицей, начинает рассеиваться»[1043]. Так газета реагировала на назначение М. В. Алексеева начальником штаба Верховного главнокомандующего.

Если «Речь» назвала выступление Верховного главнокомандующего «недоразумением», то газета «Русская воля» утверждала: «Акт ген. Корнилова, являясь преступлением против России, был в то же время актом патриотического отчаяния. Так он был воспринят многими в это смутное время, рождающее смуту и ужас»[1044]. В этой обстановке издание писало:

…пока не стало совершившимся фактом столкновение сынов родного народа с оружием в руках, пока есть возможность, хотя бы минимальная, избежать кровопролития, мы взываем к использованию для этого всех возможных путей, во имя народного блага и хотя бы относительного социального мира[1045].

Газета призывала найти компромисс, решить конфликт Временного правительства и Верховного главнокомандующего мирным путем.

Промежуточную позицию занимали представители правого крыла умеренных социалистов, взгляды которых выражали петроградские газеты «Воля народа», «Единство» и «День». Издания адресно описывали виновников гражданской войны, обличая сторонников Корнилова, но в то же время сохраняли приверженность идее коалиции с «буржуазией» и продолжали жестко критиковать радикальных социалистов, прежде всего большевиков.

Как видим, все участники конфликта говорили об угрозе гражданской войны и объясняли свои действия желанием ее предотвратить. Это было присуще и открытым сторонникам генерала Корнилова, и тем силам, которые боролись с ним, и тем деятелям, которые пытались ликвидировать «недоразумение» между Корниловым и Керенским.

И сторонники генерала Корнилова, и его противники утверждали, что они стремились избежать гражданской войны, а ответственность за угрозу ее возникновения возлагали на своих политических оппонентов. При этом авторы некоторых текстов описывали кризис как уже начавшуюся гражданскую войну; это обстоятельство особенно важно: ощущение гражданской войны, распространявшееся не в последнюю очередь и благодаря высказываниям авторитетных политических деятелей, готовившихся к масштабному силовому противостоянию, оправдывало политическое насилие по отношению к тем, кто считался виновником «междоусобицы».

Об уже начавшейся гражданской войне писали издания разной политической ориентации. Газета московских социалистов-революционеров отмечала, что такая характеристика конфликта была распространена достаточно широко; ее использовали люди, ориентирующиеся на разные сценарии развития событий:

Печать называет сегодня вещи их собственными именами: гражданская война. Но твердости позиций и определенности взглядов на создавшееся положение в буржуазной печати нет. Как будто выжидают, насторожились — кто кого?[1046]

Руководящие органы партии большевиков рассматривали «мятеж» как «генеральско-буржуазную контрреволюцию» и как «открытое восстание против революции, против народа»[1047]. «Гражданская война начата буржуазией», — утверждал видный деятель партии Г. Я. Сокольников[1048].

Еще сильнее тема гражданской войны, интерпретируемой как классовый конфликт, звучала 28 августа на страницах газеты московских большевиков: «Гражданская война началась. <…> Началась по воле предательской буржуазии и царских генералов. <…> Объявлена война между крупной и мелкой буржуазией». При этом автор не исключал возможности и «полевой гражданской войны», то есть боевых столкновений между армейскими соединениями[1049]. 29, 30, 31 августа газета выходила под шапкой: «Буржуазно-военная клика объявила народу гражданскую войну»[1050].

Об ощущении начавшейся гражданской войны писали и авторы совершенно иных взглядов. Г. В. Плеханов выразил это настроение так: «Кроме движения неприятеля к Петрограду, нам угрожает гражданская война. Да что я говорю: угрожает! Гражданская война уже началась»[1051]. Единомышленники Плеханова также исходили из того, что гражданская война уже идет; они ставили задачу не предотвращения междоусобицы, а ее скорейшего завершения, предлагая соответствующие политические решения. По мнению автора заметки, напечатанной в том же номере «Единства», только соглашение «революционной демократии» и «буржуазии» «устранит начавшуюся гражданскую войну и усилит наше сопротивление внешнему врагу, который, видимо, очень рассчитывает на нашу внутреннюю неурядицу и достижение своих империалистических целей»[1052].

О фактическом начале гражданской войны писал и автор консервативных «Московских ведомостей», озаглавивший свой очерк Bellum civile. Эмоциональную атмосферу «корниловских дней» он передавал так:

Жутко жить сейчас в России! Атмосфера насыщена до последней возможности ужасающей злобою, непримиримой ненавистью, все возрастающим неистовством взаимного истребления и разрушения. В человеческом сердце проснулся зверь, и он требует для себя крови[1053].

При этом автор статьи не ограничивал описание гражданской войны лишь событиями «дела Корнилова». Различные эксцессы революционного времени характеризовались им как уже начавшаяся гражданская война:

Газеты кричат: «Лишь бы нам спастись от гражданской войны! Лишь бы нам избежать братоубийственной распри!» Зачем лицемерить? Мы живем в хроническом состоянии гражданской войны. Каждый день приносит нам известия о жертвах братоубийственной распри, которая у нас в тылу ведется с бо́льшим ожесточением, чем война с внешним врагом[1054].

В месяцы, предшествующие «делу Корнилова», по мнению автора статьи, гражданская война уже шла, новый кризис лишь обострил ее.

Автор другой статьи, опубликованной в этой газете «Московские ведомости» в тот же день, также писал о гражданской войне как о совершившемся факте:

Уже не раз приходилось встречаться и в печати, и в обществе с мнением, что мы стоим перед гражданской войной. И вот это печальное прозрение осуществилось. Мы не только перед гражданской войной, мы даже не на пороге к этой войне, мы перешагнули его: гражданская война началась.

Выход из этой ситуации автор заметки (как и иные, цитируемые выше авторы разных взглядов) видел в достижении компромисса:

Ум мучительно работает над мыслью, что все происходящее — какое-то роковое недоразумение, что люди, поднявшие гражданскую войну, не поняли друг друга и что возможно какое-нибудь соглашение, какой-нибудь компромисс, который в корне пресечет взаимную вражду и прекратит братоубийственное столкновение[1055].

Решая разные политические задачи, полярные по политической направленности, газеты сеяли панику, ужас, смятение. Обращавшиеся к разным группам читателей корреспонденты важнейших партийных изданий считали, что их сторонники должны испытывать страх. Они и фиксировали эту нормативную эмоцию, и стремились усилить и использовать ее. Этот страх перед гражданской войной распространяли и поддерживали люди разных политических взглядов, но были и важные исключения: составители резолюций различных армейских комитетов скорее транслировали гнев, изъявляли готовность вести решительную, вооруженную борьбу с «корниловцами».

Представители общего собрания 2-й телеграфно-телефонной роты Запасного электротехнического батальона писали, что корниловское выступление вызвало у них

…чувства глубокого негодования, и в этот грозный момент общее собрание роты считает своим долгом заявить, что для защиты революции мы все как один предоставляем себя в полное распоряжение Центрального Исполнительного Комитета Всероссийского Совета Рабочих Солдатских и Крестьянских депутатов и Временного Правительства и пойдем с оружием в руках туда, куда они прикажут[1056].

Члены Исполнительного комитета Совета военных и рабочих депутатов Севастополя сообщали:

Пусть генерал Корнилов знает, что вся Россия содрогнется, когда Черноморский флот и гарнизон выступят на защиту своего вождя Керенского, Советов и революции. Пусть генерал Корнилов знает, что весь Черноморский флот, помня завет Шмидта и Матюшенко, ляжет костьми, но не даст жалким наемникам царизма залить кровью добытую свободу. Пусть трепещут новые Иуды нашей многострадальной Родины. Час пробил. Мы только ждем призыва[1057].

Составители резолюции, принятой на собрании членов дивизионного комитета 168-й дивизии, председателей полковых комитетов и представителей гарнизонного комитета станции Ганцевичи, характеризовали роль армейских комитетов так:

…последняя авантюра генерала Корнилова ясно доказала, что не только какая-либо власть способна была спасти страну от междоусобной войны и поэтому взоры всей демократии были сосредоточены на армейские комитеты, чтобы последние своим авторитетом и властным голосом спасли страну от натиска германского штыка извне и междоусобной войны внутри[1058].

В данном документе комитеты описывались как важнейшая сила, которая может предотвратить гражданскую войну.

В другой резолюции претензия комитетов на особое положение в стране выражалась с помощью языка гражданской войны. Представители полкового комитета 14-го Гренадерского Грузинского полка в телеграмме, направленной во ВЦИК, говорили о своей готовности к силовому противостоянию:

Генерал Корнилов перед лицом врага в момент его страшного для России успеха поднял знамя гражданской войны с целью захвата власти для проведения контрреволюционных вожделений, полк считает его и его сторонников изменниками своей родины и смертельными врагами демократии, готовый по первому требованию высшего командного состава идти в решительный бой с врагом внешним, полк открыто заявляет, что в смысле политическом он признает своими вождями лишь вождей демократии, принимая брошенный вызов к гражданской войне, полк готов по первому требованию Временного Правительства в полном своем составе встать грудью против врагов революции[1059].

Составители этой резолюции были, судя по всему, явными «оборонцами»; показательно, что и такие оппоненты радикальных социалистов столь жестко описывали Корнилова и его сторонников.

Составители телеграммы писали, что готовы к гражданской войне с врагами революции; так в «корниловские дни» писали активисты, которые в это время ориентировались на ВЦИК, все еще возглавлявшийся умеренными социалистами, и на Временное правительство. От этих «вождей демократии» они ждали руководства в грядущей гражданской войне.

Подобная риторика отражала процессы брутализации, радикализации, ожесточения членов армейских комитетов. Такой эмоциональный настрой представителей «комитетского класса» был, с одной стороны, серьезным ресурсом противников Корнилова: войсковые комитеты были важнейшей силой, определяющей ситуацию в вооруженных силах. С другой стороны, все большее отрицание внутреннего социального мира осложняло задачу формирования новой коалиции.

О начавшейся уже гражданской войне в это время рассуждали не только политики, авторы газетных статей, члены Советов и комитетов; такого рода оценки встречаются и в источниках личного происхождения. Писательница, получившая с некоторым опозданием газеты с вестями о конфликте, записала в дневнике 29 августа: «Час от часу не легче! Официальная, так сказать, декларация о гражданской войне!»[1060] Дневниковая запись другого современника, сделанная в «корниловские дни», гласила: «Россия вступает в полосу гражданской войны…»[1061]

Опыт переживания общественно-политического кризиса как начала гражданской войны ощущается и в дневнике историка, профессора Московского университета А. Н. Савина. 4 сентября он писал: «Мы дошли до голода, холода, военного разгрома, трусливого бегства перед слабым неприятелем, гражданской войны, и трудно сказать, где кончатся стерегущие нас ужасы. Я теперь готов ко всему, и в личной, и в общественной, и в народной жизни. Я не удивлюсь решительно ничему»[1062].

Если одни люди в конце августа 1917 года предчувствовали возможность грандиозного внутреннего вооруженного конфликта, то другие уже ощущали себя живущими в атмосфере начавшейся гражданской войны; для них она была не тревожной перспективой, а страшной реальностью. Такого рода оценки появлялись в текстах авторов, претендовавших на роль руководителей общественного мнения, а письма и дневниковые записи современников свидетельствуют о том, что подобные суждения воспринимались ими как значимые и важные.

Несмотря на острые политические разногласия, которые во многом совпадали с основными линиями политического раскола 1918–1922 годов, в конце августа можно наблюдать и своеобразный общественно-политический консенсус: представители буквально всех политических сил использовали в своих целях страх перед гражданской войной, говорили и писали о ней, призывали к ее окончанию. Разными были только предлагаемые сценарии прекращения гражданской войны. Одни высказывались за полное подавление «мятежников»; при этом к числу «внутренних врагов» относили порой не только «заговорщиков», но и большие политические партии (прежде всего конституционных демократов) и целые социальные группы: не одни только большевики объявляли всю «буржуазию» контрреволюционной. Другие же требовали компромисса, нового соглашения с «буржуазией», с конституционными демократами, а то и со сторонниками Корнилова. Неудивительно, что авторов различных сценариев прекращения идущей гражданской войны их политические оппоненты считали главными ее виновниками.

Важным измерением кризиса, как уже было отмечено, была пропагандистская война: генерал Корнилов и его сторонники стремились мобилизовать общественное мнение и изолировать своих противников. Им противостояла пропаганда приверженцев Керенского, а также различные комитеты, Советы и социалистические партии, часть из которых не были сторонниками главы Временного правительства.

Потребности политической мобилизации в условиях «дела Корнилова», острого политического кризиса, который описывался разными людьми как гражданская война, требовал использования убедительной риторики, легитимирующей политическое насилие. Противостоящие силы должны были создать яркие образы врагов — виновников конфликта.

Для пропагандистских посланий Л. Г. Корнилова и его сторонников ключевое значение имел негативный образ большевиков: свои действия они описывали и оправдывали как необходимое и своевременное подавление большевизма. Обличение «большевиков» играло важнейшую роль в пропаганде «корниловцев», хотя речь в ней шла не только о политической партии, лидером которой был В. И. Ленин. Антибольшевистская риторика применялась и для пропагандистских атак на лидеров меньшевиков и эсеров, на Советы и комитеты, которыми в это время руководили умеренные социалисты. В дни же кризиса некоторые сторонники Корнилова пошли еще дальше: они даже утверждали, что само Временное правительство находится под влиянием «большевиков». В воззвании Главного комитета Союза офицеров, составленном Корниловым, заявлялось, что «наемники-большевики и шпионы» «совершенно опутали сетью своих интриг и козней всех членов Временного правительства и подчинили их своей воле»[1063].

Можно предположить, что отдельные сторонники Корнилова действительно искренне не желали видеть разницы между умеренными социалистами и социалистами радикальными, однако некоторые принципиальные противники большевиков не готовы были считать себя «большевиками» (некоторые из них сами были критически настроены по отношению к Ленину и его сторонникам). Во всяком случае, любой непредвзятый человек мог усомниться в том, что большевики манипулируют Временным правительством, министры которого якобы согласуют свои действия с немецкими генералами. Неудивительно, что противники Верховного главнокомандующего порой просто перепечатывали его воззвания: они сами по себе могли стать материалом для антикорниловской пропаганды[1064].

Корнилов и его окружение стали заложниками своего видения ситуации: всех оппонентов слева они именовали большевиками, поэтому без колебаний расширяли фронт своих врагов, бросая вызов даже самым умеренным социалистам, которые в иной ситуации могли бы сотрудничать с генералом.

Противники Верховного главнокомандующего, в свою очередь, называли его виновником гражданской войны. Это определенно указывалось, в частности, в инструкции эмиссарам, направлявшимся в войска Корнилова для пропаганды:

…эмиссар должен решительно указать, что генерал Корнилов <…> прикрываясь различными словами и обещаниями, стремится к захвату власти и губит завоевания революции, отрезает путь «Земле и Воле». Он ведет народ к гражданской войне, разлагает армию и открывает фронт немцам[1065].

Нередко политическое противостояние было персонифицировано: современники самых разных политических взглядов описывали кризис как борьбу Корнилова и Керенского: в некоторых случаях даже встречалась оппозиция корниловцев и керенцев[1066]. В дневниках современников, придерживавшихся разных политических взглядов, конфликт характеризовался как противостояние двух лидеров: «Войска Корнилова двинуты на Петроград, войска Керенского им навстречу»; «Так целый день и не знали: Корнилов или Керенский»; «У всех на устах одно: нам безразлично, Керенский или Корнилов, был бы порядок, было бы спокойствие и было бы продовольствие»[1067].

Все же слово керенцы встречалось редко, хотя в некоторых случаях противники Корнилова выражали поддержку лично главе Временного правительства. В разгар кризиса министр Н. В. Некрасов заявил: «Весь вопрос сконцентрировался на личности А. Ф. Керенского, отстаивавшего революцию, и Корнилова, защищающего реакцию. Определенно выяснилось, что вся страна с А. Ф. Керенским»[1068].

О том же говорили в «корниловские дни» и на заседаниях всевозможных организаций. Один из членов Исполнительного комитета Саратовского Совета рабочих депутатов, возражая радикальным социалистам, сказал 28 августа:

Я не понимаю тех, кто хочет свести завтрашнее выступление к отрицанию Временного правительства. Происходит борьба между Корниловым (контрреволюционер) и Керенским. <…> Необходимо сказать — да здравствует Керенский.

И такая точка зрения находила поддержку у немалой части депутатов Саратовского Совета. Среди лозунгов, принятых его военной секцией, был и такой: «Да здравствует вождь революционных войск министр-председатель Керенский»[1069]. Можно привести немало примеров выражения личной поддержки Керенскому в дни кризиса. Даже радикально настроенный Центральный комитет Балтийского флота по предложению одного из большевиков выдвинул лозунг: «Всеми средствами поддержим Керенского, опирающегося на Советы». А комитеты 29-го пехотного запасного полка приняли резолюцию: «Да здравствует великая, самодавляющая [так в тексте], нерасчлененная Россия. Да здравствует верховный вождь ее армии и флота, великий мученик Революции Керенский»[1070].

28 августа общее собрание полкового комитета 177-го Запасного полка выразило «полное доверие Временному правительству во главе с дорогим вождем армии Александром Федоровичем Керенским»[1071]. Можно привести немало примеров подобных резолюций, однако Керенский все же не стал важнейшим символом военно-политического противостояния — в отличие от генерала Корнилова, который был олицетворением противоположной стороны конфликта и для сторонников, и для врагов. Для этого было несколько оснований.

Хотя Корнилов публично обвинил Керенского в «провокации», а сторонники генерала нередко осуждали главу Временного правительства в устных выступлениях, все же в пропаганде «корниловцев», как уже отмечалось, главным врагом был большевизм. Соответственно, Керенский в ней выглядел скорее жертвой «большевиков», «слабым политиком», но не основным противником генерала.

К тому же фронт борьбы с Корниловым был весьма широким и пестрым, не лишенным внутренних противоречий. Если немало комитетов в условиях кризиса выражали решительную и безусловную поддержку Керенскому, то другие враги генерала продолжали считать главу Временного правительства своим оппонентом, а то и противником: они лишь на время откладывали решительную борьбу с ним, меняя ее формат, так как считали действия Корнилова в данный момент более опасными. Так, и В. И. Ленин, и — одновременно и независимо от него — некоторые видные большевики высказывались в пользу такой тактики. В дни кризиса Ленин писал в ЦК большевиков:

Мы будем воевать с Корниловым, как и войска Керенского, но мы не поддерживаем Керенского, а разоблачаем его слабость…

Ни на йоту не ослабляя вражды к нему, не беря назад ни слова, сказанного против него, не отказываясь от задачи свержения Керенского, мы говорим: надо учесть момент, сейчас свергать Керенского мы не станем, <…> разъяснять народу (борющемуся против Корнилова) слабость и шатания Керенского[1072].

Вместе с тем описание кризиса как конфликта Корнилова и Керенского использовалось иногда и в дискуссиях между большевиками[1073].

Более того, некоторые видные большевики в своем кругу даже заявляли, что Керенский представляет для революции бо́льшую опасность, чем Корнилов, открытый и явный политический враг. Такую точку зрения, в частности, высказал на заседании Петербургского комитета большевиков М. И. Калинин[1074]. Другие радикальные социалисты в это время также никак не могли именовать себя керенцами, хотя они и решительно противостояли корниловцам.

Если термин керенцы не получил большого распространения, то слово корниловцы в дни кризиса звучало очень часто: его активно использовали политические оппоненты генерала, которые обвиняли его в развязывании гражданской войны.

Разнообразные противники Корнилова именовали его «мятежником», «изменником», «предателем», «контрреволюционером», «авантюристом». Употреблялось и словосочетание враг народа. Так, в частности, именовали генерала в обращении, принятом руководящими органами большевиков: оно обличало и сторонников «изменника и предателя», и самого Корнилова, «врага народа, предателя революции, убийцу свободы», «ставленника помещиков и буржуазии»[1075]. Комитет охранного батальона самарского Сергиевского завода взрывчатых веществ называл Корнилова «изменником и предателем и внутренним врагом российской демократии»[1076].

Схожим образом — как враги народа — характеризовались порой и сторонники Корнилова. Такое словосочетание встречается и в большевистских изданиях[1077], и в публикациях умеренных социалистов, и в заявлениях различных социалистических партий[1078]. Так, лидер социалистов-революционеров В. М. Чернов в обращении к крестьянам именовал сторонников генерала «изменниками, предателями и врагами народа», «убийцами и душителями» народной свободы»[1079].

Составители листовки, выпущенной от имени Исполнительного комитета Новгородского губернского Совета, предупреждали, что «враги народа, скрывающиеся под видом друзей родины и свободы, вышли наружу и стремятся нанести России смертельный удар в спину»[1080].

Использовали словосочетание враги народа и военные. В частности, листовка представителей Одесского военного округа гласила:

В грозный для Родины час враги народа не убоялись занести нож над Россией. Перед лицом неприятеля вместо того, чтобы вести войска в бой, генерал Корнилов задумал свалить Временное Правительство и затем задушить революцию[1081].

Словосочетание враги народа употреблялось и после победы над сторонниками Корнилова. В листовке, вышедшей от имени городской думы, земской управы и Совета рабочих и солдатских депутатов города Стародума, говорилось:

В твердой опоре на революционную демократию страны Временное Правительство черпает силы для творческой работы на благо нашей Родины и для предупреждения и пресечения всяких попыток со стороны темных сил вновь ввергнуть страну в пучину братоубийственной гражданской войны.

Составители листовки предупреждали, что не допустят новых попыток развязать гражданскую войну:

Мы прямо заявляем, что поддержим все меры, хотя бы самые репрессивные, направленные к упрочению революционного порядка. Мы не откажемся от самых серьезных мер против врагов народа! <…> Врагам народа Правительство пощады не дает![1082]

Решительное подавление врагов народа, готовых развязать гражданскую войну, описывалось в качестве легитимной и необходимой меры.

Слово корниловцы, подобно словам большевизм и большевики, могло обозначать самых разных акторов. Разумеется, так называли политиков и военачальников, которые открыто поддержали генерала. Так стали именовать и тех, кто не проявлял себя в активных действиях, но сочувствовал смещенному Верховному главнокомандующему — или просто подозревался в сочувствии ему. Нередко подобное обвинение адресовалось целым политическим партиям, прежде всего конституционным демократам, хотя по отношению к выступлению генерала в этой партии и не было единства. П. Н. Милюков отмечал, что отношение к корниловскому выступлению провело «заметную грань между право- и левонастроенными членами партии»[1083]. Даже в некоторых статьях «Дня», печатного органа правых социалистов, которые особенно последовательно выступали за коалицию с «буржуазией», кадеты описывались не просто как защитники Корнилова, но и как инициаторы гражданской войны:

Высшая государственная мудрость кадетских вождей уходила на идейную подготовку этой гражданской войны, на подготовку беспроигрышную, такую, которая, истощив предварительно противника, обеспечила бы решительный и смертельный удар[1084].

Можно вспомнить и приведенную выше позицию меньшевистской «Рабочей газеты», обозначившей кадетов «вдохновителями Корнилова», заинтересованными в определенном исходе гражданской войны.

Социолог П. А. Сорокин, один из редакторов «Воли народа», тоже писал об «идейных подстрекателях и виновниках преступнейшего заговора», подразумевая под ними прежде всего представителей кадетской партии, которых он иронично назвал «корниловскими патриотами», своими действиями создающими «почву для корниловщины»[1085]. Показательно, что на эту публикацию с одобрением сослалась и центральная партийная газета, хотя она нередко критиковала правых эсеров[1086].

Как уже отмечалось, в некоторых случаях обвинение в поддержке Корнилова высказывалось в адрес целых социальных групп, прежде всего «буржуазии». Такие высказывания можно было встретить не только в публицистике радикальных социалистов, но и в изданиях умеренных социалистов. Так, резолюция, принятая 7 сентября петроградскими активистами партии меньшевиков, гласила: «Борьба за власть, которая ведется между контрреволюционной капиталистической буржуазией и демократией, нашла свое выражение в корниловском мятеже»[1087]. Риторика такого рода могла использоваться для бескомпромиссной борьбы против любой группы «корниловцев», именуемой «буржуазной», что затрудняло усилия Керенского и тех политиков, которые пытались восстановить правительственную коалицию умеренных социалистов и либералов.

Неудивительно, что особенно жестко в связи с «корниловщиной» антибуржуазную риторику применяли большевики. В резолюции I Областной конференции партийных организаций в Финляндии, состоявшейся 28–30 сентября, говорилось: «Корниловский мятеж отметил собою начало открытой гражданской войны, на путь которой встала буржуазия»[1088].

В ходе заседания объединенного собрания Исполнительного комитета Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих, Областного комитета Советов рабочих и воинских депутатов Финляндии, Областного Совета крестьянских депутатов Финляндии и представителей полковых и судовых комитетов 28 августа выступающие резко критиковали

…соглашательскую политику с буржуазией, приведшей к корниловскому восстанию. Раз буржуазия стала на путь гражданской войны, долг революционеров дать ей достойный ответ. Время не слов, а дела. В этот трагический момент демократия не может никому доверить защиту своего дела, кроме себя. Под контроль командный состав армии и флота. Все вооруженные силы Финляндии должны находиться в руках Советов[1089].

Резолюция же, принятая по итогам обсуждения, гласила:

Контрреволюционная буржуазия, опираясь на командные верхи армии и контрреволюционные части, открыто выступили с оружием в руках против революции и ее органов… благодаря этому страна стоит перед возможностью гражданской войны, что грозит смертельной опасностью революции и ее завоеваниям[1090].

Составители резолюции использовали «классовый» язык радикальных социалистов, применявших термин гражданская война для политической мобилизации своих сторонников.

Показательно, что распространенное понятие мятеж казалось некоторым представителям левых сил явно недостаточным. 6 сентября участники общего собрания Ковровского Совета приняли резолюцию, в которой осуждали гражданскую войну, начатую классовыми врагами:

Мы протестуем прежде всего против толкования буржуазной прессы, которая называет события последних дней корниловским мятежом: мы утверждаем, что это не «корниловский мятеж», а гражданская война, вытекающая из противоречий классовых интересов, война, которую решил практическими действиями начать определенный класс помещиков и капиталистов против беднейших слоев демократии, пользуясь расстройством социальных рядов, которое получилось благодаря неустойчивой и ложной политике соглашательства мелкобуржуазных партий социал-революционеров и с ними идущих меньшевиков, которые, имея большинство в центральных органах демократии, дали полную диктаторскую власть временному правительству и поддерживали его политику против революционных солдат и рабочих, их организаций и печати, и явного попустительства контрреволюционной работе буржуазии[1091].

В данном случае конфликт описывался как острейшее классовое противостояние. Авторы резолюции утверждали, что «эта классовая война не может считаться ликвидированной и после того, как первые удары буржуазии будут отражены…», и «самым категорическим образом» протестовали «против всякого соглашения с реакционными партиями к.-д. и ей подобными и цензовыми элементами вообще», выступали за то, что Советы должны взять власть в свои руки.

Важно, что в некоторых случаях «язык класса» применяли не только левые радикалы, использовавшие антибуржуазную риторику для обвинений умеренных социалистов в ослаблении «демократии». Видный представитель правого, оборонческого крыла меньшевизма А. Н. Потресов, убежденный сторонник коалиции с «буржуазией» и давний противник большевизма, писал о начале гражданской войны одного класса против другого:

Худо то, что Корнилов есть символ, что Корнилов есть вывеска, фирма, на которой стоит организованная цензовая Россия, и что стало быть — перед нами не военное пронунциаменто, подобное тем, которыми кишат южно-американские республики. Перед нами явление большого социального калибра, перед нами восстание одного класса России против другого. Открытое прямое начало гражданской войны[1092].

Эта статья была замечена авторами иных социалистических газет[1093].

Показательно, что в некоторых случаях «язык класса», язык классового конфликта, классового противостояния использовали и консерваторы, что свидетельствует о культурной гегемонии социалистов, навязывавших своим противникам язык описания социальной и политической реальности. Так, корреспондент «Московских ведомостей» писал в начале сентября:

Тон прозвучавшего призыва к объединению и ликвидации партийной борьбы оказался настолько слабым, что не может рассеять сомнения скептиков в близости гражданского мира. Враждующие классы все еще стоят друг против друга в прежних позах, готовые к очередной схватке[1094].

В обиход вошло и словосочетание тайные корниловцы: их упоминали не только радикальные социалисты, но и представители наиболее умеренных, правых социалистов, стремившихся к коалиции с «буржуазией». Статья, напечатанная 31 августа в «Воле народа», была адресована «тайным корниловцам»:

Теперь, когда корниловский мятеж на пути к окончательной и притом бескровной ликвидации, когда явные корниловцы один за другим подвергаются аресту и преданию суду — к вам, фланирующие по Невскому, сидящие в канцеляриях, штабах, управлениях, банках, конторах и барских особняках, к вам, тайные друзья, пассивные воздыхатели корниловцев и им подобных, пора обратиться со словом разумного увещания[1095].

Словосочетание тайные корниловцы получило, судя по всему, некоторое распространение: об этом говорит то, что его использовали местные активисты. Так, составители резолюции Кривичского районного Совета призывали к прекращению «опытов коалиции с представителями революции [с] тайным<и> и явными корниловцами, саботирующими все народные начинания»[1096].

Первоначально лидеры меньшевиков и эсеров высказывались против новой коалиции с «буржуазией», прежде всего против вхождения в правительство конституционных демократов, которые ранее нередко именовались ими корниловцами. Затем под давлением обстоятельств они изменили свое мнение, и Керенскому с трудом удалось воссоздать Временное правительство на коалиционной основе, но опыт «корниловских дней» влиял и на состав нового кабинета, и на отношение к нему участников этого соглашения: ни один видный представитель какой-либо политической партии не вошел в правительство — единственным исключением был сам Керенский, популярность которого стремительно падала. Политическая поддержка последнего Временного правительства теми самыми партиями, которые его образовали, была по сути условной[1097].

Довольно рано появились словосочетания корниловский мятеж, корниловский заговор, корниловская авантюра. Получил распространение и новый термин для характеристики кризиса — корниловщина, он первоначально имел исключительно уничижительное значение. В главной газете партии социалистов-революционеров «Дело народа» это слово упоминается уже 28 августа.

Порой корниловщина рассматривалась как явление, продолжавшее существовать и после ареста генерала. Известный правый социал-демократ К. И. Фельдман, ветеран восстания на броненосце «Потемкин», требовал создания новой коалиции всех «живых сил», защищал новое соглашение с «буржуазией»: «…одно дело победить ген<ерала> Корнилова, а другое — разбить Корниловщину». Автор статьи полагал: «Победить корниловщину может одна только твердая власть, в которой будут широко представлены все классы русской общественности. Изжить корниловщину может одна только национальная политика, вдохновляемая пламенным порывом спасти революцию и защитить страну»[1098]. Для автора «корниловщина» — общественно-политическое явление, породившее дело Корнилова, но не исчезнувшее с его ликвидацией.

Ликвидации «корниловщины» — но не путем воссоздания коалиции (что предлагал Фельдман и другие авторы «Единства», «Дня» и «Воли народа»), а с помощью решительного ее подавления — требовали и другие социалисты. «Корниловщина должна быть вырвана с корнем», — заявлял 4 сентября Исполнительный комитет Западного фронта[1099]. О том же писал и автор газеты московских правых эсеров в разгар кризиса:

…если будет арестован Корнилов, если будет подавлен этот мятеж против революции, корниловщина в целом еще не будет раздавлена. Ибо слишком много корниловцев останется на свободе и, затаив свою злобу и вражду к революции, они по-прежнему будут ткать свои сети, и дожидаться более удобного момента для нового покушения на революцию. И если только сплочением трудового народа удалось в данное время обособить мятежников, то, очевидно, и для дальнейшей борьбы с корниловщиной прежде всего необходима все та же сплоченность и единение в рядах демократии[1100].

Если одни социалисты предлагали бороться с «корниловщиной», усиливая борьбу с «буржуазией» и крепя единство «демократии», то есть всех социалистических сил, то некоторые правые социалисты выступали за создание новой коалиции, но показательно, что и те и другие рассматривали «корниловщину» как актуальную опасность.

Серьезность обвинений в адрес Корнилова и «корниловцев» в глазах части революционеров оправдывала применение по отношению к ним насилия. Неудивительно, что в конце августа появились сообщения о том, что бывшие заключенные Шлиссельбургской тюрьмы создают особый «каторжный» батальон «Смерть корниловцам»[1101]. Такая атмосфера ненависти к «корниловцам» порой провоцировала политическое насилие: в дни кризиса в Гельсингфорсе, Або и Выборге были убиты офицеры, которых заподозрили в сочувствии Верховному главнокомандующему[1102]. Автор газеты левых социал-демократов не находил оправданий этим убийствам, но объяснял действия убийц: «Когда убивали невинных или заподозренных офицеров, темную массу нельзя было остановить, потому что слово „Корнилов“ давало кажущееся оправдание любым подозрениям и любым методам борьбы»[1103].

Хотя чаще всего корниловщиной именовали события конца августа — начала сентября, но и впоследствии это слово использовалось для описания продолжающихся негативных процессов, в том числе и для характеристики следствия по «делу Корнилова». Корреспондент газеты интернационалистов, работавший в Могилеве, в Ставке Верховного главнокомандующего, писал: «…возникают опасения, что разветвления заговора будут отрезаны от корней и язва корниловщины по-прежнему будут разъедать армию». Ситуацию в Ставке, где корреспондент находил немало поклонников арестованного генерала, он характеризовал следующим образом: «Такие разговоры приходится слышать на каждом шагу, особенно среди офицерства: корниловщина не умерла, на это нельзя закрывать глаза»[1104].

Со временем большевики и другие левые социалисты стали все чаще говорить об угрозе «новой корниловщины», исходящей на этот раз от Керенского и Временного правительства. Эти тревожные ожидания еще одного общественно-политического кризиса выразила газета левых социалистов-революционеров, выходившая в Гельсингфорсе, которая опубликовала воззвание авторитетного и весьма радикального Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии:

На нас надвигается новая Корниловщина в более демократическом наряде и поэтому неизмеримо более опасная. <…> Протестуйте против вывода из Финляндии революционных войск. <…> положение настолько серьезно, что мы сами рискуем быть поставленными перед фактом стихийного выступления масс, если Керенский не перестанет провоцировать наши войска своими приказами[1105].

В то же самое время сторонники арестованного генерала инициировали мощную пропагандистскую кампанию в защиту Корнилова. Некоторые видные общественные деятели не только заявляли о свой солидарности с действиями «мятежного генерала», они открыто и публично называли себя корниловцами. Такие настроения ощущались в среде офицерства и открыто звучали в публичных выступлениях политиков. Н. В. Устрялов так описывал атмосферу, царившую на втором съезде общественных деятелей, который состоялся в октябре: «Как популярен Корнилов среди всех этих элементов! И как быстро исчезают последние остатки популярности Керенского! Лицом к лицу остаются большевики и корниловцы. Не миновать соответствующих событий»[1106]. Устрялову могло особенно запомниться выступление философа И. А. Ильина, который использовал актуальное для «корниловских дней» противопоставление Керенского и Корнилова для прославления генерала: «…партия развала имеет сейчас своего вождя — А. Ф. Керенского, а вождем партии порядка должен был стать генерал Л. Г. Корнилов»[1107]. Другие корреспонденты передавали слова Ильина иначе, философ якобы сказал: «Пришло время открыто сказать, что мы ныне — контрреволюционеры. Мы — корниловцы и контрреволюционеры!»[1108]

Современники считали нужным зафиксировать эту атмосферу демонстративного прославления арестованного генерала, царившую на совещании общественных деятелей, в своих дневниках. Так, историк М. М. Богословский писал об этом заседании: «Несколько раз упоминалось имя Корнилова, и каждый раз при этом раздавался взрыв аплодисментов»[1109].

Речь Ильина отражала важные политические процессы: консервативно настроенные противники главы Временного правительства, критиковавшие Керенского справа, использовали слово корниловцы для самоназвания, противопоставляя себя Керенскому и его режиму. По-видимому, эта оппозиция Керенского и Корнилова, корниловщины и керенщины была распространена осенью 1917 года. Генерал А. И. Деникин, активно поддержавший Корнилова, вспоминал: «Как бы то ни было, после августовских дней появился новый термин „корниловцы“. Он применялся и в армии, и в народе, произносился с гордостью или возмущением, не имел еще ясных форм, ни строго определенного политического содержания, но выражал собою, во всяком случае, резкий протест против существовавшего режима и против того комплекса явлений, который получил наименование „керенщины“»[1110].

Термин корниловщина имел первоначально исключительно негативную окраску, а его употребление вызывало возражения у тех сил, которые сочувствовали генералу. Так, автор кадетской «Речи» счел слово неточным и безвкусным: «…в этой осторожности и безбрежности проявляется более глубокое понимание трагизма, того ужасного политического клубка, который так пошло именуют „корниловщиной“»[1111]. Однако осенью 1917 года, в условиях кампании солидарности с генералом, слово приобретает и иные коннотации. Оно имеет саркастический оттенок: так именовалось то «грандиозное, нелепейшее недоразумение», которое якобы возникло вследствие безответственных или даже провокационных действий Керенского и его окружения. Так, в частности, оценивал дело Корнилова автор консервативного «Нового времени»:

В результате всей «корниловщины» по отношению к самому Корнилову, согласно следственному производству, остается лишь обвинение в неисполнении распоряжений Временного правительства о сложении полномочий Верховного командования. Но и это обвинение сама же следственная комиссия подвергает сильнейшему сомнению, так как указ об отчислении Корнилова был издан без соблюдения законной формы[1112].

Вместе с тем сторонники бывшего Верховного главнокомандующего, арестованные в связи с делом Корнилова, использовали слово корниловщина для самохарактеристики. Генерал И. П. Романовский, находившийся в заключении в Быхове вместе с Корниловым, 4 октября зафиксировал свою оценку событий в «Быховском альбоме», в котором арестованные сторонники бывшего Верховного главнокомандующего оставляли свои памятные записи: «Могут расстрелять Корнилова, отправить на каторгу его соучастников, но „корниловщина“ в России не погибнет, так как „корниловщина“ — это любовь к родине, желание спасти Россию, и эти высокие побуждения не забросать никакою грязью, не затоптать никаким ненавистникам России»[1113].

Солидарность с «корниловщиной» выражалась осенью и в важных публичных заявлениях. На Донском Казачьем круге, состоявшемся 3 сентября в Новочеркасске, звучали слова, осуждающие Временное правительство и прославляющие его противника: «Корнилов уничтожен, но пусть знают, что Корниловщина будет жить, то есть спасение Родины в такой ужасный момент. Этого у нас никто не вырвет»[1114].

Для тех политических сил, которые боролись с «корниловщиной» и считали бывшего Верховного главнокомандующего «мятежником» и инициатором гражданской войны, это был явный вызов, которому следовало решительно противодействовать. Так думали, в частности, многие умеренные социалисты, пытавшиеся отчаянно противостоять одновременно и нарастающей волне «большевизации», и «корниловщине», находившей новых сторонников.

Если для одних генерал, находившийся в заключении, продолжал оставаться героем и вождем, то для других он был мятежником и изменником, подлежащим суровому наказанию. Такие настроения были весьма распространены на фронте, их фиксировали правительственные комиссары различных армий: «…большинство солдат, с которыми мне пришлось беседовать, настаивают на применении смертной казни к изменникам — генералу Корнилову и соучастникам его мятежа», — сообщал комиссар 11-й армии[1115].

Многие мемуаристы и историки, представляющие самые разные научные школы, сходятся в том, что «дело Корнилова» создавало благоприятные условия для борьбы партии большевиков за власть. Это проявилось и в том, что «корниловщина» привела к новой дискурсивной ситуации: страна делилась на «корниловцев» и их противников, в рядах последних не было согласия, но все они считали «корниловщину» наибольшим злом, а Корнилова — непримиримым врагом. Не было единства и у противников большевиков и «большевизма»: эту возможную коалицию среди прочего раскалывало и разное отношение к Корнилову и «корниловцам».

Большевики же и их союзники успешно использовали риторические инструменты, созданные не только ими в дни «корниловщины»; при этом они расширяли фронт своего политического наступления. Разоблачения по «делу Корнилова» все больше затрагивало и Керенского, и его окружение. Так, стало широко известно, что «корниловщине» предшествовало секретное соглашение генерала и главы Временного правительства, которое по сути было направлено не только против большевиков, но и против Советов и комитетов, а значит, и против их политических руководителей — партий меньшевиков и социалистов-революционеров. Эти факты уже в начале сентября вызвали возмущение В. М. Чернова, который критиковал Керенского и требовал дальнейшего расследования[1116]. Руководство социалистов-революционеров пыталось замять скандал и приостановило в своем центральном печатном органе публикацию новых статей на эту больную для партии тему, но полностью замолчать ее было невозможно.

Разоблачения по «делу Корнилова» усиливали раскол в рядах умеренных социалистов, а также помогали большевикам и затрудняли положение Временного правительства. Философ Ф. А. Степун, исполнявший в дни кризиса должность начальника политического управления Военного министерства, впоследствии отмечал: «Победа над Корниловым оказалась для Керенского, как и надо было ожидать, пирровой победой. Разбив, правда не без непрошенной помощи большевиков, Корнилова, Керенский вышел из борьбы „корниловцем“»[1117].

В то же время В. И. Ленин и его однопартийцы, используя эту ситуацию, стали все более расширительно употреблять слова корниловцы и корниловщина, применяя его и к тем силам, которые никак нельзя было заподозрить в симпатиях к бывшему Верховному главнокомандующему. Любая политическая атака на большевиков рассматривалась ими как происки «корниловцев», чуть ли не каждый политический оппонент описывался как «корниловец» или пособник «корниловщины». Эта тема стала важнейшим инструментом радикальной политической мобилизации. Большевики именовали Керенского «корниловцем»: Ленин в сентябре 1917 года назвал его «корниловцем», рассорившимся с Корниловым случайно и продолжающим быть «в интимнейшем союзе с другими корниловцами»[1118].

Эти обвинения находили отзвук и в публикациях иных изданий, в том числе и тех, кто поддерживал «корниловцев»: они тоже — хотя и по совершенно другим причинам — характеризовали главу Временного правительства как изменника, предавшего генерала. Вместе с тем большевики приписывали Временному правительству и его главе планы по подготовке новой «корниловщины». Обличения «керенщины» левыми и правыми противниками главы Временного правительства придавало новые смыслы словам корниловцы и корниловщина. Керенщина описывалась как союзник корниловщины: «Это кольцо (Северный район) не только защищает Петроград от корниловщины и керенщины, но если понадобится, может выделить из себя подмогу Петрограду, имея в своих руках боевые и транспортные средства», — писала уже в конце сентября большевистская газета, выходившая в Ревеле[1119].

Керенскому пропаганда левых социалистов ставила в вину развязывание гражданской войны в союзе с «корниловцами». Так, общее собрание гвардии 2-го стрелкового Царскосельского резервного полка приняло резолюцию, которая гласила: «…правительство бонапартиста Керенского с компанией явных и тайных корниловцев, в лице Кишкиных и Бурышкиных, есть правительство гражданской войны, не могущее осуществить народные требования»[1120].

В подготовке «новой корниловщины» и приближении гражданской войны обвиняла правительство и резолюция, принятая 14 октября рабочими нескольких предприятий Самары; это был важный аргумент для поддержки тактики партии большевиков:

Рассматривая сдачу о. Эзеля и план сдачи Петрограда как подготовку к новому корниловскому выступлению против революции со стороны международной буржуазии, помещиков и царских генералов, признавая, что мы переживаем момент начала открытия гражданской войны с буржуазией, мы заявляем, что самым решительным образом и средствами будем поддерживать революционный Петроград в его борьбе за захват власти в руки Советов[1121].

Большевики также винили «личный режим» Керенского в том, что он фактически спровоцировал «корниловщину» своим бездействием в предшествующие месяцы. Так, в декларации большевистской фракции от 18 сентября, оглашенной на Демократическом совещании, говорилось:

Через шесть с лишним месяцев после низвержения царизма, после ряда попыток построить революционную власть на основе коалиции представителей демократии с представителями цензовой буржуазии, после жалких деяний личного режима, приведшего непосредственного к корниловщине, перед движущими силами революции снова поставлен ребром вопрос о власти[1122].

В то же время эта резолюция обвиняла Временное правительство и в том, что оно готово было капитулировать перед Корниловым:

…Временное правительство навсегда опорочило себя перед судом народа и истории, в одной своей части — прямым пособничеством корниловщине, в другой — готовностью передать в руки Корнилова завоевания революции.

Наконец, Керенскому и его союзникам большевики приписывали подготовку гражданской войны, что связывалось с их попытками вновь создать коалицию с «буржуазией»:

Только тот, кто хочет вызвать гражданскую войну во что бы то ни стало, чтобы затем обрушить ответственность за нее на рабочие массы и на нашу партию, может после всего проделанного опыта предлагать демократии заключение нового союза с контрреволюционной буржуазией[1123].

Готовясь к силовому противостоянию с правительством, Ленин, многие его однопартийцы и политические союзники обвиняли своих противников в провоцировании гражданской войны, используя риторику, созданную и испробованную во время «корниловщины», которая нередко переживалась и описывалась как уже начавшаяся гражданская война.

Осенью 1917 года наблюдатели отмечали, что отношение к Корнилову раскалывало страну; этот раскол был чреват серьезными последствиями. 8 сентября правительственный комиссар Особой армии Анардович в докладе о состоянии войсковых соединений армии, характеризуя возможный исход ожидавшегося суда над бывшим Верховным главнокомандующим, немалое внимание уделил последствиям «дела Корнилова»: «Настроение частей таково, что иное наказание мятежникам, чем смертная казнь может вызвать массовый вооруженный протест…» Анализ ситуации Анардович заканчивал так: «…если Корнилов действительно, как он уверял, любит родину, то он сам должен требовать себе смертной казни, ибо смерть его принесет больше пользы для спасения родины, чем жизнь». Такие настроения были присущи не одной только Особой армии[1124].

Слова правительственных комиссаров передают драматизм ситуации, которая в последующие дни только обострилась: часть жителей страны, включая многих солдат действующей армии, требовала немедленной казни бывшего Верховного главнокомандующего и его соратников, в то время как другие жители России открыто прославляли Корнилова, считали его своим вождем. Это важнейший, но не единственный индикатор углубляющейся поляризации общества, которая вновь и вновь заставляла современников думать о перспективах гражданской войны.

Можно предположить, что и добровольное согласие Корнилова на смерть, к которому фактически призывал комиссар Анардович, вряд ли бы способствовало умиротворению страны и предотвращению гражданской войны. К этому времени Корнилов стал уже важным символом определенного политического течения, а слова корниловцы и корниловщина закрепились в политическом языке. В связи с этим наметилось несколько глубоких, даже непреодолимых линий раскола. Многие социалисты разного толка видели спасение страны в решительном подавлении «корниловцев», а в ряде случаев — в физической ликвидации ее лидеров. Не все противники «корниловцев» были настроены столь радикально, однако и многие явные противники большевиков в это время никак не могли представить себя хотя бы временными союзниками «корниловцев». При этом слово корниловцы могло описывать и тех, кто вовсе не участвовал в мятеже.

С другой стороны, продолжали раздаваться призывы к созданию единого фронта борьбы против «большевиков» и «большевизма», однако такое объединение было невозможно и в силу различного отношения к «корниловщине», и по причине крайне расширительного толкования понятия большевизм: большевиками нередко именовали не только сторонников В. И. Ленина, но и многих умеренных социалистов, которые и в прошлом, и в будущем сами активно боролись с большевиками.

Эти линии раскола, возникшие в «корниловские дни», оставляли мало возможностей для тех сил, которые пытались в этих сложных условиях воссоздать ситуацию внутреннего гражданского мира. Напротив, возрастали шансы тех, кто был настроен на разрешение политических проблем с помощью силовых методов.

Тема гражданской войны не ушла из публичного обсуждения и после ареста генерала Корнилова. С одной стороны, этому способствовали разоблачения по «делу Корнилова», которые ставили под сомнение некоторые утверждения Керенского. Эти разоблачения особенно активно использовали противники Временного правительства и слева (прежде всего большевики), и справа (прежде всего набирающие все большую популярность петроградские массовые газеты «Новая Русь» и «Живое слово»[1125]).

С другой стороны, тема гражданской войны звучала и в связи с дискуссиями о преодолении правительственного кризиса. Часть умеренных социалистов заявляла, что для предотвращения гражданской войны необходима новая коалиция с буржуазией. Такую интерпретацию и ранее предлагали правые социалисты на страницах «Дня», «Воли народа» и «Единства»; со временем эту точку зрения поддержали и видные лидеры меньшевиков и эсеров, прежде всего И. Г. Церетели.

В то же время левое крыло социалистов сохраняло приверженность позиции партий времен «дела Корнилова». Ю. О. Мартов считал, что новая коалиция социалистов с конституционными демократами неизбежно станет фактором, порождающим гражданскую войну. Известно, что победила точка зрения, выразителем которой был Церетели: 25 сентября Керенский сформировал правительство, в состав которого наряду с умеренными социалистами вошли и конституционные демократы. Вместе с тем опыт «корниловщины» и острых дискуссий по поводу формирования кабинета не вели к укреплению авторитета Временного правительства, что способствовало усилению влияния радикальных социалистов, прежде всего большевиков.

Хотя силовое противостояние Корнилова и Керенского (подобная распространенная персонификация конфликта, как мы видели, была упрощением сложной политической ситуации) явилось и неожиданным для большинства наблюдателей, но неизбежность кризиса и эскалации насилия ощущали многие. Во время самого кризиса речь шла уже не только о действиях военизированных формирований и отдельных войсковых частей: целые соединения российской армии теперь готовились к вооруженной борьбе, простая случайность могла вызвать масштабные боевые действия на территории столичной губернии и в районе Ставки Верховного главнокомандующего.

В этой ситуации описание «дела Корнилова» как начавшейся гражданской войны приобретало особое значение. Именно так характеризовали разразившийся кризис представители всех политических сил. Либералы и консерваторы стремились использовать страх перед гражданской войной для заключения соглашения между Корниловым и Керенским, а для социалистов разного толка любое предложение компромисса с «мятежниками» и «заговорщиками» было равнозначно требованию капитуляции революционных сил. Это было достаточным основанием для объявления «корниловцами» конституционных демократов и других сторонников соглашения, «цензовых элементов» и представителей «буржуазии». На деле не все кадеты были сторонниками Корнилова, однако «корниловцы» — действительные и воображаемые — объявлялись «врагами народа».

Такой язык описания кризиса был присущ прежде всего большевикам и другим радикальным социалистам, но его применяли и социалисты умеренные, в том числе представители партий меньшевиков и социалистов-революционеров, и даже руководящие органы этих партий. Особенно показательно, что такой подход был некоторое время характерен даже для правых социалистов-оборонцев, которых генерал Корнилов и его советники накануне кризиса ошибочно рассматривали как возможных политических союзников.

Правые социалисты оказались в очень сложном положении: они ратовали за гражданский мир в ситуации, которую они сами же описывали как гражданскую войну. При этом они вынуждены были вести переговоры о соглашении с теми силами, которых они же обвиняли в провоцировании гражданского противостояния.

Во время «дела Корнилова» возникла особая дискурсивная ситуация. Лидерам меньшевиков и эсеров после кризиса было сложно пойти на формирование нового коалиционного правительства, в которое в конце концов все же были включены представители конституционных демократов, «цензовиков», «буржуазии» — они воспринимались как вдохновители, а то и как руководители гражданской войны. Большевики обличали блок умеренных социалистов с «корниловцами», а в рядах меньшевиков и эсеров возникали все новые конфликты и расколы. В этой ситуации ведущие политические партии не послали в правительство своих видных представителей, оно все более становилось «правительством Керенского»: министр-председатель был единственным «тяжеловесом» во власти, хотя его собственный авторитет быстро падал[1126]. При этом для критики Временного правительства и лично Керенского большевики и другие радикальные социалисты могли использовать и те риторические приемы, которые ранее применялись самими меньшевиками и эсерами для критики Корнилова и «корниловцев».

В сентябре и октябре обсуждение «корниловщины» не теряло актуальности. Немало политиков отождествляло себя с арестованным генералом, и многие люди с гордостью именовали себя корниловцами и позитивно оценивали корниловщину, лишая это слово негативных коннотаций. Все это делало положение сторонников общественного компромисса уязвимым и способствовало сползанию страны в ситуацию гражданской войны. Керенский, которого «корниловцы» обвиняли в предательстве, а радикальные социалисты — в подготовке «новой корниловщины», оказался в изоляции, чему способствовало обсуждение «дела Корнилова».

Такой контекст был благоприятен для сторонников решения политических проблем путем насилия. В партии большевиков это проявилось в подготовке вооруженного восстания, но не только радикальные социалисты в это время видели политический выход в использовании силы. В этой ситуации Ленин вновь вернулся к описанию ситуации в России как начавшейся гражданской войны. Не все большевики, поддерживавшие подготовку вооруженного восстания, использовали подобный аргумент, но ощущение уже идущей гражданской войны было достаточно распространено и влияло на легитимацию политического насилия.

Некоторые исследователи полагают, что в результате «корниловщины» гражданская война стала неизбежной[1127]. П. Холквист считает, что во всех сегментах идеологического спектра к сентябрю 1917 года имелись такие политические активисты, которые думали, что альтернативы гражданской войне нет[1128]. Вывод советского историка Н. А. Корнатовского был еще более определенным:

…корниловское наступление на Петроград в августе — сентябре 1917 года, явившееся походом буржуазно-помещичьей контрреволюции против революционного пролетариата России, знаменовало собой начало кровопролитной гражданской войны[1129].

Вот как описал влияние «корниловских дней» автор романа «Тихий Дон» — текста, оказавшего существенное воздействие на память о гражданской войне:

В Быхове в женской гимназии бесславно закончилось ущемленное историей корниловское движение, закончилось, породив новое: где же, как не там, возникли зачатки планов будущей гражданской войны и наступления на революцию развернутым фронтом?[1130]

Трудно точно доказать или опровергнуть вывод о «корниловщине» как о начале гражданской войны (или как о событии, которое сделало такую войну неизбежной), но представляется, что «корниловские дни» имели необычайно важное значение.

Некоторые современники — и сторонники генерала Корнилова, и его противники — писали о страшной опасности гражданской войны, которой следовало непременно избежать; при этом представители противостоящих сторон предлагали свои, часто взаимоисключающие сценарии достижения соглашения. Это было присуще людям разных взглядов, либералам и социалистам — левым, центристам, правым — и даже консерваторам.

Вместе с тем другие наблюдатели делали вывод о том, что гражданская война уже началась, ее следовало как можно скорее завершить; при этом выход из кризиса порой виделся не в компромиссе, а в полной победе над врагом: противник принуждался к гражданскому миру, если надо — то и с помощью силы.

Перспектива гражданской войны всерьез пугала людей разных взглядов. По крайней мере, противоборствующие силы стремились использовать чувства тревоги и страха, охватившие многих. При этом никто открыто не заявлял о необходимости гражданской войны, описывая свои действия как оборонительные и возлагая ответственность за угрозу ее возникновения на политических оппонентов. В этом смысле показательны слова Н. В. Некрасова: «Временное Правительство принимает все меры к тому, чтобы избегнуть гражданской войны. Мы — сторона не нападающая, а обороняющаяся»[1131]. Понятие гражданская война применялось для выстраивания идентичностей: «они» развязывают гражданскую войну, «мы» стремимся ее предотвратить.

В то же время нарастала деполитизация гиперполитизированных прежде групп, чему способствовало представление о том, что государство неотвратимо приближается к глобальному внутреннему противостоянию и ничьи действия не способны это предотвратить. Надежды на мирный выход из кризиса стремительно уменьшались.

В этой ситуации, которая субъективно воспринималась как уже начавшаяся гражданская война, были разработаны, применены, опробованы некоторые ключевые понятия языка будущей Гражданской войны. Важнейшим следствием «дела Корнилова» было формирование особой дискурсивной ситуации. «Корниловщина» была для жителей России важным и масштабным опытом напряженного «проговаривания» гражданской войны, опытом оправдания решительного силового подавления противника, использования вооруженных сил и насилия как инструмента решения политических проблем. Вклад в создание таких культурных предпосылок для возникновения гражданской войны вносили и те, кто проповедовал гражданскую войну открыто, и те, кто с разной степенью искренности заявлял о своем желании ее предотвратить.

В ходе правительственного кризиса, вызванного выступлением Л. Г. Корнилова, министры-кадеты заявили о своей отставке. Попытки Керенского воссоздать новое коалиционное правительство не удались, ибо лидеры меньшевиков и эсеров первоначально возражали против вхождения во власть конституционных демократов, которых считали «корниловской» партией. 1 сентября А. Ф. Керенский образовал новый орган власти, Директорию, из пяти человек, среди которых не было видных лидеров политических партий (А. Ф. Керенский, М. И. Терещенко, А. И. Верховский, Д. Н. Вердеревский, А. М. Никитин)[1132].

На объединенном заседании ВЦИК Советов и Исполкома Советов крестьянских депутатов социалистические партии договорились о проведении совещания, подобного Московскому, но состоящего только из «демократических элементов»[1133]. Предполагалось, что на нем будут представлены те же организации, что и на Государственном совещании, за исключением депутатов четырех Государственных дум и тех групп, которые скомпрометировали себя, примкнув к корниловскому выступлению. Совместное заседание исполкомов Советов 1 сентября приняло резолюцию «О власти», предложенную фракциями меньшевиков и эсеров. В ней отмечалось, что

…трагическое положение, созданное событиями на фронте и гражданской войной, которую открыла контрреволюция, делает необходимым создание твердой революционной власти, способной осуществлять программу революционной демократии. <…> Такая власть, созданная демократией и опирающаяся на ее органы, должна быть свободна от всяких компромиссов с контрреволюционными цензовыми элементами[1134].

Иными словами, организаторы совещания, названного затем Демократическим, в то время стремились укрепить власть, ослабленную внутренними конфликтами, исключив из политического процесса те силы, которые воспринимались как «контрреволюционные».

Примечательно, что меньшевики и эсеры оправдывали смену своей политики уже начавшейся гражданской войной, развязанной «контрреволюцией». Однако, как показали дальнейшие события, среди умеренных социалистов не было единства в определении круга «контрреволюционных элементов»: одни предлагали полностью исключить кадетов из переговоров о власти, другие считали, что часть из них не виновна в развязывании гражданской войны. Некоторые умеренные социалисты вообще заявляли, что время коалиций с «буржуазией» прошло. По мнению историка А. Рабиновича, это был момент, когда меньшевики и эсеры ближе всего подошли к разрыву с либералами, к принятию более радикальной политики, что могло бы существенно изменить ход революции[1135].

Изменение курса меньшевиков и эсеров уловил В. И. Ленин, находившийся в это время в подполье в Финляндии. В статье «О компромиссах», написанной 1–3 сентября, но опубликованной только 6 сентября, он выдвинул идею создания правительства меньшевиков и эсеров, ответственного перед Советами; к последним бы переходила и власть на местах. При этом большевики не претендовали на участие в кабинете, но получали гарантии свободы деятельности. Такой сценарий, по мнению Ленина, гарантировал бы «мирное развитие революции», предотвращая гражданскую войну. Историк Г. З. Иоффе полагал, что лидер большевиков рассчитывал воспользоваться возрастающей популярностью партии, постепенно оттесняя от власти своих социалистических оппонентов[1136]. Однако после того, как меньшевики и эсеры согласились 2 сентября с созданием Директории, Ленин решил, что шанс на мирное развитие страны, скорее всего, уже упущен[1137].

Впрочем, некоторые радикально настроенные большевики Москвы и Петрограда изначально скептически относились к идее компромисса с умеренными социалистами. Сначала было решено вообще не печатать статью Ленина, и только вследствие его настоятельных требований она была опубликована. Выход статьи объективно укрепил позиции умеренных большевиков, наиболее видным представителем которых был Л. Б. Каменев, возлагавший надежды на Демократическое совещание[1138].

После 3 сентября Ленин в основном придерживался курса на вооруженное восстание, преодолевая сомнения некоторых видных большевиков, проявлявших, подобно Каменеву, сдержанность и осторожность. Вместе с тем Ленин и после 3 сентября на протяжении нескольких дней не исключал того, что и в изменившейся ситуации союз большевиков с меньшевиками и эсерами сделает гражданскую войну невозможной — при условии перехода власти к Советам[1139]. Исследователи отмечают, что о возможности мирного развития революции Ленин писал 6–10 сентября в работах «Задачи революции», «Один из коренных вопросов революции», «Русская революция и гражданская война. Пугают гражданской войной» и «Как обеспечить успех Учредительного собрания (о свободе печати)»[1140]. Надежды Ленина на возможность компромисса подпитывались непрерывными и публичными дискуссиями среди меньшевиков и эсеров по поводу формирования правительства, а также обострением отношений между лидерами умеренных социалистов и Керенским[1141]. После 10 сентября, насколько можно судить, лидер большевиков сделал ставку исключительно на вооруженную борьбу. Ленин теперь не только подразумевал, но порой и открыто декларировал готовность к тому, что гражданская война может начаться. До этого момента он не отвергал сценарий мирного развития революции, но теперь считал его все менее вероятным.

Так, в статье «Русская революция и гражданская война. Пугают гражданской войной», завершенной, вероятно, 9 сентября, но опубликованной лишь 16 сентября, Ленин отмечал, что союз большевиков с умеренными социалистами не только мог бы дать легкую победу над «контрреволюцией», как это было в дни выступления Корнилова, но и «сделал бы гражданскую войну в России невозможной» (здесь лидер большевиков утверждал прямо противоположное тому, о чем он, ссылаясь на авторитет Маркса, писал ранее, и тому, о чем он будет писать позже). Он считал, что против такого союза «никакая буржуазией начатая гражданская война немыслима, этакая „война“ не дошла бы даже ни до одного сражения»[1142].

Новая власть, по мнению Ленина, легко сможет справиться с сопротивлением «буржуазии» мирными средствами контроля. Напротив, восстановление умеренными социалистами компромисса с «буржуазией» сделает открытый и острый внутренний конфликт неизбежным, приведя к дальнейшему ослаблению поддержки эсеров и меньшевиков, усилению недовольства в «массах», росту симпатий к большевикам: «Столичный пролетариат станет тогда еще ближе, чем теперь, к коммуне, к рабочему восстанию, к завоеванию власти в свои руки, к гражданской войне, в ее более высокой и более решительной форме»[1143].

Вместе с тем шансов на то, что руководители меньшевиков и эсеров согласятся с подобными предложениями, было мало: по их мнению, лишь соглашение с «буржуазией» предотвращало превращение революции в гражданскую войну[1144]. К тому же схема, предложенная Лениным, в конкретных условиях осени 1917 года явно ставила умеренных социалистов в невыгодное положение: возглавляемое ими правительство было бы подконтрольно Советам, которые в это время быстро «большевизировались». Но все же немало меньшевиков и эсеров в это время оказались готовы выступить за создание правительства исключительно из социалистических партий.

Ленин, обосновывая идею компромисса, стремился концептуализировать феномен гражданской войны, опираясь на опыт предшествующих кризисов. Это, пожалуй, наиболее заметная попытка теоретизирования, осмысления явления гражданской войны в политических текстах революции. «Гражданская война есть наиболее острая форма классовой борьбы, — писал Ленин, — когда ряд столкновений и битв экономических и политических, повторяясь, накапливаясь, расширяясь, заостряясь, доходит до превращения этих столкновений в борьбу с оружием в руках одного класса против другого класса». Он оценивал Апрельский и Июльский кризисы как сильные «стихийные взрывы, вплотную подходившие к началу гражданской войны со стороны пролетариата», а корниловское выступление назвал «фактическим началом гражданской войны со стороны буржуазии».

Сравнивая эти «начатки» гражданской войны, Ленин делал вывод, что «начало гражданской войны со стороны пролетариата обнаружило силу, сознательность, почвенность, рост и упорство движения», ничего подобного не было во время выступления Корнилова. Соотношение фактических сил, на которые могли опереться «пролетариат» и «буржуазия», складывалось в пользу первого. Ленин особо подчеркнул, что сила «пролетариата» проявляется в большей степени именно во внепарламентской борьбе. В связи с этим победа «пролетариата» в гражданской войне обеспечивалась «с вероятностью девяноста девяти шансов из ста»[1145]. Эти рассуждения позволили Ленину не только обосновать легитимность «пролетарского восстания», но и представить его как исторически неизбежное событие, определяемое объективными законами классовой борьбы.

Даже в тех статьях, в которых Ленин поднимал тему соглашения большевиков с меньшевиками и эсерами — соглашения, которое было способно предотвратить гражданскую войну, звучала и тема готовности к открытому конфликту. Лидер большевиков открыто выражал уверенность в том, что победа «пролетариата» над «буржуазией» неотвратима и будет достигнута со сравнительно малыми жертвами, несопоставимыми по своим масштабам с потерями мировой войны: «Никакие „потоки крови“ во внутренней гражданской войне не сравнятся даже приблизительно с теми морями крови, которые русские империалисты пролили после 19-го июня…»[1146]

Статья «Русская революция и гражданская война» заканчивалась словами: «Не пугайте же, господа, гражданской войной: она неизбежна, если вы не хотите рассчитаться с корниловщиной и с „коалицией“ теперь же, до конца, — то эта война даст победу над эксплуататорами, даст землю крестьянам, даст мир народам, откроет верный путь к победоносной революции всемирного социалистического пролетариата»[1147]. Если либералы и правые социалисты устрашали общество внутренним конфликтом, стремясь достигнуть новой коалиции, то Ленин не только пугал умеренных социалистов гражданской войной, но и угрожал, что коалиция приведет к ней. И тогда сторонники сотрудничества с «буржуазией» потерпят сокрушительное поражение. Данная статья соответствовала тем целям, которые преследовали и Ленин, и некоторые другие радикальные социалисты: не допустить создания новой коалиции, образовать социалистическое правительство, ответственное перед Советами.

При оценке работ Ленина, в которых рассматривались идеи компромисса с умеренными социалистами и перспективы мирного развития революции, следует иметь в виду, что он же осенью 1917 года написал тексты, где открыто возвращался к своему тезису о неизбежности внутреннего конфликта в условиях революции, которая сама по сути является гражданской войной: «Революция есть самая острая, бешеная, отчаянная классовая борьба и гражданская война. Ни одна великая революция в истории не обходилась без гражданской войны»[1148]. Такое суждение, казалось бы, противоречило планам предотвращения гражданской войны, которые сам Ленин выдвигал ранее. Были ли эти планы лишь тактическим ходом? Можно ли говорить о наличии какой-то единой и непротиворечивой концепции, в которой Ленин связывал революцию и гражданскую войну? Во всяком случае, Ленин считал, что участие в Демократическом совещании не имеет для большевиков смысла, ибо подготовка вооруженного восстания становилась теперь первоочередной задачей. Большинство руководящих партийных работников, однако, в тот момент решило иначе: они возлагали на этот столичный форум надежды и решили в нем участвовать.

Первые две недели сентября до открытия Демократического совещания прошли в спорах о том, какой вариант решения политического кризиса предпочтительнее: восстановление коалиции в той или иной форме, формирование правительства только из «демократии» (из социалистических партий) или провозглашение советской власти. Нередко при этом поднимался вопрос о том, какая форма организации власти убережет страну от открытого вооруженного столкновения. Частое упоминание в дискуссиях гражданской войны свидетельствовало об ощущении возросшей опасности ее развязывания.

Умеренные социалисты стремились сосредоточить в руках Демократического совещания процесс формирования нового правительства, вновь манипулируя чувством страха перед внутренним вооруженным конфликтом. «Дело народа» было против организации кабинета Керенским до Демократического совещания или без учета его позиции. Газета социалистов-революционеров утверждала, что «всякая попытка конструировать революционную власть вопреки и помимо Советов обречена на неудачу и, хуже того, — угрожает гражданской войной»[1149]. «Свободная жизнь» (так в период кратковременного закрытия «Новой жизни» именовалось издание интернационалистов) считала наиболее опасным возможный конфликт между ВЦИК и Временным правительством. Эту напряженность, по мнению газеты, требовалось смягчить и не доводить дело до открытого столкновения[1150]. «Рабочая газета» расценивала затянувшийся кризис власти как грозящий возникновением «новой междоусобицы». Требовалось безотлагательно открыть Демократическое совещание, чтобы остановить развитие кризиса и решить вопрос о власти вплоть до Учредительного собрания[1151].

Немалая часть умеренных социалистов полагала, что после корниловского выступления никакая новая коалиция с «буржуазией» невозможна. Как уже говорилось, мобилизация сил для отпора войскам мятежного главнокомандующего сопровождалась обвинениями в «заговоре» всей «буржуазии», всех несоциалистических групп, и прежде всего конституционных демократов, хотя подобное обвинение вряд ли было справедливо по отношению ко всем членам этой партии[1152]. В то же время ВЦИК обратился к представителям большевиков для совместных действий против Корнилова, обвиняемого в развязывании гражданской войны. Создавалась возможность восстановления «единого социалистического фронта» против «врагов революции» (на это Ленин и делал тогда расчет). Некоторые историки даже называли это время периодом «единого сентябрьского фронта»[1153].

«Свободная жизнь» писала, что с «клевретами Корнилова», «соратниками Гучкова», «господами из „Речи“», то есть с кадетами и политическими группами правее их, ведется и должна продолжаться «открытая и беспощадная война»[1154].

Эсеровское «Дело народа» прямо указывало, что поражение на фронте и «гражданская война, которую открыли контрреволюционеры» сделали необходимым создание «сильной революционной власти», состоящей только из членов социалистических партий. Автор публикации призывал не идти ни на какие компромиссы с «контрреволюционными цензовыми элементами»[1155]. Впрочем, партия социалистов-революционеров была в это время расколота, представители и левого, и правого крыла критиковали партийный центр, но даже среди центристов, преобладавших в ее руководстве, существовали серьезные разногласия. Хотя статья и отражала мнение В. М. Чернова, наиболее известного партийного лидера, но его атаковали и слева, и справа. Исследователь истории социалистов-революционеров даже отмечает, что накануне Демократического совещания отношения разных партийных групп были близки к состоянию внутрипартийной гражданской войны[1156].

По мнению меньшевистской «Рабочей газеты», смысл Демократического совещания состоял в том, чтобы объединить большинство народа. Как утверждала редакция, этой цели соответствовала резолюция ВЦИК, объединявшая «все демократические силы» и изолирующая «контрреволюционные элементы общества». Радикальные же группы, и слева, и справа, делал вывод автор публикации, «не способны объединить огромное большинство народа, а толкают страну в пропасть такой гражданской войны, в которой погибнет и революция, и страна»[1157]. Упоминание о «радикальных группах слева», которые вносят свой вклад в подготовку гражданской войны, могло наводить на мысль о том, что большевики не должны быть включены в новую коалицию социалистов.

Для значительной части умеренных социалистов следствием агитации против сотрудничества с «цензовыми элементами» стало предложение о создании социалистического правительства. В то же время правые социалисты, и ранее постоянно выступавшие за коалицию с «буржуазией», накануне Демократического совещания развернули большую кампанию против планов создания правительства, состоящего из одних только социалистов, критикуя партийные центры меньшевиков и эсеров. Нередко звучали предостережения, что такая власть приведет к расколу в обществе и к гражданской войне[1158]. Сотрудник газеты «Единство», например, считал, что отстранение от власти «торгово-промышленного класса и его идеологов» неизбежно повлечет за собой гражданскую войну. Конфликт этот, по мнению автора, окончится поражением социалистов, поскольку за ними «не идет еще вся российская многомиллионная демократия»[1159].

В те же дни меньшевики-оборонцы выпустили специальное воззвание, в котором утверждали, что без коалиции с частью «цензовых элементов» нельзя будет организовать оборону страны, спасти ее от экономического развала и гражданской войны. Виной тому был обострившийся классовой антагонизм. Создание правительства из одних только социалистов, по мнению авторов воззвания, «обратит ярость господствующих и средних классов не только против демократии, но и против самих основ нашей свободы»[1160]. Иначе говоря, речь шла о таком опасном сценарии внутреннего конфликта, при котором не только «господствующие», но и «средние» классы будут противостоять «демократии».

Таким образом, в публикациях «Единства» и «Дня» речь шла как о перспективе гражданской войны, так и о неизбежном поражении социалистов в случае такого конфликта. Этот контекст важен для понимания текстов Ленина, в которых лидер большевиков рассуждал о шансах «пролетариата» на победу в гражданской войне.

Статьи «Воли народа» отличались в этот период особенно активной поддержкой А. Ф. Керенского, популярность которого между тем стремительно падала. Для газеты правых эсеров-оборонцев, связанной с окружением министра-председателя, глава правительства оставался олицетворением коалиции и гражданского мира. С его именем авторы «Воли народа» связывали спасение страны от внешнего врага и гражданской войны[1161]. Такая кампания сопровождалась острой критикой Керенского, развернувшейся в прессе после корниловского выступления. Главу Временного правительства яростно атаковали и слева, и справа, и даже из центра: статьи, обличающие Керенского, появились даже в «Деле народа», главной газете той партии, к которой он принадлежал. С другой стороны, кампания прославления министра-председателя правыми эсерами велась в то время, когда обсуждалась возможность сформировать правительство без учета мнения Демократического совещания. Возможно, опасаясь результатов голосования, в ходе которого большинство могли получить сторонники однородного социалистического правительства, «Воля народа» призывала своих читателей доверить создание кабинета лично Керенскому.

8 сентября А. Н. Потресов, виднейший представитель правых социал-демократов, опубликовал статью, полную мрачных предсказаний. Назревающий конфликт политик видел в трех измерениях. Во-первых, он предсказывал проявление классовой борьбы на Демократическом совещании, даже назвав ее гражданской войной: «Мы идем к конфликту демократии, все более пропитывающейся большевистским ядом, с буржуазией, становящейся тоже все больше озлобленной. Мы идем к гражданской войне». Во-вторых, Потресов предвидел столкновение ВЦИК с правительством, «могущее стать роковым». В-третьих, особую опасность представляли большевики: по мнению политика, «корниловская опасность ничто по сравнению с опасностью ленинской»[1162]. Таким образом, представитель меньшевиков-оборонцев видел три возможных сценария скатывания страны к масштабной внутренней борьбе, которые, впрочем, не исключали друг друга.

Кульминацией кампании правых социалистов стал митинг социалистической печати 12 сентября, в котором приняли участие члены редакций периодических изданий правого крыла умеренных социалистов: «Единства», «Дня», «Воли народа», «Народного слова», «Общего дела», «Рабочей мысли». Среди прочих выступил А. Н. Потресов, который определеннее других высказался по поводу опасности гражданской войны. На этот раз он упомянул только один сценарий возникновения гражданской войны, который считал, по-видимому, наиболее опасным, но вероятным. Политик призывал не допустить «пагубного раскола» между «цензовой Россией» и «демократией», раскола, означавшего гражданскую войну[1163].

Как видим, резко против однородного социалистического правительства выступали правые эсеры и меньшевики-оборонцы, но и иные силы раздумывали о новом соглашении с частью «цензовых» элементов. После длительных дебатов за коалицию высказался ЦК меньшевиков. Продолжение коалиционной политики поддержали и некоторые демократически избранные городские думы (в том числе и Московская), а также Чрезвычайный съезд кооператоров[1164]. Таким образом, за время обсуждений стало ясно, что идея «диктатуры революционной демократии» даже среди некоторых групп, приглашенных на Демократическое совещание, является непопулярной, что не могло не влиять на позицию руководства меньшевиков и эсеров.

Важной для агитации сторонников коалиции стали ссылки на мнение кооператоров. Руководство кооперативным движением определенно связывало разруху и возможный внутренний конфликт с тем, что Советы не справятся с управлением страной, в отличие от коалиционного правительства, которое якобы будет включать компетентных профессионалов[1165]. Об этом говорил на Чрезвычайном кооперативном съезде бывший министр торговли и промышленности С. Н. Прокопович: «Если бы я был уверен, что при передаче руководства страной большевикам не будет гражданской войны, я со спокойной совестью ушел бы из правительства. Но я знаю, что гражданского мира не будет, что мы не избегнем, не ослабим развала, и нас раздавят»[1166]. Совет всероссийских кооперативных съездов 4 сентября заявил о необходимости создания коалиционного правительства, утверждая, что попытки справиться со всеобщей разрухой посредством одних только организованных Советами структур «поведут к гражданской войне и гибели России»[1167]. По всей видимости, опасения масштабного кровопролития и голода в этой среде были вызваны растущими аграрными беспорядками и трудностями с обеспечением городов продовольствием, с которыми кооператоры были хорошо знакомы.

Кадетская «Речь» доказывала, что мнение кооперативных организаций отражало настроение всей России. Следовательно, против коалиции выступала «только небольшая кучка бесцеремонных демагогов, для которых существует не родина, а интернационал», которая «ловко пользуется общим недовольством, тяжелым и напряженным настроением, чтобы сеять смуту и довести до острой гражданской войны»[1168]. Если учесть, что противниками коалиции в то время были и многие видные меньшевики, и эсеры, которых издание конституционных демократов включало в состав «кучки демагогов», то заявления такого рода вовсе не облегчали практическое достижение нового соглашения либералов с умеренными социалистами. Последних главная кадетская газета продолжала именовать «полуленинцами», которые-де были даже опаснее чистых «ленинцев»[1169].

Тот же аргумент — ссылку на мнение большинства населения страны — использовал Г. А. Алексинский в статье, опубликованной в «Единстве». Указывая на решения кооперативного съезда, он писал, что создание правительства на основе Советов не одобряется большинством граждан России и поэтому грозит гражданской войной[1170].

Для дискредитации идеи однородного социалистического правительства сторонники воссоздания коалиции использовали негативные образы большевиков. «Воля народа», «День» и «Единство» считали поддержку умеренными социалистами идеи соглашения всех социалистов капитуляцией перед большевиками, следованием за курсом левых радикалов[1171].

Однако агитация большевиков и умеренных социалистов в этот период существенно различается. Руководство партии Ленина предписывало своим провинциальным организациям агитировать не только против коалиции с кадетской партией, «открыто замешанной в мятеже», но и вообще против любого соглашения с представителями «цензовых элементов». Видные большевики требовали формирования «рабоче-крестьянской власти»[1172].

Позиция большевиков подвергалась критике: кадетская «Речь» писала, что объявление «диктатуры пролетариата» закончится гражданской войной, поскольку тем самым рабочие изолируют себя от остального населения[1173]. «Биржевые ведомости» объявили агитацию большевиков «игрой в якобинство», которая приводит к гражданской войне, а та, в свою очередь, — к Наполеону или «подчинению власти чужеземцев»[1174]. Свои прогнозы газета строила на истории Французской революции XVIII века и, вероятно, Парижской коммуны.

Подобные суждения могли быть реакцией на статьи Ленина. В упоминавшейся уже статье «О компромиссах» он утверждал, что у большевиков имеются все шансы одержать победу в гражданской войне: у них «вдесятеро больше „козырей“ в руках, чем у Коммуны». Партия могла предложить «землю крестьянам, немедленное предложение мира, настоящий контроль над производством, честный мир с украинцами, финляндцами и проч<ее>». Лидер большевиков отдавал себе отчет, что провозглашение «коммуны» означало бы «тяжелую гражданскую войну», однако он полагал, что она и без усилий со стороны какой-либо политической группы весьма вероятна: «всякий революционный рабочий и солдат», видя разруху вокруг, попытается ввести «коммуну»[1175].

Интернационалистическая «Свободная жизнь» объясняла своим читателям, как реагировать на кампанию в «буржуазных газетах», ведущуюся под лозунгом «Вне коалиции — нет спасения». Запугивания «гибелью страны» были не страшны, поскольку страна и так гибла из-за политики коалиционного правительства. Открытое выступление со стороны «господствующих классов», по мнению корреспондента газеты, оказалось бы не страшнее «корниловщины», внутренней войны, от которой избавились только недавно: «Пугать на войне страхом смерти не приходится». По этому замечанию становится ясно, что острый классовый конфликт с точки зрения редакции не исчерпывался поражением корниловского выступления. «Свободная жизнь» успокаивала «испуганных буржуа» тем, что «диктатура демократии», то есть социалистическое правительство, не означала бы социального переворота или «большевистской резни». Такое правительство привело бы в порядок экономику и промышленность, разрешило бы земельный вопрос и остановило бы войну. Если эти задачи будут успешно и своевременно решены, писала «Свободная жизнь», то никаких ужасов, которыми пугали «буржуазные» газеты, не произойдет[1176].

Консервативные «Московские ведомости», как и их политические оппоненты, воспринимали упоминание гражданской войны в текстах о ситуации в стране как угрозу развязать внутренний конфликт. Однако в отличие от большинства изданий эта газета открыто утверждала, что ее такая перспектива не страшит. От имени «недемократии России и благоразумной части демократии» «Московские ведомости» заявляли, что их «никакой гражданской войной не испугаешь». Более того, автор статьи провозглашал, что эти политические силы решительно пойдут и на гражданскую войну, «только чтобы избавиться от недопустимого засилья различных демократических наглецов, явно и упорно ведущих в интересах Германии к пропасти русское государство»[1177]. Если в дни корниловского выступления стороны либо обвиняли друг друга в развязывании гражданской войны, либо пытались достичь соглашения, используя страх перед ней, то теперь некоторые консерваторы открыто заявляли о своей готовности к конфликту с противником. Очевидно, что «Московские ведомости» намекали прежде всего на большевиков, хотя обвинения такого рода порой адресовались и некоторым лидерам эсеров и меньшевиков. Во всяком случае, подобные тексты были явным вызовом всей «демократии»; они усиливали ощущение нарастающей опасности справа, которую испытывали и многие умеренные социалисты.

Страхом перед гражданской войной можно объяснить и изменения тех оценок, которые давали своим оппонентам и противникам ведущие периодические издания. Так, меньшевистская «Рабочая газета» отреагировала на несколько публикаций в большевистском «Рабочем пути», касающихся компромиссов и возможности мирного пути развития революции. Меньшевистское издание интерпретировало эти тексты как знак серьезной корректировки позиции большевиков. По мнению редакции газеты, они-де напуганы своими успехами и боятся гражданской войны. Это же якобы подталкивало большевиков к отказу от опасной идеи диктатуры пролетариата и пробуждало у них стремление заключить союз с другими социалистами на Демократическом совещании[1178]. Такой вектор был действительно обозначен в дискуссиях руководства большевиков, но он не был преобладающим.

Как видим, разные политические силы использовали распространенный страх перед гражданской войной с различными целями. Подобная тактика применялась и в предыдущие месяцы, но, пожалуй, особенно интенсивно — в канун Демократического совещания. О таком манипулировании с помощью страха счел нужным специально написать лидер большевиков. «Из всех видов пуганья — пуганье гражданской войной самое, пожалуй, распространенное», — писал в эти дни Ленин. Он считал, что «буржуазия» использовала тактику запугивания и дезинформации, опасаясь, что социалисты могут сформировать правительство без участия кадетов. Политик спорил с распространенным тезисом о том, что гражданская война может уничтожить достижения революции. Ленин стремился последовательно опровергнуть этот аргумент, использовавшийся против сторонников радикальных социальных изменений.

Таким образом, уже накануне Демократического совещания наметился серьезный раскол по вопросу о реорганизации власти. Ход дискуссии сжато описала главная газета социалистов-революционеров: «Одни усматривают в решениях „совещания“ единственно возможный выход из создавшегося положения, другие видят в нем пролог к неминуемой гражданской войне»[1179]. Все политические силы рассматривали лишь свой собственный сценарий преодоления кризиса как единственную альтернативу гражданской войне.

Всероссийское демократическое совещание открылось в Петрограде 14 сентября. На нем присутствовало более 1200 делегатов. В ходе обсуждения способов выхода из политического кризиса вновь и неоднократно звучали предостережения о грозящей гражданской войне. Тон задали члены первого коалиционного правительства, напомнившие, что сама идея коалиции родилась, чтобы предотвратить гражданскую войну в ситуации Апрельского кризиса. Для того чтобы избегать внутреннего конфликта и в дальнейшем, требовалось продолжение сотрудничества «демократии», то есть социалистов, с либеральными партиями[1180].

О гражданской войне рассуждали противники «диктатуры пролетариата». Бывший министр, член меньшевистской партии М. И. Скобелев заявил, что рабочие, взяв в свои руки власть, столкнутся с интересами крестьянства и гражданская война между ними будет неизбежной[1181]. Другой видный меньшевик, Ф. И. Дан, оппонируя планам формирования социалистического кабинета, утверждал, что любые альтернативы коалиции могут привести лишь к усилению разрухи, росту недовольства населения, распаду армии, к «новым поражениям на фронте и гражданской войне внутри»[1182].

В свою очередь, и противники восстановления коалиции с «буржуазией» ссылались на опасность возникновения ожесточенного внутреннего конфликта в том случае, если такой сценарий будет реализован. По мнению Л. Д. Троцкого, создание новой подобной коалиции привело бы к изоляции социалистов от «народных масс». В конечном итоге «имущие классы» не преминули бы использовать это положение, чтобы утопить народ в его собственной крови[1183].

Официальная позиция большевиков была изложена в их декларации, зачитанной на Демократическом совещании. В ней утверждалось, что продолжение политики коалиции приведет к репрессиям против рабочих, солдат и крестьян, после чего неизбежно последует «грандиозное столкновение, каких немного было в истории»[1184]. Партия заявляла, что лишь тот, кто целенаправленно стремится вызвать гражданскую войну, может предложить новый союз с «контрреволюционной буржуазией». В декларации также содержались обвинения Временного правительства в прямом пособничестве «корниловщине», а существующая политическая система в целом характеризовалась как «личный режим Керенского»[1185]. В другом выступлении Троцкий подчеркнул, что обострение классовых противоречий достигло такого уровня, что «переход власти к имущим классам означает неизбежно гражданскую войну»[1186].

В ответ И. Г. Церетели объявил, что воспринимает слова большевиков не как предостережение, а как открытую угрозу: «…или ты пойдешь со мной таким путем, который неприемлем для очень значительной части организованной демократии, или ты будешь иметь гражданскую войну»[1187].

Внефракционный социал-демократ, ставший впоследствии коммунистом, Ю. М. Стеклов расценил высказывания противников плана создания однородного социалистического правительства как попытку запугать гражданской войной. Оратор при этом подчеркивал, что его единомышленников не страшит подобная угроза, потому что на их стороне «90/100 русского народа»[1188].

Тема гражданской войны поднималась во время дискуссии о правительстве даже в тех случаях, когда само это словосочетание не произносилось. Проблема же коалиции связывалась с темой «единения всех классов» или «всех живых сил» страны, то есть с идеей гражданского мира. Как указывали многие ораторы, без воссоздания такой коалиции страну нельзя было спасти[1189]. Они подчеркивали, что только объединение всех слоев общества позволит предотвратить распад государства. Идея гражданского мира включала в себя не только прекращение внутренних конфликтов, но и совместные усилия по восстановлению экономики и укреплению обороны страны, что было особенно важно в условиях продолжающейся мировой войны.

Вечером 19 сентября Демократическое совещание приступило к голосованию. Незначительным большинством в 78 голосов был поддержан принцип коалиции с «цензовыми элементами». После этого были предложены две поправки: «За пределами коалиции остаются те элементы как кадетов, так и других партий, которые причастны к корниловскому заговору» и «За пределами коалиции остается вся партия кадетов». Выступая по мотивам голосования, Л. Д. Троцкий сказал: «Мы голосуем и призываем всех наших единомышленников голосовать за формулу, означающую, что корниловцам, уличенным и не уличенным, и кадетской партии в целом не может быть места в правительстве революции»[1190].

Первая поправка была принята подавляющим большинством, а вторая — с перевесом в 100 голосов. В итоге за резолюцию в целом, с включенными поправками, высказалось 183 человека, против нее — 813 и 80 воздержались. Таким образом, громадным большинством голосов резолюция о коалиции с «цензовыми элементами», но без партии кадетов в целом была отклонена[1191]. Против нее голосовали по разным причинам и те, кто не принимал никакой коалиции с «буржуазией», и те, кто считал коалицию без кадетов невозможной.

Итоги голосования большинство политических групп восприняло как глубокий раскол внутри «демократии», которая не смогла найти выход из кризиса демократическим путем. Сотрудник газеты «День» С. О. Португейс предрекал в скором времени «братоубийственную войну» между социалистами, «ибо уже вспыхивают зарницы грядущей междоусобицы, ибо уже накопилось на обоих флангах демократии много ненависти и ожесточения»[1192]. В той же газете В. А. Канторович описал сложность положения для умеренных социалистов, так как опасность гражданской войны подстерегала их сразу с нескольких сторон. «Цензовики» в сложившихся условиях пытались оказать давление на социалистические партии, что могло их вынудить начать гражданскую войну. Одновременно, писал Канторович, внутри «демократии» шла борьба с «подстрекателями к гражданской войне»[1193]. Под последними явно понимались прежде всего большевики. Как и прежде, авторы влиятельной газеты, выражавшей взгляды меньшевиков-оборонцев, видели сразу несколько опасных сценариев гражданской войны.

«Рабочая газета» смотрела на ситуацию с классовой точки зрения, однако приходила к схожим выводам. По мнению редакции главного меньшевистского издания, после оглашения итогов голосования формирование любого предложенного варианта правительства могло повлечь гражданскую войну, поскольку за большевиками шло большинство рабочих. Формирование же «советского правительства» привело бы к борьбе рабочего класса не только против «буржуазии», но и против большинства других слоев населения. В сложившейся ситуации «Рабочая газета» призывала противостоящие стороны искать компромиссы[1194].

В. А. Базаров в «Новой жизни» (газета вернула прежнее название 9 сентября) обозначил дилемму Демократического совещания следующим образом:

Предотвратив путем демократической коалиции гражданскую войну слева, мы пойдем навстречу гражданской войне справа; успокоив буржуазной коалицией правых контрреволюционеров, развяжем революционные выступления слева.

И та и другая сторона, по мнению автора, готовы пойти на открытый конфликт при неблагоприятном для себя исходе правительственного кризиса. Отказ от коалиции повел бы к разрыву только с кадетской партией, представлявшей «буржуазию». Это, по мнению Базарова, с меньшей вероятностью привело бы к гражданской войне, чем при формировании нового коалиционного правительства, когда за бортом оказываются большевики, представляющие «почти весь политически сознательный пролетариат, значительную часть армии, большинство членов влиятельнейших советов». Таким образом, крепкий союз всех социалистических партий заставил бы «буржуазию» вести себя сдержаннее, а следовательно, уменьшил бы опасность острого внутреннего вооруженного конфликта[1195]. Как видим, Базаров, подобно некоторым другим современникам, видел несколько возможных вариантов скатывания страны в гражданскую войну и призывал политиков избрать наименее рискованный сценарий развития событий.

Напротив, «Биржевые ведомости» убеждали не бояться угроз большевиков и не идти на компромиссы с ними. Редакция газеты считала, что партия Ленина не решится на «борьбу с объединенной силой демократии, государственно мыслящей, и буржуазией, демократически настроенной», потому что соотношение сил в стране складывалось не в пользу радикальных социалистов. Следовательно, рассуждал автор, начав борьбу, большевики, безусловно, проиграют, потому что войну потребуется вести не с отдельной фракцией или классом, а со всем народом[1196]. Здесь можно отметить логику, в некоторых отношениях аналогичную рассуждениям Ленина: борьба небольшой группы против всего народа не представляет угрозы. Однако стороны менялись местами. Большевики заявляли, что за Советами идет большинство народа, а значит, они непобедимы, а автор «Биржевых ведомостей» утверждал, что в возможной войне большевики будут противостоять «всему народу» и потому заведомо обречены на поражение.

«Воля народа», напротив, считала вполне реальной опасность гражданской войны, которую готовили большевики. Но, в отличие от ряда других ведущих социалистических изданий, газета правых эсеров отказывалась видеть в назревающем политическом конфликте классовую подоплеку. Она не ставила знак равенства между «пролетариатом» и большевиками. По мнению редакции газеты, рабочие поддерживали партию, пока та многое им обещала, поэтому «разрыв революционного фронта», проявившийся в голосовании на Демократическом совещании, не означал классового разрыва. Следовательно, победа большевиков в нарастающем конфликте не вызвала бы «изоляцию пролетариата» от других слоев населения. Их режим, утверждала «Воля народа», был бы похож не столько на Парижскую коммуну, сколько на «солдатчину на манер византийской». Газета призывала не отказываться от борьбы с большевиками, поскольку в случае их победы страну ожидали солдатские самосуды, народные расправы «продовольственного» характера, Варфоломеевская ночь и анархо-черносотенные погромы[1197]. Тема преступности и стихийных бунтов, сопровождающих гражданскую войну, как мы увидим, зазвучала с новой силой в последующие недели в разных изданиях, и резкий рост преступности этому способствовал.

Большевистский же «Рабочий путь» предупреждал, что соглашения между классами в принципе не может быть, а в сложившихся условиях «промежуточные группы» все больше склоняются к союзу с «буржуазией». Автор одной из статей считал, что Корнилов и кадеты начали гражданскую войну, и утверждал, что «маленькие кооперативные корниловы грозят продолжить ее». Большевики намекали на позицию многочисленной кооперативной группы Демократического совещания, которая поддержала формирование коалиционного правительства[1198].

20 сентября Л. Б. Каменев выступил на встрече президиума Демократического совещания с представителями политических партий. От имени большевиков он заявил: результаты голосования ясно показали, что «всякая попытка коалиции в настоящее время является насилием над волей демократии и лишь провоцировала бы гражданскую войну». Сами переговоры с Керенским о формировании правительства Каменев уже считал началом внутреннего конфликта[1199].

Г. Е. Зиновьев писал, что правосоциалистические газеты «День» и «Воля народа» открыто объявили гражданскую войну противникам коалиции, политик называл эти издания не только «официозами Керенского», но и «открытыми корниловцами» и «агентами буржуазии». По мнению политика, борьба с большевиками, учитывая результаты голосования на Демократическом совещании, означала бы борьбу с рабочими, солдатами и крестьянами, с их организациями, пользовавшимися большим авторитетом: «Вы забыли, что большевики это теперь — Советы Рабочих и Солдатских Депутатов. Это им вы объявляете „бой“, господа! Это с ними вы хотите справиться „железной рукой“»[1200].

Каменев и некоторые другие большевики активно использовали результаты голосования на Демократическом совещании, чтобы указать на нелегитимность формируемого коалиционного правительства и продемонстрировать массовую поддержку идеи однородного социалистического правительства. Обострение классовых противоречий было основным их аргументом против создания коалиции: они считали, что союз с «буржуазией» противоречит интересам рабочих, солдат и крестьян и только усугубит конфликт.

Таким образом, стороны не могли найти компромисс, удовлетворяющий его участников. Карикатура в «Будильнике» образно передавала эту дилемму: окруженный Керенский отбивался от натиска большевиков и «буржуазии»[1201].

Оказавшись в политическом тупике по вопросу о формировании кабинета, президиум Демократического совещания предложил обсудить идею создания контролирующего правительство представительного органа, Временного совета республики, или Предпарламента. По мнению редакции «Известий», резолюция о Предпарламенте, подготовленная Церетели, была компромиссной, не удовлетворяющей ни одну, ни другую сторону, но она давала возможность разрешить разногласия мирным, «парламентским» путем и все силы положить на предотвращение «анархической смуты» и гражданской войны[1202].

21 сентября представители Демократического совещания сообщили Директории, что ей предоставляется возможность сформировать новый кабинет[1203]. Идею Предпарламента на совещании в Зимнем дворце представлял эсер А. Р. Гоц. Он заявил, что без такого представительного органа «власть будет построена на песке» и что его создание — «это один из рациональных способов предупредить гражданскую войну», в которую страна иначе будет неминуемо вовлечена ввиду непопулярности власти[1204]. О напряженности обсуждений совещания 22–23 сентября в Зимнем дворце свидетельствует обмен репликами между Гоцем и кадетом Н. М. Кишкиным. Лидер эсеров предупредил, что если участники совещания со стороны «буржуазии» будут выступать против идеи Предпарламента, то соглашение расстроится и начнется «гражданская война». На это Кишкин ответил, что «„гражданская война демократии и буржуазии“ должна именно теперь создать такую власть, которая бы прекратила гражданскую войну»[1205]. Его слова свидетельствовали о готовности правых кругов пойти на открытый внутренний конфликт, который привел бы в итоге к политической стабильности. И все же, несмотря на взаимные запугивания гражданской войной, соглашение о формировании нового кабинета и его программы было достигнуто.

В то же время умеренным социалистам пришлось отстаивать идею нового соглашения с либералами перед представителями Демократического совещания. 23 сентября, после доклада И. Г. Церетели о переговорах в Зимнем дворце, Л. Д. Троцкий огласил декларацию большевиков. В ней утверждалось, что создание нового коалиционного правительства означает победу кадетов над революцией. Признание такого министерства подтолкнуло бы «отчаявшиеся народные массы» к стихийным выступлениям и спровоцировало бы их на гражданскую войну[1206]. Тезис о разжигании гражданской войны их политическими противниками станет в дальнейшем одним из основных в агитации большевиков.

Ф. И. Дан, отвечая Троцкому, заявил, что задача политических партий — разъяснить массам, что коалиционное правительство, контролируемое Предпарламентом, не противоречит их интересам. Он выразил надежду, что большевики не хотят подтолкнуть пролетариат к гражданской войне и воздержатся от соответствующей агитации. Создание Временного совета республики, перед которым будет ответственно правительство, станет гарантией предотвращения такой войны[1207].

«Новое время» по-своему подвело итоги Демократического совещания: «Нет, кажется, ни одного органа печати, от „Рабочего“ до „Известий“ и дальше, который отказался бы признать, что в результате совещания создалась угроза неминуемой „гражданской войны“… вместо смотра сил демократии»[1208]. Критика консервативным изданием любых действий, исходящих от «демократии», была вполне предсказуемой, но, по-видимому, не одни только авторы и читатели «Нового времени» полагали, что Демократическое совещание вовсе не ослабило угрозу открытого внутреннего конфликта.

Меньшевистская «Рабочая газета» признавала, что итоги Демократического совещания не могли удовлетворить многих, но подчеркивала, что «компромисс был неизбежен во имя сохранения единства демократии, во избежание неминуемой гражданской войны». Если бы не этот компромисс, то оставалось лишь два варианта событий: либо захват власти съездом Советов, либо повторение «корниловщины» и введение военной диктатуры. Оба таких сценария неизбежно вели к гражданской войне[1209]. Как видим, и в данном случае речь шла о разных возможных сценариях начала гражданской войны.

«День» выражал надежду на то, что Временный совет республики сможет «притупить острие гражданской войны»[1210]. Подразумевалось, что политическая борьба между партиями будет происходить в «парламенте», не принимая характера уличных столкновений.

К такому же выводу пришло и Временное правительство. В коммюнике заседания, специально посвященного этому вопросу, говорилось:

Вр<еменное> Правительство надеется, что всестороннее обсуждение наиболее острых вопросов в Предпарламенте придаст обостренной классовой борьбе парламентский характер и внесет известное умиротворение в разбушевавшуюся стихию классовой вражды[1211].

Показательно упоминание в этом правительственном сообщении о классовых конфликтах: это само по себе свидетельствовало о распространенности «языка класса».

Однако критиков у Предпарламента оказалось больше. Даже «Воля народа», наиболее близкая к Керенскому эсеровская газета, выражала сомнение в том, что найденное решение предотвращало гражданскую войну, а не, напротив, «приводило к ней вплотную»[1212]. Л. И. Аксельрод полагала, что с помощью Временного совета республики Ленин попытается установить «диктатуру пролетариата», которую сменит новая «корниловщина». Своими решениями «демократия» не спасала страну от «контрреволюции», а лишь удобряла почву, на которой вырастает «корниловщина»[1213].

Е. Д. Кускова, представлявшая в это время кооператоров, тоже сомневалась, что Предпарламент поможет сгладить политические конфликты. Она описывала заседания Демократического совещания, на которых царили взаимные обвинения, как уже начавшуюся гражданскую войну между различными «частями демократии». «Можно ли осуществить идею предпарламента в этом преддверии гражданской войны? Какую совместную работу могут вести эти яростно сцепившиеся враги?» — задавалась вопросом Кускова[1214]. В этом эмоциональном высказывании известной общественной деятельницы заметно ощущение неизбежности гражданской войны.

Позицию руководства кадетов во время переговоров о власти высказал В. Д. Набоков на партийном съезде, состоявшемся в середине октября. Он признал, что добиваться формирования «однородного буржуазного правительства» было опасно, «демократические организации» восприняли бы его как вызов, и властям пришлось бы прибегнуть к методам «открытой борьбы». С другой стороны, кадеты считали, что однородное социалистическое правительство будет лишено поддержки и авторитета, его деятельность приведет к гибельным последствиям. По словам Набокова, в руководстве партии звучало мнение, что именно такие последствия окажутся выигрышными для кадетов:

Раз назрел нарыв и все равно предстоит перейти через тяжелую операцию его вскрытия, пусть же эта операция произойдет возможно скорее. Лучше поскорее очистить позицию и ждать поворота в настроениях страны, которые сметут это новообразование на теле государства и уже в свой черед очистят позицию для нас[1215].

Словосочетание гражданская война Набоков в этом важном выступлении не использовал, но образ решительного хирурга, проводящего тяжелую, но необходимую операцию ради спасения страдающего больного, заставляет читателя предположить, что часть конституционных демократов разочаровалась в «терапевтических» методах лечения России, предлагавшихся ранее Временным правительством. Вооруженный конфликт, каким бы он ни был, должен был в конце концов привести к власти ответственных политиков.

Неудивительно, что на совещании ПК, ЦК большевиков и делегатов Демократического совещания 24 сентября Н. И. Бухарин предположил, что «буржуазия», недовольная результатом Демократического совещания, пойдет на открытое столкновение. Признаки такого развития событий он видел в том, что «контрреволюционная печать» взяла курс на гражданскую войну. В этих условиях Бухарин считал нужным сосредоточиться на внепарламентской работе[1216]. Иными словами, он призвал готовиться к такому сценарию развития событий, который предполагал вооруженное противостояние. Он предложил резолюцию, обвинявшую «буржуазию» в том, что ее политика направляется «в сторону гражданской войны против народных масс»[1217]. Часть выступавших согласилась с тем, что дело идет к вооруженной борьбе и к ней необходимо готовиться[1218].

Представления о том, что Демократическое совещание не смогло решить своих задач, были связаны с усилившейся политической поляризацией, которая наблюдалась с момента корниловского выступления. Большевики писали, что после Демократического совещания меньшевики и эсеры оказались между двух огней: между большевиками и кадетами; последние не одними только большевиками воспринимались как «корниловская» партия. В этой ситуации, отмечали большевики, умеренные социалисты якобы вынуждены были пойти на союз с «корниловцами», из-за чего они и теряли поддержку[1219].

«Новая жизнь», видя ту же альтернативу — или «буржуазия», или большевики, предостерегала последних от разрыва с другими социалистами[1220]. Газета призывала также и умеренных социалистов сделать правильный выбор, чтобы предотвратить вооруженный внутренний конфликт: «И если из-за страха перед мнимой „большевистской опасностью“, из-за желания избежать гражданской войны они пойдут вправо и подадут руку буржуазии, то именно этим может быть вызвана гражданская война», — предупреждал Б. В. Авилов[1221].

Близкая левому крылу партии эсеров газета «Знамя труда» тоже склонялась к необходимости восстановления единства «демократии», которой она противопоставляла власть «цензовых элементов» и установление военной диктатуры[1222].

Судя по газетам умеренных социалистов, они порой действительно ощущали свое «промежуточное» положение в условиях нарастающей политической поляризации и пытались обосновать свою позицию, используя тему гражданской войны. Меньшевистская «Рабочая газета» писала, что только «единство демократии» предотвращало «авантюры» справа и слева, а раскол в среде социалистов провоцировал гражданскую войну[1223]. Эсеровское «Дело народа» называло крайние полюса: «авантюристский большевизм» и «корниловский авантюризм». Не сочувствуя ни тому ни другому, редакция газеты признавала, что во время революции вся страна металась между ними[1224]. М. В. Вишняк на страницах эсеровского издания заявлял, что усиление двух крайних флангов — «либерального» и «анархо-синдикального» — угрожало гражданской войной и гибелью революции[1225]. «Известия» указывали, что в сложившейся ситуации, когда умеренные социалисты оказались «меньшинством в лагере советской и партийной демократии», они должны приложить все свои усилия, чтобы «предотвратить вырождение конфликтов между двумя крайними флангами в вооруженные столкновения и гражданскую войну»[1226]. Как видим, тема борьбы «на два фронта» ради предотвращения гражданской войны была очень важна для разных групп умеренных социалистов.

Многие политики считали, что Демократическое совещание, не сумев решить вопрос о власти, не смогло установить гражданский мир. В логике «языка класса» разногласия среди политических сил рассматривались порой умеренными социалистами как раскол «пролетариата». Такой раскол в рабочей среде в случае новой «корниловщины» мог привести к их поражению. Страх изоляции рабочего класса толкал руководящие центры меньшевиков и эсеров к компромиссам с «буржуазией» и к новой правительственной коалиции. В целом Демократическое совещание лишь подчеркнуло существующие разногласия и усилило ощущение неизбежности гражданской войны.

На протяжении всего 1917 года противоборствующие политические силы активно эксплуатировали страх перед гражданской войной, но особенно ярко это проявилось в период Демократического совещания и создания последнего Временного правительства. «Дело Корнилова» влияло чуть ли не на все аспекты политической жизни. Та одержимость, с которой продвигались конкурирующие планы реорганизации власти, показывает, что каждая политическая группа считала свой проект единственным спасением от гражданской войны. Эта война слов, в центре которой находилось понятие гражданская война, сама по себе затрудняла компромиссы, ведь сложно было договариваться с оппонентом, который еще накануне обвинялся в подготовке гражданской войны.

Исследователи истории интеллигенции отмечают, что осенью 1917 года в этой социальной группе нарастали апатия и страх, чувство отчужденности от остального народа[1227]. Одним из симптомов этих настроений может служить широко распространенное переживание тревоги из-за повсеместных погромов, отразившееся в дневниках участников и свидетелей революции[1228]. Некоторые авторы записей, считая большевиков ответственными за «волну анархии», отмечали, что и эта партия уже не контролировала ситуацию. Архивист Г. А. Князев записал в конце сентября: «…анархия перехлестывает через их (большевиков. — Авт.) головы и грядет война всех против всех»[1229]. Похожие чувства испытывал, читая газеты, и генерал А. П. Будберг:

Анархия и погромы разливаются по стране широкой волной; реальной власти нет, ибо разговоры и резолюции — это не власть; сил и средств борьбы с анархией нет и им неоткуда явиться. Клетки раскрыты, дикие звери выпущены и их поводыри обречены нестись впереди и давать зверью все новые и новые подачки; ни остановить, ни, тем паче, вернуть в клетки уже нельзя[1230].

Историк Ю. В. Готье тоже не надеялся на то, что какие-либо меры (даже скорое заключение мира) могут прекратить «внутреннюю войну». По его мнению, «русская горилла не прекратит погромов и безобразий до тех пор, пока ее не уймет кто-нибудь извне»[1231]. Авторов объединяла и дегуманизация низших слоев общества, которые они поголовно записывали в погромщики и отождествляли с опасными дикими зверями, и напряженное ожидание новых волн насилия.

В конце сентября М. М. Пришвин опубликовал статью, в которой рассуждал о разных адаптационных стратегиях обывателей перед лицом гражданской войны. Он приводил слова своего знакомого, говорившего о перспективах вооруженной борьбы на улицах Петрограда: «Ну, и поколотят сколько-нибудь, при трех миллионах жителей это будет меньше, чем в Лондоне от трамваев… Пусть даже самая страшная Варфоломеева ночь, ну, тысяч тридцать, при трех миллионах опять пустяки!» По мнению писателя, так его знакомый рационализировал возможную войну, что помогало ему справляться с боязнью кровопролития. Пришвин писал также о том, что одни, боясь гражданской войны, рассчитывают вовремя сбежать, а другие так задавлены житейскими неурядицами, что готовы сказать: «Ну и вешайте, хуже не будет, валяйте!» Писатель поведал и о своем личном опыте привыкания к насилию. Став фронтовым корреспондентом, он болезненно реагировал на смерть, на тяжелые ранения и на циничное отношение к ним. Однако со временем журналист привык к крови. «И у вас всех теперь скоро страха не будет», — зловеще заканчивал автор свой фельетон[1232].

В дневниках можно встретить и упоминания о том, что гражданскую войну ожидали после возвращения солдат из действующей армии. Гимназист старших классов писал 19 сентября, что «интеллигенция и богачи», к которым автор дневника причислял и себя, доживут только до окончания войны. Когда военные действия закончатся, солдаты хлынут с фронта, «пойдут грабежи, поджоги и Бог знает что». Вспоминая опыт Русско-японской войны, он ожидал «ужасную внутреннюю войну»[1233]. Другие современники тоже не забыли солдатские беспорядки после окончания предыдущей войны. Начало стихийной демобилизации и подробные описания погромов на фронте во время отступления российской армии в июне — июле 1917 года лишь усиливали подобные страхи.

Другим источником внутреннего конфликта виделись аграрные беспорядки. Министр продовольствия С. Н. Прокопович, выступая перед Предпарламентом в середине октября, рассказывал, как крестьяне отказываются давать хлеб рабочим, называя подобные действия гражданской войной[1234]. «Не так серьезны угрозы немцев, как повторное наступление большевиков, гражданская война и голод, без конца голод», — записала в дневнике 7 октября Э. О. Бруцкус, жена известного экономиста[1235]. Союз земельных собственников, обеспокоенный нарастающим аграрным движением, обратился к Временному правительству с предупреждением о том, что если не будут предприняты меры, то «возникнут самосуды, голод и гражданская война». Комментируя это обращение, Л. Д. Троцкий позже заметил: «Непонятно, почему помещики о гражданской войне все еще говорят в будущем (времени. — Авт.)»[1236]. Видный большевик полагал, что гражданская война в деревне уже началась, и оценки такого рода влияли на тактику этой партии.

Опасность сложившегося положения отмечали и представители левых сил. «Гражданская война кровавыми призраками в городах и аграрными вспышками в деревнях уже стелется по всей революционной России»[1237] — так характеризовала ситуацию уже начавшегося противостоянии резолюция, принятая 21 октября на совместном заседании Режицкого городского Совета, представителей судов и войсковых частей Режицкого гарнизона.

С разных концов страны поступали известия о массовых актах насилия. Вот как описывала «Русская воля» «погромную волну» осени 1917 года: «Идет, гудет по Руси погромный гул, трещат продовольственные лавки, морем разливанным льется спирт и вино, трещат кости продовольственников, бессмысленно, дико и нелепо идет братоубийственная борьба»[1238]. «Речь» в эти дни писала о взаимном ожесточении города и деревни[1239]. Как отметил современный исследователь, подобная информация усиливала ощущение беззакония и власти толпы у обывателей, вне зависимости от степени достоверности газетных сообщений[1240].

В нарастающих беспорядках и в борьбе с ними газеты всех политических направлений, от «Рабочего пути» до «Московских ведомостей», видели проявление уже начавшейся гражданской войны, иногда называя ее «братоубийственной резней» и «классовой междоусобицей»[1241].

Передовая статья в «Деле народа» 19 сентября начиналась словами: «Гражданская война, призраком которой нас то и дело пугают справа и слева, уже давно не призрак, а самая доподлинная реальность». По мнению автора, погромная волна уже являлась гражданской войной «в рассеянном, в распыленном виде». В России существовали все условия к тому, чтобы повсеместные вспышки насилия переросли в «классическую типичную форму гражданской войны», когда происходит борьба двух вооруженных армий, подчиняющихся двум разным правительствам, каждое из которых занимает определенную территорию. Для того чтобы началась «самая доподлинная гражданская война», не хватало только точного политического выражения общему волнению и беспокойству[1242]. Автор не без основания полагал, что множество разнообразных социальных конфликтов уже начали перерастать в местные гражданские войны, которые при наличии политического оформления создадут ситуацию «классической» гражданской войны в масштабах всей страны.

Люди разных взглядов с тревогой фиксировали распространение по стране насилия разного рода. Это насилие (самосуды, конфликты из-за продовольствия, аграрные бунты и др.) оценивалось как предвестник полномасштабной гражданской войны.

В то же время для некоторых политиков нарастание конфликтов подтверждало верность собственных предсказаний и служило аргументом в дискуссиях. Так, для Ленина и нарастание конфликтов в деревне, и подавление аграрного движения с помощью армии были важны для обоснования курса на вооруженное восстание в главных политических центрах страны[1243].

Конфликты в деревне лидер большевиков в 1917 году чаще всего именовал крестьянским восстанием, хотя иногда прибегал и к понятию гражданская война. В одном случае это было как раз связано с темами анархии и погромов. Выбор именно этих слов для описания аграрного движения Ленин объяснял стремлением его криминализовать. Он писал: «Или крестьянское восстание от того, что вы назовете его „анархией“ и „погромом“, от того, что Керенский пошлет „военные“ силы против крестьян, перестанет быть элементом гражданской войны?»[1244] Показательно, что крестьянское движение Ленин рассматривал как составную часть уже начавшейся гражданской войны.

В другом случае Ленин писал о возможности специфической гражданской войны в казачьих областях; такая перспектива, по его мнению, ограничивала возможность использования казаков властями: «В борьбе Корнилов и Керенский могут опираться только на дикую дивизию да на казаков. А теперь разложение началось и у казаков, а кроме того, им изнутри их казачьих областей грозят гражданской войной крестьяне»[1245].

В статье «Кризис назрел», опубликованной в «Рабочем пути» 7 октября, рост аграрного движения и подавление его военными силами Ленин назвал главным и определяющим симптомом общенационального кризиса. Более того, победа правительства над «крестьянским восстанием», с его точки зрения, означала бы «окончательные похороны революции, окончательное торжество корниловщины». Ленин считал, что терпеть подавление крестьянского восстания правительством означало «губить всю революцию, губить ее навсегда и бесповоротно»[1246].

Статьи Ленина не остались не замеченными его противниками. «Речь» заявила, что «Рабочий путь» прославляет погромы и что для большевиков революция и погромы являются синонимами[1247]. С. А. Кливанский в «Дне» иронизировал, что Ленин пытался выступить в роли «апологета всех разгромов, погромов и бесчинств». По мнению этого автора, большевики уже достаточно способствовали развитию в стране «разиновщины» и «пугачевщины», так что беспорядки в деревне не нуждались в дополнительном идеологическом обосновании. Вместе с тем Кливанский считал, что Ленин переоценивал значение спонтанных выступлений низов: «Бурлящая в стране стихия не имеет ничего общего ни с революцией, ни с большевизмом»[1248]. «Дело народа» назвало анализ Ленина примером «вопиющей политической безграмотности или поражающей оторванности от жизни». По мнению редакции газеты, погромы в деревне могли казаться кануном пролетарской революции только «фанатизированному воображению» лидера большевиков. Напротив, продолжение аграрных беспорядков грозило тем, что революция «окончательно захлебнется в хаосе и крови»[1249].

Описание крестьянского движения и сопровождавшего его насилия исключительно в терминах погром и анархия свидетельствовало о явной недооценке ситуации. В то же время употребление слов пугачевщина и разиновщина могло бы навести на мысль о перспективах начала крестьянской войны, о чем, собственно, писал и Ленин. Показательно, что их использовал марксист, «западник» Кливанский, но не эсеровские авторы, романтизировавшие крестьянские восстания прошлого: для них признание «погромов» пугачевщиной по-своему легитимировало бы движение.

Съезд кадетской партии специально обсуждал вопрос о «погромной волне». 15 октября Ф. И. Родичев произнес вступительную речь, отметив, что насилие и грабежи стали «всероссийским бытовым явлением». Оратор предложил съезду обратиться к правительству с требованием «принять все меры, чтобы был положен решительный конец этим позорным явлениям»[1250].

Газеты правого направления указывали, что погромы и анархия, «гражданская война» в деревне происходят от безвластия. Такие заметки подводили читателя к мысли о том, что правительству и его представителям следует действовать более решительно, подавляя выступления[1251]. «Новая Русь» обвиняла лично министра-председателя, ставшего излюбленной мишенью для этой газеты: «Керенский принес России ряд поражений, потерь целых губерний и крепостей, и наконец — гражданскую войну»[1252]. Слухи о подготовке выступления большевиков распространялись на фоне известий о новых беспорядках разного толка в провинции. «Живое слово» в начале октября писало, что в то время, как в Петрограде шла подготовка гражданской войны, всю страну охватывала волна «погромного безумия». Толпы «всякого случайного сброда» отказывались подчиняться даже Советам и готовы были их разогнать, чтобы творить свою волю. Автор статьи делал вывод: «Всероссийский погром начался — это начало гибели великого государства, и губят его ничтожные людишки с красивыми словами»[1253]. Ответственность лежала на властях, которые не были способны навести порядок, и это обвинение могло восприниматься как адресованное Керенскому, гордившемуся своим красноречием.

«Биржевые ведомости» винили за «волну анархии» и бездеятельное правительство, и большевиков, которые «неустанно проповедовали и проповедуют гражданскую резню, как средство спасения России и водворения социальной справедливости»[1254]. А «Новое время» писало, что «господа черновы» наравне с большевиками виноваты в грядущей войне между фронтом и тылом[1255]. Тем самым ответственность за насилие возлагалась консервативным изданием не только на радикальных социалистов, но и на руководящие центры социалистов-революционеров.

В середине сентября, когда основной темой в газетах было Демократическое совещание, в Туркестанском крае произошли события, даже выходившие за пределы того, что в то время обычно называлось анархией. Исполком Ташкентского Совета принял решение о создании революционного комитета из представителей радикальных социалистов с передачей ему всей полноты власти в крае для борьбы с продовольственным кризисом. Командующий войсками приказал арестовать ревком, и тогда Совет отстранил его от должности. Вся власть в городе сосредоточилась в Совете, на почту, телеграф и казначейство им была послана охрана[1256].

Местные власти сообщили в Петроград о захвате власти «мятежной бандой» и угрозе резни, требуя направить карательную экспедицию[1257]. А. Ф. Керенский распорядился «принять немедленно самые решительные меры для восстановления порядка, не отступая перед действиями вооруженной силой», его приказ сочувственно цитировала газета конституционных демократов[1258]. Возможность применения властями насилия против Ташкентского Совета обосновывалась описанием выступления как вооруженного мятежа, грозящего кровопролитием во всем крае. Прибывшие в Ташкент 24 сентября правительственные войска восстановили порядок, хотя радикальные социалисты сохранили свое влияние в краевом центре[1259].

В ходе обсуждения произошедшего в Петроградском Совете большевик В. Володарский заявил: события в Ташкенте демонстрируют, что «правительство в нынешнем составе желает анархии в стране для того, чтобы подавить революционную демократию». В данном случае распространенное обвинение в «анархии» переадресовывалось властям, которые якобы нарочно провоцировали конфликты, чтобы оправдать применение правительством насилия. Володарский также осудил поведение ВЦИК, поддержавшего применение вооруженной силы. Ему оппонировал меньшевик М. И. Богомазов, доказывавший, что виновниками конфликта в Туркестане являлись большевики «с их пропагандой захвата всей власти Советами»[1260]. Все же Петроградский Совет подавляющим большинством голосов поддержал резолюцию Володарского, выражавшую солидарность с Ташкентским Советом.

«Биржевые ведомости» видели в ташкентских событиях бунт «бушующей черни», грабежи, насилие, убийства, «пугачевщину». Газета назвала это уроком для власти и общества: «Россия будет ввергнута в омут невылазной анархии <…> если будут чувствовать отсутствие сильной власти, способной беспощадно карать нарушение правопорядка»[1261]. Либеральному изданию важно было представить события в Ташкенте как разгул преступной стихии, чтобы призвать власти к решительным силовым действиям. И позже «Биржевые ведомости» возвращались к этой теме по разным поводам, доказывая, что в «анархии» виноваты большевики, и призывая власти активно бороться с ними[1262].

Большевиков их противники порой обвиняли не только в организации антиправительственных выступлений и аграрных волнений, но и в провоцировании еврейских погромов. «Новое время» опубликовало в начале октября мнение прокурора Харьковской судебной палаты относительно вспышки насилия в городе: она-де была вызвана агитацией большевиков, лозунги которых воспринимались как антисемитские[1263]. Одни газеты видели в погромной волне влияние контрреволюционеров, другие называли ответственными за разруху в стране социалистов[1264].

Большевики же описывали использование властями вооруженных сил в конфликтах разного характера как начало гражданской войны. «Рабочий путь» опубликовал статью, в которой умеренные социалисты обвинялись в том, что, посылая карательные экспедиции против крестьян, они начинают «гражданскую войну на стороне буржуазии против пролетариата»[1265].

В октябре 1917 года дневники представителей образованных слоев общества были заполнены пересказами слухов о начале в ближайшее время грабежей и «резни буржуев». Воображение современников опять рисовало картину новой Варфоломеевской ночи, об этом свидетельствуют различные источники личного происхождения[1266]. Политики описывали ситуацию буквально теми же словами. В. Г. Коренчевский, докладывавший на съезде кадетов о деятельности партийной военной группы, обратил внимание присутствующих на то, что солдатские комитеты открыто угрожают офицерам: «С вами можем мы говорить разве только после Варфоломеевской ночи»[1267].

Протоиерей Иван Восторгов, автор правых взглядов, писал в «Московских ведомостях»: «Может быть, не нынче-завтра у нас гражданская война. Слышите: где-то уже точат ножи… Готовят оружие. Призывают эшафоты. Без утайки говорят о скорой резне. Мы накануне внутреннего междоусобия»[1268]. Как и во многих текстах эпохи, здесь слово гражданская война не является нейтральным термином, оно помещено в семантический ряд, насыщенный символикой насилия. Завершая этот фрагмент синонимом внутреннее междоусобие, автор придает этому словосочетанию сильное эмоциональное звучание, пробуждая у своих читателей тревожное ощущение приближающегося кровопролития.

Часто звучало предостережение о том, что попытка большевиков захватить власть и начало гражданской войны обернутся еще большей волной погромов и грабежей[1269]. Это был важный аргумент, который использовали критики Ленина и его сторонников. В то время как большевики оправдывали различные акты «низового» насилия, находя в них некий политический смысл, их противники всячески криминализировали деятельность партии, которая якобы потворствует преступникам. Информация о разных эксцессах, порой совершенно ужасных, переплеталась с невероятными слухами, в которые было легко поверить.

«Новое время» писало, что пьяные, каторжники и германские агенты только и ждут выступления большевиков, чтобы принять в нем участие[1270]. «Вечерний курьер» в середине октября информировал своих читателей о том, что митинг воров постановил сжечь Петроград[1271]. «Живое слово» распространяло слухи, что кто-то систематически намеренно спаивал рабочих и солдат, которые затем угрожали публике погромом[1272]. Газета утверждала, что большевики готовили не просто государственный переворот, а резню интеллигенции и избиение «буржуазии»[1273].

Подобная агитация давала свои плоды. Образованные слои общества накануне Октябрьского переворота боялись уже не только политических потрясений, но и массовых беспорядков и преступлений разного толка, которые, казалось, неизбежно начнутся вместе с переворотом. Штабс-капитан В. М. Цейтлин рассуждал незадолго до Октября, что страшен не захват власти Лениным, Троцким и другими «культурными большевиками», а «произвол, грабежи и убийства разнузданной пьяной солдатской массы»[1274].

Неясно, насколько достоверной была информация о подготовке погрома, хотя профессиональные преступники и хулиганы готовы были воспользоваться любым кризисом, — важнее то, что ее использовали политики самого высокого ранга. Выступая в середине октября в Предпарламенте, А. Ф. Керенский назвал действия большевиков тактикой «шантажа и погромов», ставя знак равенства между черносотенцами и большевиками, между «Новой Русью» и «Рабочим путем»[1275]. Ф. И. Дан на заседании ВЦИК 14 октября даже потребовал официального ответа от большевиков на свой запрос: агитируют ли они за то, чтобы их грядущее выступление сопровождалось «кровавой войной и погромом»?[1276]

М. Горький в «Новой жизни» за несколько дней до восстания большевиков рассуждал о том, как пройдет переворот. Он полагал, что снова, как и в Июльские дни, начнется беспорядочная стрельба, пробудятся «темные инстинкты толпы», «люди будут убивать друг друга, не умея уничтожать своей звериной глупости». Писатель был уверен, что на улицы выйдут профессиональные убийцы и повторится «кровавая, бессмысленная бойня»[1277].

Регулярно печатая вести о растущем погромном движении и отмечая неспособность властей справиться с ним, «Биржевые ведомости» накануне предполагаемого большевистского выступления опубликовали статью «К гражданской войне». В ней, как и в некоторых рассмотренных выше текстах, гражданская война понималась как другой уровень уже идущих беспорядков; их количество уже грозит перерасти в новое и ужасное качество: «Целая серия вполне организованных междоусобных выступлений шаг за шагом приближает то неизбежное следствие анархии, которое именуется гражданской войной». Автор статьи назвал ее признаками межнациональные столкновения на Кавказе, захваты помещичьих земель и конфликты в продовольственном деле. Все это свидетельствовало, по его мнению, о полном параличе правительственной власти. Статья призывала не откладывать борьбу с «надвигающемся призраком гражданской войны»[1278]. Таким образом, гражданская война понималась как качественно новая фаза развития «анархии», как взрывное распространение беспорядков разного рода по всей стране при бездействии властей[1279].

«Речь» указывала и на то, что из-за пассивности правительства «призрак гражданской войны приобретает все более реальные очертания». Красная гвардия беспрепятственно получала оружие, а обыватели, видя безразличие властей, тоже начинали вооружаться[1280]. Однако, по мнению редакции газеты, нарастание угрозы гражданской войны не было результатом лишь стихийных действий. Эта война систематически готовилась внешним врагом с «дьявольской, чисто германской настойчивостью»[1281]. Кадетское издание и в других своих публикациях прозрачно намекало на связь политики большевиков с интересами Германии[1282].

Консервативные газеты призывали население дать отпор ожидаемому выступлению большевиков. «Московские ведомости» считали, что нужно организовать самооборону горожан из-за натравливания на интеллигенцию «темных масс» и ожидаемых «самых страшных эксцессов»[1283]. «Новое время» также убеждало в необходимости «самоохраны» домов не только из-за волны грабежей, убийств и разбоев, но и ввиду слухов о предстоящей «резне буржуев»[1284]. Ожидая, что к выступлению большевиков в столицу съедутся «опытные погромщики, воры, разбойники и хулиганы», газета утверждала: «Необходимо приготовиться к отпору всей той сволочи, которую ведут за собой большевики»[1285].

Настоящую агитационную кампанию в этом направлении повела «Новая Русь» с 17 октября, то есть с момента, когда начались пересуды относительно предполагаемой даты выступления большевиков. Газета призывала ввиду скорого захвата власти большевиками принимать меры к обеспечению безопасности жилищ и вооружаться[1286]. «Оружию надо противопоставить оружие», — призывала «Новая Русь»[1287].

Уже 18 октября в Петрограде прошло совещание домовых комитетов, обсуждавших тему погромов и грабежей[1288]. По мнению корреспондента массовой газеты «Петроградский листок», отсутствие реакции властей на подготовку большевиками восстания привело к тому, что обыватели сами стали «усиленно вооружаться»: «Одним словом, идет усиленная подготовка к „войне“. Мобилизуются силы с одной и другой стороны»[1289]. Накануне 20 октября в Петрограде говорили о грядущем «выступлении», «погроме», «избиении», Варфоломеевской ночи[1290]. В эту ночь столичные жители принимали настоящие оборонительные меры: они не только запирали парадные, но и строили во дворах баррикады[1291]. История повторилась и 22 октября. «Будут ли нас убивать?» — с таким вопросом, по мнению сотрудника «Биржевых ведомостей», проснулись в это утро тысячи петроградцев[1292]. Эти свидетельства отражают атмосферу паники, царившую в обществе. По замечанию историка Ц. Хасегавы, жители столицы, занятые обеспечением собственной безопасности, с безразличием отнеслись к самому Октябрьскому перевороту[1293].

В период, предшествующий предполагаемому большевистскому выступлению, общественные страхи в стране достигли критической точки. Одни издания понимали гражданскую войну как войну всех против всех, как «анархию», вызванную крахом государственного управления. Левая по отношению к действующему правительству оппозиция столь же негативно оценивала те случаи, когда власти демонстрировали свою готовность навести порядок, используя армию. Наконец, некоторые издания воспринимали внутренний конфликт как организованный и направляемый извне процесс, требующий от населения активной самообороны и готовности к вооруженному сопротивлению. Так или иначе, гражданская война расценивалась если не как неизбежное, то как наиболее вероятное последствие роста насилия, политического и не политического, которое охватывало все новые города и области.

С середины сентября, то есть еще до того, как ЦК большевиков принял решение о подготовке вооруженного восстания, в прессе все чаще стали звучать обвинения партии Ленина в том, что они готовятся к гражданской войне[1294]. Политические успехи большевиков, контролировавших Петроградский Совет, вызвали острую реакцию со стороны их оппонентов, а каждая новая резолюция Совета воспринималась как очередной шаг к вооруженному столкновению. Исследователи так описывали настроения в российской столице: «Близость гражданской войны все сильнее ощущалась в политической атмосфере Петрограда. Все газеты были полны самых мрачных предсказаний по этому поводу». Особые опасения высказывали эсеры и меньшевики[1295].

Так, например, «День» обратил внимание своих читателей на то, что резолюция Петроградского Совета 21 сентября, предупреждавшая о «контрреволюционном выступлении» в ближайшее время и призывающая к отпору врагам революции, пахла «кровью, ужасами и безобразиями июльских дней». По мнению редакции этой газеты, Съезд Советов большевики используют, чтобы «организоваться для очередной „вспышки“ гражданской войны», направленной против Предпарламента и умеренных социалистов: «Большевизм разных сортов объявил всю демократию предательницей революции, объявил демократии войну. Война так война». Признавая неизбежность подобной гражданской войны, «День» только выражал сожаление, что инициативу открытой борьбы с большевиками не взяли на себя руководящие центры меньшевиков и эсеров[1296]. Вероятно, имелось в виду, что тем самым «демократия» лишала себя тактических преимуществ.

Если Ленин яростно критиковал своих соратников за то, что они уступали инициативу в развязывании вооруженного конфликта своим противникам, то Временное правительство упрекали в том же солидные столичные издания. «Руководимая кадетской „Речью“ буржуазная пресса твердила изо дня в день, что нельзя предоставлять большевикам возможность „выбрать момент для объявления гражданской войны“», — писал впоследствии Троцкий[1297].

Еще больший резонанс вызвала резолюция, вынесенная 25 сентября. В этот день Петроградский Совет избрал своим председателем Л. Д. Троцкого. Заседание было посвящено обсуждению текущего момента, доклад на эту тему сделал Л. Б. Каменев. Его оценка ситуации звучала как призыв к борьбе с правительством: «Коалиция заключена за наш счет. Попытка создать коалицию — это провокация гражданской войны». Способом ее предотвращения он назвал отказ в поддержке власти и противопоставление ей Съезда Советов[1298]. «Только власть, которой верят, и верят по праву, может спасти нас от братоубийственной войны, от жестокого хаоса», — дополнил его мысль Л. Д. Троцкий[1299]. И в этих, и в других своих выступлениях видные большевики оправдывали свои грядущие действия необходимостью предотвращения гражданской войны. Впрочем, как мы увидим, Троцкий здесь был не до конца последователен. В некоторых своих речах он даже открыто прославлял гражданскую войну.

Меньшевики огласили резолюцию, которая призывала воздерживаться от «выступлений, могущих повести к гражданской войне, поражению передовых слоев демократии и гибели революции». Свои требования рабочим, солдатам и крестьянам предлагалось отстаивать в Предпарламенте[1300]. Тем не менее была принята резолюция большевиков; в ней говорилось о том, что создание коалиции означало «капитуляцию демократии перед корниловцами». Новый состав министерства, гласила резолюция, войдет в историю как «правительство гражданской войны». Петроградский Совет отказывал такому правительству в своей поддержке[1301].

Что подразумевали лидеры большевиков, руководители Петроградского Совета, и как воспринимали современники эту оценку?

П. Н. Милюков, комментируя позже эту резолюцию, рассуждал, что Троцкий, называя новую коалицию «правительством гражданской войны», имел в виду не то, что оно само начнет войну, а то, что его существование создает условия, при которых война становится неизбежной и более благоприятной для победы «пролетариата»[1302]. Таким образом, коалиционное правительство косвенно способствовало возникновению ситуации, выгодной большевикам.

В то же время некоторые обозреватели полагали, что резолюция содержит прямые обвинения Временного правительства в подготовке гражданской войны и по сути является объявлением войны правительству. С. А. Кливанский на страницах «Дня» назвал ее ясным и определенным объявлением Советом гражданской войны правительству[1303]. «Воля народа» увидела в резолюции Совета подготовку к гражданской войне. Газета утверждала, что большинство «демократии» не пойдет за лозунгом «Вся власть Советам!». Большевики это якобы понимали и, сознательно идя на открытую конфронтацию, «разжигали страсти, провоцировали столкновение и в ожидании неизбежности междоусобия заранее умывали руки». Выводы «Воли народа» совпадали с оценками «Дня»: «Итак, положение ясно. Вызов брошен». Назревало столкновение «организованной и ответственной демократии» и «анархически-разрушительных сил, руководимых демагогами». Перед лицом неизбежного «грядущего междоусобия» «Воля народа» призывала не вести полемику с большевиками, поскольку «слова и доводы для них бесполезны»[1304].

Не только печать правых социалистов писала, что грядущее столкновение примет форму гражданской войны большевиков не с одним лишь правительством, но и с умеренными социалистами. Редакция «Русской воли» тоже понимала резолюцию Петроградского Совета не просто как вотум недоверия умеренным социалистам, а как объявление гражданской войны. Газета видела будущее столкновение направленным не против «буржуазии», а против руководителей ВЦИК[1305]. В том же номере сотрудник «Русской воли» призывал правительство усилить свою борьбу с возможной «междоусобицей, создающей анархию и многовластие» в связи с победой большевиков в Петроградском Совете[1306].

«Новое время», характеризуя изменение курса Петроградского Совета, указывало, что переизбрание его президиума негативно скажется на ситуации, поскольку прежний его состав из умеренных социалистов «не раз сдерживал дикий разгул толпы и предостерегал от провокации и гражданской войны». Новое же руководство Совета бросало страну «в страшные объятия гражданской войны»[1307].

«Речь» объявила резолюцию Совета призывом к мятежу и рассуждала о том, возможно ли теперь избежать гражданской войны[1308]. Газета предлагала мирное решение назревающего конфликта, отмечая, что гражданскую войну можно ослабить только с помощью политической изоляции большевиков[1309]. В другой статье этого издания отказ Петроградского Совета от поддержки Временного правительства назывался уже не просто угрозой гражданской войной, а ее объявлением. Даже призывы большевиков воздержаться от «частичных выступлений» понимались кадетской газетой как стремление не распылять заранее свои силы, необходимые для решительного штурма власти. «Речь» призывала власти и «демократию» к самым решительным мерам подготовки ко внутреннему столкновению «во что бы то ни стало и какой бы то ни было ценою»[1310].

«Новая жизнь», напротив, утверждала, что умеренные социалисты могут предотвратить гражданскую войну только в том случае, если они договорятся с партией Ленина, тем более что сами большевики якобы всеми силами стремились предотвратить возможное столкновение[1311]. С такой постановкой вопроса в то время соглашалась и главная газета эсеров «Дело народа»: «Пора, давно пора отказаться от гражданской войны среди самой демократии, давно пора провозгласить ей в своей собственной среде священный мир. Пусть будет у нее единый фронт, единая воля!»[1312]

Между тем словосочетание правительство гражданской войны, появившееся в резолюции Петроградского Совета, стало своеобразным клише, получив распространение и в Петрограде, и в провинции. Не ранее 25 сентября Самарский Совет отказал в поддержке «безответственному перед демократией правительству, провоцирующему гражданскую войну». На заседании Коломенского районного Совета социалисты-оборонцы были обвинены в том, что с помощью Демократического совещания они «создали правительство гражданской войны». В конце сентября — первой половине октября это выражение в разных вариациях использовалось в резолюциях, вынесенных 175-м пехотным запасным полком[1313], рабочими механического Русско-Балтийского вагоностроительного завода, Адмиралтейского судостроительного завода, в обращении комиссара Красной гвардии Кронштадта А. Смирнова[1314], Екатеринбургского окружного съезда Советов[1315].

Корреспондент «Приволжской правды» так описал настроения, охватившие участников конференции Самарской организации большевиков после выступления делегатов, вернувшихся с Демократического совещания: «Надежды на мирный исход революции нет, иллюзии умерли: правительство держит прямой курс на гражданскую войну, надо готовиться…»[1316] Представляется, что в это время подобный эмоциональный настрой действительно был присущ некоторым радикальным социалистам.

Вполне вероятно, что надежды на возможность компромисса между различными группами социалистов были связаны с примирительными публикациями в «Рабочем пути», в частности со статьей Ленина «Задачи революции». Она была написана накануне Демократического совещания, но напечатана в главной большевистской газете только 26 и 27 сентября, в совершенно изменившихся условиях. Готовя свой текст, Ленин еще исходил из возможности осуществить передачу всей власти Советам мирным путем. Если же этого не произойдет, то, судя по предшествующему периоду революции, страну ждала «самая острая гражданская война между буржуазией и пролетариатом», которая может оказаться весьма кровопролитной для помещиков и капиталистов. Тем не менее, в отличие от своих оппонентов, Ленин был уверен, что открытое столкновение закончится быстрой победой «рабочего класса и беднейшего крестьянства»[1317].

1 октября Ленин вновь отреагировал на политическое использование страха перед гражданской войной. В статье «Удержат ли большевики государственную власть» он отозвался на предупреждения о том, что попытка Советов взять власть обернется поражением революции в развернувшейся гражданской войне. Ленин указывал, что ни одна революция в истории не обходилась без гражданской войны[1318]. К тому же, по его мнению, будущее столкновение с правительством будет иметь вид «безнадежнейшего бунта кучки корниловцев», обреченных на поражение, поэтому он призывал не запугивать рабочих и солдат гражданской войной[1319]. Наконец, Ленин утверждал, что созыв Съезда Советов не может обернуться крупным внутренним конфликтом, так как не было оснований для обострения классовой борьбы до степени гражданской войны[1320].

Одновременно большевики заявляли, что инициативу вооруженной борьбы в действительности проявляют их противники. «Рабочий путь» печатал статьи о том, что кадеты, желавшие гражданской войны, считали, что настал выгодный момент для их наступления[1321]. Как мы уже видели, некоторые публикации «Речи» давали основания для такого вывода. Г. Е. Зиновьев указывал, что кадеты и «социал-кадеты» (вероятно, подразумевались правые социалисты), виня большевиков в провозглашении гражданской войны, в то же время сами распускали армейские комитеты, отсрочивали созыв Учредительного собрания, преследовали рабочих и затягивали войну[1322].

30 сентября в «Рабочем пути» было опубликовано заявление ЦК большевиков, в котором говорилось, что Временное правительство хочет вызвать гражданскую войну «сейчас, немедленно», чтобы утопить в крови революцию. В том же обвинялись кадеты и значительная часть «оборонцев», которые якобы в гражданской войне видели единственную надежду спасти себя от краха. ЦК большевиков предостерегал своих сторонников от «частичных выступлений» и обещал разоблачать все попытки спровоцировать внутренний конфликт: «Мы не пойдем на бой тогда, когда это нужно нашим врагам», — утверждалось в сообщении. Вместо этого руководство партии предлагало сосредоточить все силы на подготовке Съезда Советов[1323]. Таким образом, несмотря на настойчивые увещевания Ленина, лидеры большевиков не спешили готовиться к вооруженному выступлению.

Новый всплеск обсуждения темы гражданской войны возник в ходе подготовки ко II Всероссийскому съезду Советов, который большевики открыто связывали с проведением в жизнь лозунга «Вся власть Советам». «Воля народа» считала, что сама попытка проведения съезда грозила «междоусобием», «великими бедствиями для родины и революции», поскольку мирного пути осуществления этого лозунга не было. Газета, писавшая ранее о бесполезности диалога со сторонниками Ленина, призывала открыть большевикам глаза на последствия их действий или, если они сознательно идут к гражданской войне, бороться с их преступными замыслами, не допуская «половинчатости» в этом вопросе[1324].

«Рабочая газета» заявляла, что лозунг «Вся власть Советам» не может объединить всех социалистов, но большевиков «не пугает гражданская война не только с крупной и средней буржуазией, но даже с той массой мелкобуржуазной демократии, которая была представлена на Демократическом Совещании»[1325]. Тем самым главная газета меньшевиков вновь фактически признавала, что за большевиками идет рабочий класс, а вероятная гражданская война рассматривалась как опасный классовый конфликт, в котором «пролетариат» окажется изолированным даже от «мелкой буржуазии».

«Дело народа» тоже предвидело начало гражданской войны внутри «демократии» после Съезда Советов, так как он потребует себе всей власти, а правительство Керенского, опирающееся теперь и на Предпарламент, этому не подчинится. Такой конфликт газета социалистов-революционеров считала наиболее опасным. Она предсказывала, что прольется много крови, потому что «выльется наружу весь яд социальной ненависти и злобы, накопленный в продолжение этих семи месяцев социальной, партийной и групповой вражды»[1326].

Таким образом, умеренные социалисты разного толка больше всего опасались глубокого раскола внутри самой «демократии». Они предостерегали от необдуманных политических шагов, которые легко могли спровоцировать вооруженный конфликт.

Подобные опасения можно найти и в текстах интернационалистов. С. Д. Мстиславский на страницах «Знамени труда» писал, что сложившаяся после дела Корнилова конфигурация власти очень ненадежна: «Эту власть — достаточно тронуть пальцем, чтобы вызвать кризис: но вызывать кризис в данной обстановке — однозвучно (так в оригинале. — Авт.) объявлению гражданской войны…»[1327]

Основываясь на опыте корниловского выступления, «Новая жизнь» убеждала большевиков, что социалисты побеждают в борьбе только тогда, когда в гражданской войне они придерживаются оборонительной тактики. И напротив, приводя в качестве примера Июльские события, газета утверждала, что радикальные социалисты потерпят поражение, если возьмут инициативу в свои руки[1328]. Как уже говорилось, часть большевистских руководителей тоже полагала, что тактически выгодно было бы предоставить противнику инициативу по использованию вооруженной силы, демонстрируя оборонительный характер своих действий.

Последние надежды на возможность Предпарламента сгладить противоречия между социалистическими партиями рухнули на его первом же заседании 7 октября. В этот день Л. Д. Троцкий сообщил собравшимся об уходе большевиков из Временного совета республики. Свое заявление он сопроводил речью, обвиняя прежний состав правительства в создании «безответственного личного режима, питавшего корниловщину», а новый — в том, что в нем «явные и тайные корниловцы играют руководящую роль». Оратор упрекнул «цензовые классы» в провоцировании крестьянского восстания, в попытках голодом задушить революцию, не допустить созыва Учредительного собрания. Последующие слова Троцкого потонули в шуме и протестах; он назвал кабинет «правительством народной измены», а Предпарламент «Советом контрреволюционного попустительства»[1329].

Уход большевиков из Предпарламента М. И. Бройдо объяснил следованием «анархической стихии», А. Н. Потресов назвал «опасной игрой ва-банк», а Б. О. Богданов считал его если не политической глупостью, то авантюрой. Последний полагал, что своим поступком большевики превратили массовое движение, которое их поддерживало, в бунт, обреченный на неудачу[1330]. Некоторые «буржуазные» газеты оценивали поступок большевиков как подготовку к гражданской войне или даже ее объявление[1331]. Тема грядущей гражданской войны звучала и в публикациях правого крыла умеренных социалистов. «Воля народа» писала, что раз столкновение неизбежно, то у противников большевиков оставалось право на оборону родины и революции: «Вызов должен быть принят и пусть гг. большевики несут последствия своего нападения»[1332].

Итак, осенью 1917 года оппоненты большевиков и представители власти все чаще говорили о том, что эта партия уже объявила гражданскую войну и/или открыто готовится к внутреннему вооруженному конфликту. В агитации же большевиков осенью 1917 года повторяющимся мотивом стало обвинение правительства в «провокации» гражданской войны, предъявляемое по разным поводам[1333]. Такое заявление было сделано Троцким по итогам Демократического совещания, и политик повторил его во время речи в Предпарламенте. Так большевики возвращали своим оппонентам упреки, звучавшие в их адрес летом 1917 года, когда готовилась антиправительственная демонстрация[1334]. Кроме того, здесь вновь можно увидеть отсылку к Июньским дням 1848 года, когда, по трактовке Маркса, «буржуазия» спровоцировала восстание французских рабочих, чтобы разгромить революционное движение.

Тема провоцирования гражданской войны встречалась и в текстах других политических сил, не исключая некоторых групп умеренных социалистов[1335]. Она присутствовала, в частности, в декларации меньшевиков-интернационалистов, зачитанной на заседании Предпарламента 10 октября. Ставшая после ухода большевиков самой левой фракцией Совета республики, группа Мартова заявила, что останется на заседаниях. Свою задачу меньшевики-интернационалисты видели в том, чтобы разоблачать «контрреволюционный характер режима коалиции, политику провокации гражданской войны и саботажа революции»[1336].

В агитации же большевиков развитием этой темы стало обвинение их противников в подготовке «новой корниловщины». Похоже, что лидеры партии искренне считали такую перспективу вполне реальной: о ней говорили в своем кругу, на закрытых совещаниях. О «явной» подготовке «второй корниловщины» упоминали, в частности, участники заседания ЦК большевиков 10 октября — того заседания, которое поставило вооруженное восстание против правительства «на очередь дня»[1337]. К этой теме вернулись и на следующем заседании ЦК 16 октября (см. ниже).

Впрочем, о «второй корниловщине» говорили не одни большевики. О возможности повторения «корниловского» выступления писало левоэсеровское «Знамя труда». Газеты разной ориентации подхватывали и тиражировали слухи о том, что А. Ф. Керенский находился в союзе с Л. Г. Корниловым, но в последний момент выступил против него. В пропагандистской же кампании, обличавшей власти в подготовке к «новой корниловщине», использовались любые события, хотя бы отдаленно напоминавшие такую подготовку, прежде всего вывод полков из городов или переброска войсковых частей с фронта в тыл[1338].

Основные идеи этой кампании нашли отражение в передовой статье первого же номера новой газеты Петроградского Совета «Рабочий и солдат»: «Контрреволюционеры подстерегают бедствия народа и готовятся нанести ему смертельный удар», — говорилось в ней. Затем описывалась сложившаяся ситуация открытой конфронтации, сопровождающейся применением насилия и подготовкой нового, более масштабного силового противостояния: «отчаявшееся крестьянство» восстало, его подавляли помещики и чиновники, «буржуазия» требовала «беспощадных мер» для восстановления дисциплины в армии, «корниловцы» открыто готовились к срыву Учредительного собрания[1339].

Еще одной повторяющейся темой в агитации большевиков стала идея о том, что гражданская война неминуема или даже уже началась[1340]. Она неоднократно встречалась в выступлениях членов партии не только в Петрограде, но и в провинции[1341]. Наиболее подробно эта мысль изложена в отчете «Рабочего пути» о речи Л. Д. Троцкого на конференции фабрично-заводских комитетов 18 октября. Политик заявил, что попытки избежать гражданской войны со стороны большевиков не смогли бы предотвратить ее. Оратор объяснил слушателям, что внутренний конфликт уже заложен в структуре российского общества, а текущие экономические условия его только усугубили. Он убеждал, что противники партии «все равно совершили бы натиск на революцию и все ее завоевания». «Гражданская война не лозунг, а факт», — заявил Троцкий. Доказывая, что гражданская война уже началась, политик, вслед за Лениным, упомянул аграрные беспорядки. Оратор ссылался и на «объективные» законы истории: «имущие классы» всегда защищают свое положение «со всей свирепостью», а «рабочие массы» не уступают без боя завоеванных революцией прав. Троцкий утверждал, что гражданская война неизбежна, а насущная задача заключается в том, чтобы сделать ее наименее кровавой. По его мнению, любые колебания в вопросе о власти усиливали «буржуазию» и лишь сделали бы гражданскую войну более тяжелой[1342]. Тема минимизации жертв гражданской войны, ограничения ее определенными рамками, найдет потом отражение в выступлениях А. В. Луначарского и некоторых других социалистов.

Таким образом, Троцкий описывал гражданскую войну как историческую неизбежность, обусловленную глубинными социальными и экономическими противоречиями. Отказ большевиков от борьбы лишь усилил бы их противников и сделал бы столкновение более кровопролитным, что — наряду с другими аргументами — оправдывало активную подготовку партии к вооруженному конфликту. Прежде политик обвинял в подготовке гражданской войны своих оппонентов. Теперь же Троцкий вернулся к мысли, к которой он давно не возвращался; она была впервые высказана на заседании Кронштадтского Совета 14 мая[1343]. По всей видимости, председатель Петроградского Совета счел аудиторию достаточно радикальной, чтобы открыто и публично заявлять о неизбежной гражданской войне.

Частью агитационной подготовки к восстанию стали публикации, обосновывающие классовую теорию гражданской войны. Большевистское издательство «Прибой» в начале сентября анонсировало выход нового издания книги Маркса «Гражданская война во Франции». В продажу она поступила не позже 3 октября[1344]. Это было не рядовое издательское событие, оно имело определенное значение для большевистской агитации. Некоторые суждения Маркса были созвучны пропаганде радикальных социалистов этого времени, что затрудняло аргументацию тех марксистов, прежде всего меньшевиков, которые противостояли большевикам.

Во время митингов большевики торговали и брошюрами Ленина. Корреспондент «Петроградского листка» обратил внимание на то, что одна из них посвящена гражданской войне. Вероятнее всего, он имел в виду публикацию отдельным изданием статьи «Удержат ли большевики государственную власть». Интересно, как журналист кратко пересказал ее содержание: «не нужно бояться пролить братскую кровь», «подобные потоки крови могут дать победу пролетариату, а победа — мир, вместо войны»[1345].

Тема агитационной подготовки восстания обсуждалась на закрытых совещаниях большевиков. На заседании ПК 15 октября А. С. Бубнов, делавший доклад по текущему моменту, довольно откровенно дал некоторые указания относительно агитации. Оратор начал с описания сложившейся ситуации, которая характеризовалась как уже начавшаяся гражданская война: «Мы имеем наиболее обостренный момент гражданской войны — вооруженное столкновение двух враждебных классов». Отсюда следовало несколько выводов. Во-первых, Бубнов рекомендовал разъяснять аудитории, что столкновение неизбежно. Во-вторых, нужно было доказывать необходимость ведения политики «не только оборонительной, но и наступательной». Выбрав момент, надо будет перейти в наступление. В-третьих, для поддержания своих сторонников в боевой готовности от большевиков требовалось «в массах поселить тревогу и пробудить бдительность»[1346]. Как мы видим, важнейшей политической задачей большевиков, по мысли Бубнова, было формирование особой эмоциональной ситуации, которая будет способствовать мобилизации сторонников углубления революции.

16 октября ЦК большевиков вновь обсудил вопрос о вооруженном восстании. Ленин, настаивавший на более активной подготовке к нему, в очередной раз подчеркнул, что в сложившейся ситуации существует лишь одна альтернатива: «либо диктатура корниловская, либо диктатура пролетариата и беднейших слоев крестьянства»[1347]. Не возражая против этого утверждения, участники заседания спорили о тактике: одни были сторонниками «наступления», а другие выступали за «оборону», считая, что политически выгодно было бы предоставить противникам инициативу использования силы. Большинство выступавших исходило из того, что «контрреволюция» готовилась нанести удар. Некоторые, в том числе Ленин, отмечали, что шансы на победу будут выше, если партия сможет выступить раньше. Другие сомневались, достаточно ли у большевиков сил. В. П. Милютин был уверен: «Либо мы делаем первый шаг, либо этот шаг будет сделан нашими врагами». При этом сам он полагал, что большевики еще не были готовы нанести свой удар и нужно готовиться к назревающему столкновению[1348]. Л. Б. Каменев, критикуя позицию сторонников наступательной тактики, назвал ее тактикой заговора, а назначение восстания на ближайшие дни он, наряду с Г. Е. Зиновьевым, считал авантюризмом[1349].

Хотя определенная дата восстания все-таки в резолюции не была названа, ЦК призвал к подготовке вооруженного восстания и заявил, что своевременно укажет «благоприятный момент и целесообразные способы наступления»[1350]. Характерно, что предложения заменить в резолюции вооруженное восстание на вооруженное столкновение и наступления на выступления были отклонены. Резолюция прямо говорила о выборе именно активной наступательной тактики.

В это время газеты противников большевиков печатали статьи, осуждавшие готовящиеся выступления. Используя уже сложившиеся к этому времени негативные образы членов этой партии, объявляя их предателями, некоторые издания напрямую связывали слухи о подготовке выступления с планами Германии осуществить высадку десанта под Петроградом[1351]. Другие газеты утверждали, что подготовку к «гражданской войне» партия вела вместе с «контрреволюционерами»[1352]. Некоторые издания отмечали единство «Рабочего пути» и «Новой Руси», «Живого слова» и даже монархической «Грозы» в их нападках на Временное правительство[1353]. По мнению «Рабочей газеты», в начале октября «ленинцы» и «корниловцы» начали переходить от слов к делу, будто выполняя общий план[1354]. О координации действий большевиков и правых говорить не приходится, но их газеты с одинаковым пылом атаковали Керенского, иногда используя при этом схожие аргументы и образы, а читательская аудитория этих изданий порой пересекалась. К тому же антибуржуазная пропаганда большевиков и антисемитская — «Грозы» (и, отчасти, «Новой Руси») — имели точки соприкосновения. Современники фиксировали антисемитские высказывания у сторонников так называемого «уличного большевизма», а черносотенная «Гроза» впоследствии даже приветствовала свержение Временного правительства, что не помешало большевикам быстро закрыть это издание[1355].

Такие образы требовались противникам большевиков, чтобы призвать власти не допустить грядущего кровопролития, не останавливаясь ни перед чем. Характерную для того периода статью опубликовал сотрудник массовой «Газеты для всех». Он призывал к борьбе с «изменниками революции и предателями родины», которые сами «бросили вызов». «Теперь начинается борьба на жизнь и смерть с разрушителями государства. Или мы, или они. Или защита родины, или предательство! Третьего пути нет»[1356].

Хотя весь октябрь, как мы видели, у большевиков наблюдались колебания между «наступлением» и «обороной» (и вообще необходимостью вооруженного восстания), их противники ожидали от партии активных действий и призывали нанести сокрушительный удар — ответный, или даже упреждающий.

В эти дни в прессе публиковались резолюции различных организаций, в том числе армейских, обещавших подавить большевистское выступление и силой предотвратить «междоусобицу». Такие заявления сделали Военный комитет при ВЦИК, Общеармейский комитет при Ставке и Военная комиссия при ЦК эсеров[1357]. Некоторые газеты призывали правительство не ждать выступления, а дать немедленный отпор, не вступая ни в какие переговоры с большевиками[1358].

Порой же слухи о подготовке вооруженного выступления использовались и для критики правительства и лично Керенского: «Почему глава правительства дает возможность готовить резню?» — спрашивал сотрудник газеты «Живое слово», издания, которое не упускало случая покритиковать главу Временного правительства[1359]. Консервативные «Московские ведомости» указывали, что правительство не предпринимало никаких «решительных мер для предотвращения торжества анархических элементов»[1360]. Содержавшаяся в правых и консервативных изданиях критика Керенского и других министров отражала надежду стоящих за этими газетами сил на то, что в результате грядущего столкновения большевики в конце концов потерпят поражение. При этом ось политического влияния будет сдвинута вправо, Временное правительство реорганизовано, а влияние умеренных социалистов на государственную власть уменьшено, а то и вовсе исключено.

В консервативных изданиях критика в адрес Керенского соседствовала с восхвалением генерала Корнилова, находящегося под арестом. Это само по себе способствовало распространению слухов об активизации «корниловцев», обличающих Временное правительство и его главу. В. А. Базаров на страницах «Новой жизни» рассуждал о том, кто из противников правительства раньше начнет свое выступление: «Поднявший меч „изолированного выступления“ от меча и погибнет. А потому, если уже нам суждено пройти до Учредительного собрания через вспышки гражданской войны, то пусть начинают гг. корниловцы!»[1361]

В эти дни большую статью в «Речи», посвященную разнообразным слухам о выступлении большевиков, опубликовал П. К. Губер (П. Ф. Арзубьев). Она примечательна не только попытками описать грядущий конфликт, но и интерпретацией тактики правительства как осознанно «оборонительной». «В скрытом состоянии гражданская война существует у нас уже давно, прорываясь то здесь, то там отдельными вспышками», — писал журналист. Грядущую же открытую гражданскую войну он видел, подобно уже упоминавшемуся М. Горькому и другим современникам, как повторение Июльских событий, только в большем масштабе: как «вооруженную борьбу враждебных партий, стрельбу на улицах, трупы, валяющиеся на порогах домов, сумасшедшую панику толпы, мечущейся куда ни попало». Большевиков Арзубьев описывал как немецких агентов, уголовников, бывших охранников и провокаторов, возглавляемых «невменяемыми слепыми фанатиками». Развитая уже традиция криминализации образов радикальных социалистов не могла объяснить усиления их влияния, но она должна была способствовать политической мобилизации против большевиков. По мнению Арзубьева, вступать в переговоры с такими людьми было бесполезно, только открытая борьба могла их остановить.

При этом автор статьи не видел желания правительства устранить «вопиющие безобразия» до начала открытой борьбы. Он делал вывод, что власти руководствуются расчетом: «Пусть большевики начинают». Арзубьев не сомневался в том, что, как и прежде, выступление закончится восстановлением порядка вооруженной рукой. Вместе с тем журналист задавался вопросом о цене неизбежной грядущей победы Временного правительства: «Но какою ценою? И неужели нельзя достигнуть того же результата, без уличной войны, без убийства невинных и беззащитных?»[1362]

Из приведенных публикаций видно, что накануне Съезда Советов многие уже не говорили о предотвращении открытого конфликта, а рассуждали о том, какая тактика выгоднее их стороне: немедленное наступление или контрнаступление в ответ на агрессивные действия противника.

Осенью стали встречаться и размышления о том, что гражданская война может быть даже необходима для «излечения» национального организма. М. М. Пришвин рассуждал в дневнике, что население либо само одумается, либо ему поможет это сделать «дубинка здорового народа, который восстановит лицо свое в гражданской войне»[1363]. «Нужно, чтобы Россия прошла через глубочайшие потрясения контрреволюционной бури и ужасы гражданской войны», — размышлял о том же сотрудник «Речи»[1364]. Д. В. Философов в той же газете высказал мнение, что выплеск народного гнева, безусловно, сметет «изолгавшихся демагогов» и «бездарных доктринеров», намекая на необходимость устранения от власти умеренных социалистов. Однако он опасался, что при этом может «разорваться ткань государственности и последний покров культуры»[1365]. «Биржевые ведомости» писали о том, что, вероятнее всего, России придется «пройти все стадии развала, гражданской войны, пугачевщины и разрушения государства», прежде чем люди будут готовы вновь воссоздавать «основы человеческого общежития»[1366]. Эти размышления можно интерпретировать как попытки преодолеть страх перед кровавым конфликтом, который казался уже неотвратимым. Гражданская война виделась последним средством, которое сможет вернуть порядок и спокойствие.

В то же время власти пытались использовать страх перед гражданской войной, чтобы внести сомнения в лагерь сторонников антиправительственного выступления. Командующий Петроградским военным округом полковник Г. П. Полковников выпустил приказ, объявивший, что любой, кто перед лицом угрозы со стороны Германии зовет «массы» к гражданской войне, — это «безумный слепец или же сознательно действует в угоду императору Вильгельму»[1367]. Свое воззвание обнародовал и комиссар ВЦИК при штабе Петроградского военного округа эсер А. Д. Малевский. Он обратился к командованию и комитетам Петроградского гарнизона, призывая сохранять спокойствие, и напомнил солдатам гарнизона, что «всякое выступление вызовет гражданскую войну, выгодную только врагам революции»[1368]. В те же дни ВЦИК предупреждал, что выступление большевиков используют «темные силы», чтобы вызвать беспорядки и погром и потопить в крови революцию[1369].

Как показывают приказы Полковникова, штаб Петроградского военного округа также представлял себе антиправительственное восстание как нечто, подобное Июльским дням: «безответственные вооруженные выступления», «уличные манифестации, митинги и процессии», призывы к погромам[1370]. Именно так был поставлен вопрос и на последних заседаниях Временного правительства. Министры, явно недооценивая стоявшие перед ними вызовы, обсуждали меры отражения вооруженного выступления немногочисленных большевиков, вооруженных демонстраций, уличных беспорядков[1371]. Некоторые члены кабинета объясняли журналистам, что оборонительная тактика в отношении ожидаемого выступления связана с тем, что оно могло бы дать законный и политически выигрышный повод для последующих «решительных репрессий против большевизма»[1372]. Как мы помним, Июльские события дали возможность правительству принимать непопулярные решения, обосновывая их необходимостью бороться с угрозой гражданской войны[1373].

К отражению выступления со стороны противника готовилось не только правительство, но и противостоящий ему Петроградский Совет, по крайней мере такова была его публичная позиция. Возглавлявший Совет Л. Д. Троцкий, отвечая на вопрос о подготовке восстания, намекнул, что оно, вероятно, уже назначено противоположной стороной, и указал, что любое подобное наступление будет беспощадно караться[1374]. 21 октября Петроградский Совет обратился к казакам, объясняя, что на следующий день не назначено никакого восстания, не следует опасаться стрельбы на улицах или резни. Тех же, кто распространял такую информацию, Совет называл негодяями и провокаторами[1375].

Официально и Военно-революционный комитет (ВРК) создавался Петроградским Советом в том числе и для обеспечения порядка в городе. Во вводной части «Бюллетеней Военно-революционного комитета» говорилось, что ВРК был образован «в связи с тревожным политическим моментом и для принятия в этом отношении надлежащих мер по охране Петрограда от контрреволюционных выступлений и погромов»[1376]. На собрании полковых комитетов 23 октября была принята резолюция, где заявлялось, что Советом делается все для охраны спокойствия и борьбы с погромами. В случае возникновения беспорядков требовалось обращаться к комиссарам ВРК[1377].

Если противники большевиков всячески криминализировали их действия, стремясь ослабить влияние этой партии, то сами большевики стремились укрепить свой авторитет, представляя себя борцами с растущей преступностью. Вместе с тем, похоже, для сторонников партии это был и вопрос практической политики: ВРК так же, как и штаб Петроградского военного округа, был действительно серьезно озабочен возможными погромами в городе на фоне вооруженного и политического противостояния. В обращении ВРК 24 октября, объявившем о начале наступления «контрреволюции», говорилось и о необходимости борьбы с преступностью: «При первой попытке темных элементов вызвать на улицах Петрограда смуту, грабежи, поножовщину или стрельбу — преступники будут стерты с лица земли»[1378].

Как отмечает современный исследователь революции, политические кризисы 1917 года не только воспринимались некоторыми современниками как эпизоды борьбы за власть, но сопровождались определенными эмоциональными переживаниями, представляли собой «опыт углубления анархии, недоверия, гнева и беспокойства»[1379]. Это в полной мере относится к периоду напряженного ожидания и эмоционального проживания кризиса осенью 1917 года. К перечню страхов, испытываемых разными людьми в этот период и описанных в новейших исследованиях[1380], необходимо добавить и страх перед гражданской войной.

На протяжении 1917 года тема гражданской войны поднималась во время политических кризисов и затухала с их завершением. После ликвидации же «дела Корнилова» ситуация была иной: гражданская война оставалась в центре политических дискуссий, что само по себе было индикатором глубины и сложности переживаемого страной кризиса, растянувшегося на несколько недель. Образование последнего Временного правительства не способствовало выходу из кризиса, и, соответственно, тема гражданской войны оставалась в центре общественного внимания.

Различные события давали повод для использования понятия гражданская война: крестьянское движение, отдаление ряда регионов от имперского центра, рост преступности, создание властных структур, бросающих вызов Временному правительству. Одни видели во всем этом угрозу гражданской войны, другие считали гражданскую войну неизбежной, а третьи полагали, что гражданская война уже началась. Такие мнения можно было встретить во всех сегментах политического спектра.

На фоне масштабных социальных и политических процессов шли переговоры о реорганизации власти, в ходе которых тема гражданской войны также звучала. Фактически все противоборствующие стороны утверждали, что только их проекты способны спасти страну от широкомасштабной гражданской войны, а своих противников обвиняли либо в том, что реализация их планов приведет к гражданской войне, либо в том, что они такую войну готовят сознательно. Все силы пытались использовать страх перед гражданской войной. Важное исключение представлял прежде всего Ленин, который в некоторых своих текстах открыто заявлял, что его партии и тем общественным силам, на которые эта партия опиралась, не следует опасаться гражданской войны. Порой и другие видные большевики делали схожие публичные заявления.

В лагере противников большевиков, обвинявших эту партию в подготовке гражданской войны, не было единства. Одни решительно и безоговорочно поддерживали Временное правительство, другие осуждали его за нерешительность действий, третьи считали, что и кабинет Керенского вносит свой вклад в подготовку гражданской войны, а четвертые полагали, что существующий кабинет должен уступить дорогу «твердой власти».

Осенью 1917 года как большевики, так и правительство ожидали друг от друга перехода к активным действиям. Как и в конце лета, в период ожидания столкновений между сторонниками генерала Корнилова и сторонниками Временного правительства, носители разных политических взглядов эмоционально проживали грядущий кризис, который, по их мнению, мог принять форму гражданской войны[1381].

Противоборствующие силы характеризовали свои действия как оборонительные, обвиняя оппонентов в подготовке, а то и в развязывании гражданской войны. Большевики утверждали, что правительство намеренно разжигает гражданскую войну, а «контрреволюционные силы» готовятся к вооруженному выступлению против Советов. Их противники, напротив, были уверены в том, что это партия Ленина провоцировала уличные беспорядки и погромы, и порой призывали правительство предотвратить их действия, нанеся превентивный удар. Обе стороны напряженно ожидали, гадая, кто начнет первым и кто сделает решающий шаг. Ожидание гражданской войны и чувство экзистенциальной угрозы, ощущаемое противниками, стали для противостоящих друг другу сил средством мобилизации сторонников.

У историков нет согласия в вопросе об определении начальной точки Гражданской войны в России, но многие из них сходятся во мнении, что таковой был Октябрьский переворот в Петрограде[1382]. При этом, как отметил М. Е. Разиньков в своей недавней работе, неразделимая связь революции и гражданской войны существовала в исследованиях очень давно, хоть и не всегда она эксплицировалась[1383]. Британский исследователь Дж. Ф. Н. Брэдли, опубликовавший свою книгу в середине 1970-х, утверждал: «Почти невероятный переворот 7 ноября 1917 года был лишь бескровным началом кровопролитной гражданской войны»[1384]. Почти одновременно советский историк В. Д. Поликарпов опубликовал новаторское для своего времени исследование, где концептуализировал этот тезис: «Между Октябрьским политическим переворотом и гражданской войной не только генетическая связь — между ними глубокое принципиальное единство». Он предлагал считать период политической борьбы за власть в послеоктябрьские дни «Октябрьским периодом русской революции», а вооруженные столкновения тех же дней «Октябрьским периодом гражданской войны»[1385].

Как мы видели, осенью 1917 года разные политические группы рассматривали сценарий масштабного внутреннего вооруженного конфликта как наиболее вероятный, если не неизбежный. Основные стороны начали собирать силы для грядущего вооруженного противостояния. В октябре 1917 года Временное правительство и военное командование, руководящие органы партии большевиков и Военно-революционный комитет (ВРК) готовились к столкновению. 21–22 октября ВРК начал устанавливать контроль над полками столичного гарнизона, что, по мнению части современников и некоторых историков, фактически уже было актом восстания[1386]. Мобилизация для вооруженного столкновения требовала объяснения событий и пропагандистского обеспечения, что проявлялось и в интенсивном использовании понятия гражданская война разными силами.

На дискуссии о приближающейся гражданской войне повлияли события в Калуге, этот губернский город оказался в центре общественного внимания. Здесь контролируемый большевиками Совет солдатских депутатов давно уже игнорировал распоряжения местных и центральных властей, сопротивлялся отправке из города воинских частей и силой освободил из тюрьмы четырех анархистов. Представители городского самоуправления, губернский комиссар и начальник гарнизона обратились к Временному правительству и командованию Минского военного округа, прося навести порядок[1387].

Правительственные войска стали прибывать в Калугу в ночь на 17 октября, в городе ввели военное положение, а Совет солдатских депутатов был объявлен распущенным[1388]. Комиссар Минского военного округа, обосновывая свои действия перед калужанами, использовал понятие гражданская война: «Рознь и смуту сеют враги свободы. Широкой волной льется по стране анархия. Витает призрак гражданской войны»[1389]. Вечером 19 октября здание Совета было окружено. После безуспешных переговоров дом был обстрелян, после чего весь состав Совета солдатских депутатов арестовали[1390].

В Москве о событиях узнали из телеграммы Тульского Совета: «Калуга находится в руках казаков. Советы разогнаны и арестованы. Есть жертвы. Мы бессильны. Карательные отряды движутся в Тулу, Брянск и Новозыбков»[1391]. На эти известия 20 октября отреагировала газета московских большевиков: «На Советы идут походом, их хотят смести с лица земли, отдать вас прежним чиновникам. <…> Контрреволюция начала наступление… Помните: сегодня Калуга, а завтра Москва»[1392]. Через два дня эта газета поместила статью «Гражданская война началась». В ней события описывались как разворачивающееся наступление. Утверждалось, что правительство, объявившее гражданскую войну, первую победу уже одержало в Калуге, а логика ведения войны требовала срочных ответных действий: «С врагами не разговаривают — их бьют… Война объявлена… Необходим немедленный отпор. Время разговоров прошло, надо начинать действовать», — призывали московские большевики[1393].

Не менее решительно был настроен и петроградский «Рабочий путь», главный печатный орган большевиков. Г. Я. Сокольников, автор передовой статьи от 22 октября, писал:

…мы твердо знаем, что если бы проект вывода революционного гарнизона из Петрограда был осуществлен, то контрреволюция немедленно получила бы полную возможность осуществить свою заветную мечту — расправиться с Петроградским Советом по-калужски и по-ташкентски![1394]

Статья заканчивалась угрозой: «На происки полукорниловцев, на заговор корниловцев, мы ответим неотразимым ударом»[1395]. Судя по записке Сталина, выявленной Е. Н. Городецким, редакция центральной большевистской газеты вынуждена была даже смягчить тон статьи, выбросив содержавшийся в ее первоначальном варианте призыв к Советам и членам партии поднять восстание[1396]. Несмотря на определенное решение о «наступательной» тактике, руководство партии избегало немедленной эскалации ситуации.

Действия властей в Калуге осудили не только большевики. «Новая жизнь» сообщала, что инициатором вооруженного противостояния стало правительство: «Итак, большевистского „восстания“ еще нет, а карательные экспедиции против большевиков уже ходят по городам Российской Республики и разгоняют демократические организации, расстреливают их членов»[1397].

23 октября, когда конфликт ВРК и правительства нарастал, калужские события обсуждались в Петроградском Совете. Л. Д. Троцкий заявил, что разгром грозит еще двенадцати Советам, в том числе Московскому. Представитель Московского Совета большевик А. Ломов подтвердил, что нападение на Калужский Совет — «только начало общего плана похода на Советы»[1398]. На следующий день Московский Совет выпустил обращение:

Снова казацкие полки начинают, как в корниловские дни, гражданскую войну. <…> Теперь Керенский, получивший власть от Советов, предательски ведет войну против Советов. Теперь его казаки пытаются убивать наших товарищей, и его комиссары обещают расправу всем Советам, в том числе и Московскому[1399].

Большевики, готовившие восстание, представляли калужские события как начало открытой вооруженной борьбы Временного правительства с Советами, как инициативу Керенского, начинающего гражданскую войну, как повторение «корниловщины». Такая интерпретация использовалась ими для мобилизации своих встревоженных сторонников.

Некоторые же обыватели одобрительно восприняли события в Калуге, ожидая, что решительные меры правительства «отрезвляюще» подействуют на его противников[1400]. Однако в целом арест членов Калужского Совета имел прямо противоположные последствия: возбужденные рабочие и солдаты принимали резолюции, требовавшие «создания крепкой революционной власти», которая только и может спасти революцию от ее врагов[1401].

Властям нельзя было полагаться и на сравнительно надежные войска. Кавалерийский офицер отмечал в своем дневнике, что к 24 октября те же драгуны, которые наводили порядок в Калуге, отказывались теперь выходить по тревоге, опасаясь, что их «ведут против своих же братьев, что натравливают „шинель на шинель“»[1402]. Солдат беспокоило то, что в Москве их считали контрреволюционерами. «Думается, что еще одно-два „усмирения“ — и нас самих придется усмирять», — рассуждал офицер[1403]. Как видно из этих цитат, солдаты гораздо сильнее откликались на интерпретацию событий как гражданской войны между правительством и Советами, нежели как подавления «анархии» или борьбы с «контрреволюцией».

Тем временем нарастал и конфликт в Петрограде. В ночь на 24 октября Временное правительство обсуждало меры борьбы с готовящимся восстанием. По сведениям А. Ф. Керенского, сторонники выступления собирались использовать все средства для захвата власти, что могло вызвать «погромное кровопролитие». Министры решили, что «правительство должно самым решительным образом выступить против мятежа и принять все меры к его подавлению»[1404]. В Петроград вызывались надежные войска из пригородов. Министры постановили привлечь к суду членов ВРК за подстрекательство к гражданскому неповиновению и вновь арестовать большевиков, освобожденных ранее под залог. В число последних входил Троцкий и часть комиссаров ВРК, но у правительства не было сил, чтобы обеспечить выполнение этого постановления. Министры распорядились остановить выпуск большевистских газет «Рабочий путь» и «Солдат», газеты Петроградского Совета «Рабочий и солдат», а также правых изданий «Новая Русь» и «Живое слово». В правительственном воззвании эти закрытые издания разной политической ориентации были названы «открыто проповедующими гражданскую войну»[1405].

Теперь уже и в Смольном действия Временного правительства были названы объявлением войны. Воззвание ВРК, принятое утром 24 октября, указывало на две опасности. Во-первых, против Съезда Советов и Учредительного собрания начали наступление «корниловцы», «контрреволюция», «враги народа», «заговорщики штаба». Во-вторых, погромщики могли вызвать смуту и резню на улицах города. ВРК заявлял, что берет на себя поддержание порядка в Петрограде и не допустит насилия и бесчинств. Он обещал, что преступники «будут стерты с лица земли», а заговорщики сокрушены[1406]. В воззваниях, однако, ничего не говорилось о Временном правительстве. Смольный собирался подавить «заговорщиков» и «погромщиков», формально не бросая пока прямого вызова Зимнему дворцу[1407].

Как видим, стороны конфликта использовали схожую тактику легитимации своих действий: политические противники винили друг друга в провоцировании столкновений и создании благоприятных условий для погрома. Взаимные обвинения в провоцировании гражданской войны приобретали в этой ситуации особое звучание.

Первые действия ВРК имели оборонительный характер (возобновление выхода большевистских газет, выставление караулов, сведение мостов и т. д.). О них Л. Д. Троцкий рассказывал 24 октября на собрании большевиков, прибывших на Съезд Советов, и на заседании Петроградского Совета. Он сообщил, что Петроградский Совет принимает все необходимые меры, чтобы избежать грабежей и погромов. Вопрос же о власти будет решаться Съездом Советов. Троцкий неоднократно подчеркивал, что Совет лишь обороняется, но он не даст разделаться с собой, как это произошло с Калужским Советом[1408]. Если правительство вступит в открытую борьбу, «большевики ответят ударом на удар, и это будет удар стали о железо»[1409]. Силовые действия властей в Калуге продолжали служить основанием для мобилизации сил большевиков, представляемой как оборона.

Между тем А. Ф. Керенский стремился заручиться поддержкой Предпарламента. Выступая на его заседании, министр-председатель заявил, что организаторы начавшегося восстания «подлежат немедленной, решительной и окончательной ликвидации». На вечернем заседании 24 октября Временный совет республики обсуждал его выступление, упоминая и тему гражданской войны. Видный меньшевик Ф. И. Дан утверждал, что любое использование вооруженной силы и кровопролитие, вне зависимости от того, победит правительство или большевики, «будет торжеством той третьей силы, которая сметет большевиков, правительство, демократию и революцию»[1410]. О «третьей силе» и поклонниках генерала Корнилова тогда говорили многие. Ходили слухи, что правые политики и военные помогали большевикам свергнуть Керенского. Сам бывший министр-председатель писал впоследствии о необходимости бороться «на два фронта». Эти разговоры повлияли на умеренных социалистов, заставив их считать «контрреволюцию» даже большей угрозой, чем большевики[1411].

В Совете республики лидер левых меньшевиков Ю. О. Мартов заявил, что использование вооруженной силы для борьбы с выступлением не сможет предотвратить острый социальный конфликт. Он предлагал вместо выражения безоговорочной поддержки правительству срочно решать вопросы мира, земли и демократизации армии. Другая программа, по его мнению, не избавит страну от ужасов гражданской войны. Лидер меньшевиков-интернационалистов даже увидел в речи Керенского провоцирование гражданской войны:

Слова министра-председателя, позволившего себе говорить о движении черни, когда речь идет о движении значительной части пролетариата и армии, хотя бы и направленном к ошибочным целям, являются словами вызова гражданской войны.

Со своей стороны, левый эсер Б. Д. Камков допускал, что Временное правительство не готовило «контрреволюционный заговор», но, пока этой гарантии нет, «гражданская война становится объективно неизбежной». Он считал необходимым срочно создать однородное социалистическое правительство:

Если мы хотим серьезно уничтожить почву, на которой назревают ужасы гражданской войны, мы должны открыто сказать, что единственный выход из положения — создание единородной, революционной демократической власти, в которой не будет элементов, устраивающих демонстрации в честь правительства[1412].

Так говорили лидеры интернационалистов, но и видные руководители умеренных социалистов не были готовы безоговорочно поддержать Керенского и требовали существенной корректировки курса правительства. Среди немногих ораторов-социалистов, безоговорочно выступающих на стороне правительства, была Л. И. Аксельрод, требовавшая подавить большевистский мятеж[1413].

После обмена мнениями фракции Предпарламента огласили свои резолюции. Социалисты, решившие объединиться, отмечали, что вооруженное выступление, направленное на захват власти, грозило началом гражданской войны. Это создавало условия для погромов и мобилизации «черносотенных контрреволюционных сил», что привело бы к срыву Учредительного собрания, военной катастрофе, гибели революции и полному развалу страны. Резолюция, внесенная партией кадетов и группой кооператоров, гласила, что Временный совет республики готов оказать правительству полную поддержку, требуя принятия самых решительных мер для подавления «мятежа»[1414]. Резолюция социалистов, принятая незначительным большинством голосов, фактически не предоставила Временному правительству поддержки, зато требовала от него (с целью ликвидации почвы для восстания) немедленно издать декрет о передаче земли в ведение земельных комитетов, выступить с предложением союзникам начать мирные переговоры.

Между тем операции ВРК по занятию объектов в городе пока происходили без применения оружия. 24–25 октября в газетах появились сообщения, что большевики приступили к действиям против правительства. Некоторые «буржуазные» издания и газеты правых социалистов требовали решительно подавить их[1415]. В. Л. Бурцев со страниц газеты «Наше общее дело» призывал «возможно скорее раздавить все попытки гражданской войны». Он говорил о необходимости создать сильную власть, которая сможет «довести войну до победного конца», и «объявить войну всем представителям большевизма и анархизма, всем их явным и тайным друзьям, всем их укрывателям и поощрителям»[1416]. Под последними могли подразумеваться лидеры умеренных социалистов.

Меньшевистская «Рабочая газета» писала, что сигнал к восстанию был дан еще 22 октября, когда ВРК потребовал от частей столичного гарнизона не подчиняться штабу Петроградского военного округа. Военные же действия фактически начались, когда правительство отдало приказ о закрытии большевистских газет и «формально первое приступило к активным действиям». Таким образом, ответственность за вооруженное противостояние возлагалась на обе стороны конфликта. Спасение же от гражданской войны редакция газеты видела в принятии правительством резолюции Предпарламента, предложенной умеренными социалистами, и в отказе Съезда Советов от взятия власти. Смена правительственного курса, согласно меньшевистскому изданию, смогла бы даже оправдать в глазах населения репрессии[1417].

«Новая жизнь» утверждала, что устранить опасность гражданской войны может только правительство, опирающееся на большинство «демократии». Если же социалисты не найдут общего языка, то вооруженное столкновение будет неминуемо, но инициатива его должна исходить от «контрреволюции»: «Если стрельба неотвратима, то пусть стреляют первыми корниловцы — революционная демократия даст им надлежащий отпор. Но не должно быть братоубийственной войны среди демократии, ибо это было бы началом конца революции»[1418]. Как видим, редакция газеты интернационалистов не исключала в принципе сценария гражданской войны — вооруженной борьбы всей «революционной демократии» с «корниловцами», считая недопустимой лишь войну между «демократами», то есть между различными группировками социалистов.

Л. Д. Троцкий, выступая на экстренном объединенном заседании ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и Исполкома Совета крестьянских депутатов 25 октября, также заявил, обращаясь к лидерам умеренных социалистов, что единство «демократии» предотвратит гражданскую войну. Он убеждал депутатов голосовать на съезде за взятие власти Советами: «Если вы не дрогнете, и гражданской войны не будет, так как наши враги капитулируют, и вы займете место, которое принадлежит вам по праву, место хозяина русской земли»[1419]. В разгар уже начавшегося вооруженного восстания видный лидер большевиков продолжал использовать тему предотвращения гражданской войны.

В тот же день Троцкий заверил Петроградский Совет, что, несмотря на предсказания погромов и потоков крови, выступление проходило без жертв; сохранялась, однако, угроза того, что «черносотенцы» организуют погром[1420]. А. В. Луначарский же утверждал, что большевики стремятся к тому, чтобы гражданская война, если она начнется, была бы введена в «гуманные рамки»[1421]. Замечания большевиков об относительно спокойной обстановке в городе были связаны с кампанией в прессе, предсказывающей, что антиправительственное выступление неизбежно быстро примет характер погрома и резни[1422]. Петроградский Совет стремился доказать, что способен поддерживать порядок в Петрограде, в отличие от Временного правительства, терявшего поддержку обывателей из-за своей неспособности эффективно бороться с преступностью.

Слухи о грядущих погромах сыграли роль и в мобилизации сил для защиты Временного правительства. Юнкера Школы прапорщиков инженерных войск и 2-й Ораниенбаумской школы прапорщиков впоследствии рассказывали, что их вызвали к Зимнему дворцу для предотвращения возможных еврейских погромов, грабежей и насилия. Когда же началась перестрелка с войсками ВРК, часть юнкеров объявила правительству, что не собирается участвовать в гражданской войне[1423]. Петроградский женский батальон, направленный на Дворцовую площадь, готов был нести караульную службу, но при этом отказался «вмешиваться в политическую борьбу»[1424].

По многочисленным свидетельствам, в действиях сторон конфликта первоначально проявлялось желание избежать открытого столкновения. Самокатный батальон, на который Керенский возлагал особые надежды, на митинге принял решение «не проливать кровь своих братьев»[1425]. Схожим образом через несколько дней отряды сторонников большевиков, если верить информации ВРК, без выстрела отступили из Гатчины «во избежание кровопролития с заблудившимися братьями-казаками» (по другим данным, они просто разбежались). Оставление Царского Села войсками ВРК большевистские публицисты также пытались представить «еще одной попыткой избежать кровопролития», но в тот же день и казаки 1-го Амурского полка объявили генералу Краснову, что они в «братоубийственной войне принимать участия не будут»[1426]. Порой заявления такого рода, демонстрировавшие нежелание участвовать в гражданской войне, маскировали стремление не подвергать свою жизнь опасности или употреблялись для объяснения неудач, но выбор аргументов, легитимирующих нейтралитет и пассивность, показателен.

Нежелание участвовать в гражданской войне демонстрировали многие участники событий, и противоборствующие стороны учитывали его, стремились использовать в своих целях, призывая противника — когда это было им выгодно — к переговорам и соглашениям, «перемириям» и «братаниям». Порой это настроение принималось во внимание и при организации политической борьбы. Так, стремление избежать «братоубийственного» вооруженного конфликта использовал ВРК, который для предотвращения гражданской войны на фронте призвал войсковые комитеты брать власть в свои руки[1427]. В свою очередь, и командование, опасаясь кровавых междоусобиц в действующей армии, тормозило отправку отрядов с фронта на Петроград[1428].

Хотя московские большевики еще 22 октября заявили, что «гражданская война началась», во «второй столице» противоборствующие стороны первоначально избегали открытого вооруженного столкновения. Историк революции и хорошо информированный участник событий С. П. Мельгунов отмечал впоследствии, что «в Москве не было еще атмосферы гражданской войны, когда пришли первые известия о петербургском перевороте»[1429]. 25 октября были созданы проправительственный Комитет общественной безопасности (КОБ), в котором преобладали эсеры, и Московский ВРК. Большевики установили контроль над некоторыми городскими объектами, обе стороны привели свои силы в боевую готовность. Вместе с тем председатель Московского Совета рабочих депутатов В. П. Ногин, вернувшийся из Петрограда, 26 октября убеждал местный ВРК, что в Петрограде власть сменилась легко (так это казалось тогда). Он считал, что, поскольку есть надежда на формирование советского правительства на более широкой основе, необходимо принять все меры, чтобы в Москве все прошло без кровопролития. Ногин, видный представитель правых, умеренных большевиков, предлагал «выяснить положение во враждебном лагере и возможность кончить миром»[1430].

По словам московского городского головы, противники большевиков тоже пытались избежать гражданской войны[1431]. Московская городская дума, создавая КОБ, заявляла о своей решимости «предотвратить грозящую Москве гражданскую войну»[1432]. 27 октября командующий войсками Московского военного округа полковник К. И. Рябцев, подчинявшийся КОБ, издал приказ «не поднимать никакой гражданской войны, стоять твердо на страже безопасности и порядка <…> не допускать выступлений темных сил и погромов»[1433]. По свидетельству помощника Рябцева, командующий в эти дни «хотел избежать кровопролитной гражданской войны и предотвратить события путем мирного разрешения»[1434].

Стороны вступили в переговоры, хотя часть молодых лидеров московских большевиков требовала решительного наступления, фактически повторяя аргументы Ленина, касающиеся тактики проведения вооруженного восстания. Секретарь Московского областного бюро РСДРП(б) В. Н. Яковлева докладывала на пленуме бюро о расколе в Партийном центре и ВРК. Точку зрения сторонников решительного наступления она передавала так: «Раз гражданская война начата, поздно идти назад, да и нет хода назад». Сторонники этой позиции считали, что «передышка в гражданской войне» только усилит их противников, которые в это время смогут увеличить свои силы, и ослабит позиции ВРК, поскольку «массы организуются на действии, а не на переговорах»[1435].

В то же время и противники большевиков пришли к мнению, что попытки договориться с Московским ВРК лишь усилили позиции последнего. На их выбор не могли не влиять и сообщения о том, что войска Керенского движутся на Петроград, в этих условиях аргументы противников переговоров получали вес. 27 октября КОБ решил, «опираясь на вооруженную силу, попытаться сломить большевиков»[1436]. Последним был предъявлен ультиматум, по истечении которого комитет объявил:

После деятельной попытки путем соглашения с Военно-революционным комитетом большевиков предотвратить гражданскую войну, попытка, которая была использована Военно-революционным комитетом не для ликвидации, а для дальнейшего развития мятежных действий, КОБ предложил командующему войсками объявить военное положение[1437].

Фактически противники большевиков констатировали, что избежать гражданской войны с помощью переговоров не удалось.

При этом каждая из сторон утверждала, что ответственность за вооруженный конфликт лежит на противнике. «Мы с первых шагов действовали так, чтобы избежать кровопролития, чтобы не было пролития братской крови, но мы ничего не могли сделать», — заявляли деятели ВРК. Полковник же Рябцев так описывал действия противоборствующих сторон в своем объявлении: «В то время, когда одна старалась делать все, чтобы избежать гражданской войны, другая явно готовила оружие и принимала все меры подготовки». Такая миролюбивая риторика отвечала настроениям «масс», которые, по словам Мельгунова, были в то время чужды психологии гражданской войны[1438].

27–28 октября в Москве начались столкновения, сопровождавшиеся жертвами с обеих сторон. Переломный характер событий образно передал карикатурист «Будильника», изобразив Москву в виде искаженных, распавшихся фрагментов в стиле футуризм[1439]. Но и в это время некоторые участники событий действовали не очень решительно, подвергаясь критике сторонников боевых действий. Генерал-квартирмейстер Ставки М. К. Дитерихс советовал штабу Московского военного округа не «останавливаться на ультиматумах», не вступать в переговоры и подавить «уличный мятеж» быстрыми и решительными действиями[1440].

Переговоры, которые вела Ставка, показывают, что некоторые высшие офицеры считали события бунтом «кучки людей», который легко может быть подавлен вооруженной силой при условии решительных действий[1441]. Генерал П. Н. Краснов 27 октября сообщил А. Ф. Керенскому: «Завтра в 11 час<ов> выступаю на Петроград. Буду идти, сбивая и уничтожая мятежников»[1442]. В тот же день Краснов издал приказ, в котором он сравнивал переживаемое время со Смутой XVII века, именуя противника «кучкой изменников и предателей», творящих «грабежи, убийства и насилия». При этом генерал заявил, что предпринимает меры, чтобы «не пролить случайно невинной крови»[1443].

Высшие офицеры в это время почти не использовали словосочетание гражданская война, но было одно важное исключение: его постоянно употреблял командующий ближайшим к Петрограду Северным фронтом генерал В. А. Черемисов, от которого во многом и зависела переброска войск в распоряжение Керенского. 27 октября он сообщал генералу Н. Н. Духонину, начальнику штаба Верховного главнокомандующего, что использование войск против большевиков вызовет столкновения в армии и «неминуемо приведет [к] гражданской войне и развалу фронта»[1444]. Позже Черемисов неоднократно объяснял нежелание направлять войска на Петроград, ссылаясь на опасность гражданской войны[1445].

Разговоры о гражданской войне и о ее предотвращении сопровождали и подготовку вооруженного восстания, и его начало. Одни влиятельные современники считали — с большей или меньшей степенью искренности — необходимым и возможным предотвратить гражданскую войну, другие полагали, что такая война уже началась, но не прекращали разговоры о ее предотвращении, тем самым порой лишь создавая условия, выгодные для ее ведения. С какого-то момента, однако, в Петрограде дискуссии о недопущении гражданской войны затихли, отошли на второй план, хотя продолжались в других городах и на фронте. В политическом же центре страны все чаще стали говорить о том, что гражданская война уже идет, и все более актуальным становился вопрос не о ее предотвращении, а о ее прекращении или ограничении.

Как отметила Н. П. Стародворцева, автор исследования о II Съезде Советов, для советской историографии главным событием Октября являлось вооруженное выступление в Петрограде, а не всероссийский форум, на котором, собственно, советская власть и была провозглашена[1446]. Действительно, даже в обобщающей позднесоветской работе В. С. Орлова и Е. А. Султановой о II Съезде Советов говорится, что к моменту открытия его заседаний восстание уже фактически победило, а Временное правительство, хоть и заседало еще в Зимнем дворце, было уже низложено[1447]. Тем не менее многие из участников событий считали, что кровопролитие и на этом этапе можно было предотвратить, или хотя бы ограничить, а раскол преодолеть путем переговоров и компромиссных соглашений. В этом смысле словесные баталии имели не меньшее значение, чем развернувшиеся в эти дни бои.

Показательно, что заседания II Съезда Советов начались с дискуссии о начавшейся гражданской войне. Ю. О. Мартов обвинил большевиков в том, что вопрос о власти решается не съездом, а с помощью заговора одной партии. По его мнению, в условиях, когда гражданская война началась, съезд не может заниматься никакими другими вопросами, он должен приложить все усилия для мирного разрешения кризиса[1448]. Некоторые фронтовые делегаты охарактеризовали действия большевиков как авантюру и заговор, вызвавшие гражданскую войну[1449].

Меньшевики огласили свою декларацию, в ней вооруженное выступление большевиков именовалось «политической авантюрой» и «военным заговором», осуществленным за спиной других партий, заговором, который «ввергает страну в междоусобицу», грозит катастрофой на фронте, сорвет выборы в Учредительное собрание и приведет к «торжеству контрреволюции»[1450]. Декларация эсеров также назвала захват власти накануне открытия съезда «преступлением перед родиной и революцией», которое знаменовало начало гражданской войны, срыв Учредительного собрания и грозило гибелью революции[1451]. Меньшевики и эсеры заявили о своем уходе со съезда, призывая всех, кто не желает кровопролития, присоединиться к ним. Умеренные социалисты надеялись, что их уход заставит большевиков опомниться. Мартов затем в частном письме объяснял уход меньшевиков и эсеров тем, что они считали: «Ленин, победив, не продержится 3-х дней даже в Питере»[1452]. Некоторые современники не давали власти большевиков и такого срока.

Декларация меньшевиков-интернационалистов содержала те же указания на военный заговор, грозивший вызвать «междоусобие» и «торжество контрреволюции», но они полагали, что «развитие гражданской войны» сможет остановить только создание правительства из представителей всех социалистических партий[1453]. Представители группы Мартова думали, что захват власти означал начало гражданской войны. Не желая брать на себя ответственность за нее, они тоже покинули съезд, после того как их предложения были отвергнуты большинством делегатов[1454].

Между тем некоторые радикальные социалисты решили остаться на съезде. Разъясняя свою позицию, они также затрагивали тему внутреннего конфликта. Левые эсеры объясняли свое решение стремлением уменьшить число жертв, желанием сделать выступление большевиков менее кровавым[1455]. В интервью «Рабочей газете» А. А. Шрейдер говорил о желании его фракции избежать конфликта внутри «демократии»:

Левые с<оциалисты->р<еволюционеры> хотят во что бы то ни стало избежать кровопролития. Мы понимаем, что может быть только два выхода из создавшегося положения — либо соглашение между обоими флангами демократии, либо открытый бой. Мы всеми силами протестуем против кровавого исхода[1456].

Д. А. Сагарашвили объяснил решение объединенных социал-демократов-интернационалистов, небольшой группы радикальных социалистов, остаться на съезде и участвовать в работе избранных им органов их желанием способствовать соглашению между флангами «демократии». Без него гражданская война закончилась бы победой «третьей силы», возможно, реставрацией монархии. «Мы вошли в ЦИК с целью воздействия на крайние элементы демократии, чтобы ими не делались репрессии, которые могут углубить гражданскую войну и еще более разжечь страсти», — добавил Сагарашвили[1457].

Таким образом, социалистов разного толка объединяла обеспокоенность перспективой начала гражданской войны (или ее обострения), хотя их оценки ситуации, выводы и предложения весьма различались. Умеренные социалисты полагали, что политическая изоляция большевиков заставит Ленина и его сторонников отказаться от насильственных действий. Левые же группы социалистов считали, что остановить открытое вооруженное столкновение может лишь скорейшее соглашение между различными флангами «демократии».

Противникам захвата власти отвечали на съезде Л. Д. Троцкий и А. В. Луначарский. Они объясняли, что арест правительства нельзя назвать заговором, случившееся они предлагали считать восстанием[1458]. Луначарский обвинил социалистов, покинувших съезд, в том, что они открыто перешли в лагерь «корниловцев»: «С ними нам разговаривать не о чем», — заявил он[1459]. Большевики пытались обосновать арест членов Временного правительства связями министров с Корниловым или Калединым[1460].

Съезд санкционировал переход власти к Советам, но сформировать новое правительство из политических групп, оставшихся на заседаниях, не удалось. Левые эсеры отказались принять предложенные им посты в кабинете до тех пор, пока не будет создана широкая социалистическая коалиция[1461]. Л. Д. Троцкий же от имени большевиков публично отверг предложения о сотрудничестве с умеренными социалистами. Он объявил, что меньшевики и эсеры ушли со съезда, чтобы объединиться с «явными контрреволюционерами»: «Они — предатели революции, с которыми мы никогда не объединимся»[1462].

Декрет о формировании Совета народных комиссаров (СНК) из одних только большевиков поддержало большинство делегатов съезда. В новом же составе избранного съездом ВЦИК были представлены большевики, левые эсеры, объединенные социал-демократы-интернационалисты, украинские социалисты и эсеры-максималисты. Кроме того, съезд оставил возможность для расширения состава ВЦИК за счет представителей крестьянских Советов, армейских организаций и тех фракций, которые покинули съезд[1463]. Таким образом, сохранялась возможность создания «единого демократического фронта».

Подобный сценарий развития событий, однако, становился все менее вероятным. Умеренные социалисты считали произошедшее не просто очередным политическим кризисом, а началом гражданской войны. 26 октября эсеровское «Дело народа» опубликовало заметки о событиях предшествующего дня под общим заголовком «Гражданская война»[1464]. Исполком Совета крестьянских депутатов и ВЦИК первого созыва объявили захват власти большевиками началом гражданской, или «братоубийственной войны»[1465].

Ушедшие со Съезда Советов фракции умеренных социалистов вместе с представителями Петроградской городской думы, Предпарламента, ВЦИК первого созыва, Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов и других организаций, выступавших против свержения правительства, объединились во вновь созданном в ночь на 26 октября Комитете спасения родины и революции. В целях «воссоздания революционного порядка и предотвращения братоубийственной гражданской войны» Комитет постановил вступить в переговоры с Временным правительством и центральными комитетами социалистических партий об организации «демократической власти», обеспечивающей быструю ликвидацию «большевистской авантюры», и потребовал от ВРК «сложить оружие»[1466].

В одном из первых обращений Комитет назвал восстание большевиков преступным, приведшим к пролитию «братской крови». Он призывал солдат столичного гарнизона не допускать дальнейшего кровопролития, не сопротивляться войскам, движущимся с фронта. «Долой братоубийственную войну! Долой виновников раздора! Да здравствует единение всей демократии!» — такими призывами заканчивалось воззвание[1467]. Комитет именовал события гражданской войной, насилием над правительством, неслыханным преступлением против родины, мятежом большевиков[1468].

С такими оценками были согласны правые социалисты. П. А. Сорокин назвал Октябрьский переворот великим преступлением[1469]. Собрание 250 петроградских меньшевиков-оборонцев требовало освобождения арестованных членов Временного правительства и «предания насильников и руководителей междоусобия революционному суду»[1470]. Они смотрели на большевиков как на преступников, зачинщиков междоусобицы, действующих насильственными методами, подобно «царским городовым»[1471].

Против любых соглашений с большевиками выступали и народные социалисты. Они уверяли, что вся Россия начала борьбу с партией Ленина и призывали рабочих и солдат: «Не надо кровопролития! Не надо гражданской войны — сложите оружие! Войска Временного правительства — ваши братья». Лозунг прекращения гражданской войны в этом случае — как и в некоторых других — был равнозначен призыву к капитуляции. Большевиков же народные социалисты считали необходимым изолировать: «Они, зовущие к кровопролитию, зовущие к гражданской войне, должны остаться одни!»[1472]

Члены плехановской группы «Единство» осудили планы создания однородного социалистического правительства, которое некоторыми социалистами центра и левыми рассматривалось в качестве выхода из создавшегося кризиса. После переворота в Петрограде это стало бы «безумным и гибельным шагом». По мнению авторов «Единства», большая часть России на стороне Временного правительства, вокруг же Керенского, ведущего войска на Петроград, организуется фронт борьбы с большевиками. Отсюда следовал вывод, что «демократия» должна вместе со всеми «живыми силами» бороться против «большевистских насильников», что подразумевало создание нового блока с «буржуазией». Создание же правительства из одних только социалистов расколет антибольшевистский фронт, укрепит «авантюристическо-большевистские элементы» и спровоцирует «вспышку гражданской войны»[1473].

Эта позиция сторонников Г. В. Плеханова имела точки соприкосновения с теми силами, которые социалисты считали представителями «буржуазного лагеря». Конституционные демократы, с одной стороны, предлагали создать единый фронт для борьбы с «мятежом», а с другой — продолжали критиковать меньшевиков и эсеров. «Речь» обвиняла умеренных социалистов в том, что те ведут переговоры с большевиками вместо того, чтобы подавить «бунт» решительными мерами[1474]. ЦК кадетской партии опубликовал воззвание, где утверждалось, что «насильники-большевики» захватили власть путем мятежа, начали гражданскую войну, вызвали междоусобицу и анархию. Кадеты приветствовали всех, кто объединился в борьбе против большевистского захвата власти[1475]. В листовке, выпущенной от имени партии Народной свободы, тоже говорилось о «междоусобице», которая все больше охватывала пространство страны. Кадеты призывали к единению «в борьбе с врагами страны» и утверждали, что недопустимо идти на соглашение с ними, «протягивать руку им, обагренным еще теплой кровью сограждан». Более того, по мнению авторов листовки, попытки договориться с большевиками только продлят и обострят внутренний конфликт: «Перемирие с ними лишь увеличит число будущих жертв»[1476].

Некоторые современники оценивали произошедшее как политическую авантюру (так часто называлось ранее корниловское выступление), которая непременно скоро будет ликвидирована[1477]. Особенно часто Октябрьский переворот называли авантюрой социалисты-революционеры, считавшие, что большевики быстро потерпят крах, если их изолировать[1478]. Тем не менее некоторые заявления эсеров предполагали и активную вооруженную борьбу с СНК. В листовке Московского отделения партии говорилось, что, «стремясь к насильственному захвату», большевики «сознательно подняли гражданскую кровопролитную войну». Авторы текста ставили в вину партии Ленина то, что она восстановила солдат против солдат, рабочих против рабочих, город против деревни. «Они раскололи доселе единую социалистическую демократию: одна часть Советов встала на другую». Составители листовки призывали не оказывать никакой помощи большевистской власти и не вступать ни в какие соглашения с ней, чтобы не разделить с большевиками будущую ответственность[1479]. На этом этапе никакой компромисс с организаторами гражданской войны не считался возможным.

Меньшевистская «Рабочая газета» именовала действия большевиков не революцией, не восстанием, а военным заговором, подобным младотурецкому или латиноамериканским; установление «диктатуры большевиков» означало «господство преторианцев». За таким переворотом, считала газета, неизбежно должны последовать погромы и грабежи, гражданская война и «новая корниловщина»[1480]. В данном случае о гражданской войне говорилось как о возможном опасном сценарии, но звучала и тема уже идущей гражданской войны: меньшевистское издание утверждало, что власть большевиков незаконна, ибо они начали гражданскую войну[1481]. Как видим, и здесь вновь звучала тема «третьей силы», «новой корниловщины», которая угрожает всей «демократии».

Издания умеренных социалистов все же склонялись в сторону поиска ненасильственных способов борьбы с большевиками. Газета «Солдатский крик», вышедшая вместо закрытого «Голоса солдата», издаваемая ВЦИК первого созыва, 29 октября вышла с воззванием, в котором говорилось, что гражданская война всегда была заветной мечтой «контрреволюции» (то есть и здесь подразумевалась «третья сила»), противостоящей всей «демократии». Революцию ждала «страшная гибель от рук собственных братьев», если начнутся вооруженные столкновения. Газета призывала: «Долой гражданскую войну! Долой насильников! Конфликт должен быть улажен мирно. Большевики должны сложить оружие»[1482].

«Большевистская авантюра должна быть ликвидирована мирными средствами, — писала и главная газета социалистов-революционеров. — Солдаты, казаки, рабочие, возмущенные большевистским захватом, должны сдержать свое негодование, не поддаваться на провокацию, не допустить до братоубийственной резни»[1483]. ЦК эсеров убеждал в необходимости политической изоляции большевиков, чтобы восстание закончилось быстро и без всякого кровопролития[1484]. Эта тактика выразилась в названии редакционной статьи «Дела народа»: «Изоляция, но не расправа». Большевики обвинялись в том, что они «объявили войну революционной демократии», «сделали безумный шаг», «осуществили авантюру». Газета заявляла, что эсеры — враги Ленина, но «не враги пролетариата, который идет за ним». Они выступали против репрессий и расправ в отношении народа — репрессий, «нужных лишь врагам революции»[1485]. С учетом того, что газета уже второй день писала о «конце авантюры», становилось ясно, что руководство партии ожидало скорого вступления войск Керенского и Краснова в Петроград и серьезно опасалось карательных мер против рабочих и солдат. Можно предположить, что и в этом случае эсеры боялись, что борьба с большевиками может перерасти в наступление «контрреволюции» на всю «демократию», то есть на всех социалистов, включая и социалистов умеренных.

Позже, на судебном процессе социалистов-революционеров в 1922 году, А. Р. Гоц подчеркивал, что гражданская война определяла политическую позицию партии. Эсеры понимали ее не как борьбу между классами, а как «борьбу внутри демократии, внутри класса трудящихся, ибо в этой борьбе по обе стороны баррикад были массы пролетариата и крестьянства»[1486]. Такой взгляд подразумевал осторожное отношение к вооруженному насилию и эскалации конфликта, разделившего общество.

Нельзя говорить о том, что в рядах эсеров царило единство в отношении конфликта, но руководящие органы партии теперь считали, что гражданскую войну, готовую «разразиться со всей свирепостью, какая свойственна междоусобицам», могло предотвратить лишь создание однородного социалистического правительства без большевиков и «цензовых элементов» с определенной политической программой[1487]. Первым пунктом программы этого правительства должна была стать «ликвидация большевистской авантюры, которая немедленно лопнет, как мыльный пузырь, при первом соприкосновении с суровыми фактами». Затем следовали пункты о земле, мире и Учредительном собрании. Такое правительство, по мнению эсеров, могло бы предотвратить гражданскую войну, объединив «всю трудовую демократию»[1488].

Руководящие центры меньшевиков в это время выступали против переговоров с большевиками, которые сами себя изолировали, но в то же время считали необходимым оказывать противодействие и «контрреволюции»[1489]. Руководство партии предлагало Комитету спасения вступить в переговоры с Временным правительством, Предпарламентом и рабочими организациями для создания нового правительства. Оно было настолько уверено в том, что ситуация складывается в пользу противников большевиков, что в своей резолюции от 28 октября, в тот день, когда войска Керенского вошли в Царское Село, призвало Комитет спасения предложить ВРК немедленно сдаться в обмен на гарантии личной безопасности для его руководителей[1490]. В другом воззвании ЦК РСДРП(о) заявил, что «поражение большевиков неизбежно». Он предупреждал рабочих об опасности участия в гражданской войне, убеждал не сопротивляться правительственным войскам: «Не дайте спровоцировать себя и приложите все усилия, чтобы предотвратить кровавое столкновение и гражданскую войну»[1491]. В тех условиях, когда значительная часть гарнизона проявила себя сторонниками большевиков, такой призыв фактически означал требование капитуляции как необходимого условия предотвращения вооруженного конфликта.

Левые эсеры, часть которых в эти дни действовали как союзники большевиков, много говорили о том, что выход из сложившегося кризиса лежит либо через соглашение, либо через гражданскую войну между социалистами. Последнего сценария они пытались избежать, стремясь к примирению «демократии» и возлагая ответственность за начало гражданской войны на обе стороны — то есть и на большевиков, и на умеренных социалистов[1492]. Б. Д. Камков заявил, что только создание «однородной революционной демократической власти», то есть формирование правительства всеми ведущими социалистическими партиями, может уничтожить «почву, которая питает гражданскую войну»[1493].

Некоторые видные левые эсеры считали необходимым объяснить своим сторонникам, почему они выступают против гражданской войны. С. Д. Мстиславский писал, что левые эсеры не смешивают понятия классовая борьба и гражданская война. В отличие от гражданской войны классовая борьба могла проходить мирно. Гражданскую же войну Мстиславский назвал «преступнейшей формой политического поединка масс», борьбой «политических штабов» за власть. По словам политика, его партия была уверена в победе народа в классовой борьбе, но опасалась, что в крови гражданской войны «надолго захлебнется свобода». Свою задачу левые эсеры видели в том, чтобы предотвратить переход классовой борьбы в гражданскую войну. Мстиславский со страниц главного левоэсеровского издания призывал социалистов на местах «противопоставить лозунгам гражданской войны — лозунг классовой борьбы»[1494]. Критика «политических штабов» отражала, как мы увидим, определенные настроения в среде рядовых сторонников социалистов.

К скорейшему заключению перемирия в рядах «демократии» и формированию правительства из всех социалистических партий стремилась и «Новая жизнь». Сотрудники издания интернационалистов убеждали всех социалистов прийти к соглашению, поскольку им предстояла гражданская война с новой «корниловщиной». Авторы «Новой жизни» были уверены в том, что «контрреволюция» воспользуется борьбой внутри «демократии» и нанесет ей удар[1495]. И здесь, как мы видим, вновь звучала тема «третьей силы», противостоящей всей «демократии»; фактически речь шла не о выборе между гражданской войной и гражданским миром, а о выборе между гражданской войной единого фронта всех социалистов с новой «корниловщиной» и гражданской войной между различными группами «демократии» — войной, которой воспользуется «контрреволюция».

Меньшевики-интернационалисты также добивались мирного разрешения кризиса, прекращения «междоусобия внутри демократии». Они вместе с тем требовали дать отпор попыткам контрреволюционеров «потопить в крови пролетарское движение». «Мы будем требовать и от большевистской партии, и от всех остальных частей демократии не допускать гражданской войны внутри трудящегося народа»[1496].

В большевистских текстах словосочетание гражданская война по отношению к происходящим событиям встречалось в это время довольно редко, и это объяснимо: подобная характеристика могла подтвердить обвинения в развязывании военных действий, которые предъявлялись партии ее оппонентами и противниками. Обычно большевики говорили о борьбе, выступлении, восстании, перевороте и революции. Они объясняли, что свергли власть «буржуазии» и «корниловца» А. Ф. Керенского, которому помогали эсеры и меньшевики, пытавшиеся поселить рознь и смущение в ряды рабочих и крестьян[1497]. Не только большевистский «Рабочий путь», но и «Новая жизнь» и «Знамя труда» оправдывали свержение Временного правительства тем, что имел место заговор, связывающий министров с «корниловцами»[1498].

Большевики, впрочем, в некоторых случаях признавали факт начала гражданской войны, но возлагали ответственность за это на своих противников. В воззвании ВРК «К позорному столбу» от 28 октября говорилось, что «меньшевики-соглашатели» и правые эсеры оказались на стороне «корниловцев» и тем самым готовили гражданскую войну[1499]. Нередко большевики подчеркивали, что переворот прошел почти бескровно, а гражданская война началась лишь тогда, когда Керенский повел войска на Петроград[1500]. Это позволяло им представить свои действия как вынужденные и оборонительные, укрепляя тем самым свою легитимность и перекладывая ответственность за кровопролитие на политических оппонентов.

Как отметил в своем недавнем исследовании А. В. Резник, сразу после Октябрьского переворота на страницах «Известий», которые к этому времени уже контролировались новым ВЦИК, в котором преобладали большевики, освещение боевых столкновений ВРК с верными Керенскому войсками сопровождалось упоминанием анархии, но не гражданской войны[1501]. Таким образом, новое руководство Советов пыталось мобилизовать сторонников, представляя себя защитниками революционных завоеваний и революционного порядка от «реакции» и «преступников».

В редких случаях упоминания большевиками гражданской войны это понятие использовалось как инструмент для давления на политических оппонентов, чтобы побудить их к сотрудничеству с большевиками. 28 октября 1917 года в «Известиях» вышла статья, в которой перед сторонниками коалиции социалистических партий была поставлена альтернатива: «Либо поддержать революционный порядок и приступить к делу революционного строительства, либо ввергнуть Россию в омут гражданской войны, анархии, грабежей, разбоев и, быть может, уготовить путь к власти черносотенным элементам»[1502]. В статье подчеркивалось, что непринятие нового порядка приведет к разрушительным последствиям. Это должно было заставить меньшевиков и эсеров пересмотреть свои позиции. В данном случае большевики эксплуатировали страх перед «анархией», преступностью и особенно перед гражданской войной, развивая тему «третьей силы», надвигающейся контрреволюции, угрожающей всей «демократии».

Таким образом, каждая политическая сила интерпретировала гражданскую войну в контексте своих тактических задач, стратегических интересов и идеологических убеждений, что определяло ее поведение и политическую риторику. Большевики рассматривали гражданскую войну как неизбежное следствие «контрреволюционных» действий оппонентов, а свою борьбу видели средством защиты революции. Понятие гражданская война использовалось для оправдания своих действий и перенесения ответственности за конфликт на своих врагов и оппонентов.

Кадеты и правые социалисты (правые эсеры, меньшевики-оборонцы, сторонники группы «Единство» и народные социалисты) считали гражданскую войну результатом большевистского выступления и стремились к объединению широкого спектра сил — включая «цензовые элементы» — для борьбы против «узурпаторов власти». Все они выступали за применение решительных мер для восстановления порядка и легитимности власти. Упор делался на вооруженные методы борьбы с большевиками, а не на политические средства выхода из кризиса.

Умеренные же и левые социалисты полагали, что гражданская война опасна прежде всего конфликтом внутри «демократии». Первые пытались предотвратить ее через изоляцию большевиков, вторые — через соглашение о создании коалиционного правительства всех социалистов. Для них важно было сохранить единство «демократии» и избежать кровопролития, действуя при этом политическими средствами.

В этом смысле характерно, что в текстах социалистов, как и в Июльские дни, события часто назвались междоусобицей, это не был, по-видимому, случайный выбор синонима. Слово междоусобие не только имеет негативную коннотацию, но и подчеркивает, что конфликт «внутри демократии» не подходил под определение гражданской войны в классовом ее понимании: здесь линии противостояния проходили не между социальными группами, а внутри них.

Гражданская война стала ключевым инструментом конструирования легитимности власти. Каждая сторона стремилась показать себя защитницей народа и революции, обвиняя при этом противников в провоцировании «междоусобиц» и насилия.

На тактику и риторику политиков серьезно влиял и ход военных действий в окрестностях столицы. Войска под командованием генерала П. Н. Краснова без боя заняли Гатчину, а затем и Царское Село, расположенное в 30 километрах от Петрограда. 29 октября Краснов объявил о наступлении на столицу. В помощь ему Комитет спасения родины и революции и эсеровская Военная комиссия готовили восстание в самом городе, главной боевой силой которого были юнкера военных училищ. Вечером 28 октября об этих планах стало известно ВРК, поэтому восстание началось досрочно и к вечеру 29 октября было подавлено[1503].

Само по себе это вооруженное выступление, которым руководили социалисты, существенно углубляло уже имеющиеся линии раскола внутри «демократии», однако планы восстановления ее единства возникали вновь и вновь.

Наиболее значимая попытка деэскалации конфликта была предпринята влиятельным российским Исполнительным комитетом профсоюза железнодорожников (Викжелем), с которым вынуждены были считаться все участники конфликта. Его представители на заседании ВЦИК 29 октября назвали борьбу за власть «братоубийственной», поскольку «демократия решает свои внутренние споры кровью и железом». Они отметили, что ни Временное правительство, ни СНК не пользовались поддержкой всей страны. Викжель призвал создать новое правительство через соглашение «всей демократии», а не с помощью оружия: «Братоубийственная война никогда не создавала и никогда не может создать власть, авторитетную для всей страны». Лидеры железнодорожников предложили сформировать однородное социалистическое правительство от большевиков до народных социалистов включительно и пригрозили забастовкой железных дорог, заявив, что политики, пытающиеся решать внутренние споры силой, — «враги демократии и предатели родины»[1504]. Как видно, заявление Викжеля было близко к позиции левых эсеров и меньшевиков-интернационалистов, поддерживаемой теперь всей мощью хорошо организованного профсоюза, от которого, казалось, зависело снабжение страны и фронта. Такой призыв нельзя было игнорировать.

С условиями Викжеля, который фактически требовал от руководящих центров большевиков и умеренных социалистов, чтобы они пересмотрели свои взгляды, согласились Петроградский Совет крестьянских депутатов, отдельные профсоюзы, Петроградский совет профессиональных союзов и Центральный совет фабрично-заводских комитетов[1505].

Откликнулись на предложение железнодорожников и противостоящие друг другу силы в Москве, где в это время шла упорная борьба за центр города. В ночь на 30 октября КОБ и ВРК договорились заключить перемирие и начать переговоры. Проект соглашения подразумевал разоружение сторон и роспуск обеих организаций. Планировалось также создание специальной следственной комиссии, которая должна была выяснить причины, вызвавшие гражданскую войну в Москве, и определить ответственность за нее отдельных лиц и организаций[1506]. Однако соглашение не было достигнуто, а стороны нарушили перемирие.

Из шедших в это время переговоров между Петроградом и Москвой следует, что ЦК большевиков «не исключал социалистической коалиции на основе определенной программы», но дискуссии о ней не должны были мешать борьбе против «контрреволюционных войск Керенского». Москвичам рекомендовалось договариваться о соглашении только с «демократическими партиями и организациями», не допуская никаких переговоров с «корниловцами»[1507].

Однако после восстания юнкеров 29 октября, которым руководили социалисты-революционеры, позиции членов ЦК большевиков начали меняться. Л. Д. Троцкий однозначно высказался против соглашения с теми партиями, которые подготовили «мятеж». Выступая в Петроградском Совете, он заявил: «Мы хотели заключить соглашение <…> без кровопролития, но теперь, когда кровь пролилась, остается лишь один путь беспощадной борьбы»[1508]. В изложении «Дела народа» председатель столичного Совета выразился еще более резко: теперь возможны только «беспощадный бой, беспощадный расстрел, беспощадная месть», «путей к соглашению нет»[1509]. На совещании представителей воинских частей столицы, состоявшемся в тот же день, Троцкий заявил, что коалиция с такими, как А. Р. Гоц, то есть организаторами юнкерского выступления, — это утопия[1510]. Слова лидера большевиков звучали как провозглашение курса на продолжение вооруженной борьбы со своими противниками из числа умеренных социалистов.

Тем не менее стороны готовились к переговорам. ПК большевиков опросил районные партийные организации Петрограда, чтобы выяснить их мнение о происходящих событиях. В анкете были вопросы об отношении к власти, к соглашению между социалистами и «к гражданской войне» (само включение этого вопроса в анкету свидетельствовало о значении темы). Большинство районов высказалось за соглашение только при сохранении программы действий, принятой на Съезде Советов. Спектр ответов о гражданской войне получился более пестрым: от необходимости «ликвидировать гражданскую войну мирным путем», защищаясь от войск Керенского, до готовности не останавливаться перед борьбой и против тех рабочих, которые станут Керенского защищать[1511].

29 октября ЦК большевиков принял решение о том, что состав правительства должен быть расширен за счет всех прочих советских партий, а новое правительство будет формироваться ВЦИК[1512]. Эта резолюция, существенно корректирующая курс большевиков, была принята в условиях, когда войска Краснова заняли Царское Село, а исход боев на подступах к Петрограду был неизвестен.

Со своей стороны согласие на переговоры Комитет спасения обосновал желанием восстановления порядка и «противодействия братоубийственной гражданской войне»[1513]. По позднейшему признанию А. Р. Гоца, после неудачного юнкерского выступления в Петрограде, разгромленного войсками ВРК, стало ясно, что в распоряжении эсеров «нет сил для немедленного свержения большевиков вооруженной рукой». Поэтому руководители партии изменили тактику. Суть ее заключалась в «последовательной изоляции большевиков от всех социалистических и демократических сил и от народных масс»; одновременно они стремились «потушить гражданскую войну путем переговоров и соглашений»[1514]. Следует, впрочем, отметить, что некоторые лидеры эсеров и до поражения антибольшевистского восстания выступали за политический выход из кризиса, но теперь их позиции еще более усилились. За удачным же наступлением войск Краснова и Керенского многие эсеры наблюдали со смешанным чувством: они опасались, что эти военные успехи противников большевиков могут усилить «корниловцев», и гражданская война не прекратится, а примет новый характер.

Открытие переговоров приветствовал интернационалист Н. Н. Суханов: он считал, что большим достижением было принудить большевиков пойти на уступки, заставить в принципе согласиться на создание однородного социалистического правительства. С этого момента ответственность за продолжение гражданской войны ложилась на плечи «правых элементов демократии», отказывающихся от коалиции с большевиками в пользу союза с «буржуазией». Суханов даже обвинял лидеров умеренных социалистов в том, что они теперь «стоят во главе воинствующей контрреволюции и делают дело Гучкова и Милюкова». Большевики же и их сторонники становились стороной, обороняющейся «от буржуазно-контрреволюционных сил, мобилизуемых для военного подавления большевиков, для свержения их правительства силой оружия, методом гражданской войны»[1515].

Уже вечером 29 октября, в тот день, когда войска ВРК вели на улицах Петрограда бои с юнкерами, сторонники Комитета спасения родины и революции начали переговоры, организованные при посредничестве Викжеля. На них были приглашены руководители социалистических партий, ВЦИК, Комитета спасения родины и революции, Петроградской городской думы и др. Народные социалисты и лидеры Исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов отказались от участия в переговорах с большевиками, многие правые меньшевики и эсеры также сочли его предательством. Начавший совещание представитель Викжеля заявил о желании «примирить вставших на непримиримые позиции представителей разных социалистических партий и положить конец братоубийственной войне»[1516]. Задача примирения противостоящих сил, предпочитавших к этому времени использовать язык ультиматумов, оказалась сложной, к тому же переговоры происходили на фоне продолжавшегося наступления на Петроград казаков Краснова.

Видный представитель правого крыла эсеров М. Я. Гендельман объявил, что переговоры о власти невозможны, пока не будет ликвидирована «большевистская авантюра», и что для «демократии» допустимо решать спор с помощью оружия[1517]. Меньшевистские ЦК и Комитет спасения настаивали на разоружении большевиков как одном из условий соглашения о власти[1518]. Эти фактически ультимативные требования большевики расценили как угрозу вооруженной борьбы против них[1519].

Ю. О. Мартов обосновывал необходимость мирного соглашения обеих сторон тем, что «если большевики будут побеждены силой оружия, то победитель явится третьей силой, которая раздавит всех нас»[1520]. Только правительство, созданное на основе соглашения всех социалистических партий, может дать надежду на прекращение гражданской войны. Напротив, «раскол в демократии вызовет страшную гражданскую войну», а в руках социалистов не будет достаточно сил, чтобы победить «личную или олигархическую диктатуру»[1521]. Опасения, что гражданской войной в рядах «демократии» смогут воспользоваться «корниловцы», звучали и ранее, а в условиях продолжающегося наступления казаков Краснова на Петроград они казались небезосновательными: те же самые казачьи соединения ранее были и ударной силой Корнилова.

В ходе дискуссии представители большевиков и Комитета спасения в большей степени уделяли внимание вопросу о конструировании новой власти, другие делегаты в первую очередь требовали прекращения кровопролития, но все говорили об опасности «контрреволюции». На первом заседании была избрана Комиссия по выработке соглашения и о мерах по прекращению гражданской войны, само название комиссии весьма показательно. Проработав всю ночь с 29 на 30 октября, она фактически не решила ни одного вопроса из-за разногласий, поэтому на следующее заседание были вынесены все те же вопросы.

Наибольшее внимание на совещании 30 октября уделялось перемирию между враждующими сторонами. Бо́льшая часть времени ушла на обсуждение его условий, притом что незатронутым остался основной вопрос о конструкции власти. Ф. И. Дан высказался за прекращение использования войск для решения политических споров. Он потребовал разоружения ВРК и пообещал, что Комитет спасения не станет вооружаться[1522]. Д. Б. Рязанов возразил, что вопрос о разоружении и перемирии не может стоять, пока есть опасность того, что вооруженные части Краснова, войдя в Петроград, начнут кровопролитие[1523]. Дан мог лишь предложить потребовать от Керенского «по вступлении в город воздержаться от насилий и репрессий» и не водить войска в рабочие кварталы[1524].

Большевики считали, что, прежде чем заключать перемирие, нужно прийти к политическому соглашению, а не наоборот[1525]. Большинство же участников совещания высказывалось за перемирие без каких-либо условий[1526]. После взаимных обвинений в провоцировании столкновений и применении террора собравшиеся согласились с тем, что вести переговоры в ситуации острой борьбы невозможно. Участники совещания, признавая право другой стороны на вооруженную борьбу, резко осудили применение террора против побежденных[1527]. В итоге единогласно, в том числе и голосами большевиков, была принята резолюция о том, что совещание «категорически отвергает применение политического террора в гражданской войне между отдельными частями революционной демократии»[1528]. Эта попытка ограничить насилие в ситуации, которую сами участники переговоров именовали гражданской войной, не была успешной. Однако она демонстрирует страх перед тем, что победа во внутреннем конфликте обязательно должна быть связана с применением террора (об этом речь пойдет ниже). В условиях неопределенности из-за ситуации, сложившейся под Петроградом, такое соглашение могло бы обезопасить стороны в случае поражения.

В ночь на 31 октября было завершено обсуждение воззвания, содержавшего требование «прекратить военные действия между враждующими сторонами». В нем говорилось, что «для окончательного соглашения о форме и конструкции новой государственной власти» совещание признало необходимым «установить немедленное перемирие и обращение к враждующим сторонам о прекращении кровопролития и вооруженных столкновений»[1529]. Эти промежуточные договоренности совещания позволили «Делу народа» с чрезмерным и необоснованным оптимизмом заявить своим читателям, что «сами ленинцы уже поняли всю преступность их авантюры»[1530].

Военный фактор сыграл значительную, если не решающую роль в переговорах: казаки Краснова стояли под Петроградом, хотя они и вынуждены были отступить в результате неудачных для них боев 30 октября. Генерал-квартирмейстер штаба Северного фронта В. Л. Барановский, имевший связь с А. Ф. Керенским и Комитетом спасения, еще утром 30 октября передавал по прямому проводу в Ставку сведения, которые получил от комиссара Северного фронта меньшевика В. С. Войтинского:

Настроение Комитета спасения вполне определенное, все их надежды связаны с действиями отряда Краснова. Совершенно несомненно, что победа достанется либо нам, либо Каледину. Возможность третьего выхода уже исключена[1531].

Под этим «третьим выходом» в данном случае подразумевался успех большевиков. Важно отметить, что сторонники министра-председателя также опасались победы «контрреволюции» (сил Каледина) как возможного исхода столкновений. Наконец, именно успехами войск Керенского и Краснова на внутреннем фронте Барановский объяснял согласие большевиков пойти на компромисс.

Левый эсер Б. Ф. Малкин позднее вспоминал, что в ходе заседаний под эгидой Викжеля 30 октября умеренные социалисты постоянно отлучались к телефонам, чтобы узнать о ситуации на «Гатчинском фронте». Они надеялись на победу Керенского, которая стала бы весомым аргументом на переговорах. После получения известий о поражении войск Краснова под Пулковом эсеры и меньшевики оказались более сговорчивыми[1532].

Даже Г. Е. Зиновьев, выступавший за соглашение с умеренными социалистами, считал, что успехи на «Гатчинском фронте» облегчают дело переговоров. На заседании Петроградского Совета 31 октября он заявил, что не надеется на заключение перемирия с Керенским: «Противник может быть сломлен только борьбой», после разгрома войск Краснова меньшевики и эсеры пойдут на уступки[1533].

Готовность к переговорам и решимость прибегнуть к силе демонстрировали и те большевики, которые не были убежденными сторонниками компромисса. В ночь с 30 на 31 октября была направлена радиотелеграмма СНК за подписью Ленина. В ней говорилось, что советское правительство мобилизовало силы для подавления «нового корниловского похода на Петроград». Оно принимает все меры, чтобы избежать кровопролития, но если они не приведут к результатам, то советские власти «не остановятся перед самыми беспощадными мерами подавления»[1534]. В беседе с корреспондентом газеты левых эсеров командующий войсками ВРК подполковник М. А. Муравьев также отметил, что «применяются все меры к избежанию дальнейшего кровопролития», а также что к Керенскому отправилась делегация для переговоров о «прекращении братоубийственной войны»[1535].

Еще 29 октября делегация Викжеля посетила Керенского в Гатчине. Ему сообщили, что невозможно исключить большевиков из переговоров о власти, поскольку это привело бы к «междоусобной войне». Кроме того, подавление большевиков силой закончилось бы разграблением Петрограда «бандами хулиганов»[1536]. Тема преступности и погромов, которые и ранее воспринимались как побочный продукт гражданской войны, продолжала использоваться как важный политический аргумент.

Однако Керенский отозвался на предложение о перемирии только после победы войск ВРК в бою под Пулковом и последовавшего отступления казаков в Гатчину, где и было получено новое предложение от совещания при Викжеле[1537]. 31 октября министр-председатель направил телеграмму в Комитет спасения родины и революции с копией Викжелю. Он указал, что Временное правительство было вынуждено не по своей воле пролить «братскую кровь» и готово «приостановить подавление восстания силой оружия и ликвидировать мятеж путем переговоров»[1538].

Одновременно и генерал Краснов телеграфировал в ВРК, сообщив о готовности Керенского начать переговоры. Так, по его словам, министр-председатель, «не желая проливать братскую кровь», согласился с решением совещания при Викжеле. Краснов предложил ВРК отвести войска в Петроград и установить демаркационную линию[1539]. Такие условия вряд ли могли быть приняты большевиками, ощущавшими себя победителями; да и силы, находившиеся в распоряжении Краснова, становились все менее надежными, не получая подкрепления и испытывая воздействие большевистской агитации.

Поздно вечером 31 октября из Гатчины в Царское Село прибыла делегация от казаков, желавшая вступить в переговоры с ВРК. В расположение же войск Краснова отправился командовавший отрядами моряков большевик П. Е. Дыбенко, которому к утру удалось уговорить комитеты казаков прекратить сопротивление[1540]. Казаки постановили закончить гражданскую войну и выдать ВРК Керенского (последнему, как известно, удалось бежать)[1541].

Получив информацию о решении казаков, генерал Н. Н. Духонин, которому Керенский накануне передал должность Верховного главнокомандующего, разослал по фронту радиотелеграмму. В ней генерал объявил, что войска Краснова заключили перемирие с Петроградским гарнизоном, «дабы остановить кровопролитие гражданской войны»[1542]. Это соглашение, по показаниям комиссара Северного фронта меньшевика В. С. Войтинского, бывшего при отряде Керенского, воспринималось обеими сторонами не только как договоренность о перемирии, но и как соглашение о полном прекращении гражданской войны. Комиссар также немедленно отправил телеграмму «всем, всем, всем», извещавшую о том, что окончание гражданской войны означает прекращение всяких враждебных действий и приостановку передвижения войск в сторону Петрограда[1543]. Со своей стороны, и контролируемый большевиками ВЦИК призывал все отряды, которые «идут за контрреволюционными мятежниками», сложить оружие и не проливать «братской крови за интересы кучки помещиков и капиталистов»[1544]. Теперь уже большевики ощущали себя достаточно сильными, чтобы предъявить ультиматум противникам и партнерам по переговорам, которые велись под эгидой Викжеля. 1 ноября ВРК сообщил: «Авантюра Керенского считается ликвидированной»[1545].

На следующий день закончились и кровопролитные бои в Москве. Стороны здесь заключили соглашение, по которому противники большевиков складывали оружие, но сохраняли свободу. Приказ командующего войсками КОБ полковника К. И. Рябцева заканчивался словами: «Гражданская борьба, согласно постановлению высшего в Москве политического органа — Комитета общественной безопасности, окончена»[1546]. Московский городской голова тоже полагал, что соглашение «потушило гражданскую войну». Более того, он заявил, что обсуждать подробности конфликта и искать ответственных за него опасно для установившегося мира[1547].

Символическим актом окончания кровопролитного конфликта в Москве стали почти совпавшие по времени, с разницей в несколько дней (10 и 13 ноября), похороны погибших с обеих сторон. Современники порой противопоставляли эти церемонии, но некоторые газеты назвали и тех и других жертвами гражданской войны[1548]. 12 ноября в храме Христа Спасителя прошла «панихида по всем павшим во дни междоусобного кровопролития на улицах Москвы»[1549]. Хотя действительного примирения между сторонниками большевиков и их противниками не происходило, все погибшие объединялись в этих текстах в статусе пострадавших от гражданской войны, независимо от их политических позиций, что могло бы способствовать осмыслению внутреннего конфликта как трагедии для всего общества, а не как победы одной стороны над другой[1550].

Казалось, что на двух важнейших фронтах гражданской войны боевые действия закончены. Эсеровское «Дело народа», выходившее с начала кризиса с постоянными рубриками «Гражданская война» и «Братоубийственный фронт», 31 октября — 3 ноября добавляло к заголовкам вопросительный знак: «Прекращение гражданской войны?» Публикации с заголовками о гражданской войне продолжали появляться, но в них речь шла о столкновениях в провинции.

Затягивание переговоров при Викжеле и полноценные военные действия на подступах к Петрограду вызвали изменения в партийной агитации различных политических сил. На смену призывам заключить соглашение, обращенным к противоборствующим сторонам, пришли призывы к населению оказать давление на несговорчивых участников переговоров.

Газета левых эсеров «Знамя труда», провозглашая лозунг «Долой гражданскую войну!», вновь утверждала, что только однородное социалистическое правительство затушит «разгорающееся пламя гражданской войны»[1551]. Лозунгами дня для «Дела народа» становились призывы, часть из которых заставляла вспомнить о требованиях радикальных противников мировой войны, измененных теперь применительно к ситуации внутреннего вооруженного конфликта: «Немедленное перемирие на петроградском фронте!», «Война гражданской войне!», «Немедленный всеобщий демократический мир!», «Товарищи рабочие, солдаты, матросы! Втыкайте ваши штыки в землю! Выносите резолюции с требованием немедленного прекращения авантюры ленинцев!»[1552]. «Рабочая газета» призывала остановить военные действия на три дня, чтобы противоборствующие стороны взвесили последствия, прежде чем «ринуться в безумную схватку». Кроме того, для успешных переговоров было важно, чтобы они не велись в обстановке гражданской войны[1553]. «Дело народа» и «Рабочая газета» пытались перехватить тему мирных переговоров. Они указывали, что большевики стремятся заключить перемирие на внешнем фронте, поэтому обязаны стремиться к тому же и на фронте внутреннем[1554].

К заседавшим в Викжеле представителям партий и политических организаций потянулись всевозможные делегации, в их адрес поступали многочисленные резолюции из разных концов страны. Часто в ультимативной форме они требовали участия в переговорах, достижения соглашения с большевиками[1555] и прекращения гражданской войны[1556]. 1–2 ноября и в ВРК прибывали делегации из Петроградской и окрестных губерний, заявлявшие, что нужно немедленно остановить «братоубийственную войну» путем соглашения всех социалистических партий[1557]. О необходимости закончить «гражданскую войну» и приступить к переговорам о создании власти объявили Центральный совет фабрично-заводских комитетов и Центральный комитет Всероссийского почтово-телеграфного союза[1558]. Резолюции с осуждением «братоубийственной войны» стали поступать от армий фронта[1559]. Поддержал идею перемирия с целью прекращения гражданской войны и Совет войсковых организаций при военном министре[1560].

В ночь на 1 ноября заседания Комиссии при Викжеле, как раз работавшей над проектом соглашения социалистических партий, оказались внезапно прерваны появлением представителей Обуховского завода. В резкой форме они потребовали немедленно заключить соглашение о коалиционном правительстве, ответственном перед ВЦИК и призванном воплотить в жизнь программу Съезда Советов. Один из делегатов, стуча кулаком по столу, крикнул:

Кончайте, вы слышите, кончайте. <…> Люди уже идут штык на штык, каждая минута промедления грозит затопить весь Петроград кровью. <…> Рабочие уже выходят совершенно из всяких границ, рабочие говорят: к черту всех главарей, к черту все партии, они ничего нам не могут дать, они могут дать только резню. Лениных, Керенских, Троцких всех повесить, всех уничтожить… <…> Нам не нужны разговоры, нам нужно, чтобы сейчас состоялось это соглашение, мы не уйдем отсюда, пока этого не будет[1561].

Требования прекратить гражданскую войну могли иметь разные оттенки. Этот лозунг выдвигали и большевики, и их союзники, и их оппоненты. Порой же формулировки, содержащиеся в резолюциях, совпадали, но их составители могли преследовать разные цели. Подобное низовое давление, в большей или меньшей степени оформленное рядовыми активистами, оказало — наряду с изменением военной ситуации — воздействие на участников переговоров, которые заявляли, что именно они представляют трудящихся.

За ночь на 1 ноября участники переговоров приблизились к соглашению по составу правительства и его отчетности перед неким представительным органом. Это дало возможность Викжелю объявить, что подготовлена основа для окончательного соглашения и все участники переговоров считают необходимым немедленное завершение боевых действий. 1 ноября большевистская газета «Рабочий и солдат» сообщила, что переговорщики достигли принципиального согласия сформировать правительство из представителей всех социалистических партий, входящих в Советы[1562].

Такое продвижение в переговорах стало возможным, поскольку накануне, 31 октября, ЦК меньшевиков перевесом в один голос одобрил участие партии в формировании правительства социалистов, представляющего широкую коалицию: от народных социалистов до большевиков. Руководство партии обосновывало это решение «необходимостью во что бы то ни стало не допустить продолжение кровопролития, междоусобия в рабочей среде и разгрома рабочего движения»[1563]. «Дело народа» подчеркивало, что эсеры уговорили меньшевиков изменить свое отношение к правительству, в котором примут участие большевики, чтобы избежать «ужасов гражданской войны»[1564]. В редакционной статье «Рабочей газеты» говорилось, что продолжение «братоубийственной войны» делает разгром революции неизбежным и только этим объясняется согласие продолжить переговоры[1565]. Но, вероятно, решающее влияние оказала и неудача похода Керенского и Краснова, что стало ясно накануне.

Однако это решение привело к расколу внутри руководства меньшевиков. Двенадцать партийных лидеров, протестуя против этого постановления, заявили о своем выходе из ЦК, и свое решение они тоже обосновывали стремлением противостоять внутреннему конфликту. Образование правительства в союзе с большевиками, захватившими власть, «опираясь на штыки и пулеметы», заставило бы многих людей искать спасения в «контрреволюции». Такое социалистическое правительство, рассуждали противники соглашения, правительство, окруженное враждебностью, либо погибло бы, либо стало бы управлять с помощью террора. Таким образом, по мнению авторов заявления, союз с большевиками не остановит кровопролитие, а, напротив, сделает его неизбежным во всей стране[1566].

Окончание боевых действий и первые успехи в переговорах об однородном социалистическом правительстве усилили полемику между сторонниками и противниками соглашения и среди большевиков. 1 ноября острая дискуссия произошла на заседании ПК, на котором присутствовало и несколько членов ЦК партии. Ее участники вопрос о соглашении с умеренными социалистами увязывали с продолжением противостояния на внутреннем фронте. А. В. Луначарский, защищая идею соглашения с умеренными социалистами, предлагал не ставить политику в зависимость от побед в вооруженной борьбе: «Мы ничего не можем сделать на той позиции, которую заняли, а мы стали очень любить победу и войну, как будто мы не рабочие, а солдаты, военная партия». Он также утверждал, что «у большинства матросов такое настроение, что готовы прийти к Смольному со штыками, что они не согласны вести гражданскую войну из-за того, больше или меньше будет власти у большевиков»[1567]. В. П. Ногин заявил, что, если большевики не будут учитывать мнение армейских комитетов и крестьянства, гражданская война продлится годы[1568].

Ленин же протестовал против уступок умеренным социалистам на переговорах по созданию однородного социалистического правительства, считая, что позиция Л. Б. Каменева и Г. Е. Зиновьева, олицетворявших идею компромисса, может привести только к «поножовщине»[1569]. Председатель СНК был готов к конфликту со своими однопартийцами: «Если будет раскол — пусть. Если будет их большинство — берите власть в Центральном Исполнительном комитете и действуйте, а мы пойдем к матросам»[1570].

Троцкий соглашался с тем, что «на штыках усидеть» невозможно, но утверждал, что «штык» нужен в Царском Селе, против отрядов Керенского, чтобы усидеть в Петрограде[1571]. Как и Ленин, он полагал бессмысленным договариваться с Викжелем и умеренными социалистами, поскольку основной противник им вовсе не подчиняется: «Против нас насилие вооруженное. А чем повалить? Тоже насилием», — рассуждал Троцкий[1572]. Он убеждал большевистских руководителей, что проведение в жизнь социалистической революции не может обойтись без сопротивления противника, без крови, а гражданской войны не было бы, только если бы буржуазия шла вместе с большевиками[1573]. Троцкий исходил из того, что политическая победа зависит от применения силы: «Мелкую буржуазию мы можем увлечь за собой, лишь показав, что мы имеем в руках силу боевую, материальную. Буржуазию мы можем лишь победить, повалив ее. Это закон классовой борьбы, в этом залог нашей победы»[1574].

Дискуссия продолжилась в тот же день на заседании ЦК. Ленин повторял, что необходимо немедленно уйти из совещания при Викжеле. Вместо переговоров важнее было как можно быстрее отправить военную поддержку Москве. Большинство членов ЦК, однако, не поддержало Ленина. Две трети голосов собрала резолюция, предложенная Л. Д. Троцким. Большевики соглашались принять участие в последней попытке левых эсеров создать однородную социалистическую власть. Тем самым ЦК подтвердил решение, принятое ранее, 29 октября, согласно которому представителям большевиков разрешалось участвовать в переговорах с Викжелем[1575].

Ленин и Троцкий сходились во мнении, что применение вооруженной силы может быть ключевым элементом в политической стратегии, а гражданская война — неизбежное условие для успешного установления социалистической власти. Однако Ленин был более категоричен в своем отказе от любых компромиссов, тогда как Троцкий продвигал более гибкий подход, стремясь использовать возможность переговоров с социалистами как тактический маневр.

Между тем по вопросу о соглашении мнения разделились и у левых эсеров. Там тоже были и сторонники, и противники достижения компромисса с умеренными социалистами. 1 ноября состоялось заседание фракции левых эсеров ВЦИК. Б. Д. Камков, рассказав о заседаниях комиссии по соглашению, высказался за то, чтобы новое правительство было создано как можно скорее. Его беспокоили тревожные настроения рабочих и солдат, а также угроза «анархии», под которой он подразумевал повторение событий в Москве: «Рота идет на роту, полк на полк». Камков требовал скорейшего соглашения между социалистами и ввиду той опасности, которую представлял донской атаман Каледин[1576]. П. П. Прошьян характеризовал проект соглашения как отступление перед ужасами гражданской войны. Он, подобно Ленину, считал, что социальная революция без гражданской войны в принципе невозможна, а ее преждевременное прекращение приведет лишь к тому, что она вспыхнет с новой силой и в еще более ужасных формах. В. Б. Спиро же повторял аргументы Луначарского, говоря, что, напротив, на заводах и на фронте выносились резолюции с требованием гражданского мира, рабочие и солдаты угрожали отказать в поддержке той стороне, которая будет мешать его заключению. Поэтому, считал он, не нужно связывать условия соглашения с военными успехами на внутреннем фронте[1577].

Внутрипартийные разногласия демонстрируют, что само понимание понятия гражданская война разделяло социалистические группы на сторонников переговоров и их противников. Для части социалистов стремление к компромиссу имело целью минимизировать кровопролитие. Однако внутрипартийные фракции «непримиримых» рассматривали гражданскую войну как приемлемую цену за успех революции.

1 ноября обсуждение вопроса было перенесено во ВЦИК. Б. Д. Камков признал, что можно радоваться победе над Керенским, но в стране возникло уже несколько десятков внутренних фронтов, и «по обе стороны этих фронтов стоят крестьяне и рабочие, убежденные, что они защищают революцию»[1578]. От фракции большевиков ему ответил В. Володарский, который напомнил о крови, которая была пролита во имя требований рабочего класса и крестьян, и сказал, что его партия не может поступиться этими требованиями[1579]. В. А. Базаров от имени объединенных социал-демократов-интернационалистов призвал отказаться от лозунга «Вся власть Советам», из-за которого и началась гражданская война; заявляя, что в противном случае его фракция выйдет из ВЦИК[1580].

Тем не менее ВЦИК принял резолюцию большевиков, которая, в сущности, перечеркивала компромиссы, достигнутые в ходе переговоров при Викжеле. В ней говорилось о признании единственным источником власти II Съезд Советов[1581]. В ответ фракция объединенных интернационалистов покинула ВЦИК, заявив, что принятая резолюция сделала невозможным соглашение с другими социалистами. Ответственность за продолжение гражданской войны члены фракции возложили на большевиков[1582].

Против соглашения высказался и Исполком Всероссийского Совета крестьянских депутатов, хотя и по совершенно иным причинам. 1 ноября во время обсуждения вопроса о прекращении «братоубийственной бойни» на его заседании только сторонники соглашения с большевиками призывали идти на компромисс с партией Ленина перед лицом гражданской войны. Они считали, что исключение большевиков из соглашения приведет к внутреннему конфликту. Большинство же участников собрания не согласилось с этими доводами, и была принята резолюция о созыве Учредительного собрания без участия большевиков, виновников переворота. При этом резолюция Исполкома гласила, что, желая прекратить «братоубийственную бойню», он не будет противодействовать, если другие организации продолжат искать соглашения с большевиками[1583]. Меньшинство голосовало за резолюцию о том, что «братоубийственную гражданскую войну» может остановить правительство от народных социалистов до большевиков[1584]. Сторонники компромиссов проиграли в обоих органах руководства Советами, хотя они занимали противоположные позиции.

Большевистские газеты обвинили в срыве переговоров эсеров и меньшевиков, которые якобы не уступали друг другу «по части корниловского задора», добиваясь, чтобы большинство в правительстве было у сторонников А. Ф. Керенского[1585]. Центральным тезисом партийной агитации было указание на существование только двух реальных лагерей: пролетариев и помещиков, диктатуры пролетариата или диктатуры буржуазии[1586]. Большевики утверждали, что, отказываясь от соглашения, эсеры и меньшевики вступали в союз с «контрреволюцией» и оказывались по другую сторону баррикад. Заговорщиками в такой интерпретации событий именовались организаторы юнкерского мятежа, а не большевики, поднявшие восстание против Временного правительства[1587].

«Известия» прямо обвиняли правых меньшевиков и эсеров в развязывании гражданской войны[1588]. «Правда» же заявляла, что переворот большевиков в Петрограде прошел почти бескровно, поэтому за пролитую «братскую кровь» отвечал Керенский[1589]. Его поход называли авантюрой, а главу Временного правительства — «балаганным бывшим диктатором», «окорнилившимся» провинциальным демократом, который вел за собой в Петроград «буржуазно-казацкую диктатуру»[1590].

Интернационалисты тоже винили умеренных социалистов в затягивании заключения соглашения. «Новая жизнь» указывала, что, пока страна сгорала в огне гражданской войны, соглашение наталкивалось на сопротивление «правой части демократии»[1591]. Газета призывала спешить с его заключением, подчеркивая, что с каждым днем проливается все больше крови, что делает компромисс менее вероятным[1592].

С. Д. Мстиславский в «Знамени труда» писал, что причиной неудачи соглашения был не отказ «масс» от примирения, а несговорчивость их «вождей»[1593]. Видный левый эсер полагал, что теперь именно меньшевики и эсеры затягивали гражданскую войну. Следуя логике ложной дихотомии, подобно большевистским изданиям, Мстиславский заявлял, что умеренные социалисты должны или остаться «праздными зрителями событий», или примкнуть к одной из сторон. При этом одна сторона поддерживала идею социалистического правительства и за ней шло большинство, а вторая была представлена только «корниловцами» и «темными силами»[1594].

И «Новая жизнь», и «Знамя труда» призывали рабочих и солдат остановить гражданскую войну и склонить стороны к соглашению[1595]. Печатный орган меньшевиков-интернационалистов «Искра» несколько иначе ставил акценты, убеждая своих читателей требовать, чтобы правительство Ленина согласилось передать власть «всей объединенной демократии»[1596].

Редакции «Дела народа» и «Рабочей газеты», напротив, считали нужным разъяснять читателям не то, почему переговоры затягиваются, а причину того, почему эсеры и меньшевики вообще вынуждены искать соглашения с большевиками, отказавшись от прежней тактики изоляции партии Ленина. Обе газеты утверждали, что умеренные социалисты пошли на это, чтобы прекратить гражданскую войну в рядах «демократии». Еще одним постоянным аргументом в пользу соглашения выступала угроза со стороны «контрреволюции», которую чаще всего олицетворял пресловутый генерал, донской атаман А. М. Каледин. Меньшевики опасались не только нападения «контрреволюции», но и того, что ужасы гражданской войны оттолкнут население от социалистов[1597].

Вместе с тем «Дело народа» и «Рабочая газета» обвиняли большевиков в том, что те не желают идти на какие-либо компромиссы. Они якобы хотят продолжения гражданской войны, ибо ее окончание наглядно покажет, что партия Ленина не может выполнить своих обещаний[1598]. О том же писала и газета «Друг народа», выходившая вместо закрытого большевиками «Дня»: «Пока трещат пулеметы, истину заволакивает пороховой дым. Спокойная обстановка убила бы большевизм в один день»[1599]. Такие аргументы появились в связи с успехами большевиков, когда стало ясно, что военными средствами их не победить.

В конце концов ЦК эсеров 2 ноября заявил о прекращении переговоров ввиду того, что большевики не только уклонились от заключения перемирия, но и «с величайшей настойчивостью продолжали гражданскую войну». Резолюцию ВЦИК от 1 ноября эсеры расценили не как стремление закончить вооруженный конфликт, а как желание его продолжить, вовлекая другие партии в «междоусобие»[1600]. Эсеры объявили, что уходят в оппозицию, не желая становиться «партией гражданской войны» и бороться с оружием в руках против тех рабочих и солдат, которые временно идут за большевиками[1601].

Левые эсеры использовали другие аргументы. На заседании ВЦИК вечером 2 ноября они выступили с декларацией, обвиняя большевиков в расколе среди «трудовых масс». Они заявили, что диктатура одной партии будет толкать ее на репрессии не только против «цензовых классов». Фракция левых эсеров ультимативно потребовала пересмотреть резолюцию ВЦИК от 1 ноября, которая сделала соглашение всех социалистов невозможным, толкая страну «в пропасть дальнейшей гражданской войны»[1602].

В ответ Г. Е. Зиновьев зачитал постановление ЦК большевиков, отвергавшее ультимативные требования их оппонентов. Однако почти сразу произошел демарш фракции большевиков во ВЦИК, которая бросила вызов руководству своей партии. После совещания Л. Б. Каменев, наиболее видный представитель правых большевиков, исполнявший обязанности председателя ВЦИК, предложил от имени фракции постановление, которое шло вразрез с линией ЦК партии: «ВЦИК постановляет <…> продолжать переговоры о власти со всеми советскими партиями…» Резолюция была принята подавляющим большинством голосов[1603].

Совещание при Викжеле 3 ноября оказалось, однако, совершенно бесплодным. Умеренные социалисты на него не явились. Спор продолжался о том, какова должна быть последовательность действий, необходимых для прекращения гражданской войны: сначала заключение перемирия, а потом формирование нового правительства, или наоборот[1604]. В конце протокола совещания 3 ноября приводится резолюция инициатора переговоров — Викжеля. «Всем гражданам, всем солдатам, всем рабочим» сообщалось, что идут переговоры «о мирном прекращении нынешних междоусобий» и возможности создания «однородного демократического правительства». Говорилось в документе и о предложении А. Ф. Керенскому и ВРК заключить немедленное перемирие. Резолюция призывала население «не совершать никаких насилий, не давать вовлечь себя на путь братоубийственной бойни». Заканчивалась она словами: «Довольно гражданской войны! Довольно крови!»[1605]

В тот же день на заседании Петроградского Совета Л. Д. Троцкий выступил с прямо противоположным заявлением. Рассказывая о разрушениях, произошедших во время боев в Москве, он заявил:

В гражданской войне никогда не повинны угнетенные массы, которые стремятся к свободе, виновна буржуазия, целью которой является угнетение. <…> Гражданская война уничтожает ценности, но гражданская война несет свободу и потому — да здравствует гражданская война![1606]

В условиях острого противоборства лидер большевиков счел возможным вернуться к лозунгу, от которого партия по тактическим соображениям отказалась в дни Апрельского кризиса.

Возможно, председатель Петроградского Совета не вполне точно сформулировал свои мысли. Прославление гражданской войны вряд ли было удачным тактическим ходом даже в глазах части сторонников большевиков. Однако весьма вероятно, что он высказывался намеренно резко, желая сделать невозможным соглашение с умеренными социалистами, на чем настаивали правые большевики (и в таком случае Ленин и Троцкий могли бы быть оттеснены от власти). Во всяком случае, позиция Ленина и Троцкого была определенно конфронтационна и воинственна, и за нее проголосовало большинство решительно настроенных делегатов. Петроградский Совет постановил прекратить переговоры с умеренными социалистами[1607]. В последующие дни Ленина и Троцкого поддержали Петроградская городская конференция большевиков и конференция работниц Петрограда, а также отдельные профессиональные союзы[1608]. Это ослабляло позиции Каменева и других правых большевиков, настроенных на достижение компромисса. По мнению А. Рабиновича, поддержка, которую Ленин и Троцкий получили среди своих партийных товарищей по вопросу о переговорах, объяснялась тем, что все большевики, не исключая и убежденных сторонников компромисса с другими социалистами, считали приоритетной задачей сохранение единства партии перед лицом гражданской войны[1609].

3 ноября состоялось и совещание меньшевиков. Несмотря на разногласия, все выступавшие оценили выступление большевиков как заговор, установивший режим, который может продержаться только методами террора, но выводы при этом делались разные. Часть собравшихся высказалась за применение силы против большевиков, чтобы не дать «калединым» подавить вместе с ними и всю революцию. Другие считали, что «заговор» основывался на сочувствии значительной части населения. Именно равным соотношением сил, противостоящих друг другу, Р. А. Абрамович объяснял «глубокую, ожесточенную гражданскую войну по всей стране». Этим было продиктовано решение предотвратить гражданскую войну путем соглашения, а не методами борьбы до победы. Меньшевик-интернационалист призывал партию не идти на «военную авантюру», при этом не заключая соглашений ни с большевиками, ни с Калединым[1610]. Ф. И. Дан считал, что для предотвращения гражданской войны нужна капитуляция большевиков, но добиться ее нужно мирными средствами[1611]. А. И. Вайнштейн возражал, утверждая, что если «демократия» не подавит большевизм военной силой, то это за нее сделают другие, заодно подавив и революцию — в ситуации гражданской войны тактика соглашения нежизнеспособна[1612].

С. О. Португейс (Иванович) в газете «Друг народа» убеждал читателей, что невозможно воздействовать «слезливыми причитаниями о вреде гражданской войны» на тех, кто с первых дней революции кричал «Да здравствует гражданская война!», «благословлял» погромы и бунты и естественно чувствует себя среди «разгула анархии». «Этих людей не убеждать нужно, а побеждать», — писал он. Тем же, кто говорил, что открытая борьба с большевиками означала «братоубийственную резню», Португейс отвечал, что и в настоящий момент «демократию режут, как быков на бойне». Подобно большевикам, правый меньшевик тоже утверждал, что в начавшейся борьбе придется выбрать одну из сторон[1613].

«Новая жизнь», напротив, продолжала звать обе стороны к соглашению: победа одной из них не может положить конец гражданской войне, а применение вооруженной силы ведет не к прекращению внутреннего конфликта, а еще больше его разжигает[1614]. В одной из статей В. А. Десницкий даже призвал стороны к установлению гражданского мира, хотя обычно интернационалисты использовали это словосочетание для характеристики тактики политических противников[1615]. Вероятно, он использовал это выражение как антоним гражданской войны. Однако показательно, что гражданский мир в этот момент понимался как соглашение социалистов, вопрос о привлечении к нему иных политических сил не ставился.

Левый эсер С. Д. Мстиславский доказывал, что гражданская война не приближала, а отдаляла социальную революцию, во имя которой был совершен Октябрьский переворот. Отвергая же соглашение с другими социалистами, большевики «толкали Россию в пучину гражданской войны»[1616].

По мнению авторов «Новой жизни» и «Знамени труда», большевики слишком полагались на силу оружия, надеясь, что так они смогут закончить гражданскую войну. Оба издания интернационалистов утверждали, что это можно сделать, лишь заключив соглашение со всеми социалистическими партиями[1617].

4 ноября меньшевики-интернационалисты, левые эсеры, объединенные социал-демократы-интернационалисты, Польская социалистическая партия — левица и Еврейская социал-демократическая рабочая партия «Поалей-Цион» выпустили совместное обращение к «обоим лагерям революционной демократии», призывая всех социалистов найти пути соглашения, чтобы дать «отпор контрреволюционной коалиции имущих классов» и чтобы революция не захлебнулась в крови солдат, рабочих и крестьян[1618].

В тот же день Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев, А. И. Рыков, В. П. Милютин и В. П. Ногин — сторонники соглашения с другими социалистами — заявили о своем выходе из ЦК большевиков. Свой поступок они объяснили протестом против политики руководства партии, проводимой «вопреки воле громадной части пролетариата и солдат, жаждущих скорейшего прекращения кровопролития между отдельными частями демократии». Они считали, что только соглашение со всеми партиями, входящими в Советы, позволило бы «укрепиться на новых позициях и собрать силы для дальнейшей борьбы за социализм». Однородное социалистическое правительство было необходимо ради предотвращения дальнейшего насилия, надвигающегося голода, «разгрома революции калединцами», ради созыва Учредительного собрания и осуществления программы мира[1619].

Как видим, попытки остановить гражданскую войну находились в центре политических дискуссий после Октябрьского переворота. Разные политические силы использовали тему гражданской войны и ее завершения как ключевой аргумент, определявший политическую тактику и постоянно звучавший в дискуссиях об организации власти. Практически все стремились обосновать свою позицию, ссылаясь на необходимость остановить военные действия и достичь стабильности в стране, хотя и предлагали совершенно разные, порой исключающие друг друга решения. Постоянные упоминания гражданской войны подчеркивали ее значимость и влияние на политическую повестку того времени, демонстрируя, что вопросы о власти и управлении страной были неразрывно связаны с прекращением конфликта.

Умеренные социалисты, которые уже накануне Октябрьского переворота стали склоняться к мысли о создании правительства без участия «цензовых элементов», после 25 октября не возвращались к поиску союзников за пределами «демократии». Конфликт внутри «демократии» понимался как социальный раскол, опасный с точки зрения необходимости борьбы с легитимным классовым противником — «буржуазией». Союз умеренных и радикальных социалистов, как многим казалось, гарантирует окончание военных действий на «внутреннем фронте», а его отсутствие означало бы продолжение гражданской войны.

Эта программа, впрочем, встречала и серьезные возражения. Силы, которые описывались как «буржуазные», вовсе не считали, что социалисты, даже объединившись, дадут стране мир. Люди консервативных и либеральных взглядов не думали, что объединение «демократии» предотвратит внутренний конфликт. В этом отношении они находили поддержку у правых социалистов-оборонцев — авторов «Единства», «Дня», «Воли народа» и народных социалистов, которые наиболее последовательно продолжали выступать за коалицию «всех живых сил страны» (то есть поддерживали союз с либеральной «буржуазией») и категорически отрицали какое-либо соглашение с большевиками, считая это шагом к гражданской войне.

В лагере большевиков тоже не было единства по этим вопросам. Похоже, что для части большевиков все переговоры о создании «единого социалистического правительства» были лишь тактическим ходом, но, по всей видимости, некоторые партийные руководители были принципиальными сторонниками такого сценария. Наиболее известным представителем правых большевиков был Каменев. Ему оппонировали прежде всего Ленин и Троцкий. Любое соглашение всех социалистов существенно ослабило бы положение этих двух политиков во власти, но нежелание наиболее известных лидеров большевиков идти на уступки объяснялось не только этим: они считали гражданскую войну неизбежной и готовы были ее возглавить, хотя Троцкий, например, рассуждал иногда о ее предотвращении. Подобная бескомпромиссность была созвучна настроениям и многих рядовых членов партии, готовых к дальнейшему вооруженному противостоянию.

Для большинства партий Октябрьский переворот, вне зависимости от его оценки, являлся политическим кризисом. Из дневников современников видно, что некоторые образованные люди воспринимали это событие как приход к власти отбросов общества, «черни», а самих большевиков часто считали фанатиками или беспринципными авантюристами[1620].

Широко распространились слухи о зверствах и насилии по отношению к защитникам Зимнего дворца и о разгроме бывшей царской резиденции[1621]. Новый взрыв негодования был связан с известиями о самосудах во время юнкерского восстания[1622]. Возмущение вызвали известия об обстреле Московского Кремля, разрушениях церквей во время боев в городе[1623]. Новости о разрушении культурного достояния рассматривались как свидетельство дикости и варварства. Для многих образованных людей они символизировали не только физическое разрушение, но и крах культурных и моральных основ общества[1624].

Некоторые авторы дневников больше всего опасались не политических столкновений самих по себе, а того, что те будут способствовать разгулу преступности[1625]. Такие настроения были, как мы помним, созвучны заявлениям разных политических сил, и ранее поднимавших тему погромов как неизбежного следствия гражданской войны. Даже орган ВЦИК первого созыва ожидал в ближайшие дни не только кровопролитий и гражданской войны, но и погромов[1626].

Относительное спокойствие и даже будничность произошедших событий удивляли современников. Столичный преподаватель С. П. Каблуков на следующий день после Октябрьского переворота не мог поверить в то, что в столице нет ни беспорядков, ни погромов, о которых накануне так много говорили и писали[1627].

Новые власти понимали, что за Октябрьским переворотом может последовать волна насилия, о которой предупреждали оппоненты большевиков. Борьба с преступностью и преодоление страхов, связанных с ней, приобретали политическое значение. По всей России пришедшие к власти Советы и ревкомы первым делом заявляли, что поведут самую решительную борьбу с грабителями, погромщиками, спекулянтами, торговцами спиртным[1628]. «Правда» отвергала обвинения и в насилии над юнкерами и ударницами, и в разгроме Зимнего дворца как ложь и провокацию[1629]. Главная газета большевиков отмечала, что, несмотря на все страхи «буржуазной печати», никаких погромов в столице не происходило: «громилы» попрятались, количество краж сократилось. Вместе с тем «Правда» утверждала, что беспорядки и разгромы готовили сторонники Керенского, поэтому призывала рабочих и солдат стоять «на страже революционного порядка!»[1630].

Правые большевики старались смягчить политические репрессии и снизить уровень насилия. На заседании ВЦИК 2 ноября Ю. М. Ларин потребовал отменить приказ командующего войсками ВРК М. А. Муравьева, призывавший расправляться «на месте самосудом» с офицерами, оказывавшими противодействие. Приказ был опубликован в этот день на первой полосе «Известий» без санкции ВЦИК и СНК. Для Ларина и его единомышленников из числа большевиков, а также для большинства левых эсеров поощрение самосудов было абсолютно неприемлемым. ВЦИК обратился к наркому внутренних дел А. И. Рыкову, чтобы он объявил недействительным приказ Муравьева, что и было сделано[1631].

С первых дней прихода к власти большевиков их противники обсуждали случаи самосудов и «зверств», действительных или преувеличенных, которые сопровождали события. Для их характеристики политики новых властей все чаще использовалось не только слово насилие, но и террор. «Дело народа», из номера в номер перечисляя шокирующие новости, утверждало, что большевики, захватившие власть силой, будут продолжать террор и репрессии, чтобы удержаться у власти. Такие прогнозы газета основывала на опыте Французской революции[1632].

«Рабочая газета» объясняла своим читателям, что соглашения с большевиками возможны лишь при непременном условии: они должны «ликвидировать систему политического террора и затягивания гражданской войны»[1633]. После окончания боевых действий между войсками Керенского и ВРК меньшевики указывали, что партия Ленина продолжает гражданскую войну против «демократии» с помощью обысков, арестов, закрытия газет и самосудов[1634].

В то же время «Знамя труда» и «Новая жизнь», не снимая ответственности за репрессии с большевиков, установивших однопартийную «диктатуру», доказывали, что их политическая изоляция способствовала применению ими террористических методов управления[1635]. В такой интерпретации отсутствие соглашения между социалистическими партиями вело к еще большему насилию и репрессиям.

Меньшевики-интернационалисты продолжали утверждать, что спасение страны от «гибельных последствий политики авантюр» заключается в формировании правительства, созданного всей «демократией». Только такое правительство, по их мнению, не станет «правительством гражданской войны», только оно откажется от террора и не будет преследовать сторонников другой партии[1636]. Ю. О. Мартов впоследствии заявлял, что террор стал первым результатом политики изоляции большевиков. Этим он объяснял и закрытие большевиками «буржуазных» и части социалистических газет, и аресты меньшевиков и эсеров, и призывы большевистских изданий и некоторых народных комиссаров к самосудам и погромам[1637].

2 ноября подал заявление о выходе из СНК нарком просвещения А. В. Луначарский. Свою отставку он мотивировал сведениями, поступающими из Москвы: тысячи жертв, ожесточенная «до звериной злобы» борьба и разрушение Кремля, Успенского собора и собора Василия Блаженного[1638]. Бои в Москве, в ходе которых применялась и тяжелая артиллерия, действительно были очень жестокими, однако слухи преувеличивали потери и разрушения. Отставка Луначарского не была принята СНК, и уже 4 ноября народный комиссар просвещения опубликовал обращение «Ко всем гражданам России!». Он пояснил, почему хотел выйти из правительства: «Непередаваемо страшно быть комиссаром просвещения в дни свирепой, беспощадной, уничтожающей войны и стихийного разрушения… Нельзя оставаться на посту, где ты бессилен»[1639].

Мирный настрой в некоторых случаях демонстрировал и Ленин. На заседании ВЦИК 4 ноября лидер большевиков доказывал, что его партия не хочет гражданской войны, что явно не соответствовало его прежним высказываниям. Ленин заявил, что войска ВРК проявляли выдержку и якобы открывали огонь только после того, как стрельбу начинал противник. Упомянул он и мягкие меры, которые были применены к П. Н. Краснову, подвергнутому лишь домашнему аресту[1640]. В тот же день Ленин говорил о репрессиях на заседании Петроградского Совета:

Нас упрекают, что мы арестовываем. Да, мы арестовываем, и сегодня мы арестовали директора Государственного банка. Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять[1641].

Ленин старался приуменьшить уровень насилия, он желал снять ответственность с большевиков за применение жестоких мер и подчеркнуть их стремление к мирному разрешению конфликтов. Вероятно, он стремился найти компромисс внутри своей партии и с другими политическими силами, чтобы укрепить легитимность нового правительства.

Окончание боевых действий против войск А. Ф. Керенского и противостояния в Москве пробудило надежды на то, что репрессии будут смягчены. В дни Октябрьского переворота было закрыто несколько газет, враждебно настроенных к большевикам[1642]. 27 октября СНК издал декрет, узаконивший ограничения свободы печати как временную меру, до тех пор пока не упрочится новый порядок. Согласно документу, закрытию подлежали издания, призывающие к неповиновению правительству, «сеющие смуту путем явно клеветнического извращения фактов», призывающие к преступлениям уголовного характера[1643]. Расплывчатая формулировка давала возможность применять эти меры в отношении любых газет, несогласных с интерпретацией событий властями.

Отвечая на протесты против закрытия газет, «Известия» опубликовали статью «Гражданская война и военная цензура». В ней объяснялось, что введенные меры являются следствием войны, начатой против революции помещиками и капиталистами. Главная советская газета обещала, что даст свободу всем, кто борется с властью оружием критики. Однако «мятежникам, поднимающим вооруженную руку на органы народной воли» власть ответит с помощью насилия[1644].

К 3 ноября вооруженная борьба в Петрограде и Москве закончилась. Состоявшееся 4 ноября заседание ВЦИК почти целиком было посвящено обсуждению отмены декрета о закрытии «контрреволюционных» газет. Одним из аргументов защитников сохранения действия декрета было указание на то, что гражданская война, из-за которой была введена цензура, все еще не окончена. По мнению Л. Д. Троцкого, «требование устранения всех репрессий в момент гражданской войны означает требование прекращения гражданской войны». Он считал, что оно может исходить только от противников «пролетариата». Оратор доказывал, что начавшие гражданскую войну «сторонники Корнилова» до сих пор не предлагали заключить мир, а в условиях продолжающейся гражданской войны закрытие газет является законной мерой[1645]. Ленин тоже утверждал, что гражданская война не кончена: к Москве подступали «калединцы», к Петрограду — ударники. Он сказал, что раз гражданская война продолжается помимо воли большевиков, то нельзя прекращать преследование противника, не сложившего оружия[1646].

Левый эсер В. А. Карелин, защищая свободу печати, заявил, что должна быть прекращена и гражданская война[1647]. Его однопартиец Б. Ф. Малкин так сформулировал позицию своей фракции: «Мы не признаем критики оружием, но орудие критики должно быть предоставлено всякому в Свободной российской республике»[1648].

Большинство членов ВЦИК постановило оставить декрет в действии. В ответ левые эсеры огласили декларацию, назвав принятое решение проявлением «системы политического террора и разжигания гражданской войны»[1649].

Еще более резонансным стало заявление наркомов В. П. Ногина, А. И. Рыкова, В. Н. Милютина, И. А. Теодоровича о выходе из СНК. В отставку со своих постов подали и видные большевики: Д. Б. Рязанов, Н. И. Дербышев, Ю. М. Ларин, А. Г. Шляпников и другие. Они считали, что «чисто большевистское правительство» могло существовать только средствами политического террора, на этот путь уже вступил СНК, но они не желали ему следовать[1650]. В тот же день, как уже отмечалось, Каменев, Рыков, Милютин, Зиновьев и Ногин направили заявление о выходе из ЦК[1651].

Политический кризис повлиял на окончательное сворачивание переговоров при Викжеле. В ночь с 5 на 6 ноября на совещание не явились большевики и левые эсеры, заседания были перенесены на неопределенный срок, а Викжель известил, что соглашение было сорвано ВЦИК, который отказался прекратить политику террора. Железнодорожники выдвинули свои изначальные требования: немедленное прекращение гражданской войны и образование однородного социалистического правительства от народных социалистов до большевиков. К этим пунктам добавилось требование прекратить политический террор[1652].

Откликом на дискуссию во ВЦИК стала статья «Террор и гражданская война», вышедшая на следующий день в «Известиях». В ней утверждалось, что гражданская война не вызывается тактикой какой-либо партии, в том числе и большевиков. На определенной стадии революции классовая борьба неизбежно переходит в гражданскую войну. Причина ее лежит в нежелании буржуазии отказаться от своей экономической мощи и политического господства, в резком противоречии между ее интересами и интересами большинства народа. Автор ссылался на известный афоризм Клаузевица («Война — это продолжение политики иными средствами»), утверждая, что гражданская война является продолжением классовой борьбы, но уже не средствами пропаганды, а с применением силы. Поэтому требования прекращения террора казались автору странными; он доказывал, что террор кончится «сам собой», когда противники рабочих и крестьян сложат оружие. Автор статьи даже назвал террор самообороной. «„Прекращение террора“ подразумевает прекращение гражданской войны», — цитировал он Троцкого, развивая мысль последнего: «„Гражданская война“ и „террор“ <…> — синонимы». Врагами «трудящихся» объявлялись не только «буржуазия», но и социалисты, перешедшие на сторону «цензовиков»: «В гражданской войне невозможно быть нейтральным, нужно стать на ту или другую сторону»[1653].

В связи с обсуждением цензуры печати апология гражданской войны звучала и в других статьях «Известий». Газета заявляла, что в Советской России беспрепятственно выходили газеты правых социалистов, «сознательно провоцирующие гражданскую войну, сеющие смуту и панику среди населения заведомо ложными сведениями». Между тем гражданская война не кончилась, Каледин не сложил оружия, а против советской власти затевались заговоры. Насилие против «буржуазии», с учетом ее экономической силы, газета считала допустимым: гражданская война как раз и состоит в том, что противники используют друг против друга силу. Отказ же от применения репрессий был равнозначен капитуляции без борьбы[1654]. Оправдание насилия и террора против «буржуазии» и ее союзников как инструмента политической борьбы появилось на страницах большевистских газет[1655].

Резолюция ВЦИК спровоцировала обсуждение связи между гражданской войной и террором. В. А. Базаров в «Новой жизни» утверждал, что СНК применял исключительные террористические меры против многих групп населения, в том числе и против социалистов; любым противникам большевиков, по мере необходимости, объявлялась «гражданская война как к врагам революции»[1656]. В. А. Десницкий, также писавший для «Новой жизни», доказывал, что гражданская война и террор не закрепляют успехи социальной революции, а лишь приучают население к жестокости[1657].

«Рабочая газета» заявила: «…усиление террора и углубление гражданской войны — вот программа Ленина и Троцкого». Однако, по мнению главного меньшевистского издания, политика террора лишь ослабляла СНК: бывшие союзники и даже соратники отвернулись от Ленина, потому что стремились к миру и соглашению[1658]. Имелся в виду выход из правительства и из ЦК ряда видных большевиков.

Д. И. Заславский полагал, что и после окончания гражданской войны большевики не допустят свободы слова: «Путь Ленина — это террор»[1659]. А. Н. Потресов называл режим большевиков «штыкократией»[1660].

Уход из СНК наркомов, выступавших за соглашение с умеренными социалистами и осуждавших террор, усугубил обвинения большевиков в узурпации власти. В. А. Канторович считал, что «личная диктатура дуумвирата» Ленина и Троцкого, не имевшая никакой основы в обществе, может управлять только с помощью террора[1661]. Газета старого ВЦИК также утверждала, что теперь речь идет не о «диктатуре большинства над меньшинством», а о диктатуре «новых царей» Ленина и Троцкого или «самодержавии Ленина»[1662]. «Рабочая газета» иронизировала, что декреты правительства должны теперь начинаться словами: «Божьею милостью, мы, Ленин I и Троцкий I, цари Петроградские, герцоги Кшесинские, князья Смольные, Таврические и иных, объявляем всем нашим верноподданным…»[1663] Даже симпатизировавшая большевикам «Новая жизнь» писала, что из правительства ушли все, кроме «фанатиков», «доктринеров» и «авантюристов», а это чревато новыми «вспышками гражданской войны»[1664].

Отказ большевиков отменить введенные ими цензурные ограничения повлек обвинения в нежелании закончить гражданскую войну. Газета левых эсеров «Знамя труда» сетовала, что часть большевиков предпочла классовой борьбе методы гражданской войны (выше уже отмечалось, что некоторые левые эсеры противопоставляли эти два понятия). При этом газета левых эсеров отмечала, что главная вина за гражданскую войну лежала на «оборонцах» и их «соглашательской политике»[1665].

Видный эсер М. В. Вишняк в «Деле народа» назвал Л. Д. Троцкого апологетом «перманентной гражданской войны», задачей же «большевистской диктатуры» он считал насилие над всяким словом несогласных[1666]. Газета народных социалистов заявляла, что в стране царит произвол кучки «диктаторов», а формой правления является «хроническая гражданская война»[1667].

В эти дни «Известия» регулярно публиковали статьи, где чаще, чем раньше, использовалось понятие гражданская война. Это была ответная реакция на критику большевиков; ответственность за внутренний конфликт редакция советской газеты возлагала на оппонентов. Так, на призыв Комитета спасения родины и революции создавать провинциальные аналогичные комитеты «Известия» отозвались статьей «Кто разжигает гражданскую войну?». В ней говорилось: «Иначе говоря, спасители контрреволюции готовят гражданскую войну во всероссийском масштабе»[1668]. В срыве соглашения о формировании правительства и продолжении «ужасов гражданской войны» обвинялись умеренные социалисты, Комитет спасения родины и революции и все те, кто печатал призывы к свержению новых властей[1669]. «Известия» писали о продолжении гражданской войны, которой содействовали умеренные социалисты, а меры большевиков представлялись как вынужденные и ответные[1670].

Это было присуще и публикациям «Правды». Главная газета большевиков подводила итоги столкновений конца октября — начала ноября, признавая, что произошла гражданская война, в настоящий момент закончившаяся. Газета переадресовывала обвинения в организации заговора и авантюризме своим оппонентам. Гражданскую войну, длившуюся две недели, вызвали вооруженные действия, начатые Керенским, юнкерские заговоры, саботаж чиновников, «газетная травля» в эсеровской и меньшевистской прессе, «буржуазия и ее агенты», петроградский Комитет спасения и московский Комитет общественной безопасности[1671]. «Правда» доказывала, что силы, на словах выступавшие за окончание гражданской войны, в действительности ее провоцировали[1672].

Оппоненты большевиков, напротив, указывали, что гражданская война не окончилась с поражением Керенского. Газета ВЦИК первого созыва, после своего закрытия вышедшая под новым названием «Мира, хлеба, свободы!», несколько номеров подряд выходила с крупной надписью на первой странице: «Гражданская война продолжается». В статье, начинавшейся этими же словами, разъяснялось: продолжение внутреннего конфликта вызвано тем, что большевики сорвали достигнутое уже соглашение[1673]. Более того, издание защищало право «угнетенных» с оружием в руках бороться против «угнетателей». Редакция газеты считала, что раз страна «захвачена шайкой авантюристов», то социалисты оставляют за собой возможность новой революции, направленной против «узурпаторов». Газета заявляла, что гражданская война является частью программы большевиков. Автор статьи заключал:

Что же остается делать другим частям революционной демократии? Неужели подставлять свою спину под удары? Нет и нет. У нас есть еще право на восстание, на борьбу и если не на победу, то на смерть во имя революции[1674].

Б. Д. Камков на конференции военной организации левых эсеров высказал мнение, что только привлечение умеренных социалистов в правительство завершит гражданскую войну[1675]. В то же время и «Знамя труда», и «Новая жизнь» призывали правых социалистов отказаться от призывов к вооруженной борьбе с большевиками — призывов, провоцирующих гражданскую войну[1676].

Завершение правительственного кризиса многие связывали с изменением позиции Исполкома Совета крестьянских депутатов, отказавшегося от сотрудничества с большевиками. К 10 ноября по приглашению Исполкома в Петроград должны были съехаться делегаты от крестьянских Советов и армейских комитетов для обсуждения текущего момента[1677]. 11 ноября заседания начались, собравшиеся объявили себя Чрезвычайным съездом Советов крестьянских депутатов. «Новая жизнь» рассчитывала, что съезд закончится переизбранием Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, а левые эсеры, доминирующие на нем, станут сторонниками решительных мер для прекращения гражданской войны и примирения враждующих сторон[1678].

На заседаниях Чрезвычайного съезда среди прочего обсуждался вопрос о власти. Многие делегаты говорили о желании населения поскорее закончить гражданскую войну и начать необходимые реформы, спорили о формировании однородного социалистического правительства и пополнении ВЦИК делегатами от крестьянства[1679].

Резолюция о слиянии Советов была принята, и 15 ноября было объявлено о соглашении левых эсеров с большевиками, объединенными социал-демократами-интернационалистами, Викжелем и почтово-телеграфным союзом. Предполагалось, что организации выпустят совместную декларацию с предложением прекратить гражданскую войну[1680]. День первого заседания объединенного ВЦИК лидер левых эсеров А. М. Устинов предложил отметить «праздником прекращения гражданской войны»[1681]. Во время этого торжественного заседания он воскликнул: «Да здравствует конец гражданской войны! Да здравствует единство демократии!»[1682]

18 ноября «Знамя труда» сообщило, что теперь однопартийную политику Ленина и Троцкого сменит политика, представляющая «всю трудовую Россию». В этом, по мнению редакции газеты, заключалась основная ценность объединения Исполкомов, и «в этом залог прекращения гражданской войны»[1683]. «Новая жизнь» приветствовала приход левых эсеров во ВЦИК, утверждая, что это поведет «к прекращению безумной системы террора, провоцирующей новые вспышки гражданской войны»[1684]. В последующие дни между большевиками и левыми эсерами было достигнуто соглашение о создании двухпартийного правительства. Сами левые эсеры объясняли этот шаг необходимостью смягчить репрессии и прекратить гражданскую войну[1685].

Размытое определение понятия гражданская война породило дискуссии о том, что можно считать окончанием внутреннего конфликта. Ленин и его сторонники считали возможным применение насилия против своих противников, обосновывая его продолжающейся гражданской войной. Террор признавался ими продолжением борьбы на «внутреннем фронте» и способом самообороны советской власти. Их оппоненты, и даже ряд видных большевиков, указывали, что репрессии, ограничения свободы печати и «однопартийная диктатура» лишь усиливали внутренний конфликт и делали гражданскую войну «хронической». Перемирие и сотрудничество различных социалистических партий представлялось возможным условием завершения гражданской войны и перехода к реформам, однако отсутствие компромиссов вело к продолжению насилия и политических репрессий. Таким образом, окончание гражданской войны в период после Октябрьской революции чаще всего понималось как прекращение насилия и установление политической стабильности. В середине ноября многим казалось, что этого удалось достичь благодаря складыванию блока большевиков и левых эсеров.

Большинство участников политических дискуссий считало, что с 24–25 октября в стране шла гражданская война, которую связывали прежде всего с боевыми действиями между войсками Петроградского ВРК и сторонниками Временного правительства в столице и ее пригородах, а также с вооруженной борьбой в Москве. В изданиях социалистов конфликт описывался как противостояние внутри класса «трудящихся», как борьба внутри «демократии». Спасение от этого виделось в формировании коалиции социалистических партий. В то же время в большевистской пропаганде происходящее представлялось и как борьба революционеров с «буржуазией» и ее союзниками, к числу которых нередко могли относить и умеренных социалистов.

«Язык класса» был очень важен для социалистов разного толка: противоборствующие стороны стремились продемонстрировать, что они пользуются поддержкой «рабочего класса», «трудящихся», «трудовой демократии». Это проявлялось и в организации делегаций, и в кампаниях по посылке резолюций, и в пропаганде. Тот факт, что большевики опирались на поддержку немалой части промышленных рабочих, прежде всего в Петрограде, влиял на позицию многих социалистов, прежде всего на меньшевиков, которые не считали для себя возможным активно бороться с «пролетариатом» даже в том случае, если класс «ошибался».

Слово демократия, которое часто использовалось в дискуссиях о прекращении гражданской войны, также испытало воздействие «языка класса»: как правило, оно обозначало не политический строй, а социальные группы («трудовая демократия») либо общественные и политические организации, прежде всего социалистов разного толка. Начавшаяся гражданская война воспринималась многими социалистами как особенно трагический конфликт именно потому, что она была борьбой внутри «демократии». Иногда противостояние описывалось и как раскол «рабочего класса». Требование восстановления единства «демократии» звучало очень часто, и если для одних оно было тактическим ходом, то для других — важнейшей мировоззренческой установкой.

Такое понимание демократии не оставляло возможности для политического участия «буржуазии», что затрудняло и создание правительственных коалиций, и организацию единого антибольшевистского фронта: многие умеренные социалисты с опаской и неохотно вступали в блоки с «буржуазией». Исключение составляли правые социалисты — сторонники Г. В. Плеханова из группы «Единство», эсеры и меньшевики, сплотившиеся вокруг газет «Воля народа» и «День», народные социалисты. Они давно и последовательно выступали за коалицию с «буржуазией» и были непримиримыми противниками соглашения с большевиками. Однако эти группы, включавшие известных и влиятельных интеллектуалов, не обладали массовой поддержкой.

Вопрос об отношении к «буржуазии» был связан и с еще одной важной темой дискуссий о гражданской войне: на них влияли споры о третьей силе, о «контрреволюции», о «корниловцах» и «калединцах», которые окажутся в выигрыше от борьбы внутри «демократии». Эта опасность была, по-видимому, преувеличена; в это время «третья сила» в общегосударственном масштабе была еще плохо организована. Тем не менее декларируемые страхи отражали определенные настроения. Во всяком случае, ненависть к Керенскому и «керенщине» была столь велика, что даже некоторые противники большевиков не видели большой разницы между главой Временного правительства и Корниловым; это влияло на действия ключевых политических акторов.

Страх перед «третьей силой» порой заставлял представителей «демократии» искать соглашения. Эта сильная эмоция влияла и на политическую аргументацию. Подразумевалось, что гражданская война внутри «демократии» ослабляет шансы социалистов на победу в весьма вероятной гражданской войне с «контрреволюцией». Большевики порой также использовали этот аргумент (его озвучивали Каменев и его сторонники), но чем дальше, тем сильнее звучала другая тема: ведущаяся война и есть война с «контрреволюцией» и «буржуазией», пособниками которой считались умеренные социалисты.

Начиная с корниловского выступления в конце августа 1917 года и до Чрезвычайного крестьянского съезда в середине ноября 1917 года дискуссии велись о средствах сохранения внутреннего мира и формирования однородного социалистического правительства. После начала вооруженного восстания в Петрограде речь уже шла не о предотвращении гражданской войны с помощью того или иного политического соглашения, а о ее прекращении. Само по себе это является очень важным индикатором изменения как политической ситуации, так и ее восприятия.

Авторы современного исследования показали, что различные политические и социальные силы в 1917 году стремились к сохранению гражданского мира, «шли на переговоры и сотрудничество»[1686]. Анализ языка подобных переговоров осенью 1917 года доказывает, что язык этот не способствовал нахождению компромисса, и это само по себе затрудняло достижение соглашения.

В разные моменты различные политические силы выступали либо за широкое соглашение максимального числа участников, представлявших, как нередко считалось, разные социальные группы, или, наоборот, за изоляцию тех партий и классов, а также отдельных политиков (Керенский, Ленин, Троцкий), на которых возлагалась ответственность за возникновение гражданской войны. Аргументом в пользу обоих вариантов, как правило, выступала опасность углубления войны уже начавшейся.

Прекращение боевых действий в Петрограде, под Петроградом и в Москве не привело к тому, что противоборствующие политические силы перестали использовать словосочетание гражданская война для описания текущей ситуации. В это время тема внутреннего конфликта переплеталась с темами террора и репрессий, особенно по отношению к оппозиционной печати. Противники большевиков заявляли, что те намеренно поддерживают состояние гражданской войны, чтобы удержать власть, в том числе с помощью террора; это признавали и некоторые большевики. В то же время Ленин, Троцкий и их соратники утверждали, что в условиях продолжающейся гражданской войны они не могут отказаться от репрессий и террора. Противников объединяла уверенность в том, что гражданская война не завершилась, но приняла лишь новую форму.

18 ноября «Новая жизнь» успокоительно писала: «Гражданская война, видимо, закончилась на всем пространстве страны…»[1687] К этому времени в одних регионах власть перешла от органов Временного правительства к Советам, в других — к иным формам самоорганизации. Кажущееся успокоение оказалось непродолжительным, оптимизм газеты интернационалистов был преждевременным. В тот же день, 18 ноября, стало известно о начале похода советского отряда против Ставки, а вскоре начались боевые действия войск Совета народных комиссаров против Области Войска Донского. Это был первый случай организации широкомасштабной военной операции, связанной с попытками большевистского правительства установить контроль над всей территорией страны. Затем возникли новые фронты внутреннего конфликта.

Еще до Октябрьского переворота казачество, в особенности казачество Юга России, вызывало особую тревогу у социалистов. Важную роль в этом играл и образ казака, до революции служившего символом «реакции», «царской нагайки», а впоследствии сохранявшего ореол силы «порядка» из-за применения казачьих сотен для поддержки полиции. Неудивительно, что казачество стойко ассоциировалось с «контрреволюцией» (в положительном или отрицательном ключе)[1688]. Атаман Донского казачьего войска А. М. Каледин стал живым воплощением «врага революции», поскольку призвал распустить Советы и комитеты на Государственном совещании в августе 1917 года. За этим вскоре последовали обвинение в участии в корниловском выступлении и отказ Войскового круга подчиниться приказу Временного правительства об отправке генерала в Ставку для расследования его действий[1689]. После корниловского выступления «генеральско-казачья Вандея» в политическом воображении не одних только радикальных социалистов локализовалась на Дону[1690].

Накануне Октября особую тревогу вызывали события в Донецком бассейне. В конце сентября в затяжной конфликт шахтеров и шахтовладельцев включилось Войсковое правительство Донской области, отправившее казачьи части в угледобывающие районы для «водворения порядка»[1691]. В регионе начались забастовки, а казаки инициировали роспуск Красной гвардии и Макеевского Совета[1692]. Ситуацию схожим образом оценивали и те социалисты, которые сохраняли разногласия по другим вопросам. Интернационалист Ю. О. Мартов и революционный оборонец М. И. Либер — представители противостоящих друг другу фракций меньшевиков — высказывались против использования казаков в конфликте, ибо это только провоцировало новые забастовки[1693]. «Рабочая газета» отмечала, что и шахтеры, и казаки накапливали оружие, предполагая, что регион в скором времени станет «ареной гражданской войны»[1694].

Не меньше внимания привлекал проект «Кубанской республики», провозглашенной Войсковой радой Кубанского казачьего войска в начале октября. Согласно этому плану Кубань должна была войти в состав России на федеративных началах[1695]. Комиссар Временного правительства в регионе Н. С. Долгополов заявил, что Войсковая рада тем самым узурпирует права Учредительного собрания, а «казаки своими действиями вызывают пожар гражданской войны»[1696]. Цитируя эту оценку Долгополова, «День» назвал кубанских казачьих лидеров виновниками гражданской войны — наряду с большевиками.

В. А. Базаров в «Новой жизни» усматривал в событиях на Кубани образование «юго-восточного фронта», то есть говорил о возможности вооруженного конфликта между Кубанской республикой и центральной властью. При этом Кубанская республика была, по мысли этого автора, опаснее германского завоевания: в то время как Германия претендовала лишь на некоторые пограничные области, казаки потребуют «аннексию всего государства Российского». Он предупреждал также, что даже поражение на внешнем фронте «не поставило бы всероссийскую власть в такое беспомощное положение, как отторжение Донецкого бассейна нашим юго-восточным соседом»[1697].

Различные политические силы стремились использовать тревожные вести о конфликтах на Юге, действительные или мнимые, для политической мобилизации, создавая образы врагов. Наиболее энергично негативные образы Каледина и казаков использовали большевики. Мобилизацию своих сторонников в пользу созыва Всероссийского съезда Советов[1698], дискредитацию планов эвакуации правительства в Москву[1699] и вывода войск Петроградского гарнизона[1700] большевики проводили путем агитационной контаминации имен А. М. Каледина, М. В. Родзянко, Дж. Бьюкенена, М. В. Алексеева, В. М. Пуришкевича и других политиков и военачальников, олицетворявших враждебные классы и общественные группы: казачество, отечественную и мировую буржуазию, генералитет, помещиков. Классовые враги, в интерпретации большевиков, готовили «вторую корниловщину» под руководством «корниловца» Каледина[1701].

Особый резонанс имели известия о том, что А. М. Каледин не признал Октябрьский переворот. Уже 26 октября в соответствии с приказом атамана Донское правительство взяло на себя всю власть в крае; это обосновывалось необходимостью «охранить область от противозаконных выступлений» и желанием спасти «родной край от анархии»[1702]. Многие ожидали, что Каледин после такого заявления начнет поход на Петроград. Газеты сообщали о занятии Калединым Юга России, о наступлении на Харьков, Киев, Воронеж; молва сообщала о взятии донскими казаками Орла, Тамбова и их приближении к Саратову[1703]. В дни октябрьских боев ходили слухи о движении Каледина на Москву и даже о взятии города[1704]. В Москве же, напротив, говорили об усмирении Октябрьского переворота казаками и назначении Каледина министром общероссийского правительства[1705]. Поговаривали даже о казни Троцкого и Керенского[1706].

Как уже было показано в главе 6, угрозу со стороны донского атамана часто вспоминали во время переговоров при Викжеле. Для одних это был повод активнее добиваться соглашения социалистов разного толка, для других — аргумент для того, чтобы прервать совещания и готовиться к масштабному конфликту. В период борьбы с войсками Временного правительства большевики и их союзники активно использовали образ ненавистного многим социалистам донского атамана для дискредитации противников. Они даже утверждали, что Керенский и Каледин (к которым иногда добавлялся Корнилов) вместе наступали на Петроград[1707]. Таким образом, калединская угроза играла роль фактора мобилизации в поддержку военных усилий ВРК. Требование Комитета спасения, чтобы войска ВРК сложили оружие, Л. Б. Каменев назвал «сдачей на милость Керенскому и Савинкову, Корнилову и Каледину»[1708]. Большевики в газетах «Известия» и «Правда» изображали своих противников из числа меньшевиков-оборонцев и правых эсеров сторонниками Каледина и «калединщины» и в последующие дни[1709]. На заседаниях большевистского ЦК Ленин использовал этот довод для разрыва переговоров с умеренными социалистами:

Ясно, что Викжель стоит на стороне Калединых и Корниловых. Колебаться нельзя. За нами большинство рабочих и крестьян, и армии. Здесь никто не доказал, что низы против нас; либо с агентами Каледина, либо с низами[1710].

Умеренные социалисты, в свою очередь, представляли большевиков как силу, прокладывающую дорогу контрреволюции («калединщине», «новой корниловщине»). Меньшевики возвращались к мысли о том, что подрыв единства демократии по вине большевиков готовит торжество контрреволюции: «После теперешнего переворота придет калединовщина. Она уже идет, эта контрреволюция, и тяжелая поступь ее слышна даже сквозь шум большевистских насилий»[1711]. Спасти страну от «генерала на белом коне», приход которого эсеры и меньшевики ожидали после падения «диктатуры» Ленина и Троцкого, могло, по мнению правого крыла умеренных социалистов, только создание социалистического правительства без участия большевиков[1712].

Угрозу со стороны Каледина эксплуатировали и сторонники соглашения всех социалистов о создании правительства[1713]. Некоторые представители эсеров и меньшевиков, делегированные для переговоров при Викжеле, считали главной опасностью Каледина, а общая опасность должна была подтолкнуть стороны навстречу друг другу[1714]. Лидер левых эсеров Б. Д. Камков призывал «демократию» к соглашению, считая, что в противном случае из гражданской войны победителем выйдет Каледин[1715]. За объединение всех социалистов для совместного противодействия Каледину выступали «Новая жизнь» и газета меньшевиков-интернационалистов «Искра»[1716]. Здесь оппоненты действительно находили точки соприкосновения. Так, на заседании Петроградского Совета 31 октября Г. Е. Зиновьев сообщил, что на переговорах, организованных Викжелем, все социалистические партии согласились «немедленно двинуть войска на борьбу с Калединым»[1717].

«Известия» с тревогой писали, что на Дон со всей страны стекаются представители «контрреволюционной буржуазии». Это дало повод называть эту область «русской Вандеей»[1718]. Во второй половине ноября «Правда» и «Известия» утверждали, что «верхи казачества» открыто держат курс на гражданскую войну[1719]. С этим во многом были согласны и противостоявшие большевикам умеренные социалисты.

Таким образом, «русская Вандея» по мере развития событий обретала зримое воплощение в надеждах и страхах оппозиционных друг другу партий и групп, а Каледин, наряду с генералом Корниловым, заслужил репутацию лидера контрреволюционеров. Концентрация же противников большевиков на Юге, действия казаков на Донбассе, бои в Ростове-на-Дону, а вскоре и крупномасштабный конфликт в Украине свидетельствовали о распаде страны, убеждая современников в том, что столкновение Центра и Юга, будь то «гражданская война» или «война с контрреволюцией», не за горами.

Силы, стремившиеся сопротивляться большевикам с оружием в руках, смотрели на Дон как на оплот стабильности, высоко оценивая «контрреволюционный» потенциал казаков. Генерал М. В. Алексеев, выбравший местом формирования будущей Добровольческой армии Новочеркасск, считал большим его преимуществом отсутствие «анархии», «даже резко выраженной классовой борьбы», делая, впрочем, исключение для Донбасса[1720]. Он был не одинок в своей ставке на казачьи области как на консервативный регион, обладающий серьезной военной силой, с которого начнется «освобождение России»[1721]. Дон называли центром воссоздания государственности, откуда будет положено начало собиранию «русской земли», подобно Московскому княжеству эпохи Ивана Калиты[1722]. Новочеркасск уподобляли и Нижнему Новгороду во времена Смуты[1723].

Такие образы соответствовали и саморепрезентации области Войска Донского. Газета Войскового правительства «Вольный Дон» регулярно печатала статьи, доказывающие, что казаки стремятся поддержать внутренний мир в стране, в то время как большевики вызывали гражданскую войну[1724].

Реагируя на назревающее противостояние между Петроградом и Новочеркасском, сатирический журнал «Будильник» опубликовал на своей обложке карикатуру Д. Моора (Д. С. Орлова) «На двух полюсах», на которой были изображены Ленин и Каледин. Подпись под рисунком гласила «Два казака пара»; именно эти политические деятели персонифицировали разворачивающуюся борьбу. Оба одинаково негативно воспринимались «демократической» интеллигенцией, казачий атаман для нее оказывался ничем не лучше лидера большевиков[1725].

Впрочем, в действительности сам А. М. Каледин не торопился участвовать во внутреннем конфликте и не спешил посылать свои войска в Центральную Россию[1726]. 3 ноября на совещании представителей казачьих войск Юга России большинство высказалось против возможности «похода на Россию» в сложившихся условиях[1727]. Подводя итоги этого совещания, Каледин прямо заявил: «Мы — должны отказаться в данный момент от широкой государственной задачи, от спасения гибнущей России, хотя это и тяжело. Обстановка изменилась: мы не можем помочь в борьбе с большевизмом»[1728]. О решении «не вмешиваться в начавшуюся гражданскую войну» представители Совета Союза казачьих войск поставили в известность петроградские власти 7 ноября[1729].

Тем не менее местные социалисты расценивали объявление Донского войскового правительства высшей властью в крае и введение 2 ноября Калединым военного положения в ряде городов как свидетельство того, что власть в области захватывают казаки. 5 ноября в Ростове-на-Дону была созвана областная конференция Советов рабочих, солдатских, казачьих и крестьянских депутатов, профсоюзов, рудничных и фабрично-заводских комитетов. Участники конференции, на которой были представлены все социалистические партии, приняли резолюцию, где подчеркнули, что Донская область превращается в «центр для организации контрреволюционных сил России, долженствующих обрушиться в гражданской войне на революционную демократию»[1730]. Объединившиеся против А. М. Каледина социалисты разных оттенков образовали 15 ноября Военно-революционный комитет объединенной демократии, предложив населению не исполнять распоряжения Войскового правительства[1731]. Тот единый фронт социалистов, о котором долго и безуспешно спорили в Петрограде, на какое-то время сложился на Дону.

К этому времени стало известно, что СНК готовит поход против Дона. Войсковое правительство поспешило отправить 24 ноября в Петроград телеграмму, уверяя, что казачество не покушается на внутренние порядки российских губерний и протестуя против «насилия, грозящего вовлечь край порядка и законности в ужасы гражданской войны»[1732]. На следующий день в Смольный прибыла делегация Совета Союза казачьих войск с требованием отменить посылку эшелонов с войсками на Дон, убеждая, что «казачество не желает распространять свое влияние за пределы Дона»[1733].

В тот же день, 25 ноября, на заседании СНК Ленин сделал доклад о посещении его представителями Совета Союза казачьих войск. Правительство приняло воззвание к «трудовым казакам», предложенное Л. Д. Троцким[1734]. СНК не отказался от планов похода против Каледина, но теперь он стремился внести раскол в среду казачества. В воззвании разъяснялось, что казаков обманывают и «натравливают на остальной народ», что Советы не желают отобрать у них землю. Напротив, они хотят освободить казачество от войсковых атаманов, стоящих «за интересы богачей» и готовых «утопить Россию в крови, только бы отстоять земли за помещиками». Казаков убеждали, что враг у Советов с донцами общий: «помещики, капиталисты, корниловцы-офицеры, буржуазные газетчики». СНК заявлял: «Наши революционные войска двинулись на Дон и на Урал, чтобы положить конец преступному восстанию против народа. Начальникам революционных войск отдан приказ: ни в какие переговоры с мятежными генералами не входить, действовать решительно и беспощадно». Вместе с тем народные комиссары призывали казаков прекратить пролитие «братской крови», объявляя атаманов разных казачьих областей А. М. Каледина, А. И. Дутова, М. А. Караулова, а также Л. Г. Корнилова «врагами народа, изменниками и предателями»[1735].

Еще до прибытия войск ВРК из Центральной России в Донской области произошел крупный конфликт, который немедленно был назван «гражданской войной»[1736]. Речь идет о борьбе в Ростове-на-Дону, начавшейся после появления в порту 24 ноября нескольких кораблей Черноморского флота. Матросы прибыли по инициативе севастопольского Общечерноморского съезда и по просьбе ростовских рабочих, для помощи в борьбе с казаками[1737].

Несмотря на обострение ситуации, стороны на протяжении первых дней конфликта заявляли о своем желании содействовать его мирному разрешению и предотвращению «пролития братской крови»[1738]. Когда же раздались первые выстрелы, они обвинили друг друга в начале «гражданской войны»[1739]. В то же время 28 ноября Ростовская и Нахичеванская думы, местные социал-демократы и эсеры, Совет крестьянских депутатов и Совет профсоюзов, покинувшие ВРК объединенной демократии, объявили виновными обе стороны, призывая солдат и рабочих не втягиваться в конфликт. Их воззвание заканчивалось словами: «Долой гражданскую войну! Долой братоубийственную бойню! Долой всех тех, кто втравливает вас в пролитие братской крови!»[1740] В городе развернулись кровопролитные бои, в которых, по признанию сторон, казаки и солдаты местных запасных полков действительно отказались принять участие[1741]. Борьба велась в основном красногвардейцами и матросами, с одной стороны, и подразделениями будущей Добровольческой армии — с другой.

Вооруженная борьба в Ростове-на-Дону еще более обеспокоила советское правительство. 28 ноября Л. Д. Троцкий сделал доклад на заседании СНК, связав воедино «контрреволюционное движение в Петрограде»[1742], установление на Дону власти Каледина, а в Оренбурге — Дутова, отмечая «открытую связь кадетов с врагами народа — калединцами». Народный комиссар назвал ситуацию «открытой гражданской войной»[1743]. Более подробно эти тезисы были раскрыты в принятом народными комиссарами воззвании «Ко всем трудящимся и эксплуатируемым». Корнилов, Каледин и Дутов обвинялись в том, что они «подняли знамя гражданской войны против Советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов». Со ссылкой на слова главы Донского правительства М. П. Богаевского заявлялось, что это восстание начато «по прямому требованию кадетской партии». В документе констатировалось, что «прямая гражданская война открыта по инициативе и под руководством кадетской партии». СНК пообещал «не слагать оружия в борьбе против кадетской партии и ее калединских войск». «Политические вожди контрреволюционной гражданской войны будут арестованы. Буржуазный мятеж будет подавлен, чего бы это ни стоило», — уверяли авторы воззвания[1744]. Сложно сказать, стали ли сведения о событиях на Дону и Урале лишь поводом для репрессий против партии Народной свободы или народные комиссары действительно полагали, что обнаружили прямую связь между политической оппозицией и казаками.

Так или иначе, партия кадетов была объявлена вне закона, а ВРК при Ставке Верховного главнокомандующего, ссылаясь на объявление Калединым «гражданской войны», призвал войсковые комитеты послать отряды на Дон для борьбы с ним[1745]. СНК санкционировал использование войск с фронта для внутренней борьбы.

Ростовская «Комиссия пяти», руководившая операциями против войск Каледина, использовала постановление СНК для мобилизации новых сторонников. Она обратилась к солдатам местного гарнизона, которые оставались пассивными, убеждая их бороться с «корниловцами, объявленными правительством вне закона, а не с трудовым казачеством». Тем не менее 2 декабря революционные отряды вынуждены были отступить из Ростова.

Газета Донского правительства критиковала миротворческую позицию, занятую умеренными социалистами в период боев в Ростове-на-Дону[1746]. «Ко мне в дом ломится насильник и убийца; и я защищаюсь, — писал сотрудник газеты, — а сосед мой вместо того, чтобы помочь мне в обороне, проповедует мне: положи оружие, не проливай братской крови, не защищайся, войди с насильником в соглашение». Он назвал эсеров и меньшевиков «предателями»: своими усилиями они лишь помогали большевикам[1747].

В то же время корреспондент умеренной либеральной газеты «Приазовский край» призывал сделать день «похорон жертв гражданской войны» днем примирения: «Поклянемся над этими могилами, что мы, оставшиеся в живых, искупим тяжкий позор нашей гражданской войны нашим великим примирением»[1748].

Если похороны в Ростове-на-Дону преподносились газетой как повод для взаимного примирения и прощения, то движение войск СНК из Центральной России на Дон оценивалось ею совсем иначе. В том же номере «Приазовского края» была опубликована статья, автор которой утверждал, что казачество не желало «братоубийственной войны», но ему был теперь брошен вызов; казаки же не будут действовать «путем уговаривания и увещевания»[1749].

По мере приближения советских войск донские газеты стремились мобилизовать население для отпора им; часто большевики описывались как предатели России и немецкие агенты. Местные издания писали, что сторонники Ленина развязали внутренний конфликт, дабы в интересах Германии обессилить страну[1750]. «Вольный Дон» заявил, что гражданская война нужна тем, кто «братается с немецкими генералами и капиталистами», тем, кто заинтересован в разорении «богатого и сильного Юга России»[1751]. Та же газета утверждала, что Германия вела войну с Доном в самом буквальном смысле, так как в войсках СНК якобы находились отряды немцев-военнопленных[1752]. В ход пошли «Документы Сиссона», «изобличающие» большевиков в прямом финансировании со стороны Германии[1753]. «Ростовская речь» считала их доказательством «организации Германией гражданской войны в России»[1754].

Схожим образом описывался вооруженный конфликт и в воззвании Добровольческой армии, официально созданной 27 декабря. Ее целью была названа организация военной силы, которую можно было бы противопоставить «надвигающейся анархии и немецко-большевистскому нашествию» и отразить нападение на Юг и Юго-Восток[1755]. Помимо указания на связь большевиков с Германией, в этом воззвании важен акцент на том, что война носит внешний характер.

Быстро переломить ситуацию в свою пользу не удалось ни той ни другой стороне, поэтому они попытались заручиться более широкой поддержкой местного населения. В середине декабря донские власти пошли на пересмотр принципов представительства в правительстве, включив туда и делегатов от «неказачьего» населения Донской области в равном количестве[1756]. В новое Объединенное правительство Дона вошли представители умеренных социалистов.

Новые власти в первой же своей декларации от 5 января 1918 года заявили о необходимости прекратить «гражданскую войну на территории Донской области путем мирных переговоров делегаций от объединенного правительства, состоящих из представителей казачьих и неказачьих частей, с большевистскими отрядами, вторгнувшимися в область и стоящими на ее границах»[1757]. С одной стороны, бои на Дону считались гражданской войной, которую следует прекратить мирным путем. С другой стороны, Объединенное донское правительство подчеркивало внешний характер вторжения. Двойственное отношение к природе конфликта давало ему возможность одновременно призывать к миру и продолжать использовать риторику сопротивления нападению на область извне, что, в свою очередь, позволяло сохранять поддержку различных слоев населения края.

Советские же отряды хотели получить помощь со стороны казаков, призывая их самостоятельно ликвидировать Донское правительство[1758]. Вскоре казачьи части стали требовать отставки властей, которые своими действиями втянули область в «братоубийственную войну»[1759]. 10 января в станице Каменской открылся съезд представителей фронтового казачества, собравшийся, чтобы «прекратить гражданскую войну». Был образован Донской военно-революционный комитет[1760]. Его председатель Ф. Г. Подтелков позже говорил:

Гражданскую же войну я понимаю только как войну одной части трудового народа против другой под влиянием злостной агитации. То же происходит сейчас, это, по-моему, не гражданская война, а борьба трудящегося народа с оружием в руках с теми, кто не желает добровольно расстаться с властью и капиталом, похищенным у трудового народа![1761]

Донской ВРК предъявил Донскому правительству претензии в том, что оно противопоставило Дон всей остальной России, приютило у себя «контрреволюционных» офицеров и «буржуазию», втянуло область в гражданскую войну. Он потребовал от правительства сложить полномочия. Одновременно представители некоторых казачьих частей, представленных на съезде, направили телеграммы советскому командованию с просьбой не вмешиваться в дела Донской области, отвергая вооруженную помощь извне[1762].

Такая интерпретация гражданской войны переводила вопрос о внутреннем конфликте на Дону в другую плоскость. Значительная часть казаков не собиралась участвовать в политическом конфликте между СНК и Донским правительством. Донской ВРК предлагал им решить вопрос без внешнего вмешательства, отстранив власти Области Войска Донского.

Войсковое правительство в ответе на ультиматум заявило, что «не желает гражданской войны» и стремится ликвидировать конфликт с СНК мирными средствами. Новочеркасск был готов на уступки Донскому ВРК и призывал вместе с ним участвовать в переговорах с советскими войсками: «Правительство полагает, что, если посторонние области отряды не будут идти в пределы области, гражданской войны и не будет, так как правительство только защищает Донской край, никаких наступательных действий не предпринимает». Иными словами, Войсковое правительство по крайней мере в этом документе понимало под гражданской войной вторжение советских войск в Донскую область, а не социальный или политический конфликт внутри региона. В то же время Донской ВРК видел в ней борьбу «трудового народа» против тех, кто удерживает власть. Несмотря на предложение переговоров, «Вольный Дон», официальное издание края, постоянно именовал Донской ВРК «каменскими большевиками», считая их предателями, и доказывал, что они подкуплены советским командованием для борьбы против генерала Каледина[1763].

16 января станица Каменская была взята войсками Каледина после боя, что было оценено как победа над «бандой мятежников»[1764]. Донской же ВРК расценил эти действия как «предательский обман» Донского правительства, поскольку перед началом переговоров оно заявляло, что «не допустит гражданской войны против трудового казачества»[1765]. В то же время, как мы видим, Донской ВРК мог восприниматься правительством как внешняя сила, против которой, возможно, допустимо было вести «гражданскую войну». Так или иначе, переговоры о предотвращении гражданской войны на Дону провалились, а вопрос о власти в области был решен в ходе вооруженной борьбы за крупные города: 28 января советскими войсками был взят Таганрог, 10 февраля — Ростов-на-Дону, а 12 февраля — столица Области Войска Донского Новочеркасск, где незадолго до этого атаман Каледин покончил с собой.

Ликвидация режима Каледина была необычайно важна для советского правительства. По крайней мере с августа 1917 года генерал олицетворял «контрреволюцию» как для большевиков и их союзников, так и для умеренных социалистов. Репутация казачества как «контрреволюционной силы» и образ «русской Вандеи» также предопределяли способы осмысления конфликта левыми силами. В противостоянии с Донским правительством, игравшим роль конвенциональной «контрреволюции», СНК мог иногда рассчитывать на поддержку и других социалистов. Это была уже не «гражданская война внутри демократии», полную или частичную вину за начало которой умеренные социалисты возлагали на большевиков. И действительно, по мере интенсификации конфликта советского правительства и сторонников Каледина меньшевики и эсеры если и не поддержали СНК открыто, то значительно приглушили его критику.

Укрепив свои позиции в Центральной России и выйдя из политической изоляции благодаря союзу с левыми эсерами, СНК поставил своей целью взять под свой контроль территории, которые были ему открыто враждебны. Казачьи «республики» были обвинены в мятеже и начале гражданской войны против советской власти. Это давало право Петрограду вмешаться в ситуацию там, где у местных Советов сил было недостаточно. Начало боев на Дону стало первым в череде крупных конфликтов, которые меняли представление современников о том, что собой представляет гражданская война. Это было противостояние центра и окраин, где центральная власть стремилась утвердить свой контроль над периферийными регионами, которые сопротивлялись установлению новой государственной системы.

В современной украинской историографии весь период между падением монархии и установлением советской власти на всей территории Восточной Украины чаще всего называется Украинской революцией или частью национально-освободительной борьбы («національно-визвольні змагання»). Оба этих термина были заимствованы из сочинений украинских историков-эмигрантов[1766]. Авторы обобщающих «Очерков истории Украинской революции 1917–1922 годов» подчеркивали: «Новейшая отечественная историография фактически отказалась от использования термина „гражданская война“ в контексте событий Украинской революции». Мотивировалось это тем, что Украинской народной республике (УНР) приходилось вести военные действия на своей территории против «вооруженной экспансии» армий с преимущественно инонациональным контингентом[1767]. В юбилейном 2017 году один из ведущих исследователей революционной эпохи В. Ф. Верстюк, подводя итоги изучения Украинской революции, повторил этот тезис. Он добавил к этому, что большевики «создавали карманные „советские правительства Украины“, в помощь которым посылали вооруженные силы, а в тылу организовывали восстание, вели подрывную работу среди украинского политикума с помощью левых элементов»[1768].

Несмотря на подобные категорические утверждения, в украинской историографии употребление термина гражданская война в отношении Украины даже в заголовках книг не редкость ни на русском, ни на украинском языке[1769]. Более того, по этому поводу велась научная дискуссия. Другой крупный специалист по рассматриваемому периоду, В. Ф. Солдатенко, в своих работах уделяет особое место обоснованности термина гражданская война в отношении ситуации в УНР. Помимо некоторых сущностных характеристик, автор приводит в качестве главного аргумента наличие этнических украинцев по обе стороны фронта[1770]. Тем не менее в этой полемике практически не разбирается вопрос о том, как сами исторические акторы называли разразившийся конфликт.

Во время Октября местные большевики и Украинская Центральная Рада, несмотря на серьезные разногласия, выступали фактически как союзники[1771]. Со временем напряжение между ними начало нарастать. На заседании Малой рады 7 ноября М. С. Грушевский, председатель УЦР, констатировал отсутствие в России центрального правительства и расширяющуюся гражданскую войну, которая «перебрасывается» и на Украину. Он огласил решение Генерального секретариата для защиты «достижений революции в целой России» провозгласить Украинскую народную республику в качестве «полноправного тела в крепком союзе народов России»[1772]. Затем Грушевский зачитал III Универсал, в котором это решение также обосновывалось «междоусобной и кровавой борьбой» в Петрограде и Москве. Рада должна была стать той властью, которая убережет край от «пучины усобицы, резни, упадка», грозившей всей стране[1773]. Центральная Рада позиционировала себя как силу, предотвращающую гражданскую войну, уже ведущуюся в других городах и областях.

Официальная позиция Генерального секретариата в отношении СНК заключалась в непризнании его в качестве правительства всей России, а лишь властью на части территории Великороссии[1774]. Стремясь способствовать федерализации России, руководство УНР налаживало контакты с Юго-Восточным Союзом, объединением Донского, Кубанского, Терского и Астраханского казачьих войск и представителей народов Северного Кавказа, Терского и Кубанского края, Ставропольской губернии[1775]. 23 ноября 1917 года украинские власти обратились ко всем самопровозглашенным правительствам с предложением начать переговоры для «образования социалистического правительства в России»[1776].

Центральная Рада отказалась пропускать воинские части с фронта через свою территорию на Дон для борьбы против генерала Каледина. Украинские власти объявили нейтралитет в конфликте СНК и Донского правительства, утверждая, что своими действиями они лишь стремятся не допустить «братоубийственной борьбы» в соседнем крае[1777]. Между тем разоружение частей, отправленных против «контрреволюции», воспринималось Петроградом иначе. Когда открытый конфликт уже разразился, «Известия» сформулировали претензии большевиков следующим образом: «Украинская Рада отнюдь не соблюдает нейтралитета в разгорающейся на Руси гражданской войне — она держит сторону Каледина»[1778].

25 ноября СНК опубликовал обращение к населению, в котором сообщал об антинародных «восстаниях» генералов А. М. Каледина, Л. Г. Корнилова, А. И. Дутова, М. А. Караулова и о помощи, оказываемой этим «заговорщикам» со стороны УЦР. Это обращение не предполагало никаких действий в отношении украинских властей, тем не менее отказ пропускать советские войска через территорию «братского украинского народа» увязывался в единую цепочку «контрреволюционных» действий на Юге[1779].

Открытым стал и конфликт УЦР с киевскими большевиками. В ночь на 30 ноября по приказу Генерального секретариата в Киеве были разоружены и высланы за пределы Украины воинские части, считавшиеся «большевистскими». Разоружение некоторых полков Киевского гарнизона украинские власти объяснили нежеланием повторить «пример братоубийственной кровавой войны в Петрограде, Москве и в самом Киеве»[1780]. Солдатская секция Киевского Совета вначале заявила, что политика разоружения, которую ведет генеральный секретарь по военным делам С. В. Петлюра, неизбежно приведет к «братоубийственной войне между украинскими и неукраинскими частями»[1781]. Однако на следующий день, заслушав объяснения представителя военного комиссариата, солдатские представители изменили свое мнение. Они согласились с тем, что готовилось восстание против УЦР и главный начальник округа «имел достаточно оснований произвести разоружение некоторых частей, в целях предупреждения вспышки гражданской войны»[1782].

Заседание Исполкома рабочей секции Киевского Совета, руководства профсоюзов и фабзавкомов 30 ноября сочло события той ночи необоснованным насилием над революционными рабочими и солдатами. Рабочие организации объявили, что эти «действия провоцируют гражданскую войну, что могущая пролиться кровь всей тяжестью падает на голову политиканов из Г<енерального> С<екретариата>». В отличие от солдатской секции Исполком угрожал всеобщей стачкой и применением вооруженной силы для «отпора» «всяким попыткам контрреволюционных покушений»[1783].

Большевики и их союзники рассматривали конфликт с УЦР в контексте противостояния между СНК и Донским правительством. 30 ноября газета Киевского Совета «Пролетарская мысль» заявила, что в ситуации «обострения классовой борьбы» невозможно занимать нейтральную позицию. Редакция издания утверждала, что генеральные секретари сочувствовали генералу Каледину и активно поддерживали его борьбу против Советов. Они разоружали «революционные гарнизоны» Украины, отказались пропустить войска, когда донской атаман «открыто поднял знамя мятежа и гражданской войны»[1784]. На следующий день газета опубликовала статью с красноречивым названием «Война объявлена». Ее авторы полагали, что помощь Каледину оказывается разоружением неукраинизированных формирований, и доказывали, что УЦР «находится накануне объявления войны правительству народных комиссаров» и стремится «натравить крестьян на рабочих, перессорить между собой все национальности, а Советы уничтожить»[1785].

4 декабря СНК выдвинул ультиматум, в котором открыто обвинил УЦР в «поддержке кадетско-калединского заговора и восстания против советской власти» и требовал отказаться от поддержки Каледина. Если же Рада на это не пойдет, то народные комиссары будут считать ее «в состоянии открытой войны против советской власти в России и на Украине»[1786]. С момента предъявления этого ультиматума, то есть еще задолго до начала военных действий, российские газеты стали писать об Украине в контексте гражданской войны, отношения СНК и УЦР включались в соответствующую рубрику[1787].

Отвечая на ультиматум СНК, Генеральный секретариат заявил, что разоружение «анархически настроенных великороссийских солдат» имело целью предотвратить угрозу «внести в жизнь Украины кровавую братоубийственную войну, анархию и всю ту развращенность, которая царит на территории народных комиссаров»[1788]. Ответственность за «последствия грядущих бедствий братоубийственной войны» Генеральный секретариат возлагал на советское правительство, обещая, что «украинские солдаты, рабочие и крестьяне, защищая свои права и свой край, дадут надлежащий ответ народным комиссарам»[1789].

Можно заметить, что СНК и УЦР по-разному интерпретировали возникший конфликт. Советское правительство представляло его как элемент борьбы с «контрреволюционными» силами, которая разворачивалась по всей России. Украинские власти стремились сделать акцент на межнациональной борьбе между «великорусскими солдатами» и «их братьями украинцами»[1790]. Само понятие братоубийственная война отсылало не столько к внутреннему противостоянию между гражданами, сколько к межнациональным отношениям «братских народов»[1791].

Реагируя на ответ УЦР, «Правда» писала, что национальная подоплека конфликта с СНК используется «украинской буржуазией», чтобы «сплотить вокруг себя народные низы». Однако ситуация переживаемой «острой гражданской войны» раскрывала, по мнению большевистской газеты, подлинные замыслы этого класса. Основной тезис статьи сводился к утверждению классовой, а не национальной природы конфликта УЦР с советским правительством. Автор статьи доказывал, что и Каледин, и Рада стремятся к свержению советской власти, а разоружая фронтовые части, украинское правительство помогло «калединцам» учинить «братоубийственную бойню» в Ростове-на-Дону. «И Каледин, и его союзница Украинская Рада ведут всероссийскую, а отнюдь не украинскую и казацкую политику»[1792].

Использования национальной темы в назревающем конфликте с УЦР опасались и украинские большевики. Выступая на областном съезде партии, проходившем 3–5 декабря, В. П. Затонский заявил, что ультиматум СНК был воспринят в Украине как «иностранное вмешательство в местные дела». Таким образом, вместо борьбы с Центральной Радой петроградское правительство втягивалось в «национальную борьбу», в конфликт со всем украинским народом[1793]. Оратор предлагал специально подчеркнуть в итоговом решении съезда, что большевики будут «стараться избежать войны между украинским народом и Россией» и вести войну только с УЦР[1794]. В резолюции областного съезда это предложение Затонского нашло свое отражение. Украинские большевики указали, что Рада вошла в соглашение с Калединым, а разоружение большевистских частей и пропуск через свою территорию казаков на Дон они назвали «прямым вызовом, настоящим объявлением войны неукраинским рабочим и крестьянам». Ультиматум СНК расценивался областным съездом большевиков как ответ на объявление войны. Борьба велась не против украинского народа, а против «притаившейся контрреволюции, скрывающейся за Генеральным секретариатом»[1795].

Выдвижение во главу угла национального аспекта конфликта УЦР и СНК не удовлетворило и украинских меньшевиков, хотя краевое совещание их партийных организаций поддержало Раду в ее конфликте с советским правительством. Вместе с тем для «предупреждения ужасов гражданской войны» меньшевики призывали УЦР «вступить на путь тесного соглашения и единения с многочисленными отрядами российской демократии, которые не идут с большевистскими диктаторами, чтобы этим изолировать источник гражданской войны»[1796]. Оценивая же ответ Генерального секретариата на большевистский ультиматум, фракция меньшевиков в Малой раде заявила, что в ноте украинского правительства крайне слабо подчеркнута связь между «украинской и русской демократией», нота исходит из «полной оторванности Украины от остальных частей России». «Еще призрак гражданской войны не исчез, — говорилось в заявлении меньшевиков, — и поэтому связь с демократической Россией необходимо подчеркнуть значительнее»[1797].

Схожим образом отреагировал и украинский Бунд. Автор статьи, опубликованной в газете «Фолксцайтунг», утверждал:

Украина приняла войну, как войну против кучки одураченных солдат, а не против Великоруссии (так в оригинале. — Авт.). Это не национальная война украинцев против великороссов, а борьба против нападения авантюристов и анархистов! Вот почему наш лозунг «Бунда» в этой борьбе: долой гражданскую войну! поддержка генеральному секретариату![1798]

Таким образом, и меньшевики, и Бунд воспринимали противостояние Рады и СНК как часть общероссийского конфликта, считая его борьбой с силами, захватившими власть в центре.

Ситуацию вокруг конфликта Петрограда и Киева обсудил и Всеукраинский съезд Советов, открывшийся 4 декабря по инициативе Киевского Совета. Съезд проходил в напряженной обстановке: большевики обвиняли украинские власти в манипуляциях с представительством на форуме, из-за чего состав его не отражал настроения большинства Советов Украины. Перед тем как покинуть заседание, большевики успели выступить в прениях об ультиматуме СНК. В. М. Шахрай подчеркнул, что собрание должно присоединиться «либо к рабочим и крестьянам, либо к помещикам и капиталистам, интересы которых оберегает Каледин на Дону». Тем не менее он считал, что «инцидент можно ликвидировать без пролития крови». Под инцидентом оратор имел в виду обмен нотами СНК и УЦР. Шахрай заявил, что украинские большевики примут все необходимые меры, чтобы «недоразумение» закончилось миром. «Между российской и украинской демократиями не может быть вражды», — добавил он[1799]. Большевики Украины рассчитывали получить поддержку Советов, доказывая свою способность избежать открытого конфликта. Они представляли себя той силой, которая сохранит единство рабочих и солдат России и Украины.

Представители же УЦР, выступившие на съезде, расценивали назревающее столкновение как войну с внешними силами, которые угрожали «национальному возрождению» и завоеваниям революции в Украине[1800]. В. К. Винниченко специально отметил, что борьба СНК с УЦР — это «борьба национальная великороссов против украинцев»[1801].

Всеукраинский съезд Советов, закончившийся уже без большевиков и их союзников, в своих итоговых документах оперировал дискурсом межнационального конфликта, употребляя при этом словосочетание братоубийственная война (братогубна вiйна). По вопросу об ультиматуме СНК съезд подчеркнул, что к «войне между Московщиной и Украиной» вели «централистические стремления нынешнего московского (великорусского) правительства». Вместе с тем говорилось о том, что «угроза новой братоубийственной войны <…> разрушает братство трудящихся слоев всех народов, пробуждает проявления национальной вражды и затемняет классовое сознание масс, способствуя тем самым росту контрреволюции». Съезд выразил готовность принять все меры, чтобы не допустить «пролития братской крови», и призвал народы России «всеми способами предотвратить возможность новой позорной войны»[1802].

Воззвание ко всем народам России, принятое съездом, гласило, что жителей страны, стремившихся к примирению на фронте, пытаются втянуть в «более страшную братоубийственную междоусобную войну в рядах самой демократии»[1803]. Текст заканчивался призывом: «Остановитесь братья и товарищи! Чтобы ни одна рука крестьянина, рабочего или воина не замахнулась на своего брата! Чтобы ни одной капли крови не пролилось в братоубийственной войне! Хватит крови!»[1804] В своем воззвании съезд указывал на необходимость поиска путей к мирному урегулированию конфликта, к укреплению солидарности между трудящимися разных национальностей. Подобно большевикам, делегаты съезда не желали, чтобы конфликт приобрел межнациональное содержание, считая его «братоубийственной войной».

Несколько дней различные политики в Киеве и Петрограде потратили на обсуждение того, как можно избежать «пролития братской крови», как предотвратить борьбу двух «демократий». Об этом говорили и большевики, и левые эсеры во ВЦИК, и украинские социалисты на заседаниях Малой рады[1805]. Эту тему обсуждали и делегаты расколовшегося Всероссийского съезда крестьянских депутатов. Представители обеих его частей, несмотря на противоречия между ними, стремились взять на себя посредничество, чтобы избежать «братского кровопролития»[1806].

13 декабря была опубликована статья народного комиссара по делам национальностей Сталина. Он утверждал, что к нему обращались со всех сторон с вопросом о тех мерах, которые необходимо было принять для мирного разрешения конфликта, без пролития «крови братских народов». Сталин заявил, что конфликт возник не между народами, а между СНК и Генеральным секретариатом. Разрешение кризиса он видел в открытом разрыве Рады с Калединым. Если этого не произойдет, то «Генеральный секретариат Рады добьется того, чего тщетно добивались враги народа, то есть пролития крови братских народов». Сталин побуждал украинцев призвать Генеральный секретариат к порядку либо переизбрать его в интересах мирного разрешения конфликта: «Дело мирного решения конфликта — в руках украинского народа»[1807]. Как и в случае с Доном, Петроград первоначально призывал местное население решить конфликт без «внешнего» вмешательства.

Тем временем часть Всеукраинского съезда Советов, покинувшая съезд, перебралась в Харьков и провела там свой собственный съезд 11–12 декабря. Был избран ЦИК Украины, провозгласивший себя единственной властью на всей территории края. На первом же его заседании 13 декабря была одобрена телеграмма, адресованная СНК. В ней указывалось, что новая власть стремится избежать «столкновения между демократиями разных национальностей» и примет необходимые меры для «создания полного единения украинской и великорусской демократий»[1808]. Члены украинского ЦИК заявляли, что крестьяне, рабочие и солдаты Украины не допустят «осуществления затеваемой Радой войны между братскими народами». Они уверяли, что «если тем не менее прольется на Украине братская кровь, то она прольется не в борьбе украинцев с великоруссами (так в оригинале. — Авт.), а в классовой борьбе украинских трудящихся масс с захватившей в свои руки власть Радой»[1809]. Иными словами, и ЦИК Украины стремился подчеркнуть, что война на украинских землях возможна, но не как межнациональный конфликт, а как борьба с «контрреволюцией» и УЦР, препятствующей установлению власти Советов. Термин гражданская война здесь прямо не упоминался, но подразумевался в призыве избежать «войны между демократиями». Популярный в то время лозунг предотвращения гражданской войны внутри «демократии» в украинской ситуации приобретал особый смысл.

В тот же день в манифесте ЦИК Украины были выражены все претензии к киевскому правительству. Рада обвинялась в том, что действовала в интересах «капиталистов и чиновников», мешала делу мира, вступила в союз с генералом А. М. Калединым и стремилась «вовлечь украинскую демократию в братоубийственную войну с Россией, натравливая украинских рабочих, солдат и крестьян на российских — лживыми уверениями, что Совет Народных Комиссаров угрожает свободе Украины». «С образованием рабоче-крестьянского правительства Украины, — говорилось в манифесте, — исчез призрак той кровавой борьбы, какую хотел вызвать прежний Генеральный Секретариат между демократией украинской и демократией российской, так как первое, что счел своим долгом сделать ЦИК — обратился к СНК, что войны между Украиной и Россией быть не может, что этой войны хотела Ц<ентральная> Рада, но не трудящиеся массы»[1810]. Это постоянно повторяющееся в большевистской пропаганде заявление должно было смягчить впечатление о назревающей борьбе петроградского правительства с украинским народом как таковым. Примечательно, что такой конфликт назывался братоубийственной войной. В то же время манифест был призван обеспечить поддержку украинского населения в борьбе с «буржуазной» Радой и другими «врагами революции», к числу которых относились атаманы Каледин и Дутов.

Хотя СНК не был удовлетворен ответом Генерального секретариата на ультиматум, боевые действия начались лишь 25 декабря. Советская сторона однозначно трактовала свое наступление на Киев как гражданскую войну и напрямую связывала его с военными операциями против Донского правительства. В своем заявлении 30 декабря СНК подчеркнул, что основанием для начала военных действий против УЦР являлась поддержка ею генерала Каледина (борьба с донским атаманом была оправдана и легитимна с точки зрения социалистов разного толка). На Раду возлагалась вся ответственность за «продолжение гражданской войны, которую подняли буржуазные классы разных наций»[1811].

Обоснование активных военных действий содержится в призыве советского правительства Украины к формированию отрядов «червоного казачества» — подразделений из уроженцев края. В нем говорилось, что Каледин, Корнилов, Генеральный секретариат, помещики и капиталисты

…подняли стяг гражданской войны и разжигают национальную вражду, желая вызвать братоубийственную войну между украинцами и великороссами, дабы разбить нашу братскую семью трудового народа и погасить пожар революции нашей братской кровью[1812].

Словосочетание гражданская война и его производные активно употреблялись в текстах сторонников СНК и далее — для описания борьбы против УЦР[1813]. При этом киевские большевики для привлечения на свою сторону жителей Украины использовали аргумент прекращения вооруженного конфликта. В своем обращении от 16 января 1918 года они доказывали, что в Харькове была создана «действительно народная власть», поэтому там и окончилась «позорная братоубийственная война», началась совместная работа с российскими солдатами, рабочими и крестьянами. «Вся власть Советам! Долой позор братоубийственной бойни!» — заканчивалось обращение[1814]. Позорной братоубийственной войне между представителями низших классов противопоставлялась легитимная гражданская война против контрреволюции и «буржуазии».

Советская сторона в назревающем конфликте стремилась избежать обвинений в его межнациональном характере. Например, намечая состав Народного секретариата (советского правительства Украины), большевики намеренно выдвигали кандидатуры этнических украинцев. Как позже объясняла Е. Б. Бош, делалось это для того, чтобы «не дать Ц<ентральной> Раде лишнего повода вести травлю против Советов как чисто великорусских организаций»[1815].

В. А. Антонов-Овсеенко, объявивший 25 декабря одновременное наступление против Каледина и против УЦР, в своих директивах М. А. Муравьеву, который командовал наступлением войск СНК на Киев, неоднократно подчеркивал необходимость избегать указаний на «великорусский характер» движущихся к Киеву подразделений[1816]. С этой целью официальным главнокомандующим войсками в Украине был назначен большевик Ю. М. Коцюбинский, сын известного украинского писателя и культурного деятеля. По словам одного из лидеров украинских большевиков Ю. Ф. Лапчинского, сделано это было для того, чтобы «не оскорбить национальное чувство украинцев», которые могли понять борьбу с Радой как «завоевание Великороссией Украины»[1817]. Тем не менее местные большевики крайне негативно высказывались о действиях М. А. Муравьева, который вел себя как завоеватель на чужой земле. В. П. Затонский даже обращался в Петроград с просьбой отозвать Муравьева «за то, что он показывал явно, что Украина завоевывается именно великорусскими войсками»[1818].

УЦР, напротив, продолжала преподносить конфликт как национальную борьбу с «централистическим правительством народных комиссаров», не признавшим права украинского народа на самоопределение и объявившим Украине войну[1819], либо как конфликт «Великороссии» и Украины[1820], украинско-большевистскую войну[1821]. Схожие заявления о конфликте сделали солдатская секция Киевского Совета, Продовольственный съезд Украины, Киевская городская дума, поддержавшие политический курс Генерального секретариата[1822].

Газеты «Робитнича газета» и «Народня воля» (печатные органы партий украинских социал-демократов и украинских эсеров соответственно) тоже доказывали, что советское правительство объявило войну всей Украинской народной республике[1823]. «Робитнича газета» опубликовала специальную статью, где утверждалось, что большевики воюют именно с Украиной, а не с УЦР, и даже предрекалось, что они приведут в Киев «московскую буржуазию»[1824]. Иными словами, антибуржуазная риторика использовалась и украинскими социалистами для обоснования вооруженной борьбы с СНК. С началом активных боевых действий обе газеты обзавелись рубрикой «Война с большевиками»[1825].

Именно ситуацией братоубийственной войны и необходимостью защиты от большевистских войск М. С. Грушевский обосновал принятие 11 января 1918 года IV Универсала, провозгласившего полную независимость Украины[1826]. В тексте Универсала упоминалась внешняя агрессия, конфликт был назван «братоубийственной войной» именно в смысле противостояния «двух соседних народов»[1827].

Украинские же меньшевики и Бунд, рассматривавшие конфликт с СНК в общероссийском контексте, голосовали в Центральной Раде против принятия IV Универсала. В своей совместной декларации эти партии указали, что «предательская политика советской власти ввергла Россию в объятия анархии, залила страну кровью гражданской войны и нанесла сильный удар заключению общего мира». Именно этим меньшевики и бундовцы объясняли развитие «сепаратистских стремлений, ищущих своего оправдания в необходимости предохранить отдельные области от растущей анархии». Тем не менее они выступили против конфликта украинской и российской «демократий», который делал Украину легкой жертвой для «австро-германского империализма»[1828].

Небольшевистские социалистические партии Харькова, ставшего столицей и резиденцией советского правительства Украины, также рассматривали события в крае как составляющую общероссийского конфликта. Противостоявшие УЦР и СНК местные меньшевистские и эсеровские организации называли военные действия гражданской войной, но в то же время в качестве ее синонимов использовали словосочетания война с Украиной или война между Украиной и Великороссией[1829]. «Известия Юга», орган Харьковского Совета, в котором большевики не имели большинства, писали, что «гражданская война», которую партия Ленина считала «только классовой борьбой» против капиталистов и буржуазии, на самом деле велась с казаками и украинцами[1830]. Общероссийские социалистические партии понимали гражданскую войну как региональное столкновение между украинцами и большевиками внутри одного государства, но при этом не сводили ее исключительно ни к межнациональному конфликту, ни к борьбе против «буржуазии».

Хотя Украинская социал-демократическая партия и Украинская партия социалистов-революционеров не оперировали понятием гражданская война при описании конфликта с СНК, они применяли его в публикациях о восстании против УЦР в киевском Арсенале 16–24 января 1918 года. Орган украинских эсеров «Народня воля» крайне негативно оценивал действия участников выступления, которое он характеризовал как «большевистское восстание»[1831]. Позже газета объявила повстанцев черносотенцами и уголовниками, которыми руководила «кучка авантюристов», желавшая «гражданской войной, пролив потоки крови, захватить власть над всей Украиной в свои руки»[1832]. Подавление восстания войсками УЦР рассматривалось как предотвращение гражданской войны.

Украинские социал-демократы оказались более сдержанны в своих оценках восстания. В воззвании, опубликованном 25 января на русском языке, события в Киеве именовались гражданской войной между представителями одного и того же класса: «Рабочие очутились по разные стороны баррикад». Хотя эта война была названа «отголоском той войны, которую Совет народных комиссаров объявил украинскому народу», партия с сожалением определяла события как трагический конфликт внутри рабочего класса[1833].

Киевские меньшевики, представители общероссийской партии, оценивали бои в городе схожим образом. В своем воззвании они указывали:

Смерть витает над городом, ад кромешный охватил всех, кровавое безумие ползет по земле… Вот она, товарищи, гражданская война, вот ее ужасы, о которых мы вас столько раз предупреждали, от которых мы всегда старались вас предотвратить.

Партия призвала рабочих не помогать большевикам, не допускать гражданской войны[1834].

Восстание в Арсенале было подавлено, но через несколько дней советским войскам удалось взять Киев и вынудить Генеральный секретариат отступать на запад. Переломить ситуацию Раде удалось, заключив мир с Германией и Австро-Венгрией, и с помощью их армий вытеснить войска СНК с территории Украины.

Когда речь зашла о прекращении боевых действий, вновь встал вопрос об интерпретации конфликта. УЦР в своей телеграмме 2 апреля 1918 года[1835] предложила СНК окончить войну и определить границы и правовые отношения[1836]. Нарком иностранных дел Г. В. Чичерин согласился начать переговоры о перемирии, но в своей ноте специально отметил, что «междоусобная война» велась не между двумя народами, советское правительство не воевало против Украины, шла борьба между двумя частями украинского народа[1837].

С протестом против такого предложения мира выступили харьковские большевики. Их лидер Артем (Ф. А. Сергеев) на пленуме Харьковского Совета 6 апреля 1918 года назвал военные действия УЦР вторжением в пределы Донецко-Криворожской республики, провозглашенной в феврале 1918 года на территории Екатеринославской, Харьковской губерний и части области Войска Донского. Оратор заявил, что не считает республику частью Украины, а окончание «братоубийственной войны» между СНК и УЦР возможно только после признания обеими сторонами ее особого статуса[1838]. На следующий день в газете «Донецкий пролетарий» было опубликовано воззвание правительства республики, содержавшее протест против предложения мира правительству Советской России: «Как будто оно воюет с Великороссией, а не с рабочими и крестьянами нашей Республики». В воззвании говорилось, что население края будет продолжать борьбу с «киевским правительством»[1839].

Переговоры между делегациями Украины и Советской России открылись 23 мая 1918 года. Одним из спорных вопросов была интерпретация прошедшей войны. Представитель российского правительства Х. Г. Раковский утверждал, что в Украине происходила гражданская война и немцы сражались с «повстанцами украинской территории», а не с советскими войсками[1840]. Украинский представитель П. Я. Стебницкий возражал ему: всем хорошо известно, «чьими представителями являлись те полководцы, которые пришли сюда разрушать Киев, и к чьему правительству они после своей победы обращались с победными реляциями и похвалами»[1841]. Стебницкий намекал на М. А. Муравьева, открыто заявлявшего, что он действует от имени СНК.

Как видим, полемика в современной украинской историографии по поводу названия и сущности событий конца 1917 — начала 1918 года восходит к политическим дискуссиям той эпохи. Для советской стороны конфликт в Украине являлся составляющей той «открытой гражданской войны», которую Каледин, Корнилов, Дутов и другие якобы объявили советской власти. При этом в отношении социалистической по своему составу Рады использовался ярлык буржуазного правительства. Это придавало конфликту классовое звучание. В текстах же УЦР словосочетание братоубийственная война употреблялось для описания войны между братскими народами, для подчеркивания межнационального аспекта конфликта между украинцами и русскими, что акцентировало внимание адресатов пропагандистских посланий на внешнем характере агрессии и на межэтническом характере войны.

Подобные интерпретации конфликта преследовали вполне определенные политические цели. СНК представлял конфликт с УЦР как часть широкой гражданской войны, охватившей бывшую Российскую империю, чтобы обосновать наступление советских войск как законную борьбу за установление советской власти и подавление «контрреволюционных» элементов, классовых врагов. Для большевиков и их союзников было важно подчеркнуть классовую природу конфликта, чтобы избежать обвинений в национальной агрессии. Они стремились убедить украинских рабочих и крестьян, что УЦР представляет интересы буржуазии и помещиков, тогда как СНК — защитник всех трудящихся, вне зависимости от их национальности. Это помогало в некоторых ситуациях мобилизовать поддержку среди левых и рабочих движений, как в Украине, так и в других регионах.

В свою очередь, акцент на межнациональной борьбе позволял УЦР укрепить позицию как защитника украинской независимости и самоопределения, получить поддержку более широких слоев населения, а не только сторонников социализма. Определение конфликта как борьбы за независимость против иностранного вмешательства также позволяло УЦР искать международную поддержку, прежде всего у Центральных держав. Это были союзники, которые могли предоставить реальную силу для борьбы с большевиками.

О сложности самого феномена гражданской войны как крупного внутреннего многослойного и многомерного военного конфликта неоднократно писали его исследователи[1842]. Британский историк Дж. Смил в своем исследовании предложил говорить о гражданских войнах как переплетении разнообразных конфликтов распадающейся империи, вовлекающих не только русское население, но и жителей национальных окраин и соседних государств[1843]. Авторы 12-го тома академической «Истории России» тоже склонны выделять внутри Гражданской войны в России разные виды противоборств: борьбу большевиков с антибольшевистскими режимами, войны различных территориальных образований, столкновения центробежных и центростремительных сил, национальные войны, интервенцию, крестьянские восстания и другие[1844].

Современники далеко не сразу заговорили об этом комплексе событий, не всегда связанных между собой, как о единой гражданской войне. В конце 1917 — начале 1918 года гражданскими войнами пресса называла городские бои или локальные конфликты, привязанные к определенным областным центрам: Петроград[1845], Москва[1846], Киев[1847], Ташкент[1848], Саратов, Царицын, Екатеринодар, Воронеж[1849], Ростов-на-Дону[1850], Грозный[1851], Белгород[1852], Одесса[1853], Иркутск[1854], Астрахань[1855] и другие. Эти городские и региональные «войны» имели свое начало и свой конец. Наблюдая множественные гражданские войны, некоторые газеты в декабре предрекали грядущую войну «всех против всех»[1856] и открытие десятков внутренних фронтов[1857]. Так, «Воля народа», перечисляя «новые фронты», предупреждала: «Впереди, по-видимому, предстоит еще не мало новых внутренних войн и „русско-русских“ фронтов»[1858]. Само ироничное выражение русско-русский фронт, построенное по аналогии с франко-германским или русско-турецким фронтом, имело широкое хождение[1859].

Утверждению представления о множественности гражданских войн способствовал распад единого территориального пространства. 17 ноября 1917 года в газетах было опубликовано воззвание «К гражданам армии и тыла», подписанное некоторыми бывшими министрами Временного правительства: С. Н. Прокоповичем, П. Н. Малянтовичем, А. М. Никитиным, К. А. Гвоздевым, А. В. Ливеровским, С. Л. Масловым и др. Среди прочего авторы воззвания отметили: «Отсутствие объединяющей верховной власти повело к расчленению России на ряд вооружающихся самостоятельных областей»[1860].

Действительно, процесс ускоряющегося дистанцирования регионов России от центра активизировался после отстранения от власти Временного правительства. В некоторых центрах появились краевые правительства, объявившие, что они стремятся сохранить порядок и защитить свои области от идущей из центра гражданской войны и анархии. Помимо Донского правительства и УЦР, о которых говорилось выше, такие заявления сделали Крымско-татарское руководство[1861], Оренбургское правительство[1862], Закавказский комиссариат[1863], Центральный башкирский совет[1864], Терско-дагестанское правительство[1865], Временный сибирский областной совет[1866]. Для предупреждения гражданской войны и кровопролития формировались региональные власти и в других губерниях России[1867]. В своих обращениях они часто указывали, что большевики несли с собой на окраины погромы, междоусобицу и насилие[1868]. Краевые правительства считали себя оплотом порядка, противопоставляли себя другим регионам и утверждали, что центр втягивал периферию в гражданскую войну[1869].

В дневниках того времени можно найти свидетельства того, что провозглашение автономий переживалось частью современников как распад страны[1870]. Столичный преподаватель С. П. Каблуков ожидал скорой гибели страны из-за «повсеместной гражданской войны», «пьяных погромов» бегущей армии и голода, вызванного отделением Малороссии, Кавказа, Финляндии, Латвии[1871]. Приказчик из Полтавской губернии М. Т. Бобошко в ряду наиболее болезненных личных переживаний «братоубийственной гражданской войны» назвал отсоединение территорий[1872].

Часто современники связывали распад страны не только с дистанцированием регионов от центра, но и с конфликтами между регионами, в том числе с конфликтами экономическими. Петроградский чиновник Ю. С. Дюшен предсказывал, что в скором будущем Россия разделится на Север и Юг и в результате этого северная часть страны останется без продовольствия. В подобной ситуации «выльется вся безграничная злоба, которая во всех накопилась, без различия сословий и партий»[1873]. Именно так понимал многочисленные публикации на тему конфликта с Калединым и Радой член кадетского ЦК А. И. Шингарев, читавший газеты в Петропавловской крепости: «Газеты полны описания новой начинающейся гражданской войны — Севера с Югом»[1874]. Здесь примечательно указание автора дневника на «новую», еще одну гражданскую войну. В начале 1918 года, подводя итоги революционного года, известный писатель М. А. Алданов так отзывался о гражданской войне, охватывающей страну:

Странная это, однако, «гражданская война», и не сразу поймешь, по какому логическому принципу делятся в ней стороны: большевики сражаются с украинцами, поляки с ударниками, матросы с финнами, чехословаки с красногвардейцами. По-видимому, люди воюют с кем попало — по соображениям географического удобства[1875].

Такая фрагментированность и локальность противостояний превращала гражданскую войну в серию конфликтов, где важную роль играли не столько глобальные цели, сколько местные интересы и сама возможность непосредственного столкновения в ходе борьбы локальных сил.

Известия об обособлении окраин воспринимались не только со страхами, но и с надеждами, возлагавшимися прежде всего на Дон и Украину[1876]. Корреспондент «Киевской мысли» рассказывал о настроениях в Москве после провозглашения автономии УНР в ноябре 1917 года. Вначале, по его словам, известие усилило панику населения, не оправившегося еще от «большевистской смуты»: «В центре анархия и гражданская война, а окраины и области отлагаются — таково было первое впечатление». Когда же пришли известия — не вполне верные — о том, что окраины отсоединяться не собираются и, напротив, создают местную власть, чтобы бороться с «анархией», то настроения, по мнению корреспондента, сильно изменились и многие жители Москвы увидели в этом спасение от гражданской войны[1877].

Переломным в восприятии гражданской войны как полномасштабного вооруженного конфликта с развертыванием фронтов и передвижением крупных воинских единиц стала война СНК с Донским правительством. Уже в первых числах ноября эсеровское «Дело народа» ожидало в скором времени гражданской войны между Севером, где победили большевики, и Югом, который контролировал Каледин[1878]. «Киевская мысль» в конце ноября предсказывала, что близится «новая волна гражданской войны», которая будет вестись между отдельными частями России, и начало этому было уже положено на Дону[1879]. «Новая жизнь» уверяла читателей, что теперь советскому правительству угрожала не кучка «контрреволюционеров», а весь Юг России поднял «знамя восстания» против советской власти[1880].

Вторым ключевым событием в переосмыслении внутренних конфликтов как связанных между собой стала конфронтация СНК и Рады. В. С. Рожыцин, сотрудник газеты Харьковского Совета, одним из первых отметил в начале декабря, что «центр тяжести политической борьбы» перемещается с Севера на Юг. Открытая борьба в северной части России ослабела, в то же время против петроградских властей восстали южные территории. «Победитель в этой гражданской войне овладеет всей Россией», — полагал журналист[1881]. Центральные газеты откликнулись на ультиматум, предъявленный СНК Раде, и начало военных действий против Каледина, тоже назвав это началом войны Севера и Юга. Опасность такого конфликта виделась прежде всего в том, что северная часть страны останется без продовольствия и топлива[1882]. Рамка для интерпретации конфликта как восстания всего Юга была заложена заявлениями СНК о взаимосвязи действий А. М. Каледина и А. И. Дутова при поддержке УЦР.

Газета правых эсеров «Воля народа» писала, что первые внутренние «войны» начинались «без антуража объявления войны одного государства другому». В случае же конфликта с УЦР СНК вначале предъявил ультиматум, затем последовал ответ на него, а уже после объявление боевых действий[1883].

«Дело народа» также обратило внимание, что в отношении Украины речь шла уже не о «гражданской войне за власть в пределах одного государственно-национального целого». Была «объявлена настоящая война в обычном смысле этого слова, война между двумя национальностями, двумя государственными организмами — Великороссией и Украйной (так в оригинале. — Авт.)». Вместе с тем эсеровское издание назвало столкновение между социалистическими партиями, принадлежащими к разным национальностям, «братской бойней», преступлением перед Интернационалом и «изменой делу освобождения рабочего класса»[1884]. В этом заявлении заметна отсылка к значению гражданской войны как братоубийственного конфликта «внутри демократии».

Член Бунда В. А. Канторович отметил, что гражданская война стала осознанной тактикой СНК за неимением иных средств государственного управления. По его словам, Ленин еще до Октября обещал не повторять ошибку Парижской коммуны и первым пойти на Версаль. Однако «русский Версаль», считал Канторович, множился с каждым днем: Дон, Украина, Кавказ, Сибирь и т. д.[1885] Гражданская война стала свидетельством того, что СНК окончательно потерял контроль над ситуацией и провоцировал новые конфликты, чтобы взять в свои руки управление страной.

Интернационалист Н. Н. Суханов утверждал в «Новой жизни», что гражданская война, напротив, была начата «контрреволюционными силами»; это оказалось на руку большевикам, получившим моральное право обороняться. Он полагал, что, несмотря на преступность захвата власти большевиками, «путь гражданской войны, путь военного восстания против большевистского правительства» являлся «вдвойне преступным путем»[1886]. В то время как Канторович определял гражданскую войну как сознательную тактику большевиков, Суханов видел в ней вынужденный ответ Ленина и его сторонников на «контрреволюционные» действия.

«Известия» стремились донести до читателей то значение гражданской войны, которое вкладывали в это понятие советские власти. Во второй половине ноября газета писала, что «единственная гражданская война, которую можно оправдать, — это восстание угнетенных против поработителей и эксплуататоров». Поэтому военно-революционные комитеты, хотя и являлись, по выражению этого издания, «органами гражданской войны», заслуживали сочувствия и поддержки, в отличие от подобных структур, ставящих «себе задачу угнетения народа, подавления рабочих и крестьян»[1887].

К концу 1917 года в политическом воображении некоторых современников стал складываться образ гражданской войны в «общероссийском» масштабе[1888], отличающийся от локальных «гражданских войн» предшествующего периода, — «постоянная» или «беспрерывная» гражданская война[1889]. Учащающиеся описания боевых действий привели к появлению постоянных соответствующих рубрик в прессе. Газеты все чаще использовали выражение внутренние фронты не в переносном, а в прямом смысле, как места боевых столкновений между довольно крупными и организованными войсковыми соединениями внутри страны[1890]. К середине января 1918 года их было уже так много, что Д. В. Философов отметил в одной из статей для «Нашего века» (новое название закрытой большевиками «Речи»): «Каждый день приносит нам известия об усилении гражданской войны. Простому человеку зачастую даже не разобраться в многочисленных „фронтах“ воюющих сторон»[1891].

В том же номере была опубликована статья «Итоги гражданской войны к 15 января». В ней давался подробный обзор военных операций внутри страны со стратегической точки зрения, как это раньше делалось для описания боевых действий мировой войны. В частности, автор очерка писал: «В гражданской войне активной стороной являются войска большевиков. Цель операций большевистских войск — захват политических центров Киева и Новочеркасска»[1892]. Статья была проиллюстрирована картой с обозначением основных пунктов и перемещения войск. Это был один из первых примеров географической визуализации гражданской войны.

Возникновение на окраинах бывшей Российской империи местных правительств, оправдывавших собственное существование стремлением избежать гражданской войны, идущей из центра, все же не позволило избежать локальных «гражданских войн».

В декабре 1917 года на Северном Кавказе вспыхнула межэтническая и межрелигиозная борьба между ингушами и чеченцами, с одной стороны, и терскими казаками и осетинами — с другой. Этот кровавый конфликт газеты называли «междоусобицей», гражданской и «братоубийственной войной»[1893]. В сложившейся ситуации местные большевики, не имевшие в этом регионе серьезной поддержки, объединились с умеренными социалистами в Социалистический блок, выступая в качестве миротворцев. Блок предложил для прекращения гражданской войны в регионе создать правительство, в которое бы входили представители всех народов края. Эту идею поддержало большинство делегатов I съезда народов Терской области в конце января 1918 года[1894]. Для объединения политических сил большевики не настаивали ни на провозглашении советской власти, ни даже на подчинении СНК, С. М. Киров говорил на съезде: «Если мы будем признавать власть Советов только для того, чтобы разделаться с другими народностями оружием, то лучше не признавать этой власти. Во имя народоправства надо отказаться от гражданской войны»[1895]. В обращении ко всем народам области Терский съезд заявил о стремлении «к водворению в крае гражданского мира и к созданию условий мирного добрососедского сожительства всех народностей»[1896]. Словосочетание «гражданский мир», обычно табуированное для языка интернационалистов, использовалось для попытки деэскалации этнических конфликтов.

Значительная часть заседаний II съезда народов Терской области, проходившего в Пятигорске в феврале 1918 года, была посвящена обсуждению продолжающейся борьбы казаков и чеченцев. Выступавшие утверждали, что конфликт развязали силы, которые склоняли участников конфликта к вооруженной борьбе, речь шла о казачьих и горских правительствах. Об этом говорили не только социалисты, но и представители казаков и осетин, делегаты ингушей и чеченцев[1897]. Киров призывал к примирению на почве признания советской власти. Аргументы мира и общего страха перед «контрреволюцией» подействовали, и предложение большевиков 4 марта поддержало большинство делегатов[1898].

На обоих съездах конфликт на Северном Кавказе чаще всего назывался гражданской войной[1899] и анархией[1900]. Использовались и различные эвфемизмы: кровавый вихрь, пожар, беда и другие[1901]. Язык социалистов доминировал на съездах; характерна полемика по докладу Кирова о текущем моменте. Оратор выдвинул резолюцию от Социалистического блока, где положение в Терской области именовалось «состоянием анархии, общей разрухи и гражданской войны». Несмотря на предложения некоторых участников (в том числе и некоторых большевиков) использовать термины национально-племенная или гражданско-национальная война, представители Социалистического блока отвергли эти поправки[1902]. Так они стремились подчеркнуть социальный и политический характер конфликта, стремясь сместить акцент с межэтнической борьбы.

Социалисты совместно действовали и в Туркестанском крае. Борьбу за советскую власть здесь вела коалиция левых эсеров, большевиков, интернационалистов и максималистов[1903]. После победы над отрядами Временного правительства в Ташкенте образовался Краевой исполком из всех социалистических партий[1904]. По всему краю периодически вспыхивали столкновения между коренным населением и переселенцами из европейской части России, эти конфликты, однако, не определялись как гражданская война. Местная пресса упоминала гражданскую войну в связи с боями советских войск против УЦР, Каледина и Дутова, а также применительно к событиям в Финляндии.

С начала 1918 года наметился конфликт между ташкентской советской властью и правительством Туркестанской автономии, образованным в ноябре 1917 года на Общемусульманском съезде в Коканде. Туркестанский Совет народных комиссаров, как стало называться правительство в Ташкенте, представлял почти исключительно европейское население края; правительству же Туркестанской автономии подчинялись мусульмане, хотя оно пыталось привлечь и членов иных религиозных и этнических групп. Само появление Туркестанского СНК некоторыми местными газетами понималось как начало «большевистского бедствия» в Туркестане и подготовка захвата власти «кучкой русских рабочих и солдат»[1905]. Когда же IV краевой съезд Советов Туркестанского края, проходивший 19–26 января 1918 года, объявил кокандское правительство вне закона, влиятельная газета «Улуг Турестон» назвала эту резолюцию призывом к открытой войне против мусульман края[1906].

Столкновение между двумя властями Туркестана началось с попытки правительства Туркестанской автономии в ночь с 29 на 30 января ликвидировать Кокандский Совет. В городе развернулась ожесточенная борьба с многочисленными жертвами. Исход ее определился прибытием 18 февраля войск Туркестанского СНК, союзниками которых была местная армянская община и частично семиреченские казаки[1907]. После рассеивания войск противника советские представители опубликовали воззвание к населению, в котором возложили ответственность за «кровавые события» на правительство Туркестанской автономии. В документах об окончании этого конфликта он именовался гражданской войной[1908].

В Ташкентском Совете обсуждение событий носило крайне эмоциональный характер. Военный комиссар Туркестанского края максималист Е. А. Перфильев доложил о военных действиях в Коканде; из его рассказа следовало, что борьба с правительством Туркестанской автономии находилась в прямой взаимосвязи с противостоянием атаману оренбургских казаков А. И. Дутову[1909]. Лидер фракции меньшевиков-интернационалистов X. Л. Вайнштейн обратил внимание собравшихся на характер актуальных общественных конфликтов:

Мы ничего не слышали от докладчика о пролетариате, и, наоборот, все время нам говорили о сартах, армянах, персах, русских, о том, как защитить от возможных насилий русское меньшинство. Таким образом, место классовой борьбы, провозглашенной русской революцией, заняла национальная война.

Политик требовал строжайшего расследования событий вокруг Туркестанской автономии. Ему в резкой форме возражал лидер ташкентских большевиков И. О. Тоболин, оправдывая жестокие методы, примененные при взятии Коканда. В частности, он заявил: «На всех фронтах гражданской войны красной гвардией была проявлена такая же жестокость»[1910]. В целом кровавый разгром Коканда негативно повлиял на отношение местного населения к советской власти.

Современная узбекская историография трактует этот эпизод как начало масштабного межэтнического конфликта и освободительной борьбы в регионе[1911]. Близки к этой версии и некоторые западные исследования[1912]. Однако А. Халид утверждает, что динамика конфликта была сложнее. Американский историк показал, что восстание «басмачей», или «курбаши», в Туркестане было не борьбой с чужаками, а «среднеазиатской гражданской войной», в которой коренные жители боролись и между собой[1913]. К этой точке зрения близок и В. П. Булдаков, который считает, что союзы в регионе часто не укладывались в оппозицию «мусульмане — русские» и носили более сложный, часто ситуативный характер[1914].

Похожая дискуссия характерна и для других национальных историографий, в частности финляндской. Правительство Финляндии, Сенат, 23 ноября 1917 года провозгласило Финляндию независимой республикой. СНК признал ее независимость 31 декабря 1917 года[1915]. В начале 1918 года здесь разгорелся конфликт между «красными» и «белыми». «Красные» — сторонники Совета народных уполномоченных, правительства социал-демократов, которые 27 января 1918 года объявили о начале рабочей революции в Гельсингфорсе. «Белые» — силы Сената, бежавшего в Николайштадт (Вааса) и пообещавшего, помимо восстановления законного порядка и прав парламента, достижение свободы для народа Финляндии и «установление домашнего мира»[1916]. Война завершилась в мае победой «белых», унеся жизни более 1 % населения[1917].

В финляндской историографии кровавые события 1918 года именовались множеством разных способов. Для победителей это была прежде всего освободительная война (фин. vapaussota, швед. frihetskrig), понимаемая как процесс освобождения страны от русского господства. «Красных» авторы этой концепции обвиняли в сотрудничестве с СНК, который оружием и добровольцами поддерживал товарищей-социалистов. Для советской и социалистической историографии события были классовой войной (фин. luokkasota, швед. klasskrig), а поражение «красных» объяснялось в первую очередь интервенцией Германии[1918]. Только после Второй мировой войны появились более взвешенные оценки событий и утвердились относительно нейтральные термины внутренняя война (фин. sisallissota, швед. inbordeskrig) или гражданская война (фин. kansalaissota, швед. medborgarkrig)[1919].

В начале 1918 года более распространенными были слова бунт (фин. kapina, швед. uppror) — для «белых» и революция (фин. vallankumous, швед. revolution) — для «красных» финнов. Из 357 передовых статей газет «белой» Финляндии военного времени, обсуждавших конфликт, в 241 он характеризовался как война с внешней силой (то есть с Россией), в 14 — как внутренний и внешний одновременно, а примерно в четверти случаев речь шла о внутреннем конфликте[1920].

Выражение гражданская война, как отмечал историк С. Вяйсянен, не было очень распространенным в Финляндии в 1918 году. Его заимствовали из русского языка и использовали в газетных сообщениях о событиях в России. Так называли Апрельский кризис или борьбу между Керенским и Корниловым[1921]. Масштаб конфликта, расколовшего финляндское общество, отражался и в спорах по поводу его наименования.

В центральных российских газетах конфликт именовался либо нейтрально — события, либо назывался гражданской войной. Как правило, Финляндия не включалась в большой раздел «Гражданская война» о противоборстве в России. Ставшей исключением из этого правила «Новой жизни» пришлось назвать конфликт «красных» и «белых» финнов так же, как столкновения советских войск с Румынией и польскими легионерами — событиями на «внешне-внутренних фронтах»[1922]. Хотя разные российские издания были солидарны в именовании войны в Финляндии гражданской, они отличались в оценке ее виновников: одни считали ответственными за ее начало «буржуазию»[1923], другие — местных «большевиков»[1924].

В русскоязычной периодике Финляндии первой половины 1918 года термин гражданская война был наиболее распространен и использовался все это время — в отличие, например, от революции, которая после начала февраля 1918 года почти пропала с газетных полос. «Сейчас в Финляндии происходит гражданская война. Буржуазия в лице своих наймитов — белой гвардии борется против рабочего класса, против революции, она нападает на наши революционные войска», — объяснял автор «Известий Гельсингфорсского Совета»[1925]. Другие авторы, описывавшие события в Финляндии как гражданскую войну, также обычно возлагали ответственность за ее начало на «белых»[1926]. Подобная трактовка совпадала с официальной позицией властей «красной» Финляндии. Уполномоченный по иностранным делам (то есть фактически министр иностранных дел «красного» правительства) Ю. Сирола заявил 10 марта 1918 года на рабочем митинге в Або (Турку), что «финляндская буржуазия довела Финляндию до открытой гражданской войны». Редакция гельсингфорсских «Известий» выразила согласие с такой интерпретацией конфликта[1927].

Помимо терминов гражданская война, классовая война, у местной русскоязычной печати в ходу были и иные слова для обозначения событий в Финляндии. Распространенным было нейтральное событие, которое могло обозначать, например, готовившийся финляндскими социалистами в январе 1918 года захват власти[1928] или же массовые расстрелы русскоязычного населения во время штурма Выборга «белыми» в апреле[1929]. «Советуем спокойно относиться к событиям», — писали в начале февраля в совместном объявлении финские и российские власти «красного» Таммерфорса (Тампере)[1930]. Противники также часто обозначались нейтрально — «стороны»[1931]. Частота такой терминологии может свидетельствовать о некотором отстранении от финляндского конфликта или о самоцензуре.

В отличие от этих слов некоторые бытовавшие в печати выражения были семантически ближе к понятию гражданская война. В январе 1918 года, когда уже звучали первые выстрелы, член Областного комитета Финляндии А. Ильинский писал, что «белая гвардия» готовилась «к планомерным выступлениям в открытой борьбе — междоусобице», проходившей накануне «будущей резни со стороны шведо-финнов буржуев»[1932]. «Междоусобная война финляндского пролетариата с буржуазией разрастается», — признавал он пару недель спустя[1933]. Передовая статья «Голоса русской колонии» использовала выражения гражданская война междоусобная война и междоусобие как взаимозаменяемые[1934]. Официальное объявление, выпущенное при захвате власти Рабочим исполнительным комитетом, сообщало о «рабочей революционной борьбе» в русской версии и о «кровавой гражданской войне» во всех остальных: шведской (det blodiga medborgarkriget), английской (the bloody civil war) и финской (verinen kansalaissota)[1935]. Хотя тексты объявлений на разных языках не совпадали, все-таки некоторый параллелизм между войной и борьбой можно предположить[1936].

Более идеологически маркированным было словосочетание священная война, которое — на русском — встречалось лишь в текстах крайне левых. Призывая помочь финскому пролетариату, анархисты-коммунисты побуждали читателей объявлять «священную войну капиталу и его приспешникам»[1937]. Близкий к партии левых эсеров Областной исполнительный комитет Совета военно-крестьянских депутатов Финляндии завершал свой призыв бороться против германского вторжения лозунгом: «Да здравствует неизбежная священная война!»[1938] Однако подобная возвышенная риторика не помогла мобилизовать российских солдат и матросов в Финляндии на серьезное сопротивление германцам или «белым».

Среди регионов, которые не признали захват власти большевиками и их союзниками, оказалось и бывшее Кавказское наместничество. Когда стало ясно, что падение правительства А. Ф. Керенского — свершившийся факт, назначенный Временным правительством Особый Закавказский комитет 15 ноября 1917 года был сменен созданным в качестве временного органа власти Закавказским комиссариатом. В первой же своей декларации он объявил, что противодействие себе будет воспринимать как стремление вовлечь народы Закавказья «в сферу самой мрачной гражданской и междунациональной войны»[1939]. В конце ноября тифлисская социал-демократическая газета «Борьба» отметила в передовой статье, что «революционная демократия» Закавказья «не пойдет на путь авантюры за Лениным и Троцким», «она не желает ввергнуть разноплеменное население Закавказья в ужасы гражданской войны. …она поддерживает лишь однородно-социалистическую власть»[1940].

Фактор гражданской войны в России влиял на события в регионе: так, Закавказский комиссариат обосновывал вступление в переговоры с Османской империей в конце 1917 года тем, что «в данный момент отсутствует единое центральное, всеми признанное правительство, и разрушена гражданскою войною ставка Верховного Главнокомандующего»[1941].

На переговорах в Трапезунде с Османской империей закавказская делегация заявила о непризнании Брест-Литовского мирного договора, так как в момент его подписания Россия «переживала (и до сих пор переживает) состояние гражданской войны», не существовало единой центральной власти, а Учредительное собрание было разогнано[1942]. Руководитель делегации А. И. Чхенкели отметил, что «Россия находится в состоянии не анархии, а гражданской войны», в качестве определяющего признака которой он указывал на продолжение в стране междоусобицы, борьбы за власть после ее захвата большевиками[1943].

В феврале 1918 года Закавказский комиссариат созвал местный парламент, Закавказский сейм, который составили избранные на Кавказе депутаты Всероссийского Учредительного собрания. Сейм 22 апреля 1918 года провозгласил Закавказскую демократическую федеративную республику, распавшуюся через месяц с провозглашением независимости Грузии, Азербайджана и Армении[1944].

Независимое Закавказье появилось на политической карте под давлением Османской империи, но важным фактором для такого развития событий было отношение к гражданской войне.

Лидер российских революционных оборонцев И. Г. Церетели, перебравшийся после разгона Учредительного собрания в Грузию, объяснял в Сейме, что большевики были согласны оказать властям региона помощь в борьбе с Турцией при условии, что Закавказье повторило бы те шаги, которые были совершены в России. По словам Церетели, это означало бы начало «братоубийственной гражданской войны, которая истребила бы лучшие силы народов Закавказья и превратила бы их в беззащитную массу»[1945].

Депутат Сейма социал-демократ Д. Е. Ониашвили, обосновывая необходимость провозглашения независимости Закавказья, ссылался на то, что после Октября в России вспыхнула гражданская война, под которой он понимал «ужасную анархию, бесцельное уничтожение человеческих жизней, полный финансовый и экономический крах, отсутствие железнодорожного сообщения, отсутствие единой власти». По его мнению, оставаясь в составе России, народы Закавказья должны были бы «повторить все ужасы гражданской войны России и здесь», а затем сделаться ареной турецкого вторжения[1946].

Таким образом, и сепаратные мирные переговоры, и последующее отделение Закавказья от России обосновывались фактором гражданской войны, которая бушевала на севере, за стеной Кавказа. Тем самым приуменьшалась роль давления со стороны Османской империи на закавказских политиков, которые долгое время сопротивлялись планам отделения от России.

Впрочем, гражданская война была не только внешним фактором. Некоторые политические и межнациональные конфликты в регионе также описывались с помощью этого понятия. В декабре 1917 года местные большевики обвиняли власти Закавказья в провоцировании восстания, отмечая, что «в роли Кишкиных и Никитиных, провоцирующих выступление» здесь являлись местные социалистические партии в союзе с националистами. Большевики провозгласили лозунг: «Долой провокационную гражданскую войну!»[1947]

В день предполагаемого созыва Закавказского сейма, 23 февраля 1918 года, в центре находившегося на военном положении Тифлиса большевики и эсеры[1948] организовали митинг, на котором выступил и руководитель закавказских большевиков С. Г. Шаумян. Выпущенная к митингу листовка Краевого комитета РСДРП(б) объявила сейм «новым средством придушить революцию в Закавказье в угоду мусульманским бекам и ханам, в угоду грузинским князьям и армянской буржуазии»[1949]. В результате перестрелки между митингующими, милиционерами, солдатами и красногвардейцами несколько человек было убито. Большевики не прекращали попыток борьбы с властями Закавказья и независимых закавказских республик и в дальнейшем.

Местная версия гражданской войны, угрожавшей Закавказью, была — в том числе в официальных заявлениях властей — войной этнической. Прежде всего имелся в виду конфликт между мусульманской и армянской общинами[1950]. Уроженец Тифлиса, поэт, художник и внимательный наблюдатель местной жизни И. М. Зданевич отмечал в 1918 году, что «почти непримиримый армяно-мусульманский антагонизм — не порождение только редакций, кофеен и партийных бюро, как часто неведомо в каких целях пытаются представить дело примирительные политики. Антагонизм этот демократичен, отравил массы»[1951]. В разное время в столкновениях участвовали и другие народы — например, в конце 1918 года разразилась война между Арменией и Грузией.

Отношения между различными этническими группами Закавказья становились все более напряженными. Передовица русскоязычного печатного органа Восточного бюро Армянской революционной партии «Дашнакцутюн», тифлисской газеты «Молот», писала по поводу сообщений об убийствах армян в начале февраля 1918 года: «Народ наш миролюбив, но беспощаден, когда оскверняют его очаг и унижают его достоинство»[1952]. 23 февраля Закавказский сейм отправил в Эривань телеграмму о том, что он «постановил покорнейше просить все благомыслящие части армян, мусульман, отдельные группы, организации, советы принять самые неотложные радикальные меры к пресечению дальнейшего развития братоубийственной бойни и анархии»[1953].

Наиболее кровавые столкновения разразились в Баку в конце марта — начале апреля 1918 года[1954]. С. Г. Шаумян сообщал впоследствии в Москву, что на стороне большевиков выступили крупные национальные части «Дашнакцутюн», что «придало отчасти гражданской войне характер национальной резни». «Мусульманская беднота сильно пострадала, но сейчас она сплачивается вокруг большевиков и вокруг Советов», — писал Шаумян[1955].

То, что установление советской власти в Баку произошло на фоне межэтнических столкновений, отмечали и противники большевиков. Передовая статья газеты грузинских социал-демократов констатировала, что сторонники Ленина смогли захватить власть в Баку, «использовав вражду между армянами и мусульманами»[1956]. Другая передовица газеты утверждала, что большевики принесли в Закавказье «политику, приведшую к гибели России» и раздували здесь новый «костер гражданской войны»[1957].

Именно мартовские события в Баку стали воплощением предупреждений умеренных социалистов о связи гражданской войны с этнической рознью. «Гражданская война в наших условиях неизбежно выливается в форму национальной войны», — писала меньшевистская газета. Редакция издания была уверена в том, что в таком случае она «зальет потоками крови наш измученный край, сметет все достигнутые завоевания революции», поможет туркам захватить Закавказье[1958]. И в мае, накануне распада Закавказской Федеративной Демократической Республики, ситуация, по мнению автора той же газеты, ничуть не улучшилась: «Анархия, гражданская война, межнациональная кровавая распря — вот те язвы, которыми поражена юная закавказская республика»[1959].

Хотя и дальнейшая история республик Закавказья не была мирной, пожалуй, только большевики описывали тамошние межэтнические и межгосударственные конфликты как проявления гражданской войны[1960].

Таким образом, в конце 1917 — начале 1918 года понятие гражданская война имело тенденцию к тому, чтобы локализоваться в определенном месте, связываться с конкретными регионами или городами, где происходили столкновения. Эти локальные конфликты воспринимались как отдельные, не связанные между собой явления, каждое из которых имело свое начало и конец. К концу 1917 г., на фоне роста автономистских настроений в регионах, появления краевых правительств и нарастающего противостояния с властью в центре, установленной большевиками и их союзниками, гражданская война стала восприниматься как масштабное общероссийское явление, охватывающее всю территорию бывшей Российской империи. Региональные конфликты стали рассматриваться как составляющие части одного большого процесса. Этнические конфликты и вооруженная борьба, связанная с различными проектами национально-государственного строительства, также нередко описывались как отдельные гражданские войны.

Созыв Всероссийского Учредительного собрания представителями самых разных политических сил осознавался как единственный способ выйти из ситуации внутреннего конфликта. В конце ноября В. М. Чернов заявил:

Гражданская война, после которой осталась еще неостывшая невинная братская кровь на улицах целого ряда городов, кощунственно пролитая в тот момент, когда она не должна была проливаться, должна прекратиться. Народ ждет вступления Учредительного Собрания во все его права[1961].

Большие надежды возлагало на конституанту и руководство меньшевиков. Партия неоднократно делала заявления, что только Учредительное собрание, создав правительство из представителей всех социалистических партий, сможет прекратить гражданскую войну[1962].

Специально созданный 23 ноября 1917 года социалистическими партиями (эсерами, меньшевиками и энесами) и демократическими организациями (районными думами, рабочими кооперативами, профсоюзами служащих и др.) Петроградский союз защиты Учредительного собрания обещал: «Только Учредительное Собрание создаст всеми признанную власть и уничтожит братоубийственную гражданскую войну». Граждан призывали оказывать содействие в организации собраний Союза, распространять его воззвания. Союз предрекал: «Разгон Учредительного Собрания вызовет неизбежно гражданскую войну, которая больнее всего ударит по рабочему классу»[1963].

Неясно, насколько убедительной для петроградского пролетариата была такая пропаганда, в одном тексте совмещавшая взаимоисключающие пассажи: и констатацию того, что гражданская война уже идет, и угрозу ее начать, если большевики осмелятся разогнать Учредительное собрание.

Киевский Союз защиты Учредительного собрания провозгласил, что

…опасность, нависшая над нашей родиной, тот развал, который царит в стране, та кровь, которая льется теперь в тумане гражданской войны — все это может и будет устранено и уничтожено только Учредительным Собранием, единственным верховным хозяином российской земли[1964].

Когда же эти надежды не сбылись, союз провел ряд митингов протеста, участники которых приняли резолюции с осуждением «кровавых насильников»: «Предательски прикрываясь интересами трудовых масс, они топят в крови гражданской войны последнюю надежду страны и революции — Всероссийское Учредительное Собрание»[1965].

Об этом писали и левые социалисты, бывшие по ряду вопросов союзниками большевиков. 12 ноября, в день выборов, один из лидеров левых эсеров, Б. Д. Камков, опубликовал статью в поддержку Учредительного собрания. Он утверждал, что только конституанта сможет «положить конец губящей страну и революцию гражданской войне»[1966]. В. А. Базаров в «Новой жизни» заметил, что, хотя на заседаниях Учредительного собрания столкнутся «классовые противники», только оно в состоянии закончить гражданскую войну[1967]. В начале декабря меньшевик-интернационалист И. С. Астров отмечал: задача Учредительного собрания состояла в том, чтобы «осуществить мир внутри демократии», без которого Россию ждала длительная гражданская война[1968].

Впрочем, надежды на этот орган изначально питали не все. Уже в момент выборов высказывались сомнения относительно миротворческого и организационного потенциала Учредительного собрания. Так, победа на выборах социалистов-революционеров в общероссийском масштабе (39,5 % голосов, по оценкам исследователей[1969]) и успехи большевиков при голосовании в важных регионах (22,5 % голосов по всей России) для печатного издания правительства Войска Донского были доказательством того, что из работы Учредительного собрания, в котором будут доминировать социалисты, «получится весьма мало путного», что «государственно дееспособный орган» вряд ли появится[1970].

Пессимистично были настроены и лидеры меньшевиков. Итоги голосования на выборах в Учредительное собрание для партии не были удачными: за меньшевистские списки проголосовало лишь 3,15 % избирателей, при этом чуть ли не половина голосов (662 тысячи из 1523 тысяч) приходилась на Закавказье, прежде всего на Грузию. Ф. И. Дан, реагируя на результаты выборов в Петрограде, на которых лидировали большевики (45 % голосов), а второе место заняли кадеты (26 %), назвал итоги голосования «выборами гражданской войны»: столичные избиратели предпочли партии, выступавшие за продолжение внутреннего конфликта. Такая политическая поляризация была опасна. По мнению Дана, «только вмешательство третьей силы, подлинной демократии, может заставить смириться и анархические элементы слева, и агрессивную контрреволюцию справа»[1971].

Такие опасения были присущи не только лидеру меньшевиков, но и той партии, которая одержала на выборах наибольший успех. Главная газета эсеров сообщала, что итоги голосования «вскрыли роковую опасность надвигающейся реакции, как необходимого последствия гражданской войны, начатой партией большевиков». Свидетельством этого для газеты был успех кадетов в Петрограде и многих провинциальных городах[1972]. Комментируя эту статью, массовая газета «Петроградский вестник» отметила, что в Учредительном собрании страна жаждала увидеть «встречу всех партий и классов русской общественности, всех ее течений». Вместо этого «из всех партий уцелели только две полярные, резко враждебные крайности». Редакция газеты ожидала острого конфликта между кадетами и большевиками на заседаниях конституанты[1973].

Учредительное собрание виделось — и социалистам, и их оппонентам — одной из платформ политической конфронтации. Парламентаризм не внушал больших надежд на фоне открытого вооруженного конфликта.

«Воля народа» остро реагировала на начавшуюся в советской прессе кампанию против Учредительного собрания. М. Н. Павловский заявил вскоре после выборов, что после начала похода на конституанту в отношении большевиков нельзя больше сохранять нейтралитет. По его словам, речь теперь шла не о стороне гражданской войны, а о покушении на «верховную волю народа»[1974]. 23 декабря газета призвала к «беспощадной войне всеми средствами и путями», если Учредительное собрание будет сорвано. «Тогда настоящая гражданская война не только допустима, но и вполне законна», — писала «Воля народа»[1975]. На следующий день газета правых эсеров назвала борьбу за Учредительное собрание и против большевиков способом окончить внутренний вооруженный конфликт, поскольку «большевизм служит источником и перманентной причиной гражданской войны»[1976].

Конкретную программу действий на случай разгона Учредительного собрания предложила правосоциалистическая газета «В глухую ночь» (сменившая «День», а затем «Ночь»). Ответом на него должна была стать «всеобщая политическая забастовка против нового самодержавия»[1977]. В той же газете В. А. Канторович заявил, что первая задача Учредительного собрания состоит в том, чтобы «победить власть узурпаторов, разоружить Смольный или разрушить его». Политик полагал, что это будет логичным завершением внутреннего конфликта, начавшегося после Октябрьского переворота: «Гражданская война должна кончиться победой Учредительного собрания»[1978].

Хотя большевики и до, и после Октября обещали созыв Учредительного собрания в срок, их оппоненты были убеждены, что СНК не остановится перед его роспуском. Социалистическая печать ожидала, что роспуск конституанты повлечет за собой еще более масштабное обострение конфликта. 25 ноября в Исполкоме Совета крестьянских депутатов В. М. Чернов выразил уверенность в том, что народ не допустит покушения на «Хозяина земли русской»: «Происшедшая уже гражданская война, сравнительно с будущей, не война, а войнишка, от той войны может погибнуть дело революции»[1979]. Ю. О. Мартов утверждал, что раз в Учредительном собрании большевики оказались в меньшинстве, то оспаривать его власть означало «поднимать гражданскую войну между пролетарскими массами и непролетарской демократией». Это политик считал «самоубийством русского социалистического пролетариата»[1980]. «Учредительное собрание — есть гражданский мир. Гибель его — бесконечная гражданская война», — предсказывала «Воля народа»[1981]. Основные политические силы предвидели, что созыв Учредительного собрания станет временем острой конфронтации.

Важным шагом в этом направлении стал принятый СНК вечером 28 ноября 1917 года Декрет об аресте вождей гражданской войны против революции. Скорее всего, документ был нужен, чтобы задним числом получить юридическое основание для ареста нескольких членов ЦК партии народной свободы, которых задержали еще утром. Декрет, составленный самим Лениным, гласил, что руководство кадетов, «как партии врагов народа», подлежало аресту. В вину им вменялась связь с «корниловско-калединской гражданской войной против революции»[1982].

К декрету «Известия» добавили правительственное сообщение, дополнявшее его обоснование: «Буржуазия, руководимая кадетской партией, подготовила к моменту созыва Учредительного Собрания все свои силы для контрреволюционного переворота…» ЦК кадетской партии является «политическим штабом всех контрреволюционных сил страны», его члены — «политическими вождями контрреволюционной гражданской войны». «Прямая гражданская война» связывалась с боями войск СНК «с отрядами буржуазных заговорщиков» под Белгородом[1983]. Это указание на гражданскую войну в официальном правительственном сообщении как будто игнорировало то обстоятельство, что ранее гражданской войной уже назывались бои под Пулковом, артиллерийские дуэли в Москве, или как будто все эти битвы были недостаточными для констатации начала «прямой» гражданской войны[1984]. Нередко этот документ трактуется как инструмент расправы большевиков со своими политическими противниками[1985]. Не отвергая подобную интерпретацию, нужно отметить, что он являлся и инструментом легитимации гражданской войны как борьбы против «буржуазии», связывая воедино вооруженный конфликт СНК и его сторонников с казачьими областями и политическую борьбу с оппонентами на контролируемых большевиками территориях.

Декрет об аресте вождей гражданской войны 1 декабря был поддержан ВЦИК, который подтвердил «…необходимость самой решительной борьбы с буржуазной контрреволюцией, возглавляемой кадетской партией, открывшей ожесточенную гражданскую войну против самых основ рабочей и крестьянской революции»[1986]. Выступая во ВЦИК с объяснениями по поводу декрета, Ленин отметил, что Учредительное собрание является совершенным учреждением для выявления воли народа. «Но нельзя витать в области фантазий, — разъяснял он дальше, — Учредительному собранию придется действовать в обстановке гражданской войны. Начали гражданскую войну буржуазно-калединские элементы». По его словам, поддержка Учредительного собрания как полновластного органа была напрямую связана с гражданской войной, так как «кадеты, прикрываясь формально-демократическим лозунгом, лозунгом Учредительного собрания, — на деле открывают гражданскую войну». Лозунг «Вся власть Учредительному собранию» для кадетов равносилен лозунгу «Вся власть Каледину», — заявил Ленин[1987]. Деятельность сторонников Учредительного собрания Ленин представлял как акции политического крыла вооруженной контрреволюции, их следовало решительно подавлять, даже если они не прибегали к оружию.

В «Тезисах об Учредительном собрании», опубликованных в «Правде», Ленин изложил свою позицию подробнее: «гражданская война, начатая кадетски-калединским контрреволюционным восстанием» обострила классовую борьбу настолько, что отняла возможность «формально-демократическим» путем решить основные вопросы революции. Теперь только полная победа над «буржуазным и помещичьим восстанием» способна «обеспечить пролетарски-крестьянскую революцию». Ленин объявил, что лозунг «Вся власть Учредительному собранию» стал «лозунгом кадетов калединцев и их пособников»[1988]. Тезис иллюстрировала размещенная на той же полосе «Правды» карикатура, на которой шествующий за транспарантом «Да здравствует Учредительное Собрание» кадет скрывает за этим лозунгом царя с плетью в руке.

На следующий день после обсуждения декрета во ВЦИК, 2 декабря, в Петроградском Совете выступил Л. Д. Троцкий, который отметил, что Учредительное собрание «лишь постольку будет диктовать свою волю, поскольку сумеет опереться на организованные и вооруженные массы». Нарком добавил, что буржуазия «готовила контрреволюцию очагами восстания, рассчитывая на возможность переворота», «враги народа мобилизовали все свои силы и силы своей мошны якобы на защиту Учредительного Собрания». Для Троцкого сам факт вооруженного противостояния с казачьими вождями означал невозможность совместной парламентской деятельности с кадетами, оказывавшими поддержку Каледину и Дутову: «Неужели мы могли бы мирно заседать здесь за одним столом со штабом контрреволюции, в то время как наши братья дрались бы с ней на полях сражений?»[1989] Противники большевиков, представлявшие «буржуазную» партию конституционных демократов, подлежали в силу этого не только юридической ответственности, но и ответственности политической — в форме исключения из Учредительного собрания.

Тезисы Троцкого повторила редакционная статья «Правды» «Учредительное собрание и гражданская война» от 8 декабря. В ней тоже отрицалась возможность «заседать под одной крышей» представителям разных классов, «которые с оружием в руках решают вопрос о власти». В такой ситуации «конституция» вырабатывалась не в формальных комиссиях, а в открытой гражданской войне. Наконец, утверждалось, что кадеты, подняв гражданскую войну, сами срывали работу Учредительного собрания[1990].

Пропаганда большевиков убеждала, что исход революции зависел не от решений конституанты, а от исхода боев на внутреннем фронте.

Большевик Ф. Ф. Раскольников, отвечая во время своего публичного доклада на вопрос, «почему Советская власть не разделывается с все наглеющей буржуазией?», сослался на декрет: «…против всех, поднимающих гражданскую войну, против всех, покушающихся на революционную власть, будут приняты самые решительные и беспощадные меры»[1991].

Общее собрание рабочих Патронного завода приняло 7 декабря резолюцию в поддержку антикадетского декрета СНК: «Нет места в Учредительном Собрании, заявляем мы, партии народной свободы (к.-д.), провоцирующей с самого начала революции гражданскую войну в интересах буржуазного закрепощения трудовых масс»[1992]. И в разъяснениях Ленина, и в принятой, очевидно, под влиянием большевистской агитации резолюции также проговаривалась связь между партией народной свободы, гражданской войной и Учредительным собранием, которое оказывалось в семантической близости с междоусобицей, угрожающей — по выражению правительственного сообщения — «всем трудящимся и эксплуатируемым».

Партия народной свободы откликнулась на издание декрета обращением; кадеты отвергали претензии в свой адрес: «С негодованием опровергая выставленное против нее обвинение в намерении обратить Учредительное Собрание в орудие гражданской войны, партия народной свободы заявляет, что ей не в чем оправдываться»[1993].

После выхода декрета об аресте членов ЦК партии народной свободы советская печать начала расширять список врагов. «Известия» определяли гражданскую войну как вооруженную борьбу между классами: «между пролетариатом, с которым идет рука об руку бедное крестьянство, и буржуазией, в союзе с помещиками». В действиях Каледина, Дутова и Корнилова «руководящая роль» буржуазии была ясна. Правые же эсеры, меньшевики и энесы «творят волю буржуазии», провозглашал автор советского официоза[1994].

Накануне открытия Учредительного собрания «Правда» и «Известия» указывали в числе врагов не только кадетов, но и эсеров, соединяя эти партии с уже устоявшимися образами «контрреволюционеров»: Керенского, Корнилова, Каледина[1995]. Более того, по мысли «Правды», Учредительное собрание должно исключить из органов власти «калединцев и корниловцев» и всех, кто участвовал в борьбе против советского правительства, в том числе кадетов и эсеров. Оно должно было легитимизировать репрессии большевиков и их союзников против политических оппонентов: «Учредительное собрание должно заявить: врагов народа можно уничтожать, раз они заносят меч над головой народа; с ними можно сражаться; но их нельзя подпускать к власти ни под каким видом, ни под какой маской»[1996].

Правый социал-демократ В. А. Канторович, представлявший ЦК Бунда во Всероссийской комиссии по выборам в Учредительное собрание, отмечал в передовой статье оборонческой газеты «Ночь» (выходила взамен закрытого «Дня») противоречивость пропаганды большевиков. Ранее они «под видом защитников Учредительного Собрания проповедовали необходимость гражданской войны». Однако их «поход против Учредительного Собрания», обсуждение планов его разгона и выражение ему недоверия ясно показывает, «как противоречит планам большевиков идея народного представительства, признанного всей страной, как непримиримо сталкиваются народоправство и диктатура, и как беззастенчиво лгали ленинцы, когда оправдывали свой вооруженный захват власти необходимостью обеспечить в срок созыв Учредительного Собрания». Враждебность большевиков к идее «народного представительства» определяет их приверженность к насильственным методам в политике, утверждал Канторович[1997].

Лозунг «Долой гражданскую войну!» стал наравне с лозунгом «Вся власть Учредительному собранию!» основным для политических оппонентов большевиков[1998]. Петроградские меньшевики-интернационалисты даже собирались принять участие 17 декабря в манифестации в поддержку мира, организованной СНК, под лозунгами: «Да здравствует всеобщий демократический мир на внешнем и внутреннем фронте. Да здравствует Интернационал. Вся власть Учредительному Собранию. Долой гражданскую войну!»[1999] Ближе к открытию Учредительного собрания ЦК РСДРП(о) призвал все партийные организации устраивать 5–8 января 1918 года митинги, собрания и манифестации под лозунгами: «Вся власть Учредительному Собранию. Долой гражданскую войну!»[2000] В Петрограде и других городах такие демонстрации были разогнаны вооруженной силой, в некоторых местах это привело к жертвам.

На первом заседании российской конституанты 5 января 1918 года избранный председателем В. М. Чернов объявил, что «уже фактом открытия первого заседания Учредительного собрания, уже самим фактом этого открытия провозглашается конец гражданской войне между народами, населяющими Россию»[2001]. Другие же ораторы утверждали, что основной задачей форума будет прекращение гражданской или «братоубийственной» войны[2002].

Такую роль Учредительного собрания большевики публично отвергли. Н. И. Бухарин вновь повторил тезис, звучавший уже в речах лидеров партии и партийной прессы. Он заявил, что вопрос о власти будет окончательно решен «той самой гражданской войной, кот<орую> никакими заклинаниями никаких Черновых остановить нельзя вплоть до полной победы победоносных русских рабочих, солдат и крестьян»[2003]. Бухарин с трибуны Учредительного собрания поклялся вести гражданскую войну против «эксплуататоров» и не идти с ними на примирение[2004].

Наиболее ярким выступлением в поддержку примирения социалистических партий была речь И. Г. Церетели. Аплодисментами большинство депутатов встретило его слова, адресованные большевикам: «Ведь так вы должны понимать, что с того момента, как вы вступили на этот путь гражданской войны, линия гражданской войны прошла через сердца демократии»[2005]. Церетели выразил надежду на то, что враждующим партиям удастся договориться: «И мы убеждены, полновластие Учредительного Собрания есть тот путь, на котором народ в наиболее полной форме, без гражданской войны, без анархии сумеет исправить все…»[2006] Однако первое заседание российской конституанты стало и последним, а пожелания окончания гражданской войны оказались всего лишь декларацией на фоне крови, пролившейся в этот день на улицах Петрограда при разгоне демонстраций сторонников Учредительного собрания.

«Правда» отрицала «массовое выступление» на улицах столицы, обвиняла социалистов в попытке дать бой советской власти, подчеркивала, что среди демонстрантов было мало рабочих и солдат. События, по утверждению главной газеты большевиков, закончились лишь небольшими стычками с жертвами с обеих сторон[2007]. В то же время «Известия» признали, что властям пришлось стрелять по представителям «трудового класса», которых «буржуазия» увлекла «на путь борьбы со своими братьями». Гибель людей при разгоне демонстраций газета охарактеризовала как эпизод внутреннего конфликта: «К сожалению, гражданская война не обходится без таких жертв»[2008].

Большевики сочли нужным отреагировать также на требования окончания гражданской войны, прозвучавшие во время заседаний Учредительного собрания. «Правда» опубликовала статью, где речь шла о перспективах наступившего года. Газета готовила своих читателей к «длительной гражданской войне эксплуататоров и эксплуатируемых», которая может занять годы и даже десятилетия. Автор этой заметки, В. А. Быстрянский, заявлял сторонникам гражданского мира, что война должна продолжаться до «классовой победы»[2009].

Ленин вновь повторил свои аргументы 6 января 1918 года на заседании ВЦИК, обосновывая необходимость роспуска Учредительного собрания:

…пока существует Каледин, и под лозунгом «вся власть Учредительному собранию» скрывается лозунг «долой Советскую власть», мы гражданской войны не избегнем, ибо ни за что на свете Советской власти не отдадим![2010]

Он продолжал придерживаться тезиса о связи между поддержкой оппонентами СНК гражданской войны и поддержкой ими же Учредительного собрания.

Через несколько дней на заседании III Всероссийского съезда Советов лидер большевиков вернулся к этой теме: «Против нас выдвигают лозунг — „Да сгинет гражданская война“». Ленин возмущался, что эти призывы «правой части так называемого Учредительного Собрания» подразумевали отказ от борьбы с Корниловым, Калединым и Рябушинским. «Великий переход без борьбы с эксплуататорами не сделать», — заявил он. Выступление главы правительства превратилось в сплошную апологию внутреннего конфликта. Ленин готов был согласиться со всеми обвинениями большевиков в терроре, диктатуре и гражданской войне, поскольку это, по его мнению, означало, что советская власть решительно начала и последовательно ведет «войну против эксплуататоров»[2011].

Роспуск Учредительного собрания имел серьезные последствия для эскалации внутреннего конфликта. Выше уже отмечалось, что некоторые краевые правительства именно это событие восприняли как окончательную делигитимацию центральных властей. Социалисты-революционеры все больше склонялись к вооруженной борьбе с большевиками. 25 января главная газета этой партии писала о том, какие выводы «небольшевистской демократии» следовало сделать в новых условиях:

Неужели она должна прийти к страшному выводу, что спасти революцию можно лишь путем братоубийственной гражданской войны в среде революционной демократии, что остановить «коммунистическое» безумие <…> можно лишь с оружием в руках?

В тот момент автор дал все же отрицательный ответ, ибо эсеры, по его словам, отвергали гражданскую войну «как средство освобождения революции от большевистской болезни»[2012].

Реагируя на эту статью, «Известия» обвинили эсеров в том, что они начали гражданскую войну задолго до Октября и продолжали ее после. Более того, советская газета заявила, что партия социалистов-революционеров готовила «новую гражданскую войну». Намеки на это редакция «Известий» видела в самой статье эсеровского издания[2013].

Агитация эсеров действительно менялась. 27 января газета дополнила лозунг «Долой гражданскую войну» проклятием в отношении всех, кто ее начал. Перечисление наиболее громких случаев насилия (расстрел демонстрации в поддержку Учредительного собрания, убийство Ф. Ф. Кокошкина и А. И. Шингарева, бомбардировка Киева и т. д.) не оставляло у читателя сомнений, что ответственность за эскалацию насилия возлагается на большевиков[2014]. В резолюции ЦК эсеров по случаю заявления Л. Д. Троцкого о прекращении войны с Германией 1 февраля содержался лозунг «Долой насильников свобод Российской Республики и творцов братоубийственной гражданской войны»[2015].

Окончательно решение о новой тактике партии было принято только в мае 1918 года на VIII Совете социалистов-революционеров. В резолюции говорилось, что препятствием для осуществления основных задач революции является большевистская власть. Ее ликвидация, согласно решению эсеров, «не усугубит гражданской войны в рядах трудовой демократии, но, наоборот, поведет к восстановлению единства демократии»[2016].

В то же время меньшевики совершили прямо противоположный политический разворот. Они отказывались от вооруженной борьбы с СНК и «всякой гражданской войны»[2017]. Большинство в ЦК РСДРП(о) на декабрьском съезде партии получили интернационалисты, сторонники Мартова. Новое руководство рассмотрело вопрос о возможности для членов партии участвовать в организациях, которые, «стоя на почве соглашения всей демократии, ставят себе целью предупреждение гражданской войны». В этих органах им следовало противодействовать попыткам вовлечения в гражданскую войну[2018]. После роспуска Учредительного собрания меньшевики констатировали конец надежд «на окончание гражданской войны, междоусобиц, анархии, разрухи, голода и других бедствий». Но даже после этого они считали, что завершение гражданской войны возможно только «через соглашение к спасению революции»[2019]. Позицию руководства меньшевиков 25 января сформулировал Ф. И. Дан. Он говорил о том, что для партии неприемлемы методы борьбы с большевизмом путем гражданской войны, «когда эта война является войною между пролетариатом и другими демократическими классами или междоусобием в среде самой демократии и даже, что хуже всего, самого пролетариата». «Мы отвергаем всякие попытки победить современный большевизм вооруженной силой», — заявил Дан[2020].

Практически все партии, кроме большевиков, видели в Учредительном собрании инструмент завершения гражданской войны. Большинство социалистов полагало, что оно, представляя интересы всего народа, могло бы объединить различные политические и социальные группы, взяв всю полноту власти и прекратив военные действия.

Противники большевиков связывали гражданскую войну с узурпацией власти этой партией, созыв Учредительного собрания мог от власти ее отстранить. Лозунг «Долой гражданскую войну!» стал одним из ключевых в этой борьбе. Большевики же утверждали, что сторонники Учредительного собрания фактически поддерживают «контрреволюцию» и вооруженное восстание против Советов; они отождествляли Учредительное собрание с попыткой установления «буржуазной власти» и считали неизбежной гражданскую войну вплоть до полной победы пролетарской революции.

Историк О. Н. Знаменский писал, что для основных противников советской власти, кадетов и «буржуазных контрреволюционеров» роспуск Учредительного собрания не имел значения, поскольку они давно настроились на гражданскую войну[2021]. Другой исследователь, Л. Г. Протасов, считал, что это событие само по себе стало поводом для войны. Советская власть тем самым лишала себя легитимности, одновременно усиливая легитимность тех структур, которые им противостояли, а гражданская война приобрела форму столкновения государственных систем[2022]. Сложно сказать, какой взгляд на значение роспуска Учредительного собрания для эскалации гражданской войны более справедлив. К январю 1918 года лозунг «Вся власть Учредительному собранию» уже воспринимался как вызов советскому правительству, что приводило к ответной реакции со стороны СНК. Легитимность Учредительного собрания использовалась противниками большевиков как оправдание продолжения политической борьбы, которая к этому времени уже не велась парламентским путем. В этом смысле роспуск Учредительного собрания являлся частью процесса эскалации гражданской войны.

В советской историографии начало Гражданской войны зачастую связывалось с международной интервенцией. Это не всегда означало вторжение войск держав Антанты: для некоторых регионов начальной точкой конфликта считаются столкновения с Румынией в декабре 1917 года или германское и османское вторжения в начале 1918 года[2023]. Как было показано в главе 3, связь внешней и внутренней войны имела большое значение для осмысления общественных конфликтов во время революции. После Октябрьского переворота этот вопрос стал еще более важным.

Верховным главнокомандующим после А. Ф. Керенского стал генерал Н. Н. Духонин, принимавший участие в отправке войск для борьбы с Петроградским ВРК. После поражения похода Керенского на Петроград верховное командование объявило, что все передвижения частей внутрь страны приостановлены для предотвращения гражданской войны[2024]. Позже, отвечая на претензию Н. В. Крыленко, что Ставка не признала новое правительство, генерал Духонин ответил: Ставка «не может принять какого бы то ни было участия в решении вопроса о законной верховной власти». Единственное, что она позволила себе сделать для «приостановления гражданской войны», — это прекратить движение эшелонов в направлении Петрограда[2025].

Такая нейтральная позиция на время устраивала Народный комиссариат по военным делам. 4 ноября он обратился к Духонину: «Гражданская война внутри, вызванная контрреволюционерами, идущими против Советской власти, до крайности обостряя положение, с тем большей настоятельностью выдвигает на первый план интересы обороны страны для обеспечения внешней безопасности»[2026]. Иными словами, большевистское руководство военного ведомства настаивало на сохранении боеспособности фронтовых частей, видя в этом необходимое условие для поддержания советской власти в условиях обострившегося внутреннего конфликта.

Однако как раз в это время Общеармейский комитет при Ставке выступил с инициативой сформировать противостоящее СНК общероссийское правительство в Могилеве. Комитет взял на себя создание власти, предложив в качестве министра-председателя В. М. Чернова[2027]. Для осуществления своего предложения солдатские делегаты угрожали применить военную силу, но заявляли, что не хотят «пролития братской крови», выражая надежду, что и большевики не пойдут на гражданскую войну[2028].

Даже некоторые оппозиционные большевикам газеты оценили эту попытку создания параллельного правительства как новую угрозу гражданской войны «между двумя частями демократии»[2029]. Ю. О. Мартов отметил в частном письме, что затея создать правительство, опираясь на войска фронта, провалилась:

…благодаря благоразумию самих армейских комитетов, понявших в конце концов, что если их не предаст солдатская масса, то вышибать клин клином — один солдатский режим другим — значит самим становиться на путь преторьянских «мексиканских» переворотов[2030].

В ночь на 8 ноября СНК послал радиотелеграмму генералу Духонину, предписывая ему немедленно предложить перемирие всем воюющим странам. Верховный главнокомандующий отказался исполнять это указание, и в ночь на 10 ноября он был отстранен от должности[2031]. На следующий день Н. В. Крыленко, назначенный новым Верховным главнокомандующим, направил радиограмму, призывая фронтовиков самостоятельно заключать перемирие с противником[2032].

Общеармейский комитет объявил по радио, что своим обращением к Духонину с заведомо невыполнимыми требованиями СНК добился лишь «углубления гражданской братоубийственной войны»[2033]. Приказ Крыленко «Киевская мысль» назвала «откровенным до цинизма возглашением гражданской войны»[2034]. Сам генерал Духонин в разговоре с начальником Генерального штаба генералом В. В. Марушевским заявил, что самовольные перемирия не приведут к миру, когда же это выяснится, начнется массовое дезертирство и «стихийные бедствия гражданской войны»[2035].

11 ноября генерал-квартирмейстер Ставки М. К. Дитерихс, поддерживавший связь с генералом М. В. Алексеевым, который формировал антибольшевистские соединения на Дону, писал в Новочеркасск: «Боюсь, что оттянуть гражданскую войну до более благоприятного времени, в смысле сорганизованности южных центров России, не удастся, так как события идут слишком быстро». Он поставил в известность верховного руководителя формируемой Добровольческой армии, что в ближайшие дни Ставка пойдет на «официальный» разрыв с Петроградом и страна расколется на два лагеря: северный и южный районы[2036].

Ситуация действительно обострялась. Руководители Главных управлений бывшего Военного министерства 11 ноября опубликовали заявление, что использование «технических средств военного ведомства на продолжение гражданской братоубийственной войны» является недопустимым[2037]. Тем не менее в тот же день в Петрограде был составлен план взятия Ставки[2038]. 13 ноября в приказе по армии и флоту Н. В. Крыленко объявил Духонина «врагом народа» за «упорное противодействие исполнению приказа о смещении и преступные действия, ведущие к новому взрыву гражданской войны»[2039]. 15 ноября на заседании ВЦИК Советов, Чрезвычайного крестьянского съезда и Петроградского Совета Крыленко предупредил, что вокруг Духонина сплотились «все контрреволюционные силы», стремившиеся вызвать «братоубийственную войну». Советский Верховный главнокомандующий заявил, что примет «самые беспощадные репрессивные меры по отношению к врагам заключения перемирия»[2040]. Для заключения мира на фронте Народный комиссариат по военным делам готовился к вооруженному конфликту.

При этом в подготовке гражданской войны большевики обвиняли тех, кто выступал против перемирия с войсками Центральных держав: «Идти открыто против мира — это значит идти на гражданскую войну с рабочими массами»[2041]. Социал-демократ В. Г. Громан, наоборот, полагал, что большевикам, не преуспевшим в организации переговоров о мире, требовалось «вызвать какой бы то ни было ценой дальнейшую гражданскую войну, так как иначе их провал очевиден и для них самих»[2042].

Тем временем для защиты Ставки стягивались войска[2043]. Общеармейский комитет направил Н. В. Крыленко телеграмму, предлагая ему не приезжать в Могилев и не принимать должность Верховного главнокомандующего, ибо «такая попытка грозит вызвать в районе ставки гражданскую войну»[2044]. 17 ноября стало известно о движении на Могилев отрядов Крыленко. Многие предполагали, что Ставка будет защищаться и произойдет новая вспышка «гражданской войны»[2045].

Общеармейский комитет, однако, не был настроен воинственно: он постановил, что «в целях спасения страны и предупреждения гражданской войны» будет «избегать столкновений, дабы дойти до Учредительного собрания». При этом комитет заявил, что если Крыленко попытается овладеть Ставкой, то получит отпор «всеми доступными и возможными средствами, в крайнем случае, даже активным выступлением вооруженной силы»[2046]. В конце концов генерал Духонин и Общеармейский комитет признали защиту Ставки нецелесообразной и постановили немедленно отправить на юг страны главные силы, на которые они планировали опереться в Могилеве (ударные батальоны). Ударники считали, что их присутствие в Ставке после прибытия «большевистского эшелона» «неминуемо вызовет гражданскую войну»[2047]. Отряд Крыленко взял Ставку без боя, Духонина матросы и солдаты казнили самосудом.

На предложение советского правительства о мирных переговорах откликнулись только Центральные державы, 2 декабря было достигнуто соглашение о перемирии, а 9 декабря в Брест-Литовске открылись переговоры[2048]. На них Совнарком предложил перемирие Германии и в это же время выдвинул ультиматум Центральной Раде. Это дало повод для открытой критики мирных инициатив большевиков, газеты указывали на противоречия их политики. С одной стороны, большевики добивались скорейшего мира с прежним врагом, а с другой — начинали войну с соотечественниками[2049]. Некоторые издания даже отмечали, что перемирие с внешним врагом потребовалось большевикам лишь для того, чтобы начать борьбу против неподконтрольных им областей[2050]. «Благодаря большевикам русский солдат только меняет фронт», — указывала меньшевистская газета[2051]. Эту перемену подметила и «Новая жизнь», которая писала, что уже несколько недель, как из газет исчезли сообщения Ставки о военных действиях на фронте, но появился новый постоянный раздел «Гражданская война» о боях во внутренних губерниях[2052].

Большевики оправдывали открытие военных действий против Каледина и УЦР необходимостью заключения мира. Ленин говорил, что «буржуазия», развязывая гражданскую войну и усиливая саботаж, срывала дело перемирия[2053]. О том же рассуждал и Н. В. Крыленко 15 декабря на съезде по демобилизации армии: благодаря усилиям советского правительства на фронте установилось спокойствие, но его противники, «объявив войну революции, тормозят великое дело мира и совершают поступки, которым нет названия на языке честных борцов»[2054]. Для легитимации внутреннего конфликта использовалось стремление к выходу из мировой войны.

24 декабря специальную статью по этому поводу опубликовали «Известия». Издание ВЦИК разъясняло то противоречие, на которое указывали критики большевиков: «Советская власть, прекратив войну на австро-германо-турецком фронте, разжигает братоубийственную войну на фронте внутреннем, посылая рабочих и солдат на Дон для усмирения». В статье указывалось, что внешняя война носила «империалистический характер», солдаты вынуждены были сражаться в интересах «своих классовых врагов», «буржуазии». На «внутреннем же фронте» войска воюют против подлинных своих противников — помещиков, капиталистов и прочих «контрреволюционных элементов». «Известия» убеждали:

Умирая в этой войне, рабочие и крестьяне России знают, что они складывают свои головы не во имя хищнических интересов международного империализма, не для порабощения других народов, а во имя победы революции, демократии, социализма.

Особенность внутренней войны заключалась в том, что ее вели рабочие и крестьяне добровольно, во имя своих «классовых интересов»[2055].

Высказывалось и мнение о том, что бои внутри страны негативно скажутся на переговорах с Германией. «День» писал, что большевики оказались в зависимости от воли Германского штаба: «Стремление сохранить свободу действий на внутреннем фронте толкнет ее (советскую власть. — Авт.) неминуемо в кабалу немецких политиков»[2056]. Ю. О. Мартов в частном письме отмечал, что «гражданская война и распад страны» сделали позицию большевиков на переговорах с немцами «совершенно беспомощной», заставляя их торопиться с заключением мира[2057]. Это мнение разделял и консультант советской делегации в Брест-Литовске М. П. Павлович. В беседе с корреспондентами он указал, что гражданская война «страшно мешает успеху переговоров и ослабляет позицию революционной демократии»[2058]. О том же фактически говорил и Л. Д. Троцкий, глава делегации во время второго раунда переговоров. Выступая на III съезде Советов, он заявил, что австро-германская делегация решилась диктовать свои требования, зная, что фронт ослаблен, а внутри России идет гражданская война[2059].

Когда 15 декабря выяснилось, что требования и предложения Центральных держав далеки от представления о справедливом мире, возникла угроза возобновления боевых действий на фронте[2060]. После обсуждения этого вопроса в СНК 18–19 декабря было решено усилить агитацию против «германского экспансионизма», затягивать переговоры, активизировать усилия по восстановлению боеспособности армии и начать пропагандистскую кампанию, призванную продемонстрировать необходимость «революционной войны» против Германии[2061].

31 декабря в «Правде» появилась статья Н. И. Бухарина, утверждавшего, что при любом исходе мирных переговоров война перестанет быть конфликтом между нациями. Она может возобновиться только как гражданская война, как борьба между классами, и в таком случае она приобретет совершенно иной характер «не только по своей сущности, но и по методам своего ведения»[2062]. Эти тезисы Бухарин развил позже в ходе партийных дискуссий по вопросу о заключении мира. Схожие идеи в начале января высказывал и Е. А. Преображенский, опубликовавший в «Правде» статью «Гражданская война и война внешняя». Он полагал, что для большевиков внешний и внутренний фронты — это единая война — война классов, в каждом случае ведется борьба с врагами Октябрьского переворота[2063].

К этому времени, однако, Ленин окончательно пришел к выводу о необходимости заключения мира с Германией на любых условиях. Свои взгляды он изложил в «Тезисах по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира», озвученных им 8 января 1918 года на совещании ЦК партии с большевиками-делегатами III съезда Советов. Главным аргументом Ленина в пользу заключения немедленного мира была продолжающаяся гражданская война. Лидер партии не сомневался, что «советской власти обеспечена победа в этой войне, но неизбежно пройдет еще некоторое время, неизбежно потребуется немалое напряжение сил, неизбежен известный период острой разрухи и хаоса, связанных со всякой войной, а с гражданской войной в особенности, пока сопротивление буржуазии будет подавлено». Сопротивление противников советской власти подталкивало Ленина к выводу, что необходим промежуток времени, не менее нескольких месяцев, чтобы использовать «развязанные руки для победы над буржуазией сначала в своей собственной стране»[2064]. В этой логике мир на внешнем фронте был необходим для победы во внутреннем конфликте. Совещание, однако, не поддержало Ленина и высказалось за «революционную войну»[2065].

На заседании ЦК 11 января Ленин вновь попытался привлечь на свою сторону партийное руководство. Он утверждал, что правительству необходимо время для проведения в жизнь социальных реформ, упрочения своей власти, нужны «свободные обе руки», чтобы «додушить буржуазию». По его мнению, сторонники «революционной войны» безосновательно считали, что, начав ее, советские власти «будут находиться в гражданской войне с германским империализмом» и тем самым пробудят в Германии революцию. Ленин полагал, что немецкая революция еще не созрела, в то время как внешняя война погубит социалистическую республику в России[2066].

Сторонники революционной войны, или «левые коммунисты», как их стали позже называть, смотрели на революцию в России как на лишь один из участков «общего фронта борьбы классов». Соответственно, большевики, действуя в интересах революционного движения в Германии и Австро-Венгрии, не должны подписывать мир[2067]. Впрочем, на заседании 11 января «левые коммунисты» поддержали предложение «войны не вести, мира не подписывать». Ленинская позиция была вновь отвергнута, но одновременно было решено воздержаться и от призывов к «революционной войне»[2068].

Впрочем, уже 15 января «левые коммунисты» потребовали от ЦК созыва партийной конференции для обсуждения вопроса о мире[2069]. 18 января сторонники революционной войны в Петербургском комитете партии сформулировали свои тезисы против заключения аннексионистского мира. Проект тезисов был подготовлен одним из лидеров «левых коммунистов» Н. И. Бухариным. Среди прочего в них говорилось и о том, что Октябрьская революция изменила характер внешней войны: она из «империалистической» превратилась в «гражданскую войну против международного капитала»[2070].

В те же дни тезис о начале мировой гражданской войны, борьбы «международного пролетариата» против «буржуазии» появился в «Правде» и «Известиях». В их статьях призыву «Долой гражданскую войну!» противопоставлялся лозунг «Да здравствует гражданская война!»[2071]. Выдвигавшийся и ранее лозунг (см. главу 2) приобрел теперь новый смысл. Такое расширительное значение гражданской войны должно было легитимизировать возможное возобновление боевых действий против Германии и ее союзников среди сторонников советской власти.

27 января советская и австро-германская делегации констатировали, что мирные переговоры зашли в тупик. На следующий день Троцкий передал представителям Центральных держав заявление, что Россия отказывается принять предложенные условия, и объявил о выходе из войны. 16 февраля германское командование официально уведомило о возобновлении состояния войны между Россией и Германией через два дня[2072].

Перед лицом возвращения к военным действиям в либеральной прессе появились призывы забыть внутренние распри и провозгласить гражданский мир между классами[2073]. «Наш век» писал, что справиться с угрозой могла лишь «единая общепризнанная власть» при установлении «внутреннего мира в стране»[2074]. Для продолжения внешней войны, по словам кадетской газеты, нынешним властям следует побуждать к «гражданскому миру»[2075]. Редакция «Известий» считала, что такой «патриотизм буржуазии» может лишь втянуть население в «братоубийственную войну»[2076]. Советская газета выступала против гражданского мира, видя в нем попытку отвлечь пролетариат от внутренней классовой борьбы.

18 февраля 1918 года австро-германские войска начали наступление на Восточном фронте. Некоторые видные большевики и в этих условиях продолжали вести агитацию в русле идеи мировой гражданской войны. Уже на следующий день «Известия» вышли со статьей, где возобновление боевых действий со стороны Германии называлось не национальной войной, а классовой борьбой, карательной экспедицией и гражданской войной[2077]. «Известия» и позже писали о том, что война перестала быть «империалистической» и превратилась в войну классовую[2078]. «Правда» сообщала о формировании отрядов «для борьбы с ярмом немецкой калединщины»[2079]. В этом обороте в отношении противника использовалось слово из языка внутреннего конфликта, синоним контрреволюции.

20 февраля на рассмотрение СНК было представлено воззвание к населению по поводу переживаемых событий. Его авторы ставили в один ряд эпизоды «войны в тылу»: «украинскую смуту, калединский мятеж, дутовское восстание, польский бунт, бунты астраханский, сибирский», войну с Румынией, «финляндскую войну против финляндской буржуазии» — с наступлением Германии: «немецкие капиталисты и помещики», видя успехи советской власти в борьбе «со своей буржуазией», двинули на Россию свои войска. «Началась мировая гражданская война», — заявлял автор данного текста[2080]. Это воззвание, однако, не было принято.

В приказе Верховного главнокомандующего Н. В. Крыленко напрямую говорилось, что для защиты Советской России требовалось применить тактику гражданской войны. Требовалось выдвинуть навстречу наступающей армии небольшие отряды, которые «за каждый город и за каждое село, и за каждую улицу, и каждый дом в городах подымут бой, наш отчаянный бой гражданской войны». По его мнению, такие «революционные отряды гражданской войны» могли сдержать немецкое наступление[2081]. Такая оценка вооруженного противостояния нашла отражение и в практических мероприятиях. В прессе было объявлено, что в Могилеве был создан Верховный военный совет, получивший всю полноту власти по ведению «партизанской гражданской войны против контрреволюционных, немецких войск и своей буржуазии»[2082].

Большевики обсуждали болезненную тему мирного соглашения с Центральными державами. В центре дискуссий был и вопрос о том, можно ли теперь считать войну с Германией войной гражданской. На заседании ЦК 18 февраля Бухарин заявил, что партия вновь недооценила «социальные силы революции», как это было и накануне Октябрьского переворота. Он надеялся на повторение успехов внутренней борьбы, воюя с внешним врагом[2083]. Ленин ему возражал: «Сравнивать с гражданской войной нельзя. На революционную войну мужик не пойдет — и сбросит всякого, кто открыто это скажет»[2084].

22 февраля группа членов ЦК, «левых коммунистов», выступила с совместным заявлением о том, что «после захвата власти, после полного разгрома последних оплотов буржуазии перед пролетариатом с неизбежностью встает задача развития гражданской войны в международном масштабе». Отказ от нее авторы заявления считали самоубийством. Они определенно выступили против интерпретации войны с Германией как «внешней войны»:

Мы с презрением отвергаем нападки на Советскую власть со стороны тех соглашательских элементов, для которых борьба с германскими империалистами лишь предлог для установления гражданского мира и которые вместо гражданской войны с международной буржуазией хотят вести национальную войну с Германией на основе единения классов и союза с англо-французской коалицией[2085].

«Левые коммунисты» были за войну с Германией, отвергая при этом помощь Антанты. В критике такого подхода объединились Ленин и Троцкий, зачастую спорившие по иным вопросам.

На заседании ЦК 23 февраля Ленин назвал тезис о международной гражданской войне издевкой. Он указывал, что гражданская война идет только в России, но ее нет в Германии[2086]. Сталин тоже возражал против утверждения, что с Германией идет не национальная, а гражданская война[2087].

Между тем в поддержку тезиса о том, что прежняя война превратилась в мировую гражданскую войну, в конце февраля выступили некоторые региональные организации большевиков[2088]. Как следует из этих заявлений, а также дискуссии на VII съезде партии, концепция мировой гражданской войны шире идеи революционной войны (так часто позиция «левых коммунистов» и левых эсеров называется в историографии)[2089]. «Левые коммунисты» исходили из того, что революционный кризис в Западной Европе вполне назрел и заключение мира нанесет удар международному движению рабочих[2090]. В некотором смысле этот тезис развивал идею превращения «империалистической войны в гражданскую».

Вопреки утверждениям, встречающимся в историографии, концепция международной гражданской войны отличалась и от позиции левых эсеров[2091]. Партнеры большевиков по коалиции сформулировали свою тактику восстания, повстанческой борьбы на оккупированной территории[2092]. И «левые коммунисты», и левые эсеры исходили из необходимости вести войну «на два фронта»: против иностранной и отечественной «буржуазии», считая, что вместо государственной войны требовалось вести классовую борьбу, исключающую гражданский мир[2093]. Однако концепция «левых коммунистов» исходила из роста протестного движения в Германии и Австро-Венгрии: только посредством революции, которая охватит эти страны, будут созданы условия для мировой пролетарской революции.

К началу марта «Правда» чаще стала публиковать авторов, выступавших за «мирную передышку» в противостоянии с Германией и ее союзниками. Ее обосновывали тем, что советской власти необходимо время, чтобы укрепиться и подготовиться к новым битвам со своими врагами[2094]. Как правило, при этом подразумевалось возобновление борьбы с Германией и «мировым империализмом», но звучала и мысль о приоритете внутренней войны: «…получив хотя бы кратковременную передышку на внешнем фронте, советская власть сконцентрирует все свои силы на фронте внутреннем»[2095]. Мир с Центральными державами был нужен, чтобы победить во внутреннем конфликте.

Возобладала ленинская идея заключения мира на любых условиях; российская делегация прибыла в Брест-Литовск 1 марта, и через два дня договор был подписан.

Взаимосвязь внешней и внутренней войны становится ключевым элементом не только для осмысления событий, но и для их политической интерпретации. В первые месяцы после Октябрьского переворота большевики продвигали идею о том, что контрреволюционные силы мешают заключению мира с внешними врагами, поэтому внутренняя война с «контрреволюцией» рассматривалась как средство достижения мира на внешних фронтах. Большевики оправдывали подавление своих оппонентов тем, что без стабилизации внутри страны невозможно заключить мир.

В ходе мирных переговоров, однако, риторика большевиков начала меняться. Ленин и его сторонники считали, что заключение мира с Германией станет «передышкой», необходимой для победы во внутренних конфликтах.

Н. И. Бухарин и его единомышленники, напротив, были уверены, что заключение мира с Германией помешает развитию мировой гражданской войны. Они полагали, что продолжение внешней войны, даже с риском поражения России, стимулирует международную революцию и ускорит крах капиталистических режимов в других странах. Концепция мировой гражданской войны рассматривала внутренний и внешний фронты как неразрывно связанные. Для Бухарина победа в гражданской войне в России не могла быть полной без поддержки международной революции.

Позиция Ленина победила, был заключен Брест-Литовский мир, что позволило большевикам временно сосредоточиться на внутреннем фронте.

Понятие гражданской войны стало центральным элементом политического дискурса в период с ноября 1917 по март 1918 года. Возникали и обострялись конфликты; в этих условиях различные политические силы использовали термин гражданская война для объяснения своих действий, дискредитации противников, легитимации своей политики и для мобилизации своих сторонников.

Для большевиков гражданская война стала оправданием укрепления своей власти и подавления оппозиции. Они утверждали, что разжигание гражданской войны их противниками угрожало революции. При этом партия Ленина заявляла, что жесткие меры, включая террор, необходимы для победы в этом конфликте. В таком контексте гражданская война стала элементом идеологической борьбы и риторическим инструментом для обоснования самых крайних политических шагов.

Оппоненты большевиков, включая умеренных социалистов, прибегали к теме прекращения гражданской войны для легитимации своей борьбы за возвращение к «нормальному» политическому процессу. Борьба за власть и определение ее легитимности проходили под знаменем прекращения или, наоборот, ведения гражданской войны.

Понятие гражданская война эксплуатировалось всеми сторонами для определения политики практически по любому ключевому вопросу. Оно стало инструментом политической борьбы, способом оправдания действий, которые иначе могли бы показаться чрезмерными или незаконными, а также средством мобилизации общественности. Этот дискурс позволил участникам конфликта представлять свои интересы как единственно верные в условиях братской бойни, в которой, как утверждали все стороны, решалась судьба революции и страны.

15 марта 1918 года IV Всероссийский съезд Советов ратифицировал Брест-Литовский мирный договор, заключенный двенадцатью днями ранее[2096]. Правительственная коалиция с левыми эсерами была разорвана, однако большевикам удалось избежать раскола внутри партии[2097]. Обессиленная экономика России понесла новые значительные потери, политические противоречия углубились. Германия получила временное преимущество на Западном фронте, что усилило враждебность правительств стран Антанты к большевикам. В этих условиях Ленин настойчивее других большевистских лидеров уверял, что контрибуции и территориальные потери России будут носить временный характер, но Центральные державы оккупировали Прибалтику, Украину, территории Беларуси, Дона, Закавказья[2098]. Многие современники, даже враждебные друг другу, считали, что Брестский мир стал «предательством» России, терявшей статус «великой державы»[2099]. Социалисты и левого, и правого толка критиковали сепаратный мир за «предательство» революции; некоторые из них участвовали в боях с германскими и австро-венгерскими войсками в рядах партизанских формирований[2100].

Брест-Литовский договор углубил линии раскола в обществе, однако его можно было рассматривать как шаг к долгожданному «миру» или хотя бы к «мирной передышке». В статьях массовой петроградской «Газеты-копейки» 15–17 марта сочувственно воспроизводилась ленинская тема «передышки» и критиковались «неосуществимые» призывы лидера левых эсеров Б. Д. Камкова «к партизанской войне <…> в атмосфере внутренней злобы и разрухи»[2101]. Даже в конце июня другой лидер левых эсеров М. А. Спиридонова, противница Брестского мира, отговаривала своих однопартийцев от «резкого выступления против передышки»: «Мы будем иметь перед собой не только фронт большевиков, но и новый фронт германского империализма»[2102]. Вместе с тем все чаще звучала критика в адрес большевиков, ведущих внутренние войны. Так, например, архангельские меньшевики в марте утверждали: «Как ни плох был прежний „гражданский мир“, он все же не доходил до той разнузданности гражданской войны, которая продолжается без перерыва вот уже пятый месяц»[2103].

14 марта 1918 года Ленин в докладе о ратификации мирного договора на IV чрезвычайном Всероссийском съезде Советов объявил, что «гражданская война была сплошным триумфом Советской власти»[2104]. К теме победы в гражданской войне лидер большевиков возвращался и в других своих текстах. В речи 23 апреля он вновь «с уверенностью» заявил, «что гражданская война в основном закончена»[2105]. Образ гражданской войны как войны «завершенной», показавшей «уменье победить», Ленин вскоре сформулировал и в статье «Очередные задачи Советской власти», носившей программный характер для периода «передышки»[2106].

Схожие мысли звучали и в докладе Троцкого на Московской партийной конференции 27 марта[2107]. Оратор признавал, что «гражданская война и методы, с помощью которых мы сламывали чиновничий саботаж во всех учреждениях, сами по себе усиливали разруху». При этом он говорил о «прямой открытой гражданской войне» в прошедшем времени: «…как и борьба с саботажем, — все это, до известной степени, отвлекало наше внимание от основных, органических, хозяйственных и административных задач»[2108].

Даже в анархистской печати могло прозвучать утверждение о «несомненной победе угнетенных» в «Октябрьской революции, вылившейся в ожесточенную гражданскую войну»[2109]. Примечательно, что эта статья представляла собой реакцию на действия большевиков по «разоружению» анархистов в Москве и Петрограде 11–12 апреля, ставшую, по оценке Дж. Суэйна, «превентивной мерой» по противодействию участию анархистов в партизанской борьбе против австро-немецких войск[2110]. Левые союзники большевиков могли описывать борьбу в стане вчерашних союзников как начало новых конфликтов. В мае руководство эсеров-максималистов Удмуртии оценило решение большевиков о разоружении их организации как ведущее «…к пожару междоусобной войны в стане революционных сил»[2111].

Впрочем, словосочетание гражданская война не всегда было синонимом войны внутренней; как и прежде, с помощью этого термина описывали и международные конфликты.

Левые противники Брестского мира рассматривали войну с Германией как гражданскую войну, которую не следовало прекращать и после его подписания.

У левых эсеров это проявлялось в попытках организации восстаний и партизанской борьбы на территориях, оккупированных Германией и Австро-Венгрией. В интервью, взятом 10 марта, левый эсер Ю. В. Саблин, командовавший войсковым соединением на фронте борьбы с Калединым, говорил о направлении «наших» частей «на германский фронт, где они, надеюсь, будут иметь возможность продолжать ту гражданскую войну против капиталистов, которую мы выиграли в октябрьские дни в Москве, в которой мы победили калединско-корниловский союз…»[2112]. Слова Саблина были созвучны передовой статье главной газеты левых эсеров:

Идут призывы к прекращению гражданской войны российского трудового народа с немецкой буржуазией. И страшно становится за будущий день, ибо проповедь мира, когда идет гражданская классовая война — преступная проповедь[2113].

Выход левых эсеров из СНК в марте не означал, что они считали ошибкой свой союз с большевиками и свое участие в гражданской войне: «Гражданская война, охватившая всю Россию, была нами принята и оправдана, ибо она знаменовала собою новый период развития и углубления революции…» — гласила передовая статья «Знамени труда»[2114]. Некоторые левые эсеры и большевики имели почти идентичные взгляды на гражданскую войну, включая и оценку ее как конфликта глобального. Один из левоэсеровских лидеров, В. Е. Трутовский, бывший ранее наркомом местного самоуправления, писал о «переломной эпохе», которой присуща «кровавая гражданская война» между классами[2115].

В «Очерке возникновения партии левых социалистов-революционеров», вышедшем в партийном издательстве в мае, упоминается лозунг гражданской войны, противопоставляемый лозунгу гражданского мира[2116]. Можно предположить, что для автора этого текста подобный лозунг был важной страницей партийной истории. Вместе с тем понятие гражданская война не использовалось в таких важнейших документах партии, как декларация их фракции во ВЦИК по поводу ратификации мира и «Обращение» партии к крестьянам и рабочим Украины[2117].

Известны случаи, когда Советы, находившиеся под влиянием левых эсеров, активно применяли риторику гражданской войны. Так, на заседании Уральского областного исполкома 22 мая были приняты тезисы левых эсеров по текущему моменту, призывавшие «…к гражданской войне против захватчиков на защиту крестьянской земли, рабочих фабрик и Советской власти»[2118]. Не случайно, что возглавляли Уральский облисполком наиболее близкие левым эсерам большевики — члены фракции «левых коммунистов».

Лидеры левых коммунистов — Н. Осинский (В. В. Оболенский), К. Б. Радек, В. М. Смирнов, в меньшей степени Н. И. Бухарин и др. — после ратификации мирного договора продолжали действовать в качестве независимой внутрипартийной группы, дистанцируясь от правительства Ленина, хотя и не порывая с ним окончательно[2119]. Политическое напряжение между «левыми», занимавшими важные позиции (в том числе в редакции «Правды»), и большей частью партийного руководства сохранялось вплоть до июня, когда коммунисты сплотились ввиду новой серьезной угрозы со стороны так называемой «демократической контрреволюции».

Как показывает публицистическая деятельность «левых» в журнале «Коммунист», понятие гражданская война оставалось важным элементом их политической риторики, с помощью которого описывались не только внутренние, но и внешние угрозы. Показательна в этом отношении резолюция, принятая московскими левыми коммунистами в марте и содержавшая призыв к рабочим и крестьянам вести «гражданскую войну против захватчиков» — войск Центральных держав[2120].

В вышедших 4 апреля 1918 года «Тезисах о текущем моменте» московские левые коммунисты, составлявшие организационное ядро этой фракции, называли гражданской войной буквально все происходящее во внутренней и внешней политике[2121]. Так, К. Б. Радек в конце апреля писал: «Четыре месяца власть вела жестокую гражданскую войну, она покоряла… с оружием в руках буржуазных сынков… она покоряла генералитет… она покоряла украинскую мелкую буржуазию…»[2122] В этой статье, носившей программный характер, высказывались знакомые мысли об успешном ведении гражданской войны, «воспитавшей» рабочий класс.

В марте «левые» подчеркивали, что «острый период гражданской войны закончен только в смысле отсутствия объективной надобности в преобладающем применении наиболее острых физических методов революционного насилия»[2123]. Последнее замечание внешне противоречило идее о «мирной передышке». Полемизируя с ленинскими взглядами на «строительство социализма», Н. Осинский — крупный партработник, до марта руководивший ВСНХ, — отмечал невозможность одновременного «мира» с буржуазией и «мирной органической работы», «прежде всего» в контексте «натиска империализма». Однако Осинский, как и Ленин, говорил о разных «периодах», выделяя пройденный «период острой гражданской войны»[2124]. Концептуальных отличий в практиках использования идиомы гражданская война между «левыми» и их оппонентами в большевистской партии не обнаруживается; однако за пределами Москвы, особенно в отдельных регионах Украины и Урала, голоса левых коммунистов могли звучать громче и увереннее[2125].

После ратификации мирного договора некоторые оппоненты большевиков ожидали и наступления внутреннего мира. Так, в конце марта в передовой статье либерального «Нового слова» всерьез обсуждались «…сведения, что советская власть собирается предпринять некоторые шаги для заключения мира и на внутреннем фронте. Ходят слухи, что будет выпущено какое-то обращение примирительного характера ко всему русскому обществу»[2126]. Слухи эти оказались ложными, однако примечательно восприятие большевиков в качестве «власти», способной завершить внутреннюю войну.

Тема гражданской войны находила отражение и в текстах тех социалистов, которые и до подписания мира выступали против большевиков. В них порой вновь ставился вопрос о неизбежности гражданской войны среди «демократии». Так, 17 февраля публицист эсеровский «Земли и воли», издаваемой в то время в Самаре, вопрошал:

Неужели она [демократия] должна прийти к страшному выводу, что спасти революцию можно лишь путем братоубийственной гражданской войны в среде революционной демократии… Неужели полная трагических противоречий русская революция пришла еще к одной проклятой дилемме: или крушение революции или гражданская война внутри революционной демократии?

Отвечая на этот вопрос, автор призывал приложить «все усилия к тому, чтобы сократить период неизбежного отрезвления солдатских и рабочих масс от большевистского поветрия, чтобы как можно быстрее ликвидировать затянувшуюся гражданскую войну»[2127]. Как и прежде, эсеры видели политический рецепт «ликвидации» внутреннего вооруженного конфликта в передаче власти Учредительному собранию, но в этом случае не исключалась полностью и возможность гражданской войны как средства борьбы с большевиками. При этом эта борьба часто велась под лозунгами прекращения гражданской войны.

19 февраля передовая статья газеты самарских эсеров, озаглавленная «Долой гражданскую войну!», обвиняла большевиков во всевозможных актах насилия:

Да здравствует убийство, бессудные казни, расстрелы безоружных, бомбардировка мирных городов!.. Этого хотят Ленин и Троцкий. Так они понимают путь к социализму. Резня — вместо классовой борьбы. Грабеж награбленного — вместо экспроприаций и обобществления орудий производства.

Авторы статьи, «проклиная» и «гражданскую войну», и ее «начинателей», выдвигали лозунг «Долой гражданскую войну!»[2128]. Как будет показано далее, этот лозунг станет и инструментом политической мобилизации для борьбы с большевиками весной 1918 года.

Враждебные большевикам социалисты постоянно указывали на противоречия в риторике коммунистов. Автор меньшевистского «Нового луча» перечислял внутренние вооруженные конфликты: «Сперва гражданская война против Каледина. Затем гражданская война против „соглашателей“. Далее гражданская война против русского крестьянства. Наконец, гражданская война против недовольного пролетариата»[2129]. Эсер А. Р. Гоц, член военного штаба антибольшевистского Союза возрождения, опубликовал в главной газете эсеров статью, где винил большевиков в развязывании гражданской войны. «„Правда“ не скрывает от себя, как гибельно отразилась гражданская война на обороне страны», — констатировал Гоц и в публикации, вышедшей на следующий день. Автор возмущался, что печатный орган большевиков «…все еще кричит: „да здравствует гражданская война!“»[2130].

«Правда» откликнулась на обвинения Гоца. Поставив перед читателями вопрос «Почему правые эсеры так боятся гражданской войны?», редакция объяснила это нежеланием последних принять следующую политику: «углубление революции, обострение классовой борьбы в деревне между деревенской беднотой и сельской буржуазией»[2131]. В «Правде» развивались и те представления о гражданской войне, которые ранее звучали на страницах большевистской печати. Так, 17 марта передовица завершалась декларированием известных уже идеологических постулатов: «Мир вступил в эпоху войн и революций… мы живем в эру перманентной революции… не к миру, а к войне зовут съездовские резолюции — к войне до полной победы над капиталистическим хищничеством». В завершение автор процитировал «Фауста» Гёте:

Вы грезите о дне мира?

Пусть грезит, кто может.

Война является паролем.

Победа — во имя ее мы идем вперед[2132].

В этом тексте звучали «левокоммунистические», наступательные ноты; здесь можно увидеть следы политического многоязычия, свойственного в то время большевистскому руководству, в частности применительно к вопросу о «гражданской войне». Вместе с тем взгляды Ленина играли особую роль для дебатов внутри партии. В его программной статье «Очередные задачи Советской власти», ставшей результатом обсуждения в ЦК партии 26 апреля, развивалась докса о «немыслимости» социалистической революции без гражданской войны, однако на этот раз акцент был сделан на объективные последствия «гражданской войны, означающей еще большую разруху, чем война внешняя <…> означающей состояние величайшей неопределенности, неуравновешенности, хаоса»[2133]. Политически близкие Ленину лидеры большевиков могли расставлять акценты иначе.

Зиновьев двумя неделями ранее, выступая на партийной конференции Северной области, критиковал меньшевиков и эсеров, которые, по его мнению, полагали, что революция «…будет идти тихо и гладко, без сучка и задоринки, без гражданской войны»[2134].

Бухарин в брошюре, датированной маем, полемизировал с умеренными социалистами:

Эти несчастные пугают гражданской войной. Но нет революции без гражданской войны. Или они думают, что в… более развитых странах социалистическая революция будет происходить без гражданской войны? Опыт Финляндии показал другое. Тысячи расстрелянных финских товарищей — лучшее свидетельство того, что гражданская война в развитых капиталистических странах будет еще более ожесточенной…[2135]

События гражданской войны в Финляндии повлияли на концептуализацию гражданской войны большевиками, а тезис о большей жестокости грядущих гражданских войн в развитых странах получит в дальнейшем большое распространение.

Зиновьев и Бухарин, пользовавшиеся авторитетом в партии, в этих текстах не считали нужным обращать внимание на негативные аспекты гражданской войны, в отличие от важной статьи Ленина. В то же время в провинциальной большевистской печати весной 1918 года само это понятие могло ставиться под сомнение.

12 марта в «Кубанской правде» автор пропагандистской «товарищеской беседы» откликался на присутствие на страницах «любой» газеты «небольшевистского направления» «специального, озаглавленного крупными буквами, отдела: „Гражданская война“». Автор полагал, что газеты внушали читателям ложную мысль: «…самое то плохое, как выясняется, есть то, что война эта гражданская, то есть война, в которой гражданин убивает себе подобного, ни в чем перед ним неповинного гражданина, или попросту говоря, свои воюют со своими». По мнению автора, мировая война в этом смысле — тоже гражданская, и отсутствие «протестов» против нее указывает на лицемерие и классовые интересы. Борьба же между «помещиком» и «батраком», «требующая кровопролития», не является «борьбой между равными гражданами»[2136].

Между тем политические противники большевиков использовали понятие гражданская война исходя из своих интересов. В этом отношении особое значение имеет политическая мобилизация умеренных социалистов весной 1918 года, проходившая под лозунгом «прекращения гражданской войны» (об этом кратко уже упоминалось выше).

Весной 1918 года у эсеров «язык общенационального/общегражданского» (nationhood) потеснил «язык класса», став «доминирующей идиомой»[2137]. Это наблюдение С. Смита можно распространить и на различных небольшевистских марксистов. Видный меньшевистский публицист А. С. Мартынов 16 апреля назвал «прекращение гражданской войны» первой в ряде мер по «коренному оздоровлению… политической обстановки», что подразумевало «восстановление попранных большевиками свобод, установление парламентарного республиканского строя», а также борьбу «за объединение с Россией насильственно отторгнутых от нее частей»[2138]. Статья Мартынова была опубликована в официальном издании РСДРП(о), поэтому выражала настроения руководства партии по поводу прекращения гражданской войны. Такие требования звучали и в резолюции Всероссийской конференции Бунда 15–19 мая, отметившей «непрекращающуюся гражданскую войну» и ее «бессмысленное раздувание» политикой СНК[2139].

Чрезвычайное Собрание уполномоченных фабрик и заводов Петрограда (сокращенно Собрание) стало организационным воплощением новой тактики умеренных социалистов в борьбе за гегемонию среди рабочего класса, особенностью которой была деятельность, протекавшая за рамками фабзавкомов, профсоюзов и тем более Советов, где часто доминировали большевики и их союзники[2140]. Организованное 3 марта на собрании (отсюда и название) за Невской заставой, Собрание являлось своеобразным наследником Рабочей конференции Союза защиты Учредительного собрания[2141].

Теоретическое обоснование перенесения усилий из Советов непосредственно в массы фабрично-заводского пролетариата предлагалось и марксистскими, и неонародническими интеллектуалами. Оно было сформулировано 18 мая в эсеровском «Деле народа», писавшем о «процессе вырождения Советов под влиянием внедрения в них авантюристического духа большевизма», в результате чего Советы «превратились в целом ряде мест в рассадники гражданской войны в пределах демократии, раскалывая единую волю пролетариата»[2142].

В начале апреля путиловский рабочий Г. М. Сильнов, согласно репортеру «Свободного слова», ратовал за создание новой «единой рабочей партии», объясняя это необходимостью «…положить конец гражданской войне, конец всему тому, что построено на внутри-национальной и общественной вражде»[2143]. Эта партия, в создании которой принимал участие Н. Н. Глебов-Путиловский, бывший член плехановской группы «Единство»[2144], обвиняла большевиков в том, что они привели страну «…к состоянию непрекращающейся (перманентной) гражданской войны и к абсолютной анархии… всех производительных сил государства». Среди требований по «возвращению Советов на правильный путь» звучал и «протест против дезорганизующей жизнь гражданской войны…»[2145]. Хотя Глебов-Путиловский, Сильнов и их единомышленники обличали засилье партийной интеллигенции, первую скрипку в оппозиционном рабочем движении стали играть меньшевики и эсеры.

В протокольных записях речей и в печатной пропаганде Собрания понятие гражданская война использовалось в смысле, контуры которого были очерчены в ходе политической борьбы со времени Октябрьской революции и неоднократно воспроизводимом в политической полемике[2146]. В листовке «Декларация петроградских рабочих», датированной 13 марта, содержалось требование «немедленного созыва Учредительного собрания и передачи ему всей власти для прекращения гражданской войны…»[2147]. Через месяц Собрание уполномоченных адресовало IV Чрезвычайному съезду Советов декларацию, в которой, повторив это требование, клеймило большевиков, которые «дали гражданскую войну, опустошающую страну и вконец разоряющую ее хозяйство»[2148]. Схожие требования провозглашались на многочисленных собраниях на фабриках и заводах и затем воспроизводились и на заседаниях Советов. «Единственным выходом из создавшегося положения оратор считает уничтожение гражданской войны и создание новой власти в лице Учредительного Собрания» — так излагала речь члена ЦК РСДРП(о) С. Ю. Семковского в Петроградском Совете большевистская газета в конце мая[2149].

Требование прекращения гражданской войны стало одним из основных лозунгов Собрания уполномоченных. «Прекращение гражданской войны, расстрелов и самосудов должно быть написано на наших майских знаменах», — призывал член Бюро Собрания А. Н. Смирнов накануне 1 мая[2150]. В тот день Собрание приняло резолюцию, включающую лозунг «Долой гражданскую войну, расстрелы и самосуды!» наряду с прочими экономическими и политическими призывами[2151]. В листовке Собрания, адресованной безработным, бедственное и бесправное положение рабочего класса объяснялось ситуацией в стране, «раздираемой братоубийственной враждой». «Нужно прежде всего прекращение гражданской войны» — этот тезис, в отличие от других вопросов, не сопровождался конкретными предложениями, хотя и вошел в состав основных требований в формулировке: «За прекращение гражданской войны»[2152]. В «Наказе делегации к московским рабочим» от лица петроградских рабочих звучал призыв «За прекращение гражданской войны и восстановление всех свобод!» (он соседствовал с лозунгом: «За всеобщее вооружение народа»)[2153].

В Сормово авторы дополнили требование «Долой разжигателей гражданской войны» здравицей за единство: «…и да здравствует дружная семья рабочих, солдат и крестьян»[2154]. Оставляя за рамками «семьи» буржуазию, они отдавали дань «антибуржуйским» настроениям.

Собрание развернуло бурную деятельность вокруг празднования 1 Мая. Руководство меньшевиков в специальном постановлении противопоставило день «международной классовой солидарности» и «самостоятельности» пролетариата «государственному празднику», который «является демонстрацией в пользу той гражданской войны, которая раскалывает российский пролетариат на две части…»[2155]. Риторически отделяя большевиков от сакрального символа международного пролетарского единства, меньшевики акцентировали нелегитимность их власти[2156]. В схожей манере выступил член ЦК ПСР Е. С. Берг, оспоривавший установку большевиков на «праздничный» характер 1 Мая: «Или вы думаете музыкой и балаганом заставить забыть рабочего, что гражданской войной вы довели страну до голодной смерти?»[2157] «За прекращение гражданской войны, За всеобщий мир» — такие лозунги прозвучали в адресованной безработным листовке Собрания уполномоченных Петрограда[2158].

В возможность расстрела оппозиционных выступлений 1 мая не верили и некоторые активисты Собрания, однако кровавый инцидент произошел 9 мая в Колпино, пригороде Петрограда, где в результате стрельбы по рабочим, собравшимся перед местным Советом в знак протеста против продовольственной политики и безработицы, погиб один рабочий и было ранено еще несколько человек, включая красноармейцев[2159]. Руководство Собрания провело расследование «колпинского преступления» и опубликовало резолюцию, в которой «голод» назывался «неизбежным следствием поднятой большевистской властью гражданской войны и анархии»[2160]. Радикализм формулировок все нарастал; в резолюции о продовольственной политике, принятой 15 мая, большевистская власть обвинялась в том, что она «затопила страну кровью гражданской войны», а в воззвании 5 июня ей вменялось желание «зажечь новую кровавую гражданскую войну — это одно она знает и умеет!»[2161]. Пик интенсивности подобных претензий к большевикам пришелся на конец мая — июнь 1918 года, когда Собрание организовало трудовые протесты под политическими лозунгами во многих крупных городах[2162].

Поводом для новых обвинений большевиков в ведении гражданской войны стали участившиеся к концу мая аресты. Заключенные по делу о созыве беспартийной рабочей конференции обратились к своим единомышленникам: «Нашим [рабочим] именем ведется братоубийственная гражданская война…»[2163] Основной элемент аргументации активистов Собрания сводился к противопоставлению рабочих и большевиков (как правило, без упоминания союзников этой партии). В конце июня декларация рабочих депутатов Петросовета (фракции меньшевиков, эсеров и беспартийных) осуждала большевиков:

Ее [власти] политика — политика гражданской войны, политика удушения громадной страны голодом, политика террора против рабочих и крестьян, политика предательства страны иноземному завоевателю и низкого заискивания пред ним[2164].

«Советская власть ведет открытую, непримиримую, ни с чем не считающуюся гражданскую войну с рабочим классом», — гласила передовая статья печатного органа меньшевиков 18 июня[2165]. Через несколько дней последовали масштабные репрессии против социалистической прессы. Архангельскую газету меньшевиков закрыли 21 июня — в тот день, когда она обвинила большевиков в том, что «пролетариат получил солому, гражданскую войну и тюрьмы»[2166]. В последнем выпуске эсеровского «Дела народа», также закрытого в конце июня, крупным шрифтом были напечатаны призывы: «Петроградские пролетарии! Помните, что каждый голос, поданный за большевиков, означает дальнейшую гражданскую войну. Долой гражданскую войну! Долой ее вдохновителей» (лозунги были выделены жирным шрифтом)[2167]. В условиях начала полномасштабных военных действий на Волге это могло звучать и как прямой призыв поддержать противников большевиков в гражданской войне.

Ответ большевиков представлял собой комбинацию все возрастающих репрессий и политической мобилизации своих сторонников. Одним из инструментов убеждения были спекуляции на страхе перед гражданской войной; такая аргументация встречается в различных источниках. Президиум Моссовета 3 апреля в своем обращении стращал: «Знайте, что восстановление Учредительного Собрания — это возобновление самой кровопролитной гражданской войны»[2168]. В одном из «наказов», принятых от лица рабочих и работниц Кронштадтского порта 18 мая, выражалось «глубокое убеждение», что «в случае откапывания этого покойника февральской революции [Учредительного Собрания], возникнет кровопролитнейшая гражданская война…»[2169]. Вскоре после чехословацкого мятежа, 13 июня, Московский комитет РКП(б) объяснял исключение меньшевиков и эсеров из Советов в том числе и указанием на их лицемерие: «Бороться зовут они. И говорят: долой гражданскую войну. За что бороться? — За Учредительное собрание. Лицемеры. Разве это не будет самой злейшей, самой кровопролитной гражданской войной?»[2170] Большевики взяли на вооружение страх перед гражданской войной, который использовался против них.

В обзоре печати «Петроградской правды» цитировался фрагмент из газеты кадетской ориентации, в которой передавалось содержание речи меньшевика-оборонца К. А. Гвоздева, последнего министра труда Временного правительства: «Разве, — спрашивает г. Гвоздев, — дело только в национализации банков и рабочем контроле? А гражданская война, а все безобразия не отражаются разве на промышленности? Ведь нас загоняют в социализм!»[2171] Авторами обзора подразумевалось, что не только цитата сама по себе, но и ее публикация в газете кадетской ориентации дискредитировали меньшевиков. По словам же публициста «Петроградской правды», «громкие слова против „гражданской войны“, в защиту „всех свобод“ эти господа произносят лишь тогда, когда бьют контрреволюционеров»[2172]. Наряду с эксплуатацией страхов перед гражданской войной большевики обвиняли своих противников в лицемерном отношении к политическому конфликту.

Вместе с тем прием легитимации гражданской войны как оппозиции гражданскому миру по-прежнему применялся большевиками. В день празднования 1 Мая передовица «Петроградской правды» декларировала, что «стоящие на почве гражданского мира» партии «органически неспособны принять участие в празднике, лозунгом которого является гражданская война»[2173].

Иной распространенный аргумент большевистской пропаганды — представление своего участия в гражданской войне как оборонительного действия. В обращении ВЦИК к рабочим и крестьянам накануне 1 Мая говорилось о необходимости «довести до конца гражданскую войну внутри страны, поднятую против Советской власти имущими классами…»[2174].

Организационно Собрание уполномоченных не пережило лета 1918 года, хотя в июле от его имени была напечатана листовка, адресованная рабочим Петрограда с призывом не «идти в хлебные дружины», который завершался словами: «Боритесь за восстановление народной власти, за прекращение гражданской войны, за единство революционного фронта!»[2175]

Протест против продовольственной политики большевиков содержался и в других изданиях рабочих собраний: «Реквизиционные отряды внесут в деревню все ужасы гражданской войны, и сознательный пролетариат с негодованием отвергнет подачку насильников и братоубийц», — заявляло Собрание уполномоченных Коломенских заводов в начале июня, подразумевая под «подачками» насильственно изъятое продовольствие[2176].

Как будет продемонстрировано далее, деятельность оппозиционных социалистов и рабочих протекала в атмосфере взаимных обвинений в инициировании «гражданской войны в деревне».

Обостряющийся с «февральского» периода революции продовольственный вопрос, тесно переплетенный с вопросами о «земле» и «власти», играл важную роль в тактиках политической мобилизации различных политических сил[2177]. К весне 1918 года проблема снабжения находившихся под властью большевиков городов крайне политизировалась[2178]. Тогда же начались «антисоветские» выступления крестьян[2179]. Дискурс антагонизма города и деревни не был присущ лишь радикальным социалистам, но именно в идеологических представлениях руководства большевиков «продовольственная политика была тесно увязана с социально-политическими задачами борьбы с капитализмом, основной базой которого теперь были признаны зажиточные крестьяне»[2180].

Подобные оценки исследователя подтверждаются свидетельствами современников. Проживавший на Валдае правый публицист М. О. Меньшиков, осуждавший политику большевиков, в дневниковой записи прогнозировал, что в случае «реквизиций» хлеба «гражданская война неминуема до глубин деревни»[2181].

9, 13 мая и 11 июня 1918 года были декретированы государственная монополия на хлеб, продовольственная диктатура и введение комитетов бедноты. Некоторые историки связывают эти решения с провозглашением «классовой войны» в деревне[2182]. Они сопровождались и активным использованием идиомы гражданская война. В риторике большевиков «резкое размежевание между богатым и бедным населением» в деревне семантически приравнивалось к гражданской войне[2183]. В то же время и левые эсеры, которые в конце концов выступили против комбедов и продовольственной диктатуры, в начале апреля могли употреблять это выражение для описания конфликтов в сельской местности. Партийная газета сообщала, что «в деревнях происходит резкое размежевание между богатым и бедным населением. Беспощадная гражданская война принимает все более и более широкие размеры»[2184]. По-видимому, в редакции газеты, как и в руководстве левых эсеров, существовали разные мнения, которые менялись со временем, однако в мае большевистское правительство провело новую линию раздела, отделяющую их от левых эсеров.

На важнейшем заседании ВЦИК 9 мая нарком продовольствия А. Д. Цюрупа в ответ на критику своего доклада «с совершенной откровенностью» заявил: «…речь идет о войне, только с оружием в руках можно получить хлеб». «Мы предлагаем войну против деревенской буржуазии, которая зажала в кулаке хлеб. Мы предлагаем самую беспощадную войну», — угрожал нарком, уточняя, что даже с теми съездами Советов, которые «отменяют хлебную монополию… мы будем вести борьбу плоть до заключения в тюрьму, до посылки войска, до последних форм гражданской войны»[2185]. Здесь помимо прочего звучала прямая угроза в адрес местных исполкомов, находившихся под руководством левых эсеров и иных небольшевистских партий, равно как и в адрес местных большевиков, игнорировавших порой распоряжения центра.

20 мая Я. М. Свердлов в речи на очередном заседании ВЦИК поставил успех советской власти в зависимость от развития социальных конфликтов в сельской местности: «Если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых лагеря, если мы сможем разжечь там ту же гражданскую войну, которая шла не так давно в городах…» Затем оратор повторил формулировку «гражданская война в деревне»[2186]. Содержание речи Свердлова излагалось в прессе, эти публикации привлекали внимание читателей: «В ЦИК Свердлов потребовал, чтобы в деревне была развита та же гражданская война, что и в городах» — так Н. П. Окунев комментировал прочитанное[2187].

Вскоре формула Свердлова укоренится в языке пропаганды, однако некоторые большевики, подобно редактору «Правды», оспаривали упрек «всех партий» в «искусственном возбуждении гражданской войны в деревне». Принятый месяцем ранее декрет о комбедах, полемизировал автор статьи, стал «откликом на голос жизни», а именно «классовой борьбы» со стороны деревенской бедноты[2188]. Напротив, в казанской большевистской газете «Гражданская война» корреспондент, защищая продовольственную диктатуру, говорил от лица партии: «Мы не боимся гражданской войны и не говорим, что завтра будет хорошо»[2189]. Именно такая откровенная риторика стала доминировать в языке большевистской пропаганды.

Л. С. Сосновский, один из ведущих партийных пропагандистов, начинал свою статью о «борьбе с клерикализмом» словами: «Острие гражданской войны направляется в силу многих причин в деревню. И там, в первом ряду врагов Октябрьской революции, красуется поп». В публикации использовались клише, вошедшие в арсенал советской пропаганды: «Духовенство и монашество становится идеологом и фактическим руководителем гражданской войны…»[2190]

Обличения такого рода можно встретить и в других источниках. «Кто из рабочих не знает, по какую сторону баррикад стояли служители церкви в нашей великой гражданской войне?» — звучало обращение петроградского партийного комитета[2191].

Вместе с тем не позднее осени появились публикации заявлений «священников-коммунистов» и желающих вступить в Красную армию священнослужителей, а также заметки о «коммунистах-мусульманах»[2192].

Защита методов продовольственной политики большевиками строилась в том числе и на устоявшихся приемах обвинений их оппонентов в лицемерии. «Оказывается, что гражданская война называется „преступной“ только тогда, когда ее ведут рабочие и крестьяне против буржуазии» — так 18 июля в передовой статье газеты Крестьянской секции ВЦИК оценивалась пропаганда противников коммунистов[2193]. Закрепление риторики безоговорочной поддержки «гражданской войны» облегчалось тем, что буквально накануне Крестьянская секция была очищена от левых эсеров, которые предлагали свои толкования причин конфликтов в деревне.

Левые эсеры, отмечает современный историк, «не требовали отмены хлебной монополии, как правые эсеры, но протестовали против применения к хлебовладельцам мер принуждения, против реквизиции хлеба у мешочников и спекулянтов»[2194]. На заседании ВЦИК 9 мая, посвященном введению продовольственной диктатуры, от левых эсеров выступал В. А. Карелин, трижды употребивший слово поножовщина для описания внутренних конфликтов в деревне, особенно в связи с отвергаемой ПЛСР политикой «продовольственной диктатуры»[2195]. Карелин развивал эту тему в отдельной брошюре. «Идут настоящие сражения, проливается братская кровь», — описывал он картины «ответного» насилия «деревни». Ссылаясь на волю местных съездов Советов, автор заявлял от имени «трудового крестьянства», что оно «не хочет есть хлеба, омоченного братской кровью»[2196].

Подобных взглядов придерживался левоэсеровский идеолог С. Д. Мстиславский, описывая ситуацию, сложившуюся после подписания Брестского мира. «Не выродилась ли… та самая гражданская война, в „боязни“ которой упрекает Ленин», — вопрошал автор, прежде уже выражавший свое отрицательное отношение к гражданской войне (см. главу 6). Он назвал «крестовый поход» за хлебом, провозглашенный большевиками, такой «гражданской войной», к которой «Революция уже не приложит руку». Не раскрывая деталей приемлемого образа гражданской войны, автор сосредоточился на критике коммунистов:

Да, такой гражданской войны мы не приемлем. Да, против такой гражданской войны — поднимаем голос… по праву… не потому, что боимся борьбы — но потому, что мы хотим борьбы, а не крови. И приемля гражданскую войну — мы не приемлем бессмысленной бойни, насилия… во имя чего?[2197]

Использованная Мстиславским формулировка (не)приемлемости гражданской войны встречается и в воронежской газете левых эсеров: «значительным недостатком» введения комбедов было названо «стремление с задачей хлеба связать и оживление гражданской войны в деревне». Автор пояснял свою мысль: «Мы не против такой гражданской войны, но считаем, что одним из ее непременных условий является ясное определение субъекта как той, так и другой борющейся стороны»[2198]. В другой заметке того же выпуска газеты фраза из местной большевистской газеты «Пусть кипит гражданская война…» удостоилась риторического вопроса: «Зачем родить себе врагов, когда они уже „разбиты“ и там, где их и не было»[2199].

Левые эсеры, далекие от единства в тактических вопросах, даже в лице своих ведущих публицистов демонстрировали разнообразие и переменчивость в оценках и акцентах. В середине июня В. Е. Трутовский предрекал неизбежный конфликт между городом и деревней:

Надежды на гражданскую войну в деревне могут идти только из города, из индустриальных центров, от кабинетных, оторванных от действительной жизни людей, где не знают действительной жизни и глубины молекулярных процессов, происходящих в деревне: но деревня не поймет фантастической «гражданской войны», идущей совершенно не по необходимому с точки зрения завоевания социализма руслу, а если поймет, то почти вся ополчится против города[2200].

Именно такие настроения превалировали в риторике делегатов III Всероссийского съезда ПЛСР, который открылся 28 июня. В. А. Карелин заявил, что своей политикой большевики создают «новый фронт… противоестественный, фронт [войны] деревни и города». Н. И. Мелков, описывая ситуацию в Уфимской губернии, говорил о «создании внутреннего деревенского фронта». Наконец, М. А. Спиридонова упоминала о появлении в «деревне» «единого фронта против города», о создании «единой армии и кулака, крестьянина и бедняка»[2201].

Накануне V Общероссийского съезда Советов иные взгляды выразил Е. Г. Лундберг, писавший в главной газете ПЛСР:

Пресс власти, опущенный над раздираемой классовыми противоречиями страной, не может быть легок. Гражданская война расслаивает тем болезненнее, чем больше оснований для этой войны. Пресс не может быть отменен, гражданская война не может быть смягчена[2202].

У левых эсеров, в отличие от их бывших однопартийцев из ПСР, не было полного единства по отношению к политике «гражданской войны в деревне».

Правые же эсеры утверждали, что гражданская война в деревню вносилась большевиками искусственно и злонамеренно. Эсеровские «Самарские ведомости» отмечали углубление «травли» против крестьянства «под лозунгом „гражданской войны“ в деревне»[2203]. Отвечая на вопрос о том, что дали большевики крестьянам, автор казанского органа ПСР утверждал:

Прежде всего, не мир, не любовь, а вражду. Страшную рознь хотели посеять они среди крестьян и, разделив их на «беднейших» и «богатеев», науськивали их друг на друга. Братоубийственную крестьянскую бойню — вот что хотели сделать большевики[2204].

Внедренные большевиками «порядки таким клином врезались в народную жизнь, что она развалилась на две враждебных половинки, угнетающих одна другую, — можно было прочитать в сентябре в эсеровской газете. — Прежде неделимое русское крестьянство… теперь резко разделилось. И явились батраки и „буржуи“. Появилась взаимная вражда и грызня. Люди начали есть друг друга…»[2205]. Оренбургский земский деятель эсер Гусев в своем обращении к крестьянам подчеркивал: «…мы пережили тяжелое похмелье братоубийственной гражданской войны, когда деревней и городом управлял уголовный вор, конокрад и… бездельник»[2206]. Понятие гражданская война у правых эсеров описывало ситуацию в деревне как противоестественную борьбу, внесенную извне, чуждую подлинному состоянию отношений между крестьянами. Иногда оно занимало центральное место в пропагандистских текстах.

С утверждения о нелюбви большевиков к «мало-мальски зажиточным крестьянам» начиналась статья «О гражданской войне», опубликованная в самарской газете «Народ», официальном издании Комуча (подробнее о нем далее):

Гражданская война это — не революция, а смерть революции, смерть тому, что было достигнуто общим усилием, общими жертвами. Гражданская война несет не освобождение угнетенным и обиженным, а новую петлю, новые страдания. Побеждающие в гражданской войне царствуют недолго, а побежденные бывают побежденными только на время. Каждый должен понять это и сказать:

— Долой гражданскую войну и да здравствует Учредительное собрание! Не братоубийство нам нужно, а единение[2207].

Суть гражданской войны, по мнению эсеровских пропагандистов, сводилась к искусственно разжигаемой большевиками поножовщине. Это слово, как мы видели ранее, употребляли и некоторые члены ПЛСР, которые в иных случаях приветствовали гражданскую войну и выступали против воссоздания Учредительного собрания.

Член Учредительного собрания народный социалист Н. П. Огановский в ответе на вопрос «Кто сейчас главный враг крестьянинам» придавал особое значение личности Ленина, давно уже планировавшего внутреннюю войну в деревне: по мнению автора, ему

…втемяшилось… в голову еще 20 лет назад, что среднее массовое трудовое крестьянство… во что бы то ни стало, должно расколоться на два противоположных класса… А между этими классами должна произойти жестокая гражданская война[2208].

Как будет показано далее, правые эсеры не случайно акцентировали роль большевиков в разжигании гражданской войны, во многом по причине того, что, в формулировке современного исследователя, крестьяне «не поддержали власть Комуча» и предпочитали «не участвовать в Гражданской войне»[2209].

Меньшевики разных направлений, особенно те из них, которые действовали в союзе с эсерами в рамках оппозиционного движения рабочих, использовали схожую аргументацию.

На заседании ВЦИК 9 мая Н. Н. Суханов возражал Свердлову: «Теперь вновь и вновь нам предлагают организовывать гражданскую войну, уже испробованную и ни приведшую ни к чему иному, как теперешней переживаемой нами катастрофе»[2210].

Ф. А. Череванин констатировал состояние уже идущей гражданской войны, «погубившей дело продовольствия», и предупреждал о «новой гражданской войне»[2211]. Череванин также оппонировал Ленину на заседании ВЦИК 4 июня:

…сейчас единственное средство, которое нашел в своем арсенале гр. Ленин… — объявление крестового похода на деревню, разжигание новой гражданской войны, не между городом и кулаками — это вздор, потому что эта борьба будет против большинства крестьянства — это разжигание гражданской войны будет новым могучим средством, чтобы окончательно уничтожить продовольствие[2212].

В середине июля Б. В. Авилов, оценивая перспективы продовольственной политики, предсказывал, что она «ни к чему кроме обострения голода и гражданской войны привести не может»[2213]. О том же говорил и представитель иного лагеря — либерал А. С. Изгоев, который предрекал «начало гражданской войны» в деревне, «классовой войны» — «на почве раздела земель»[2214].

Тема гражданской войны — и ее прекращения — звучала в резолюциях различных крестьянских съездов и конференций, проходивших во время боев между Красной и Народной армиями. Самарский Крестьянский съезд, собранный по инициативе Комуча в июле, принял резолюцию о власти, в которой ставилась задача «с честью окончить братоубийственную мировую бойню». Речь шла о мировой войне, о внутреннем конфликте в тексте отдельно не говорилось[2215].

В постановлении же общего собрания Тюменевского волостного земства утверждалось, что «большевистская власть несла трудовому народу не свободу, право, мир и прочие блага, а одно лишь несчастье, рабство, произвол и гражданскую войну против всех»[2216]. Здесь речь идет о внутреннем вооруженном конфликте, начатом одной из сторон.

Репортаж эсеровского официоза с Крестьянского съезда в Самаре, который состоялся 15–23 сентября, сообщал о «длинной веренице сообщений с мест», создающих образ «серой, неинтересной, подпаленной гражданской войной и ссорами жизни деревни»[2217]. В этом и других подобных текстах понятие гражданская война использовалось для описания обыденности непреодолимых конфликтов в деревне.

Большевики в своей пропаганде нередко упоминали гражданскую войну, описывая деревенские митинги. Представление о речах сельских активистов того времени дает тезисный пересказ одного выступления в смоленской газете:

Они [эсеры и меньшевики] говорят, что Учр<едительное> Собр<ание> даст хлеб. Без гражданской войны получить его невозможно. Ни одна революция не проходит без нее. Во время борьбы с царизмом они сами говорили, что только вооруженная борьба даст победу. Теперь же они говорят обратное. Мы же хотим ее усилить. А вот эта гражданская война, когда натравливают рабочих на рабочих — это предательство[2218].

В данном тексте также звучат и тема праведных и неправедных гражданских войн, которую по-разному развивали противостоящие друг другу социалисты, и убежденность, что гражданские войны неизбежно являются фазой развития революции (как было показано в предыдущих главах, этот тезис был крайне важен для Ленина).

Принятая на митинге в смоленском селе Скачково «резолюция деревенской бедноты» завершалась приветствиями Ленину, Троцкому и «гражданской войне в деревне, ибо только через нее путь к освобождению бедноты из цепких лап кулачества и буржуазии»[2219].

Как и в других случаях, большевистский центр не предъявлял работникам на местах жестких требований к выбору риторического репертуара: проговаривание понятия гражданская война оставалось индивидуальным решением, однако нередко инструментом политической классификации служило разделение вооруженных конфликтов на «правильные» и «неправильные» гражданские войны.

Об общественном расколе, проявлявшемся и в различном употреблении словосочетания гражданская война, свидетельствовали современники. М. М. Пришвин записал в свой дневник разговор, подслушанный на площади у храма Христа Спасителя в Москве. Главное в зафиксированном писателем хаотичном обмене репликами — это факт употребления этого термина «простым народом», что свидетельствует об интериоризации языка конфликта «простолюдинами»:

— Да здравствует гражданская война!

— Долой оружие!

— Товарищи!

— Брат мой!

— Я вам не брат: да здравствует гражданская война!

— Я вам не товарищ, а брат: долой оружие!

На вопрос «Когда же конец войны?» некий «товарищ» отвечал: «Гражданской? когда будет один класс», упрек в проповедях «вражды и зла» он парировал встречным обвинением: «А вы [проповедуете] мир, который хуже войны»[2220]. Если Пришвин точно передал смысл описанной им коммуникативной ситуации, то это свидетельствует о проникновении риторики противоборствующих политических лагерей на уровень «обыденной» жизни.

Представители «простого народа» иногда высказывали свои оригинальные взгляды на гражданскую войну, направляя письма с «советами» или «предложениями» советским вождям[2221]. В декабре 1918 года Ленин получил письмо некоего «красноармейца-фельдшера». Текст начинался с трех лозунгов: «Долой гражданскую войну», «Долой бедных, долой богатых» и «Да здравствует коммунизм». Адресант предлагал «меры сорганизовать деревню», первой из которых стала бы отмена комбедов. Можно было бы ожидать от автора подобного письма других предложений по «нормализации» жизни крестьян, но неожиданно прозвучал иной совет о том, как следует «прекратить войну в деревне»: «Это обязательное принудительное образование Коммун». Подобная мера приведет к равенству и самоуправлению: «И прекратится „Гражданская война“», — оптимистично заключал писавший[2222]. Этот документ замечательно иллюстрирует наличие среди сторонников советской власти гибридных воззрений на смысл гражданской войны и пути ее преодоления, вплоть до использования «антисоветского» лозунга «долой гражданскую войну». При этом элементы насилия и «принуждения» оставались в ряду необходимых и открыто проговариваемых мер.

С весны 1918 года и большевики, и их противники горячо спорили по вопросу о границах допустимого насилия в деле разрешения продовольственного вопроса, часто обвиняя друг друга в лицемерии[2223]. Для многих большевиков «гражданская война в деревне» органично встраивалась в картину «углубления» революции как формы классовой борьбы, самые радикальные из них открыто на нее ориентировались. Противники большевиков в большей или меньшей степени признавали наличие конфликтов, однако часто делали акцент на вине большевиков (реже — левых эсеров) за «гражданскую войну в деревне».

Последняя, в свою очередь, может быть адекватно понята в тесной связи с дебатировавшимся вопросом о строительстве армии и политическим дискурсом о ведении войны в целом.

Военное строительство изначально представляло серьезнейший вызов и для большевиков, и для их противников, поскольку переживавшая революцию армия являла собой картину социального и политического раскола. С февраля 1918 года еще острее встали практические проблемы: боеспособность, дисциплина, мобилизация. Их решение зависело и от характера того вооруженного конфликта, в котором должны были участвовать вооруженные силы. Так, летом 1918 года происходили восстания в красноармейских частях по причинам «нежелания идти на фронты гражданской войны…»[2224]. Часть бывших военнослужащих, офицеров и солдат, вступивших в ряды РККА, готова была воевать с немцами и их союзниками, но не хотела участвовать в гражданской войне[2225]. Иногда такая аргументация скрывала нежелание вообще участвовать в боевых действиях, подвергая свою жизнь опасности, но порой отказ от участия именно в гражданской войне был принципиальным, особенно это было присуще офицерам[2226].

В этом отношении показательна анонимная статья «Настоящие не пойдут», опубликованная в харьковской беспартийной газете «Возрождение» в апреле. Она завершалась призывом: «Не зовите русское офицерство в партийную армию гражданской войны»[2227]. Подобные публикации отражали распространенные настроения того времени: многие ожидали быстрого и неизбежного столкновения большевиков с Германией, в этой ситуации вступление в РККА могло бы восприниматься как патриотический выбор (о конкуренции за патриотический образ см. далее). Многим военнослужащим, которые сделали такой выбор, все же пришлось затем участвовать в гражданской войне на стороне красных.

Для сторонников умеренных социалистов вопрос о гражданской войне также мог быть вполне практическим, и здесь речь шла о возможности службы в Красной армии. На этот вопрос еще в конце февраля однозначно ответили московские народные социалисты в своей листовке: «…не для борьбы с врагами родины, а для порабощения и поругания ее и для гражданской войны формируется „красная армия“»[2228]. «Она будет вести гражданскую войну…» — звучало обвинение в адрес Красной армии в печатном органе партии меньшевиков 22 марта[2229].

Большинство участников совещания Бюро Уральского областного комитета РСДРП(о) 10 марта высказалось «за участие в Красной армии при условии, конечно, достаточных гарантий от участия в гражданской, междоусобной войне»[2230]. Таким образом, оправдывалось лишь участие во внешнем конфликте, но не во внутренней вооруженной борьбе. В иной же ситуации некоторые меньшевики могли вступить в Красную армию и для борьбы с «контрреволюцией» (новые аргументы сторонники такого выбора получили после переворота, который привел к власти адмирала А. В. Колчака).

На заседании ВЦИК 22 апреля Троцкий отвечал умеренным социалистам, критиковавшим применение классового подхода к формированию армии. Он же обосновывал невозможность включения в армию «темных элементов, запуганных и обманутых», ввиду опасений, «что, заключая (!) их в армию, мы включаем в армию гражданскую войну»[2231]. Принятый в тот день Декрет о всеобщем военном обучении содержал формулировку: «Вооружать буржуазию значило бы вносить непрерывную междоусобицу внутри армии…»[2232] Красная армия создавалась большевиками прежде всего для ведения классовой борьбы, доведенной до уровня гражданской войны. Такая армия должна быть свободна от внутренних классовых противоречий, что отражалось в дискуссиях о комплектовании армии и принципах назначения ее командного состава.

В небольшой статье «Офицерский вопрос» (конец июля) Троцкий полемизировал с расхожими представлениями о том, что «бывшие офицеры… не хотят участвовать в гражданской войне». Он уточнял, опираясь на распространенное в социалистических кругах мнение о разных типах гражданских войн: офицеры не хотели «участвовать в гражданской войне на стороне правящих ныне рабочих и крестьян». В этой связи Троцкий обратил особое внимание на различие в практиках именования ведущейся войны противником: «Офицерство царской армии руководило гражданской войной против рабочих и крестьян. Тогда это не называлось, правда, гражданской войной». Сам Троцкий отметил, что «восстание Краснова» было «первым открытым и широким проявлением „офицерской“ гражданской войны». В этой связи Троцкий выступал против противопоставления задачи обороны страны политике гражданской войны, усилив аргументацию с помощью патриотической риторики: борьба с донским атаманом Красновым, по его словам, позволяла «обеспечить тыл» для борьбы с «германским империализмом» (сотрудничество Краснова с Германией придавало некий вес этим аргументам). Наконец, Троцкий выделил отдельную, самую многочисленную группу офицеров: «трусливые враги, озирающиеся, выжидающие обыватели-шкурники», «резерв контрреволюции», который, по Троцкому, прятал «свое трусливое ничтожество за фразами о гражданской войне»[2233]. По отношению к ним допустимо насилие. «Из-под палки исторической необходимости и новой войны, гражданской…» — так вскоре Троцкий скажет о создании новой армии с привлечением военных специалистов и необходимости подготовки «красных офицеров»[2234].

Употребление идиомы гражданская война в контекстах политической семантики войны все более активно практиковалось противостоящими сторонами, при этом контекст незавершенной мировой войны влиял и на политическую, и на собственно военную пропаганду.

Б. М. Волин, член редакционной коллегии «Правды», в статье, приуроченной к годовщине мировой войны, сконцентрировался на «новом фронте, внутреннем фронте, фронте гражданской войны». Автор активно использовал и другие военные термины: у страны «не стало тыла, ибо всю ее землю избороздили окопы гражданской войны белогвардейских восстаний, саботажа и кулацких мятежей». В ответ на действия классового врага «рабочий класс вступил в гражданскую войну, начатую и ведущуюся во имя торжества пролетарских идей коммунизма…». Статья завершалась лозунгом «Бей по новым окопам гражданской войны, рабоче-крестьянская Русь!»[2235]. Здесь примечателен акцент на «новизне» ситуации гражданской войны по сравнению с войной мировой, когда военно-технический термин окопы приобретает характер метафоры, описывающей разнообразные типы раскола в обществе.

Волину вообще было свойственно обыгрывать военную терминологию для описания политической ситуации. В статье «Пролетарские аннексии» (метафора, служившая формой легитимации революционной политики, а не территориальных захватов) автор употребил словосочетание «великая гражданская война, которая зовется Социальной Революцией»[2236]. Подобные тексты не только легитимировали гражданскую войну, вписывая ее в контекст иных войн и революций, но и подготавливали почву для ее нарастающей сакрализации.

Не позднее лета 1918 года в большевистской пропаганде все большее внимание уделяется прославлению воюющей партии, подчеркивается ее ведущая роль в ведении гражданской войны[2237]. Автор передовой статьи «Правды», перечисляя успехи красных на Восточном фронте, заметил: «Чья это победа? Без всякого колебания можно сказать: это — победа сознательных, стойких, верных, храбрых, рабочих-коммунистов… закаленных в великих боях гражданской войны»[2238].

Героизировали своих бойцов и левые эсеры. Корреспондент левоэсеровской казанской газеты так описывал атмосферу накануне V съезда Советов:

Много оживили митинги провинциалов, приехавших на съезд Советов, волжане, уральцы, украинцы — все они говорили о гражданской войне языком бойцов, окутанных пороховым дымом гражданской войны и на опыте узнавших, что только победоносная гражданская война даст народу и хлеб, и порядок[2239].

Риторика героизации активных участников гражданской войны была присуща и противникам красных. Так, 8 октября управляющий Отделом народного просвещения Всевеликого Войска Донского констатировал, что «гражданская война… нарушила правильную нормальную государственную жизнь», и призвал в своем предписании собирать «все сведения о героях гражданской войны…»[2240]. Это распоряжение особенно примечательно в контексте относительно редкого использования идиомы гражданская война на Дону.

В советской пропаганде были в ходу и риторические обороты, давно уже использовавшиеся революционерами (милитаризация политической риторики заметна в годы мировой войны, особенно после Февральской революции). Так, Агитотдел при Казанском военном комиссариате объяснил героизм рабочих тем, что они «зажгли огонь бунта» и «подняли боевое красное знамя борьбы»[2241]. «Гражданская война пробудила Советскую Россию…» — утверждал председатель Исполкома Вятского губернского Совета и будущий политработник В. Б. Эльцин в передовице армейской газеты «Борьба»[2242]. Видный большевик Е. М. Ярославский подвел итоги первого года взятия власти в статье «Год гражданской войны» (начало гражданской войны автор таким образом связывал с захватом власти большевиками). Понятие гражданская война употребляется Ярославским не только для именования эпохи, но и для обозначения выбора средств политической борьбы: «Мы не положим меча гражданской войны в ножны до тех пор, пока территория неприятельская не будет занята вся…»[2243] И подбор слов, и построение фразы напоминают манифесты дореволюционного времени, авторы которых намеренно прибегали к архаизации своего стиля для придания большей торжественности политическому посланию.

Газета «Гражданская война», издававшаяся в сентябре для войск Восточного фронта (наследница одноименной казанской газеты), напечатала статью, разъясняющую своим читателям смысл понятия гражданская война и ведущихся вокруг нее «классовых» конфликтов. «Да здравствует гражданская война, война бедных против богатых», — завершался этот текст[2244].

Заслуживают внимания и первые попытки осмысления большевиками гражданской войны в контексте их понимания военной теории. Одна из них была предпринята видным политработником. В сентябре старый большевик С. И. Гусев, ставший членом Реввоенсовета Восточного фронта, опубликовал в «Правде» статью, в которой рассуждал о сходствах и различиях гражданской и партизанской войн, которые, по его замечанию, «нередко смешивают». Исходя из базовой для большевиков установки о «классовой» природе текущего вооруженного противостояния, Гусев предложил свое определение: «Гражданская война есть двухсторонняя партизанская война, в которой каждая из двух воюющих сторон одновременно является и партизаном, и завоевателем». В такой перспективе гражданская война «представляется регулярной („правильной“) войной нерегулярных („неправильных“) отрядов, которые комбинируют прием и „большой“, и „малой“ войны». Статья Гусева содержит предложения по методам и планам ведения войны, учитывающие опыт текущих боевых действий. «Гражданская война — самая трудная и сложная война», — делает вывод будущий историк Красной армии[2245].

Не все авторы-военные использовали понятие гражданская война. А. И. Тарасов-Родионов, большевик, бывший офицер и будущий писатель, в статье «Пролетарские перспективы военного дела» активно употреблял термин классовая война, под которым понимал «период классовой борьбы, сопровождающийся вооруженными междуклассовыми столкновениями, то есть период открытых боев, революционных наступлений»[2246].

Различные антибольшевистские силы изначально связывали принципы советского военного строительства с осуждаемой ими гражданской войной. Так, публицист «Нового дня» В. А. Канторович, комментируя доклад Троцкого о военном строительстве, заявил, что «большевизм питается только соками гражданской войны, но не национальной войны за независимость страны, народа». Предлагая свой «перевод» таких понятий-«троцкизмов» [sic!], как классовая армия и монополия пролетариата на оружие на «простой язык», Канторович обозначил их как «вооруженный оплот диктатуры, усиление на внутреннем фронте». В словах Ленина «о необходимости прекратить гражданскую войну» Канторович слышал либо «лицемерие», либо «симптом безграничного отчаяния», поскольку, прогнозировал он, «в тот же час, когда в России прекратится гражданская война, советская власть отойдет в область тяжелых воспоминаний». Автору представлялось смешным рассматривать «Троцкого в роли вдохновителя возрожденной России», так как «армия, воспитанная на гражданской войне, уже политически развращена…»[2247].

На VIII Совете партии эсеров, состоявшемся в мае, были оглашены тезисы Е. М. Тимофеева, в которых звучало утверждение, что «гражданская война ведется с неослабевающей энергией при помощи наемной красной армии…»[2248]. Такие оценки служили дополнительным аргументом для радикализации борьбы с большевиками и перехода к вооруженной борьбе с ними.

Для военного строительства антибольшевистских правительств вопрос о статусе офицеров их вооруженных формирований также был очень важен. Характерна статья офицера С. А. Думбадзе, опубликованная в омской газете «Сибирская речь», выражавшей позицию правого крыла кадетов. Автор начал с обсуждения «умного хода» большевиков по привлечению офицеров: «Гражданская война начала свирепствовать по всей стране — советская власть начала терять почву и местами погибла <…> и чтобы остановить этот развал, большевики совершенно правильно решили создать настоящую армию…»[2249]

Полемический запал статьи был направлен не только против большевиков. Ко времени ее публикации шла уже открытая борьба за власть между различными антибольшевистскими силами, никого не удивляли резкие взаимные обвинения. В конце июля редакция эсеровской «Земли и воли» обращалась к тем «военным», которые оспаривали легитимность руководства Комуча: «Зовете к новым междоусобицам»[2250]. Нежелательность внутренних конфликтов провозглашалась различными политическими силами на протяжении всего 1918 года. Как будет показано далее, интенсификация и расширение географии массовых вооруженных столкновений найдет отражение в языках политической коммуникации, что проявилось и в использовании понятия гражданская война.

Конфликты в городах и деревнях весной 1918 года протекали в условиях расширения географии внутренних вооруженных конфликтов. С апреля на Кубани происходили восстания против советского правительства. Еще опаснее для СНК была ситуация на Дону, где 8 мая казачьи отряды атамана П. Н. Краснова при поддержке, оказанной немецкими частями, заняли Ростов-на-Дону. Вскоре, потеряв Новочеркасск и другие крупные центры области, прекратила свое существование Донская Советская Республика[2251]. Помимо угрозы со стороны Краснова, для Советов наибольшей проблемой стали действия Чешско-Словацкого (Чехословацкого) корпуса, именуемые в историографии по-разному: восстание, выступление, мятеж[2252]. Характерным восклицанием «Война!» начал дневниковую запись 27 мая один из офицеров корпуса подполковник С. Н. Войцеховский, руководивший захватом Челябинска[2253]. Очевидно, эти события воспринимались им как качественно иная фаза вооруженного противостояния. Начиная с 25 мая корпус играл решающую роль в военном свержении советской власти вдоль Транссиба, на территориях от Поволжья до Дальнего Востока. Эти успехи создавали условия для появления органов власти, именуемых порой историками демократической (контр)революцией, третьим путем и даже демократической революцией[2254]. Для борьбы с этими силами СНК создал Восточный фронт 13 июня, а 21 июля и антибольшевистские государственные образования Комитета членов Учредительного собрания (Комуч) и Временного Сибирского правительства сформировали свой Восточный фронт. С его командованием координировали свои действия Временное областное правительство Урала, Оренбургский Казачий круг и Башкирское правительство. Кроме того, действовали различные казачьи и добровольческие формирования, вожаки которых нередко бросали вызов любой власти.

В обращении СНК к населению от 30 мая дважды упоминалась смута, которую «сеют» и «вносят» «враги народа» и «контрреволюция», обвиняемые в том, что своей «бесчестной войной [они] довели страну до крайнего истощения». Призыв объявить «непримиримую войну» «контрреволюции» завершался лозунгами: «Под оружие!», «Смерть врагам народа» и др.[2255] Схожие мотивы звучали в обращении СНК ко «всем трудящимся» 10 июня, в котором действия чехословаков назывались мятежом и контрреволюционным восстанием[2256]. Лексема контрреволюция стала использоваться чаще, что подтверждает выводы современного исследователя о расширении значения этого слова по мере разгорания гражданской войны в 1918 году[2257].

«Выступление чехословаков является не чем иным, как очередной провокацией, очередной авантюрой решившихся на все наймитов капитала», — утверждали казанские левые эсеры. Они поставили это событие в ряд известных движений, к этому времени уже считавшихся контрреволюционными (корниловщина, калединщина, семеновщина), обвиняя противников, к числу которых относили также правых эсеров и меньшевиков, в «воплях» и «криках против гражданской войны», поднятой Советами[2258]. Сами казанские левые эсеры не употребляли понятие гражданская война в позитивном смысле.

Во второй половине июля ЦК партии меньшевиков, выступая за «третий путь» в переживаемом конфликте, в особой резолюции осудил участие в «восстаниях» против большевиков и напомнил о своей «настойчивой работе над прекращением гражданской войны внутри демократии»[2259]. Некоторые умеренные социалисты полагали, что такие восстания лишь способствовали сохранению власти коммунистов. Даже в декабре некоторые лидеры меньшевиков заявляли, что «большевики смогли удержаться только благодаря гражданской войне», вызванной выступлением чехословаков и восстанием в Сибири, по вине «авантюристов»-эсеров[2260]. За свою позицию левые меньшевики, осуждавшие противостоящие друг другу силы, подвергались критике и слева, и справа.

К теме гражданской войны обращались и руководители правящей партии. Совместное заседание ВЦИК, Моссовета, представителей профсоюзов и фабзавкомов Москвы 4 июня стало важной площадкой, на которой два авторитетных большевистских лидера высказали свои взгляды на конфликт с Комучем и с другими своими врагами. Эти выступления не могли не повлиять на дальнейшее развитие политического дискурса о гражданской войне.

Темой доклада Ленина была борьба с голодом. Изменив свои прежние оценки «мирной передышки», вождь большевиков говорил об «обстановке гражданской войны, самого бешеного, отчаянного сопротивления эксплуататоров…» и «еще большего обострения гражданской войны». Ленин связал «восстание контрреволюционеров в связи с голодом» с «оживлением гражданской войны». Помимо этого, он прибегал к широким идеологическим обобщениям, ключевым из которых является указание на то, что переход от капитализма к социализму — «это целая эпоха ожесточеннейшей гражданской войны»[2261]. Такой политический вывод, претендующий на статус социологического обобщения, объяснял обострение вооруженных конфликтов, считая их неизбежными, и оправдывал жесткие методы ведения гражданской войны. В дебатах с оппозиционными социалистами понятие гражданская война не прозвучало, однако в своем заключительном слове Ленин сфокусировался на «избитых доводах о Брестском мире и гражданской войне», раздававшихся из уст «врагов, как бы они ни назывались». От отрицания «виновности» большевиков в голоде Ленин перешел к идеологической легитимации своей политики: «И не сошедший с ума социалист или анархист, как угодно называйте, не может решиться сказать <…> что можно прийти к социализму без гражданской войны». Ссылаясь на «всю» социалистическую литературу, оратор назвал «нелепостью» представление о том, «будто когда-нибудь социализм может наступить иначе, как через гражданскую войну». «А здесь на большевиков обрушиваются за гражданскую войну, — указал Ленин на умеренных социалистов. — Это значит переходить на сторону контрреволюционной буржуазии, какими бы лозунгами при этом ни прикрывались»[2262].

Троцкий развил высказанные Лениным идеи. Он прямо показал на меньшевиков и эсеров, связав их с «теми, кто поднял чехословаков». Бурными аплодисментами зал встретил слова народного комиссара, который открыто угрожал политическим врагам: «Гражданская война, которую мы ведем, будет также войной против тех, кто осмеливается клеветой и провокационными слухами возбуждать чехословаков». Троцкий строил свою аргументацию, меняя негативное значение понятия на позитивное: «Когда нам говорят, что это есть путь гражданской войны, мы недоумеваем. Само собой разумеется, что Советская власть есть организованная гражданская война против помещиков, буржуазии и кулаков. Советская власть не боится этого сказать, как не боится призывать массы к гражданской войне и для этого их организовывать». Вопрос о продразверстке, отождествлявшейся с «классовой борьбой в деревне», был основным контекстом данного пассажа. Троцкий предлагал «сделать выбор» между двумя «монополиями» на хлеб, кулацкой и советской, где «сущность выбора есть гражданская война». Оратор использовал прозвучавшую в его адрес критику для усиления своей аргументации, повторяя запомнившийся его противникам лозунг, декларированный им в октябре 1917 года:

И наша партия — за гражданскую войну! Гражданская война уперлась в хлеб. Мы, Советы, в поход!.. (С места, иронически: «Да здравствует гражданская война».) Да, да здравствует гражданская война! Гражданская война во имя хлеба для детей, стариков, для рабочих и Красной Армии, во имя прямой и беспощадной борьбы с контрреволюцией[2263].

Таким образом, оставшиеся еще «форумы» публичных политических дискуссий между оппонентами становились важными местами для развития языка гражданской войны. Через месяц в казанской большевистской газете «Гражданская война» появился прямой отклик на резонансный фрагмент выступления Троцкого:

…не лишним будет напомнить, что это один из вождей нашей партии воскликнул: «да здравствует гражданская война!»… «Да здравствует гражданская война» — повторим и мы, ибо в этой войне наша сила[2264].

Несколькими днями спустя Троцкий защищал политику СНК на митинге в Сокольниках, адаптируя риторику под распространенный мотив страха перед гражданской войной между городом и деревней: «Нас пугают, говоря: „вы хотите начать гражданскую войну города против деревни“». В ответ на это «запугивание» Троцкий ответил: «Неправда, это не есть война города против деревни, а общая борьба города и деревенской бедноты против кулаков-богатеев, против мародеров…»[2265]

В другом же случае Троцкий и сам использовал тему страха: так, 16 июня он нарисовал своим слушателям ужасающую картину «победы контрреволюции», погружения страны в «кипящий котел постоянных восстаний, виселиц, расстрелов и гражданской войны, самой ожесточенной войны отчаявшихся низов»[2266]. Как и прежде, политик менял знак оценки гражданской войны по мере изменения политической ситуации, а иногда и в зависимости от особенностей той аудитории, к которой он обращался.

Выступая на Всероссийском съезде Советов 10 июля, Троцкий оперировал выражениями «эпоха гражданской войны» и «условия открытой гражданской войны класса против класса». Как и в ноябре 1917 года, он провозгласил: «Гражданская война есть не принцип, а факт», а в дальнейшем уточнил, что это «факт, подготовленный веками исторического развития»[2267]. Говоря об объективных причинах гражданской войны и реагируя на обвинение в ее развязывании, Троцкий отдавал дань аргументации марксистского толка.

Ленин в речи на объединенном заседании ВЦИК 29 июля выделил роль «англо-французского империализма», который сделал «военный вопрос» коренным вопросом: «Мы снова попали в войну, мы находимся в войне, и эта война не только гражданская…». Вместе с этим Ленин надеялся, что «империалистам» не получится втянуть Россию в «империалистическую бойню»[2268]. Впрочем, основные усилия большевистской пропаганды в этот момент были нацелены на борьбу с внутренними врагами.

«От империалистической войны к гражданской войне» — так озаглавленная передовая статья «Правды» от 27 августа 1918 года не только подробно воспроизводила идеи, прежде высказанные Лениным и другими большевиками (в том числе и Бухариным, вероятным автором этой передовицы), но и претендовала на новые теоретические построения. Автор, говоря о состоянии конфликтов, видел важные различия в терминах замена и превращение, которые подчас использовались как взаимозаменяемые: «Империалистическая война не просто „сменяется“ гражданской войной, она непосредственно превращается в гражданскую войну». Об этом давно писали и Ленин, и Зиновьев, однако рассуждения автора о «формах» превращения — в гегельянском диалектическом духе — подтолкнули его к выводу, что «конечным итогом всего этого разнообразия переходных форм будет международная гражданская война».

Достижение этого одновременно «близкого» и «конечного» этапа произойдет на трех «фронтах»: непосредственно «мировой бойни», затем на фронте «классовой борьбы пролетариата в странах, где буржуазия еще не свергнута» и на третьем — «фронте империалистско-гражданской войны». Автор не углублялся в детали, но образ фронта «империалистско-гражданской войны» был особенно важен для идеи международной гражданской войны: «Вооруженный лагерь мировой гражданской войны в России цел, обороняется, ждет выручки и сам готов на вылазки»[2269]. Можно предположить, что автор сознавал новую актуальность былых формул «левых коммунистов» о мировой гражданской войне, но никакой реакции на его теоретические построения нами не обнаружено. Внимание большевиков было сосредоточено на решении более практических задач.

Брошюра под заглавием «Гражданская война» вышла ориентировочно в тот же период. Ее автор, А. Г. Шлихтер, исполнял обязанности чрезвычайного комиссара продовольствия в ряде губерний[2270]. Его послание, написанное в жанре «письма к товарищам-красноармейцам», начиналось с отповеди «буржуазии» и «социал-соглашателям», утверждавшим, «что в гражданской войне повинны лишь „кровожадные“ большевики». Согласно автору, это было сознательное введение в заблуждение: «Они прекрасно знают, что революции без гражданской войны вообще нигде в мире не бывало и не может быть и что, в частности, и наша революция с первых же (февральских) дней до последнего момента представляет ряд сменяющихся этапов гражданской войны». Шлихтер развивал идеи, ранее неоднократно высказанные левыми циммервальдистами, включая Ленина: «Гражданская война с октябрьских дней это — война за освобождение от империалистических цепей… война за полное уничтожение эксплуатации… война за постепенную реорганизацию нашего народного хозяйства на социалистических началах, война за диктатуру пролетариата и бедноты…» Однако «еще более лицемерным», по мнению Шлихтера, «является приписывание большевикам инициативы в гражданской войне», поскольку «во всех случаях гражданской междоусобицы с октябрьских дней большевики выступают лишь обороняющейся стороной», «контрреволюционеры разных партий и названий начали гражданскую войну в Петрограде»[2271].

Главная тяжесть обвинений падала на «правых эсеров и меньшевиков», которые, вместо того чтобы «без кровавых столкновений присоединиться к победившим петроградским товарищам», «начали гражданскую войну» в Москве, а затем «начинали» ее в различных регионах страны «как и везде, как и всегда»[2272].

Прагматизм не был чужд и Н. И. Подвойскому, совмещавшему руководство Высшей военной инспекцией с амбициями идеолога. Осенью вышла его брошюра, посвященная значению агитации и пропаганды в гражданской войне. Автор начинает свой текст с дефиниции: «Мировая революционная гражданская война — это война за освобождение угнетенных всего мира, за власть рабочих и крестьян». Далее он признает, что не все «угнетенные» оказались на правильной стороне: «Вот уже прошел год, а гражданская война все продолжается». Отсюда Подвойский выводит важность агитации и пропаганды, поскольку «самое страшное в гражданской войне… то, что пули наши попадают часто в грудь не наших прямых врагов»[2273].

Иная риторика использовалась в статье «Гражданская война», написанной ведущим советским пропагандистом Л. С. Сосновским. В конце августа, в период ожесточенных боев на Восточном фронте, он писал о невозможности превращения вчерашних врагов в друзей: «В гражданской войне, когда она началась, этого быть не может. Здесь война идет до победного конца!»[2274] Формула «война до победы» исключала постановку вопроса о нежелательных жертвах.

Политическое руководство Комуча и его Народной армии, так же как и их враги, должно было прояснять природу военного конфликта. В период деятельности Комуча (июнь — сентябрь 1918 года) его лидеры, преимущественно правые эсеры, не представили свои идеи о гражданской войне в специальных текстах, оставив лишь разрозненные и краткие упоминания в речах и публицистике. Однако, по мнению современного исследователя, главной их задачей было «определение и навязывание авторитетного ви́дения гражданской войны», суть которого сводилась к обоснованию необходимости войны с германским «империализмом» и — как они утверждали — подчиненной ему большевистской диктатурой, которые несли угрозы «демократии» и «независимости» России[2275].

4 сентября П. Д. Климушкин, возглавлявший ведомство внутренних дел, произнес речь о «Самарском восстании». Описывая ситуацию после разгона Учредительного собрания, он признался: «В то время можно было вызвать гражданскую войну, но мы понимали, что это кончилось бы печально, ибо реальных сил для поддержки движения со стороны населения и рабочих не было»[2276]. К маю же ситуация радикально изменилась. Тогда VIII Совет ПСР и принял резолюцию, один из пунктов которой гласил, что «ликвидация» «большевистской власти» «составляет очередную и неотложную задачу всей демократии. Эта ликвидация не только не усугубит гражданской войны в рядах трудовой демократии, но, наоборот, поведет к восстановлению единства демократии…»[2277] Тезис о «ликвидации» большевизма предполагал фактическое участие в гражданской войне, которое, однако, описывалось как борьба за ее прекращение.

Вскоре после начала чехословацкого выступления члены Учредительного собрания от Самарской губернии И. М. Брушвит, П. Д. Климушкин и Б. К. Фортунатов в обращении к «гражданам-крестьянам» объявили о падении «большевистского самодержавия», которому, вкупе с предательством в интересах «немецких завоевателей», вменялось ограбление и натравливание крестьян «друг против друга», разжигание «страсти безумной гражданской войны»[2278].

Риторику завершения гражданской войны использовали в целях политической легитимации и другие враги большевиков. В меморандуме военно-политического руководства Западной Сибири дипломатическому представителю США 12 июня «прекращение гражданской войны» было названо в числе мер, «провозглашенных» Временным сибирским правительством[2279].

Успехи и неудачи антибольшевистских сил летом 1918 года сопровождались выдвижением требований прекращения гражданской войны, которые, как и прежде, исходили от разных, порой противостоящих друг другу сил. Так, в обращении Комуча к донскому казачеству на большевиков возлагалась ответственность за рождение «невиданного пожара небывалой гражданской войны»[2280]. Если осенью 1917 года многие социалисты допускали применение насилия к «буржуазии», однако отказывались от вооруженного конфликта «внутри демократии», то составители этой резолюции шли дальше. Большевики не считались уже частью «трудовой демократии», а потому, в интересах «единства» демократии, насилие по отношению к ним считалось легитимным.

В этих условиях лозунг прекращения гражданской войны приобретал все более отчетливый мобилизационный характер. Обращение городской управы Самары к гражданам-избирателям завершалось призывами, первый из которых гласил «Довольно морей крови и безрассудной гражданской войны!». Заканчивалось же оно агитацией за патриотическую военную мобилизацию[2281]. Требование «прекратить ожесточенную гражданскую распрю» звучало в преамбуле информации об условиях формирования сибирских добровольческих полков в Западно-Сибирском военном округе, широко публиковавшейся с начала июня[2282].

Этот лозунг использовался и для политической партийной мобилизации. В августе избирательный список Союза возрождения России в Симбирске шел на выборы в городскую думу с призывами, среди которых был «Долой гражданскую войну внутри областей, занятых Народной армией!»[2283]. Уточнение об «областях, занятых Народной армией» иллюстрирует особенности политического использования лозунга; можно предположить, что в данном случае речь шла не только о войне с большевиками, но и о других конфликтах.

Пропагандистское воззвание Комуча к населению Советской республики оканчивалось призывами: «Будем же вместе бороться за свободу и независимость России. Объединимся все! Долой гражданскую войну!»[2284] Последний лозунг был хорошо известен рабочим городов, знакомых с движением Собрания уполномоченных. Для Комуча было необходимо заручиться поддержкой пролетариата, нередко сохранявшего, а подчас и выражавшего открыто свои симпатии к «большевизму».

Требование прекратить гражданскую войну могло использоваться и оппонентами Комуча. Чрезвычайное заседание Самарской рабочей конференции, руководимой социал-демократами (меньшевики не одобрили вхождение своих членов в Комуч), 15 июня постановило: «Первой главной задачей рабочего класса в настоящий критический для революции и страны момент является прекращение гражданской войны в его рядах и восстановление единства и независимости рабочего движения»[2285]. В резолюции прозвучало и требование сохранения Совета, отразив наличие оппозиционных взглядов.

Напротив, в самарской газете кадетской ориентации решение задачи «объединения всех государственно и национально мыслящих элементов» связывалось с отказом от символики Февраля, которая продолжала оставаться значимой для многих противников большевиков. Комуч должен был перестать использовать красный флаг: «Надлежит отказаться от цветов революции, слишком красных от пролитой в гражданской смуте крови…»[2286]

Критикуемый и слева, и справа Комуч вынужден был балансировать для удержания своей — все более условной — социальной базы поддержки.

В случае ижевско-воткинского восстания рабочих и фронтовиков, свергших местных большевиков и их союзников-максималистов в августе[2287], речь шла о расширении социальной базы Комуча. В конце месяца члены Ижевского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, действовавшие в союзе с Прикамским комитетом членов Всероссийского Учредительного собрания, обратились к жителям Сарапула, призывая «объединиться с нами вокруг… демократических лозунгов и прекратить братоубийственную гражданскую бойню». Их воззвание завершалось призывом «Долой гражданскую войну!»[2288].

Выступления Комуча за «прекращение» гражданской войны подразумевали победу над большевиками на полях сражения, а потому де-факто речь шла об активизации гражданской войны. Такая риторика могла быть использована и против Комуча: современники ощущали противоречия этой пропаганды, а требование остановить гражданскую войну могло быть адресовано и этому органу власти.

На рабочей конференции 4 июля в Самаре один из делегатов, не удовлетворенных заявлением председателя Комуча о невозможности легальной деятельности для врагов «демократии», утверждал, что, вопреки разговорам об окончании гражданской войны, она только расширяется[2289].

Другой делегат обосновывал необходимость введения всеобщей воинской повинности тем, что построенная по такому принципу армия якобы «прекращает гражданскую войну, так как тогда отдельные группы не посмеют выступить друг против друга»[2290]. Иной источник передавал его слова в еще более парадоксальной форме: «Мы за армию против гражданской войны, мы за армию для борьбы с германским империализмом…» Все отличие заключается в том, что «большевики создают армию не общенародную, а армию для гражданской войны; комитет же создает армию против гражданской войны, для борьбы за независимость и возрождение России», «гражданская война прекратится лишь тогда, когда будет средством успокоить ту или другую сторону стремящихся подраться»[2291]. Борьба против большевиков и их союзников — зачинщиков гражданской войны — в такой логике и не была бы собственно гражданской войной. Риторический образ «армии-против-гражданской войны» применялся для легитимации политики Комуча.

Патриотическая риторика была присуща и легально действовавшим левым меньшевикам, и иным социалистам, однако они иначе расставляли акценты. «Первой и главной задачей рабочего класса, — гласил первый пункт резолюции Самарской рабочей конференции, принятой 15 июня, — является прекращение гражданской войны в его рядах…» Особенно интересно, что в резолюции меньшинства (возможно, ориентирующегося на союз с большевиками) наряду с призывом к установлению «власти Советов» звучало и требование «уничтожения партийной грызни и гражданской войны». Оно сопровождалось примечанием, связывавшим угрозу гражданской войны с однопартийной властью, то есть могло быть направлено и против большевиков, и против эсеровского руководства, доминировавшего в Комуче[2292].

В схожих терминах был сформулирован наказ одного из волостных сходов беспартийных крестьян: там наряду с критикой провоцирования гражданской войны в армии указывались меры «прекращения гражданской войны», «немедленные перевыборы и созыв всенародного представительства»[2293]. Иначе говоря, речь шла не о военных, а о политических инструментах прекращения гражданской войны, что отличалось от тактики Комуча[2294].

Не все были готовы участвовать в войне, которая должна была покончить с войной гражданской: «Народ стоит за Учредительное собрание, но на братоубийственную войну идти отказывается» — так лапидарно передан в отчете смысл выступления представителя Канцевской волости Самарского уезда на Крестьянском губернском съезде в Самаре 19 сентября 1918 года[2295].

Требование передачи власти Учредительному собранию также могло вызвать опасения той аудитории, которой была адресована пропаганда социалистов-революционеров. Передовая статья самарской газеты «Народ», посвященная итогам крестьянской конференции, интерпретировала настроения крестьян по отношению к Учредительному собранию следующим образом: «Значит — вновь война… Это их еще пугает, с этим они еще никак не могут помириться, но разве не ясно, что выхода нет?»[2296] Правительству Комуча приходилось предпринимать немалые усилия для пропаганды взглядов, которые неоднозначно воспринимались их аудиторией.

Согласно докладной записке уполномоченного по Самарскому уезду о настроениях 5 августа, объявление принудительного призыва в армию привело к появлению «приговоров сельских обществ, волостей о том, что „мы войны гражданской не хотим“…»[2297]. Если власти Комуча использовали лозунг прекращения гражданской войны для мобилизации, то здесь он воспринимался крестьянами буквально, как отказ от военной повинности.

В конце августа агитатор, посетивший тот же уезд, ясно дал понять, «насколько у населения наболело на душе по поводу гражданской войны». По его словам, крестьяне «согласны идти воевать с Германией, но гражданской войны не хотят. Власть Учредительного собрания признают, на действительную службу нужно дать сыновей, но пусть поскорее прекратится гражданская война»[2298]. Условное согласие крестьян с мобилизацией связывалось с требованием скорейшего завершения внутреннего вооруженного противостояния.

Иная ситуация была зафиксирована корреспондентом оренбургской газеты. Описывая свои впечатления от посещения сельской местности, автор уделил особое внимание реакции крестьян на призыв в Народную армию унтер-офицеров: «Отвращение к гражданской войне, полевая страда и главное — полная неизвестность и тревога за будущее вызывали в некоторых селах сначала отказ со стороны призываемых идти в армию»[2299]. Распространенное отвращение к гражданской войне не просто было преобразовать в энтузиазм по поводу ведения войны с ее «виновниками».

Показательна и реакция делегатов Самарского Крестьянского съезда 17 сентября, которые наградили аплодисментами оратора, предложившего «просить членов Учредительного собрания попытаться войти в соглашение с большевиками и положить конец гражданской войне»[2300]. Это случилось на следующий день после ответа Климушкина на записку: «Нельзя ли заключить мир с большевиками?» Не всех устроило условие Климушкина («если большевики сложат оружие и признают власть Учредительного собрания»), и все трое выступивших по этому вопросу в прениях в той или иной форме выразили свое отрицательное отношение к гражданской войне. Оратор, подчеркнувший необходимость «бороться с германским империализмом», призвал голосовать против резолюции в поддержку Комуча, поскольку «вопрос… о продолжении этой гражданской войны должен решиться референдумом», что также вызвало аплодисменты[2301]. В своих воспоминаниях, изданных в 1930 году, Климушкин так передал настроения делегатов съезда: «Когда речь зашла о мобилизации и гражданской войне, то с мест, да и с трибун, раздались определенные и отчетливые выкрики, вроде: долой мобилизацию, долой гражданскую войну, довольно братской крови…»[2302] Председатель собрания сослался на общее желание ораторов «прекратить гражданскую войну», однако в принятой резолюции «братоубийственной бойней» называлась только мировая война, которую предлагалось «скорее честно окончить»[2303]. Историки не предложили убедительных приемов оценки успешности пропаганды в изучаемый период, однако представляется, что усилия Комуча и его союзников в этой сфере предпринимались в условиях неравной конкуренции с гораздо более искусными в этом деле противниками.

Первые пропагандистские тексты большевиков, посвященные Комучу, были связаны с продолжавшейся борьбой с оппозиционным рабочим движением, политическим знаменем которой также служило Учредительное собрание. Листовка московских большевиков связывала его с «самой злейшей, самой кровопролитной гражданской войной». «Вы хотите ее? — вопрошал ее автор. — Вам помогут немцы, вам помогут чехословаки»[2304]. В июле листовка партийного комитета и Исполкома Москвы обличала своих оппонентов, описывая ситуацию в зоне антибольшевистского восстания:

А кто говорил: долой гражданскую войну, да здравствует Учредительное собрание? Что же получилось теперь? Через кровопролитную гражданскую войну они пришли к тому, что власть вырвана из рук рабоче-крестьянского совета…[2305]

«Контр-революция нападает; меньшевики, правые эсеры, кадеты, постоянно крича о прекращении гражданской войны, постоянно готовятся к ней…» — комментировала петроградская газета распространенный лозунг своих противников[2306]. В то время, когда одни лидеры большевиков провозглашали призывы к гражданской войне, другие ответственные партийные работники обвиняли в ее начале своих противников.

Иногда и партийные активисты на местах открыто выдвигали лозунг гражданской войны. Возможно, подобная нарочитая откровенность была реакцией на пропаганду Комуча, который требовал ее прекращения. Так, Самарский подпольный комитет РКП(б) принял резолюцию, включавшую пункт: «Поддержать и развить проявление гражданской войны, не останавливаясь перед боевыми задачами для восстановления Советской власти в Самаре»[2307].

Отсутствие полной ясности в употреблении понятия гражданская война демонстрируют случаи, когда декларировалась его неприменимость. В июне в казанской газете большевиков неустановленный автор писал: «Началась „гражданская война“. Это опять-таки волчье название. Это была война не с гражданами, а с волками, война труда и капитала, война обездоленных с палачами»[2308]. «Волками» автор именовал представителей «класса мелкой интеллигенции», не пожелавших «уступить свои права без боя», — и потому он не признает слова гражданская война, исходящие из их уст. Перед нами один из редких случаев, когда большевики открыто заявляли об отказе от использования этого понятия для описания вооруженного противостояния. Но именно в Казани начиная с июля будет предпринято издание двух газет под названием «Гражданская война».

Среди известных нам листовок, вышедших в 1918 году, только одна имела заголовок «Гражданская война». Издательство ВЦИК предложило текст, получивший сравнительно широкое распространение благодаря перепечатке в «Правде» 11 августа (известна также публикация в газете Военного совета Северо-Кавказского военного округа 21 августа[2309]). Листовка демонстрировала расхожие приемы классовой риторики. В ней звучали обвинения «попам, генералам да капиталистам» в нарушении «мира» после Октябрьской революции и «объявления злой войны». Отличительной чертой текста стала высокая частотность и семантическая плотность использования этого понятия. Врагам приписывали, что они «вместо прежней войны — новую начали: войну гражданскую», указывалось, что они хотели добиться «в этой новой, гражданской, войне» своего классового господства. Обращение к рабочим и крестьянам завершалось призывом: «Гражданская война пусть закончится полной победой…» (выделено в оригинале. — Авт.) советской власти[2310].

Таким образом, к лету большевики применяли понятие гражданская война в политической пропаганде против Комуча, Народной армии и «контрреволюции» в целом. Вместе с тем далекий от единства «красный» лагерь пережил несколько внутренних кризисов, исход которых наложил отпечаток на дальнейшую трансформацию рассматриваемого понятия.

Выступление левых эсеров в дни V Всероссийского съезда Советов называется и «восстанием», и — в негативном смысле — «мятежом»[2311]. Попытка левоэсеровского руководства 6–7 июля оказать давление на ленинское правительство и заручиться поддержкой недовольных большевиков, выразившаяся в убийстве немецкого посла Мирбаха и взятии в заложники некоторых видных коммунистов, была подавлена относительно быстро и малой кровью[2312]. Под угрозой репрессий некоторые активисты партии левых эсеров ушли в подполье, а в отдельных регионах вступили в прямое военное противостояние с большевиками. Крестьянское восстание в Смоленской области 9 июля возглавили вернувшиеся со съезда Советов левые эсеры. Последние взяли на вооружение лозунги, присущие их оппонентам: «Долой Советскую власть», «Да здравствует Учредительное собрание»[2313].

10–11 июля в Симбирске вспыхнул мятеж М. А. Муравьева, командующего Восточным фронтом, который поддержал некоторые основные требования московского выступления левых эсеров и призвал, по утверждению местных большевиков, «идти с ним на Германию, а гражданскую войну прекратить»[2314]. Несмотря на драматичные последствия для многих активных «мятежников» (вплоть до расстрелов зачинщиков), нередко те левые эсеры, которые были готовы осудить руководителей «мятежей», продолжали сотрудничать с большевиками[2315].

В связи с выступлением левых эсеров понятие гражданская война использовалось в разных смыслах. Показательно «сообщение» 6 июля заведующего первой советской школы инструкторов полковой артиллерии, адресованное Н. И. Подвойскому. В нем заверения в верности Совету народных комиссаров соседствовали с таким пассажем:

Принимая во внимание, что пулеметы, огнеметы, бомбометы, траншейные орудия являются могущественным страшным орудием гражданской войны, я, как специалист, заведующий школой, слагаю с себя всякую ответственность на случай, если в результате такой политики теперешних комиссаров… школа выйдет на гражданскую войну[2316].

Было ли это попыткой перестраховаться? Оказать поддержку восставшим? Желанием скорректировать политику неких комиссаров? Во всяком случае, автор этого письма пытался использовать страх перед гражданской войной.

Обстоятельства планирования выступления были известны лишь части руководства партии левых эсеров, поэтому не удивляет отсутствие официальных заявлений от ее ЦК. Смысл покушения на Мирбаха разъяснялся в воззвании фракции ПЛСР на съезде Советов. С одной стороны, провозглашалось, что партия «вновь подняла разящий меч террора», с оговоркой: «Но уже крепко опираясь на революционные массы». С другой стороны, заявлялось, «что братоубийственная вооруженная борьба большевиков и л. с.-р.» выгодна только «контрреволюции». Наконец, воззвание завершалось призывом к рабочим и крестьянам «защищаться», поскольку «мира нет. Идет война со всех сторон»[2317]. Отвергая обвинения в разжигании «братоубийственной» войны с большевиками, делегаты съезда вновь напомнили о своей позиции по Бресту. «Мы не хотим пролития братской крови. Мы зовем товарищей большевиков идти вновь вместе с нами по пути социалистической революции», — гласило обращение ЦК партии левых эсеров к железнодорожникам[2318].

В Петрограде левые эсеры были подвергнуты разгромной критике. «Не плакаться надо, что в деревню, наконец, пришла классовая борьба, а радоваться, что деревня, наконец, начинает дышать воздухом гражданской войны», — заявил Зиновьев, проявлявший особую непримиримость по отношению к бывшим союзникам[2319].

Газета Казанского Совета, в котором, наряду с большевиками, значимую роль играли левые эсеры, оценила действия их московских однопартийцев негативно: они «подняли мятеж против советской власти» и «бросили Россию в бездну ненужных испытаний»[2320]. В том же номере было опубликовано обращение местного советско-партийного руководства, в котором звучали призывы к дисциплине и спокойствию, дополненные лозунгами: «Да здравствует война против буржуазии! Да здравствует гражданская война!»[2321]

В официальном сообщении в «Правде» июльские события именовались «мятежом» и «восстанием», а главной угрозой называлось вовлечение России в новую войну с Германией. Употребление фразы «захваченные в плен» указывало на военный аспект конфликта[2322]. В постановлении образованной СНК «особой следственной комиссии» событие провозглашалось «контрреволюционным выступлением»[2323]. Редактор «Правды» Н. И. Бухарин, оценивая «смысл событий», свел его к «бунту хозяйственного мужичка против бедноты и городского пролетариата»[2324]. Ни в «Правде», ни в «Известиях» понятие гражданская война в связи с выступлением левых эсеров практически не использовалось, но провинциальная советская печать, подобно смоленской «Звезде», могла задаваться вопросом «Будет ли война с Германией?». Для них это был «вопрос, который Дамокловым мечом висит над головой трудящихся», признающих, по заверениям газеты, «только классовую борьбу, с ее апогеем — гражданской войной…»[2325].

Муравьев, по разным версиям застрелившийся или убитый, был посмертно назван большевиками «Бонапартом», «предавшимся англо-французским империалистам»: такие оценки содержались в обращении председателя Симбирского губисполкома И. М. Варейкиса, командующего Восточной армией М. Н. Тухачевского и военкома Гольдмана. Муравьев обвинялся в том, что он принял «решение поднять гражданскую войну, натравливая рабочих на рабочих и крестьян на крестьян у нас в Симбирске»[2326].

9 июля, вскоре после подавления «мятежа», Троцкий в докладе на съезде Советов использовал понятие гражданская война для описания кризиса: «Мирные обыватели и мирные граждане подвергались риску расстрела, события вовлекали их в гражданскую войну…»[2327] В своем заключительном слове наркомвоен также открыто говорил о стремлении избежать конфликтов с политическими союзниками: «То, что сегодня — разногласие, недоумение, то завтра превращается в гражданскую войну <…> Сегодня — критика, а завтра — гражданская война. Мы ее не хотим». Противопоставление крестьянства советской власти, утверждал наркомвоен, «это есть не что иное, как предвестник завтрашнего взрыва новой гражданской войны»[2328]. Таким образом, Троцкий подчеркнул нежелательность гражданской войны как внутреннего конфликта среди революционеров.

Обращение видного большевика и наркома путей сообщения В. И. Невского к железнодорожникам, известное нам по пересказу «Новой жизни», также содержало примирительные ноты: «Забудем распри, взаимные обиды и ошибки. Только в общей трудовой семье… прикончим гражданскую войну навсегда»[2329]. Оно могло быть откликом на заявление левых эсеров железнодорожникам, где они заверяли в нежелании пролития «братской крови»; но этот документ мог стать отражением особой позиции самого Невского, который по своей должности был обязан разбираться со множеством острейших конфликтов вокруг железных дорог, достигая соглашения.

Фрагмент заявления арестованной М. А. Спиридоновой на заседании Революционного трибунала при ВЦИК в ноябре также может быть прочитан в контексте нежелательности внутренних конфликтов: «Нашу междоусобицу, наш спор может решить только III Интернационал»[2330]. Определяя происходящее как междоусобицу, лидер левых эсеров не признавала легитимности действий большевиков по его разрешению.

Из немногочисленных откликов разнообразных оппозиционных большевикам политических сил лишь ЦК РСДРП назвал выступление левых эсеров «открытой гражданской войной между большевиками-ленинцами и их постоянными подголосками»[2331]. Впрочем, ни умеренные социалисты, ни иные антибольшевистские политики не углублялись в суть конфликта, а передовица уфимского «Социалиста-революционера», ошибочно интерпретировав перехваченную радиотелеграмму, вовсе представила ситуацию в столице так, что якобы Москва «в унисон со всей трудовой Россией восстала и сбросила предателей»[2332]. Основное внимание противоборствующих сил было привлечено не к судьбам левых эсеров, а к практическим проблемам ведения гражданской войны на основных фронтах, со все возрастающей значимостью ее политического обоснования.

Патриотизм оставался важным символическим ресурсом конкурирующих политических сил. По образному выражению современного историка, «гражданскую войну можно рассматривать как войну множества патриотизмов: красного классового патриотизма большевиков, розового (эсеро-меньшевистского) народного, национального белого, локального зеленого и т. д.»[2333]. Как показала Л. Н. Новикова, гражданская война на Русском Севере представляла собой пропагандистское противостояние «красных патриотов» и «белых патриотов»[2334]. В 1918 году обсуждалась проблема «местных патриотизмов» среди красных[2335]. Разработки разных концепций патриотизма имели одну общую черту: противникам приписывали ведение антинациональной политики.

Обвинения большевиков в том, что они действуют в интересах Германии, имели уже давнюю историю; летом и осенью 1918 года они получили новый импульс для своего развития. Агитационно-культурно-просветительный отдел Комитета членов Учредительного собрания в «Обзоре» событий на фронте среди прочего ссылался на газеты от 5 сентября, говоря о существовании берлинского «соглашения советской власти с Вильгельмом»[2336]. Его смысл разъяснял видный эсер В. М. Зензинов: «Большевики обязаны начать войну в союзе с Германией против союзников России»[2337]. Подобное искажение реального содержания советско-германского Добавочного договора 27 августа[2338] служило весомым аргументом для патриотической мобилизации. 15 сентября Агитационный отдел культурно-просветительского отдела Комуча объяснял причины падения Симбирска: «Большевистская красная армия, наполовину состоящая из немцев, под руководством германских генералов, наступает на нас»[2339]. Самарская газета этого отдела Комуча, вышедшая в день сдачи Казани, завершала статью о гражданской войне описанием перспектив, которые откроются после того, как красноармейцы сложат оружие: «Тем самым окончится и гражданская война и внутренний фронт, и начнется последний решительный бой с истинным и грозным душителем молодой свободной России — немецким царизмом»[2340].

13 сентября самарская газета Комуча уверяла читателей:

Не большевики взяли Казань; не они возьмут и Симбирск, и Самару, если вы будете трусливо прятаться в болотах братской крови и бесславно там задыхаться; — это немцы и мадьяры идут завоевывать наше Поволжье и там расстреливают русских граждан…

Статья была переполнена экзальтированными упреками в адрес тех, кто не откликался на призыв бороться до «последней капли крови» для «спасения Руси» от «немецко-мадьярских полчищ»[2341]. Обращение руководителей Чехословацкого корпуса к «русским братьям», выпущенное после сдачи Симбирска, также призывало к борьбе с внешним врагом: «Не забывайте, что внутренняя война за Учредительное собрание на днях превратилась в регулярную войну с захватчиками-германцами, с которыми заключила достойный ей союз Социалистическая власть русская…»[2342]

В риторике Комуча и его союзников гражданская война порой фактически перестает быть таковой, выступая новым воплощением мировой войны; в других же интерпретациях внутренняя война трансформируется в войну против внешнего врага, становится ее новым фронтом.

Вновь звучало обвинение большевиков в развале страны. Показательна формулировка официоза Комуча:

Расчленив Российское государство путем гражданской братоубийственной бойни на ряд отдельных изолированных областей, комиссародержавная советская власть породила в этих областях совершенно ложное представление, что спасение той или иной области лучше всего может быть достигнуто отторжением ее от целого…[2343]

В других трактовках речь шла не о распаде постимперского пространства, а о поляризации и конфронтации: «Так вчера еще единая Россия все более распадается на два лагеря», — писал автор самарской эсеровской газеты. — «Который из лагерей победит… зависит теперь от общего исхода мировой войны»[2344]. Последующие события показали, что описания сложнейшего конфликта с помощью модели двух «лагерей» не прошли испытания временем, сами социалисты-революционеры вынуждены были отказаться от нее, выдвинув лозунг «третьего пути».

Даже в начале октября 1918 года в риторике антибольшевистских сил нередко использовались такие формулировки, как «немецко-большевистское иго»[2345]. Утверждалось, что большевики «держатся исключительно наемными штыками и притом чужеземными, немецкими и мадьярскими»[2346]. В том же ключе в октябре газета «Армия и народ», созданная Комучем, разъясняла, что если «гражданская война — это война или одного класса населения против другого или одной части государства против другой», то характер войны «большевиков и немцев» принимает «характер внешней» и «сливается с происходящей мировой войной»[2347].

Такая пропаганда, впрочем, могла быть обращена и против ее создателей: противники большевиков тоже пользовались зарубежной поддержкой, и значение этой помощи было велико. Вождь эсеров В. М. Чернов накануне сдачи Самары даже заявлял о нежелательности свержения большевистского режима «иноземными штыками», ведь тот, «кто спасет Россию от большевистского развала, за тем, как за спасителем, могут пойти „серые миллионы“»[2348].

Между тем ситуация в «лагере» противников большевиков все более обострялась: все чаще возникали опасения, что этот конфликт может привести к вооруженному противостоянию вчерашних союзников. Для описания подобной конфронтации тоже использовалось понятие гражданская война. Так, автор самарской газеты «Народ» вопрошал:

Как же можно создавать новую гражданскую войну еще здесь, на освобожденной Руси?.. Не затевайте же новой гражданской войны, которой народ не хочет, которая освобожденную Россию в конец обессилит и тем самым предаст на штыки немцев и большевиков![2349]

Призывы такого рода не смогли ослабить противоречия в лагере противников коммунистов.

В некоторых случаях инициаторы этой новой гражданской войны, накладывающейся на уже идущий конфликт, характеризовались умеренными социалистами как «монархисты»: «Все они — большевики и монархисты — делают одно и то же дело разложения России, разрывая ее тело на части, обостряя гражданскую войну», — писал автор, живший в совсем другом регионе[2350].

Впрочем, противники большевиков, как уже отмечалось выше, вовсе не обладали монополией на использование патриотической риторики. Февральский лозунг «Социалистическое отечество в опасности», актуализированный решениями центральных советских властей в конце июля, редактор «Известий» разъяснял так:

Наряду с началом… внешней войны они [союзники] раздули до неслыханных размеров пожар гражданской войны, и до них опалявшей недра Советской России, но до их вмешательства почти потушенной и в большинстве случаев невидимо тлевшей под пеплом[2351].

Авторитет печатного органа ВЦИК способствовал укреплению представлений о роли внешнего фактора в «раздувании» внутреннего конфликта и до того, как стал широко употребляться термин «интервенция».

В сентябре в армейской газете «Солдат революции», издававшейся на Южном фронте, вышла статья, представлявшая собой краткие вопросы и ответы, в которых цитировались и аргументы противников, например: «Большевики обещали мир, а сами опять затеяли войну!» Автор, реагируя на подобное утверждение, прославлял «миролюбие» советского правительства, ему противопоставлялись «капиталисты Англии, Франции, Америки, Японии», которые «напали», «чтобы отнять и ограничить (так в тексте. — Авт.) русские земли, чтобы свергнуть Советскую власть и таким образом снова втянуть Россию в войну против Германии…». Следовал вывод: «Борьба против чехословаков, англо-французов, американцев и японцев есть война против войны…»[2352] Авторы не поясняли, является ли «война против войны» разновидностью гражданской войны, но показательно, что лозунг социалистов-интернационалистов, выступавших против Первой мировой войны (см. главу 1), получил новую жизнь во время войны гражданской, приобретая новое значение.

Наряду с условно «миролюбивой» риторикой в пропаганде большевиков использовалась и риторика антиимпериализма и антиколониализма, соединенная с проповедью интернационализации гражданской войны как способа прекратить войну мировую. Автор передовой статьи «Петроградской правды» в начале сентября утверждал: «Ввязать Россию в новую войну с Германией и превратить Россию в свою колонию — вот главная цель англо-французских империалистов, и в этом им помогают соглашатели…» В свою очередь, российские трудящиеся «…с полным правом могут рассчитывать на помощь трудящихся Англии и Франции», которые якобы «с каждым днем все полнее освобождаются от гипноза гражданского мира, все решительнее выходят на путь гражданской войны!»[2353]

Речь шла и о том, что только решительное сопротивление вооруженной интервенции, интервенции, начатой бывшими союзниками России, удерживает страну от еще большего кровопролития. В августе Бухарин в статье, адресованной не только постоянной аудитории «Правды», но и «громадным массам городских обывателей», отметил, что в случае «грандиозной оккупации России» странами Антанты случится

…такой хаос, какого не было за все время войны и революции. Постоянные стачки, частичные бунты и восстания рабочих. Волнения и восстания крестьян, полная железнодорожная разруха, распадение и расчленение России, самая ожесточенная партизанская гражданская война[2354].

Бухарин при этом не объяснял, как эта грядущая еще более жестокая «партизанская гражданская война» может быть связана с уже идущей гражданской войной.

Член редколлегии казанской газеты «Гражданская война» К. Я. Грасис, отвечая на «недоуменный вопрос» о сознательно избранном большевиками курсе на внутреннюю войну, пояснял, что гражданская война — это неизбежная «война за власть». Грасис признавал: «Да, и мы, противники империалистического истребления народов, призываем к войне социалистической, гражданской. Это здесь — в России. Но за границей мы и теперь… зовем на борьбу за мир, на войну против войны, на войну против капитала… Мы же ведем войну за существование своей власти, за свою будущность. И идти на такую войну священный, исторический долг каждого бедняка»[2355].

Как будет показано далее, сакрализация гражданской войны, ощущавшаяся в этом тексте Грасиса, приобрела вскоре особое звучание в связи с описанием террора в его смысловой связи с гражданской войной.

Как было показано в предыдущих главах, лексема террор не переставала использоваться на протяжении всего периода революции. Несмотря на то что в 1918 году все основные противоборствующие силы прибегали к террору — индивидуальному или массовому, — ключевую роль в развитии дискурса о нем сыграли большевики[2356]. Решение об объявлении красного террора было принято ВЦИК в июле 1918 года после убийства петроградского большевика, комиссара печати, пропаганды и агитации Союза коммун Северной области В. Володарского. После покушений на Урицкого и Ленина 30 августа 1918 года началась централизованная кампания красного террора. Репрессии против действительных и предполагаемых врагов советской власти сопровождались массовыми арестами и расстрелами заложников, особенно из числа «классовых врагов»[2357]. 2 сентября по докладу Свердлова ВЦИК принял резолюцию, в которой прозвучала формула «На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов»[2358].

Сентябрьские события имели свою предысторию, в том числе в практиках использования понятий террор и гражданская война. На заседании ЦИК 4 июня Троцкий обратился к умеренным социалистам:

До сих пор у нас была гражданская война, но террора еще не знала русская революция, и я говорю, не играйте с голодом, не науськивайте чехословаков, не организуйте саботажа, не отравляйте рабочие массы ложной клеветой, которой вы заполняете свою печать, ибо эта игра может окончиться в высшей степени трагически[2359].

Стенограмма заседания дает представление о реакции оппонентов большевиков: «Шум на правых скамьях, крики: мы не боялись царского режима, не пугайте»[2360]. Наиболее яркий фрагмент речи Троцкого в пересказе другого издания выглядел иначе: «Советская власть еще не прибегала к террору французской революции»[2361]. Говоря словами Троцкого, к концу лета революция «познает» не только гражданскую войну, но и террор во «французском» стиле.

Подобные мысли не были присущи лишь большевикам; в конце мая левоэсеровский публицист утверждал, что предыдущие действия революционеров «…даже в самые горячие моменты гражданской войны все же не носили характера бойни, направленной на персональное уничтожение капиталистов»[2362]. Вместе с тем насилие и сопровождающая его жестокость все чаще представлялись ее адептами в качестве неизбежного свойства революции. В этом отношении характерна краткая заметка левоэсеровского автора с размышлениями о связи мировой войны и революции:

Революция оказалась очень кровавой, погубит еще миллионы жизней… Как в улье после рождения новой матки-царицы начинается беспощадная борьба ее с прежней маткой, так и революция, рожденная войной, начала борьбу с своей чудовищной матерью[2363].

Автор скрывался под псевдонимом Мэнни, что заставляло вспомнить имя главного героя фантастической утопии А. А. Богданова «Красная звезда», в которой повествуется о насилии планетарного масштаба, предшествовавшего построению коммунистического общества на Марсе.

Советская пресса пропитывалась «террористической» риторикой бессистемно, но неуклонно; эта тема все сильнее звучала в их пропаганде. Когда 20 июня 1918 года Володарский был убит эсером-террористом, петроградская газета «Красная армия» откликнулась на это событие так:

В этих двух выстрелах отразились две различных полосы гражданской войны в России. Событие предвещало «новый вид гражданской войны», который потребует «беспощадности» «против поднимающей голову контрреволюции»[2364].

Разные издания разрабатывали тему террора различными темпами. Через месяц после убийства Володарского консервативный публицист М. О. Меньшиков обратил внимание на «газетку-поджигателя» «Беднота», «которая кричит: „Да здравствует кровавый террор!“»[2365].

Некоторые периодические издания большевиков еще до покушения на Ленина доказывали необходимость террора, отмечая его связь с гражданской войной. Так, в передовой статье казанской газеты «Гражданская война», опубликованной 22 августа, необходимость «жестокого красного террора» обосновывалась тем, что гражданская война, подобно войне «империалистической», «превращает всю страну в продолжение фронта», с соответствующими угрозами восстаний «контрреволюции»[2366].

Наиболее эксцентричные, выбивающиеся из общего ряда рассуждения о терроре исходили от политических деятелей второго или третьего эшелона, как правило провинциальных. «К гражданской войне вообще мы уже привыкли. То есть: привык к ней обыватель, мнением которого так дорожат различные социалисты на словах» — так начал статью казанский большевик К. Я. Грасис, чтобы перейти к своему главному тезису: «Остается понятной только самая острая в психологическом отношении форма гражданской войны или классовой борьбы. И к ней не привыкли. Эта форма — террор». Аргументация Грасиса строилась на отсылках к рационалистическим и утилитаристским аргументам в противовес этическим принципам. Из всех известных нам попыток «теоретизировать» террор в 1918 году текст Грасиса выделяется наиболее претенциозными формулировками:

Оправдать террор с точки зрения целесообразности совсем не трудно. Громадных усилий философского ума стоило Лейбницу написать теодицею (оправдание Бога), много вдохновенности и пафоса потратил Бердяев на антроподицею (оправдание человека), но террородицею напишет любой политик, любой историк, рассматривающий происходящее исторически…[2367]

В казанской газете «Гражданская война» под рубрикой «Научный фельетон» была напечатана статья К. Я. Грасиса «Революционный марксизм и террор», в которой откровенно провозглашается своеобразный большевистский макиавеллизм:

С точки зрения политической, объективной целесообразности нам и приходится рассматривать самую острую форму гражданской войны — террор. И должны навсегда отбросить критерий нравственности, ибо политика всегда иезуитична (цель оправдывает средства); взирая на ужасы гражданской войны, не должны терять свое внутреннее равновесие[2368].

Схожие мысли высказывал другой сотрудник этого издания, В. Скачков. Желая риторически легитимировать «массовый, классовый террор» как «третье перевоплощение событий», как превращение его в «стратегию гражданской войны», автор тоже претендовал на научное обоснование репрессий: «Террор пролетарской революции — это не ржавое оружие, хранящееся в арсеналах людского безумия и пошлости. Террор пролетарской революции — это гражданская война, это военная геометрия революции, ее разум и сила»[2369].

30 июля в советской прессе была опубликована резолюция расширенного заседания ВЦИК. Как уже отмечалось, она вновь указывала на вызовы, стоявшие перед революционной Россией, повторяя призыв «Социалистическое отечество в опасности». В обращении прозвучало среди прочего и требование «проводить на практике массовый террор» против буржуазии[2370]. Тема террора нашла отражение и в других важных документах. Обращение СНК от 6 августа вновь констатировало состояние «внутренней гражданской войны» и указывало на задачу по «усилению беспощадного массового террора против контрреволюционной части» буржуазии[2371].

22 августа «Правда» напечатала письмо Ленина «К американским рабочим», включавшее «классовое» обоснование «применения» террора: «…в эпоху революции классовая борьба неминуемо и неизбежно принимала всегда и во всех странах форму гражданской войны, а гражданская война немыслима ни без разрушений тягчайшего вида, ни без террора…»[2372] Политический эффект публикации этого текста был многократно усилен эффектом от акта террора в отношении его автора.

Убийство М. С. Урицкого в Петрограде и покушение на В. И. Ленина 30 августа 1918 года инициировали массовый «красный террор» в официальной, «декретированной» форме, кардинально меняя идеологический ландшафт противостояния. 31 августа в газетах «Вооруженный народ», «Петроградская правда», «Северная коммуна», обслуживавших военно-политическую пропаганду на северо-западе, зазвучали кровожадные призывы: «В кого должны попадать пули убийц», «Бейте без пощады», «Бейте испуганного врага» и т. п.[2373] Среди сотен резолюций, принятых в эти дни на различных собраниях, некоторые включали лексику гражданской войны. В частности, курсанты Первых Петергофских советских пехотных курсов, откликаясь на убийство Урицкого и ранение Ленина, призывали вставать «на борьбу за заветы наших классовых учителей» и приветствовали «международную гражданскую войну»[2374].

2 сентября в резонансной речи на заседании Московского Совета Троцкий отметил, что некоторые черты Ленина, которые в «нормальное» время можно было бы отнести к его недостаткам, в иных условиях являют собой

…величайшее преимущество товарища Ленина как вождя новой эпохи, когда все побочное, все внешнее, все второстепенное отпадает и отступает, когда остается только основной непримиримый антагонизм классов в грозной форме гражданской войны[2375].

Раненый председатель СНК был представлен как настоящий умелый вождь праведной гражданской войны.

В тот же день на заседании ВЦИК Троцкий произнес речь, в которой содержался набор эмотивов, укрепляющих политическую культуру вождизма:

…наряду с фронтами, которые у нас имеются, у нас создался еще один фронт — в грудной клетке Владимира Ильича, где сейчас жизнь борется со смертью <…> На фронте — на том, армейском фронте, весть о покушении на вождя рабочего класса не вызвала подавленности и упадка… наоборот, вызвала прилив ожесточения и воли к революционной борьбе[2376].

Эта речь, растиражированная в листовках, не могла не повлиять на локальные практики террора и его обоснование через отождествление с раненым вождем: борьба за его жизнь требовала подавления его врагов[2377].

В листовке новгородских большевиков, призывавшей к мобилизации во второй половине сентября, образ Ленина был прямо связан с понятием эпоха величайшей гражданской войны, определявшим ведение «классовой борьбы не на жизнь, а на смерть»[2378].

Печально известная статья провинциальных нолинских большевиков, чекистов и военных комиссаров начиналась со слов: «Революция учит. Она показала нам, что во время бешеной гражданской войны нельзя миндальничать»[2379]. В конце октября 1918 года ВЦИК отверг предложенные ими свирепые меры «как недостойные, вредные и противоречащие интересам борьбы за коммунизм» и постановил закрыть «Еженедельник ВЧК»[2380].

В последнем номере «Еженедельника ВЧК» был опубликован отклик председателя Саратовской губернской ЧК И. П. Жукова на критику чекистов, которая содержалась в статье М. А. Ольминского, напечатанной в «Правде» 8 октября. Чекист иронизировал по поводу «забывчивости» видного московского большевика, который запамятовал о «начале ожесточенной гражданской войны», вспыхнувшей сразу же после Октября. Защищая методы ВЧК, автор констатировал, что «гражданская война доходит до чрезвычайной жестокости и ужасов»[2381].

Схожие высказывания чекистов, которых в день годовщины Октября защитил от нападок умеренно настроенных однопартийцев Ленин, продолжали звучать и после закрытия «Еженедельника ВЧК». В ноябре в Казани вышел единственный номер газеты ЧК на «чехословацком» фронте «Красный террор». Председатель ЧК Восточного фронта М. И. Лацис видел «суть красного террора» не в поиске доказательств преступных действий обвиняемого, а в оценке его классового происхождения, образования и профессии[2382]. В рамках языка классовой борьбы понятие террор читается как родственное понятию гражданская война.

Идейно-политические оппоненты относились к террору по-разному.

Эсеры, неизменно настаивая на преступности террора большевиков, могли, подобно К. Буревому, назвать покушение на Ленина «наказанием» за его «дела», оправдывая тем самым индивидуальный террор в отношении лиц, развязавших гражданскую войну: «Брестский мир, гражданская война, расстрелы рабочих и крестьян»[2383].

Иначе ставили вопрос некоторые меньшевики; один из них отмечал: «Это убийство, как и всякий акт террора, крайне вреден для рабочего класса». Дело не в Володарском «или даже в Ленине или Троцком», утверждал он. «Режим» не изменится благодаря «террору». Большевистский же террор, полагал этот автор, в конечном итоге лишь подрывает основы власти коммунистов: «Большевики обладают огромным аппаратом для производства террора, кровь льется струей и каждая капля этой крови не укрепляет, а, наоборот, разрушает их власть»[2384].

Взгляды представителей правого сегмента политического спектра выразил Б. А. Суворин, издатель и редактор консервативной газеты «Вечернее время», выходившей в Петрограде до 25 октября 1917 года, закрытой большевиками, а затем возобновленной в Новочеркасске. Он заявлял: «Гражданская война в России вернула нас к ужасам Тридцатилетней войны. Пленных не было, их уничтожали, раненых также». Ссылаясь на офицеров, автор рассказывает о «невероятном озлоблении между казаками и иногородними. Всюду в станицах идет взаимная резня». Вывод: «Словом, идет первобытная война на уничтожение…»[2385] Подобно ряду своих современников, Суворин связывал гражданскую войну, массовый террор и социальные, сословные конфликты.

«Террор опять носится в воздухе», — писал в своем дневнике В. Г. Короленко 9 июля. Убийство Володарского натолкнуло его на размышления:

Террор изжил сам себя давно, еще при прежнем строе. Если первое время можно было говорить о «деморализации», вносимой в ряды правительства отдельными террористическими актами, то и это уже давно прошло[2386].

Известный писатель, имевший большой авторитет в российском обществе, в годы гражданской войны пытался спасти жертв террора, вне зависимости от того, кто этот террор осуществлял: красные, белые, украинские националисты, всевозможные атаманы. Для некоторых высокопоставленных большевиков символическая связь с Короленко оставалась важной, несмотря на его взгляды; они пытались оправдать перед ним свои действия. «Не сердись, что свобода и братство добываются насилием и гражданской войною» — с такими словами обратится к писателю А. В. Луначарский в августе в статье, посвященной 65-летию Короленко[2387]. Послание народного комиссара было адресовано не только Короленко, но и радикальной интеллигенции в целом: гражданская война описывалась и оправдывалась как инструмент, необходимый для достижения идеалов освободительного движения.

Террор оставался предметом пропагандистских манипуляций сторон противостояния. Автор статьи, опубликованной в официозе Комуча в июле, прямо связал террор с характером конфликта:

Жестокости гражданской войны замещают собою все жестокости войны на внешних фронтах: нет пощады пленным, нет пощады и мирному населению, попадающему в руки ожесточенных красноармейцев. И сотнями ли сожженных дотла сел и станиц, полуразрушенных городов отмечается путь гражданской войны[2388].

В отличие от упоминавшегося уже Б. А. Суворина автор этой статьи возлагает ответственность за террор исключительно на большевиков, красноармейцев, игнорируя иные вооруженные конфликты, сопровождавшиеся насилием по отношению к безоружным людям.

Откликаясь на убийство царской семьи, В. С. Войтинский в редактируемой им тифлисской газете «Борьба» (русскоязычное издание грузинских социал-демократов) писал: «То состояние гражданской войны, которое узаконила „советская“ власть, является нормальным состоянием и доныне во всех ее владениях». По прогнозам автора, повторявшего и более ранние предсказания ряда умеренных социалистов, большевики были обречены на поражение — «падение это не за горами, ибо не может никакая страна жить под властью, единственное реальное содержание деятельности которой — гражданская война»[2389].

Вместе с тем антибольшевистские «демократические» силы по-разному легитимировали собственные практики насилия.

Министр народного просвещения правительства Комуча Е. Е. Лазарев призвал крестьян «оставить ссоры», одновременно предупреждая их:

Следите сами за смутьянами, большевиками, арестуйте их по постановлению, и предавайте суду, если будут мутить народ и подрывать послушание Учредительному собранию <…> Неподчиняющиеся суть бунтовщики, изменники народной свободы и будут караться по всей строгости военных законов.

Противопоставляя политику Комуча жестокости большевиков, автор подчеркнул:

Во имя высшей справедливости и для скорейшего водворения мира и порядка в нашей стране Комитет Учредительного собрания готов пощадить жизнь всех ослепленных людей, вовлеченных в братоубийственную борьбу…[2390]

Упоминавшаяся выше тифлисская газета «Борьба» критиковала противников смертной казни, введенной в Грузии. Автор вопрошал: «Допустимо или нет, во имя спасения всего народа приносить в жертву жизнь отдельных личностей?» Дав положительный ответ, он утверждал, что «во время гражданской войны остаются в силе все соображения, применяемые к внешней войне…». Смертная казнь необходима, когда возникает угроза существованию государства, заявлял автор, ссылаясь на правила «древних римлян»[2391].

Ю. О. Мартов в памфлете «Долой смертную казнь!» (написан не позднее июля) страстно обличал «человекоубийство», в котором были повинны и большевики, и их противники. С одной стороны, большевикам приписывалась практика «убивать пленников, захваченных после боя в гражданской войне, — как это делают все дикари», с другой — «ожесточение гражданской войны сказывается в убийстве из-за угла», то есть в росте индивидуального террора по отношению к самим «палачам-людоедам»[2392].

События начала осени 1918 года показали, что террор занял центральное место в политическом языке советской власти, став одним из ключевых слов эпохи. И в регионах, не затронутых красным террором, атмосфера была тягостная, и там мирное население подвергалось насилию. Корреспондент эсеровского официоза делился своими впечатлениями от первого заседания ранее упоминавшегося Крестьянского съезда в Самаре:

Представитель Сорочинской волости прямо-таки беспомощен разобраться во всем, что у них происходило. Сплошной крик и жалоба — его несвязная речь.

Аресты, расстрелы, обвинение народной армии.

И там бьют, и здесь бьют. Как понять?

Жутко слушать, рисуется перед глазами деревня, охваченная ужасом, непонимающая, сбитая с толку[2393].

Министр юстиции Комуча Е. А. Трупп полагал, что на территориях, контролируемых большевиками,

…в ответ на «красный террор»… назревает какой-то другой, не менее страшный, не менее беспощадный террор. «Известия ЦИК» ежедневно сообщает о целом ряде так называемых «белогвардейских» и «кулацких» восстаний. В этом страшном огне гражданской войны… горит и сгорает Советская Россия[2394].

Газета, издававшаяся в Чите, сообщала о терроре в европейской части России. По мнению одного из авторов, «страшны» не отдельные явления, а «то, что расстрелы, в психологии народной массы, вошли как бытовое явление». Последствием этого является отсутствие правил и, соответственно, «честной и открытой» борьбы:

Собирается отряд, налетает на город, производит избиения мирных жителей, накладывает контрибуцию и уезжает дальше. Где тут борьба, с кем борются? Ведь здесь нет врага с оружием в руках, а есть Ивановы, Петровы мирно живущие в своих домах…[2395]

Впрочем, в изданиях тех политических сил, которые непосредственно были вовлечены в вооруженную борьбу, подобные вопросы звучали все реже.

Накануне падения Самары Е. А. Трупп писал о восстании в рабочем поселке, при подавлении которого силами Народной армии погибло, по разным оценкам, от нескольких сотен до более тысячи человек:

Иващенковское восстание пришлось залить кровью. Неужели ни у кого не содрогается душа от сознания, что пришлось это сделать, что в данном случае и в данный момент это было необходимо![2396]

При этом Трупп самокритично признавал, что трагедия произошла потому, что его партия оторвалась от рабочих и крестьян. И событие, и тяжелое впечатление от него, проявившееся в заявлениях некоторых комучевских лидеров, было отмечено также большевистской пропагандой[2397].

Эсеровский теоретик Н. И. Ракитников не считал, «что можно обойтись без смертной казни тогда, когда общественная борьба не по нашей воле и не по нашей инициативе ведется чисто звериными способами». Он, однако, призывал регламентировать репрессии:

Но мы отказываемся понимать и то, будто теперь нужно было карать смертью и жулика, залезшего ко мне в карман, и спекулянта… и просто обывателя, повинного в распространении ложных слухов. Сведем же эту звериную борьбу к возможному минимуму, заключим ее в возможно тесные рамки[2398].

Попытки Ракитникова, в скором времени вступившего в союзную большевикам группу «Народ», ограничить рамки репрессивной политики не имели желаемых последствий.

По мере расширения и углубления полномасштабной гражданской войны несколько чаще, чем на предыдущем этапе, язык проговаривания конфликта приобретал черты сакрализации[2399].

27 июня 1918 года Ленин назвал гражданскую войну «единственной войной, которая является одна только законной и справедливой, священной с точки зрения интересов трудящихся»[2400]. Советские газеты не всегда утверждали сакральный статус гражданской войны, но наблюдатели обращали внимание на эту риторическую тактику, призванную пробуждать энтузиазм решительной борьбы. «Ленин нет-нет да и подогреет своих „молодцов“», — комментировал выступление лидера большевиков современник, обративший внимание на использование ими выражений справедливая война и священная война[2401].

Ленин употреблял — со сменой оценки — клише, бывшие в ходу у патриотической пропаганды в годы Первой мировой войны: священная война, последняя война, война, которая положит конец войнам. Гражданская война, в свою очередь, описывалась, по мнению современных исследователей, как «классовая война, призванная покончить с войнами, которые вели правящие классы, и, соответственно, положить конец насилию, избавить человечество от страданий и создать новый мир и новых людей»[2402]. Происходили сложные процессы «переноса сакральности», присущие различным революциям[2403].

Этот прием применяли и другие видные большевики. Выступая на митинге на Балтийском судостроительном заводе 19 июня, А. В. Луначарский говорил, что

…Запад тонет все еще в море войны, по сравнению с которым наша гражданская война — это ничтожный ручеек. И наш долг, товарищи, остаться на передовых позициях, на единственном фронте святой войны, провозглашенной Марксом…[2404]

В речи на собрании мобилизованных Луначарский повторил клич деятеля Французской революции Ж. Дантона: «На границу!» Нарком просвещения заявил: «Мы — до глубины души антимилитаристы, но да здравствует все-таки последняя единая война угнетенных с угнетателями!» Корреспондент либеральной газеты сообщил даже, что Луначарский призвал «к священной гражданской войне, против „сволочи“ всего мира»[2405].

В пропагандистском тексте, опубликованном в «Правде», перед читателем ставился выбор между «двумя войнами» и «двумя мобилизациями»: «Одна — священная война трудящихся за свободу, за социализм. Другая — поганая война капиталистов за гнет и порабощение»[2406]. Эта война не называлась ни гражданской, ни классовой; упор делался на защиту трудящихся от агрессии классового врага.

О священной войне говорили многие. На митинге 20 августа Г. Е. Зиновьев назвал гражданскую войну «священной войной, войной труда против капитала»[2407]. «Пролетарии считают священной, справедливой только войну гражданскую», — убеждала редакция газеты Военного отдела издательства ВЦИК в статье, построенной на противопоставлении империалистической и гражданской войн. Последняя называлась «освободительной», «войной за существование, за лучшие условия жизни для себя и для потомства»; утверждалось, что она «пролагает путь к лучшему будущему», является «последней войной, войной для того, чтобы нигде не было больше войн»[2408].

10 сентября Красная армия взяла Казань; газета, издававшаяся в поезде Троцкого, писала, что это — «поворотный пункт в истории всей гражданской войны…»[2409]. В речи о значении этого события, произнесенной на следующий день, Троцкий впервые — насколько мы можем судить, изучая его опубликованные тексты, — использовал слово священная применительно к гражданской войне. Риторическая сакрализация и в этом случае строилась на дихотомии «двух» гражданских войн, но здесь речь шла не о противопоставлении мировой войны и войны гражданской, а об оппозиции гражданских войн, ведущихся «эксплуататорами» и «эксплуатируемыми»:

…гражданская война, которую ведут помещики, старые чиновники, старые генералы, банкиры, капиталисты против трудящихся масс — это бесчестная гражданская война, и есть другая гражданская война, которую мы, которую вы, рабочие, поднявшиеся, расправившие свои спины, начинаете вести против угнетателей, против насильников — это священная гражданская война[2410].

Использовали словосочетание священная война и местные большевики. Газета «Гражданская война», выходившая в Казани в июле — августе 1918 года, в первом номере разместила передовицу «Да здравствует гражданская война». В ней оспаривается часто встречавшееся определение братоубийственная; для автора гражданская война была «единственно святой, единственно великой борьбой за лучшее будущее земли», борьбой, которую «благословляют бедняки»[2411]. В другой статье этой газеты можно было заметить схожие мысли: «Война вообще противна стремлениям партии коммунистов. Но та война, которая проповедуется сегодня — священная эта война, гражданская, война рабочего класса против его эксплуататоров»[2412].

Сакрализация гражданской войны ощутима и в других текстах провинциальных активистов. Докладчик на крестьянском уездном съезде в Чистополе живописал картину, как рабочие и крестьяне в Октябре «объявили беспощадную священную гражданскую войну»[2413]. Председатель Исполкома Уездного совдепа Мехнецов утверждал 25 сентября на IV Делегатском съезде волостных Советов:

После октябрьского переворота закончена была империалистическая война, и объявлена священная гражданская классовая война — эта классовая война начинается уже и на западе, и недалек момент возникновения мировой социальной революции[2414].

В дни празднования первой годовщины Октября процессы сакрализации понятия гражданская война получили новый импульс. В атмосфере сурового праздника революции словосочетание священная война приобретало особое звучание. Г. Е. Зиновьев завершил речь на торжественном заседании Петроградского Совета 7 ноября 1918 года приветствием «тем нашим товарищам, которые в данную минуту находятся на многочисленных, священных фронтах Гражданской войны»[2415]. А. В. Луначарский в эти же праздничные дни в обращении к «учащейся молодежи» говорил о мировой войне как о «зверской бойне», а о гражданской войне — как о «единственной священной войне — войне всех эксплуатируемых против всех эксплуататоров»[2416].

В праздничном сборнике, вышедшем в честь первой годовщины революции в Ярославле, автор одной из статей делился ожиданиями мировой революции:

В наши ряды вливаются народы Германии, Болгарии, Австрии и Венгрии, и не далеко то время, когда в наши ряды вольются новые борцы за освобождение угнетенных — английские и французские рабочие, а за ними и наши заокеанские товарищи — американцы. И тогда от севера дикого до пламенной Колхиды будет единый, неразрывный фронт, фронт священной, беспощадной войны за Социализм[2417].

В концентрированном виде некоторые сакральные метафоры нашли отражение в статье «Новая Нагорная проповедь», вышедшей в праздничном номере «Известий Никольского Совета» (Северо-Двинская губерния). Одну из заповедей — «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» — автор «переводил» на революционный политический язык так:

Несчастны миротворцы, накладывающие заплаты на изношенную одежду, не дающие более защиты носящим ее. Несчастны миротворцы, ибо то, что они будут наречены сынами Божьими, не сделают их способными постоять за правду. Войне надо противопоставить войну, насилию — силу, — таков закон жизни и деятельности любви. Блаженны те, которые не толкуют о мире, когда необходим отпор и не болтают лицемерно о возможности братства между волками и овцами. Блаженны сеющие семена борьбы и восстания против зла, ибо они будут сынами правды[2418].

Квазирелигиозный язык и в некоторых других случаях призван был легитимировать революционное насилие. Пропагандисты находили повод для применения подобного языка даже в рецензиях на книги; так, В. А. Быстрянский в рецензии на антивоенный роман А. Барбюса писал:

Печальные картины смерти, разрушения, одичания сопутствуют всякой войне, — но в войне гражданской, в войне революционной насилие одухотворяется и просветляется той великой целью, которую ставит себе борющийся за свое освобождение угнетенный класс[2419].

Описание гражданской войны в качестве священной войны, напоминание о принесенных жертвах, представление о праздновании годовщины революции как о рубеже, после которого начнется новый этап мировой истории, — подобная риторика отразила важные особенности политического языка революционной поры[2420].

Современный исследователь Ю. Л. Слёзкин изобразил большевиков как одну из милленаристских сект, напряженно ожидавших наступления «конца времен» — победы мировой революции[2421]. Однако сакрализации гражданской войны способствовали не только большевики.

В августе новочеркасская газета «Вечернее время» опубликовала статью «Священная война»; ее автором, скорее всего, был упоминавшийся уже издатель газеты Б. А. Суворин. В тексте присутствовала редкая для белогвардейского дискурса мысль: «Настоящая гражданская война вовсе не просто усмирение мятежа, а война идейная, беспощадная и тяжелая». Тезис о борьбе «двух различных миросозерцаний, двух культур» автор проговаривает, используя яркие аналогии и сравнивая гражданскую войну с религиозными войнами:

Когда встает гамлетовский вопрос — быть или не быть, — то мусульмане объявляют «газават», то есть священную войну, и собираются под зеленое знамя пророка для защиты своей религии и государственности. Точно такой же вопрос стал перед русскими людьми после 25 октября. Под трехцветное знамя России начали собираться все те, кто объявил себя врагами интернационала и социализма и защитниками государственности. Для добровольцев война с большевиками — это священная война. Никаких компромиссов здесь быть не может. Должны восторжествовать государственные и национальные идеи и погибнуть русский социализм[2422].

Летом 1918 года подобная риторическая откровенность не была в ходу даже среди правых, контрреволюционных сил. Актуальным тогда был вопрос о создании единого антибольшевистского фронта, частью которого являлись умеренные социалисты; но их политической смерти желал автор. Образ священной войны в подаче Б. А. Суворина имел узнаваемые идеологические очертания руссоцентричного национализма, укреплявшие претензии на легитимность военной диктатуры.

Исход Первой мировой войны, поражение Центральных держав, возглавляемых Германией, повлияли на дискуссии о гражданской войне и ее перспективах.

После свержения власти большевиков в Асхабаде (Ашхабаде) 12 июля было сформировано эсеро-меньшевистское Закаспийское правительство. В ноябре оно выпустило обращение к «сражающимся» с ними социалистам, предлагая прекратить гражданскую войну. Апеллируя к «светлым идеалам социализма», авторы обращения представили свой план действий, которые должны были бы «окончить гражданскую войну». Текст был внутренне противоречивым, поскольку в нем наряду с предложением мира проговаривалась необходимость продолжения вооруженной борьбы:

Наш враг — русский большевизм, контрреволюционные попытки превратить в анархию русскую революцию — теперь слабее, чем когда бы то ни было. Он падет под ударами и изнутри и извне. Однако спасение России в немедленном прекращении гражданской войны…[2423]

Среди условий мира авторы выдвигали «амнистию всем участникам гражданской войны, за исключением лиц, виновных в совершении уголовных преступлений»[2424].

Другие политические силы, демонстрируя чрезмерный оптимизм, также надеялись, что завершение мировой войны приведет и к окончанию войны гражданской.

Находившийся в Екатеринодаре Совет демократических организаций[2425] опубликовал обращение к гражданам, в котором ожидания «приближения конца мрачной ночи, кровавой смуты и всеобщего развала» сочетались с обоснованиями необходимости борьбы с большевиками:

На мирной конференции интересы народов России могут быть в достаточной мере защищены лишь при условии, что на ней прозвучит голос самой России, объединенной и внутренне свободной. Необходимо сделать все, чтобы объединить, наконец, силы в разных областях, стремящиеся к воссозданию единой России, к свержению власти большевиков, являющихся источником кровавой гражданской войны[2426].

Некоторые противники красных рассчитывали на помощь союзников в борьбе с большевиками, в то время как другие — с различной степенью искренности — надеялись на то, что большевики («германо-большевики») сами вынуждены будут прекратить войну, лишившись поддержки Германии. «Капитуляция Германии — начало капитуляции большевизма в России. Правоэсеровская газета, откликаясь на капитуляцию Германии, писала:

Мир наступает, война закончена! С окончанием мировой войны, Россия еще не выходит из кровавого угара, и это отравляет огромную радость от сознания, что четырехлетняя бойня окончена[2427].

Автор, впрочем, выражал сомнение в том, что советская власть «не обречет население и всю страну на новые бедствия безнадежной для совнаркомов гражданской войны»[2428].

13 ноября председатель Временного правительства Северной области Н. В. Чайковский, реагируя на окончание мировой войны, опубликовал призыв не «слагать оружие до тех пор, пока не ликвидирована Советская власть», аргументируя это тем, что

…никаким большевистским узурпаторам не может быть места в международном конгрессе мира, ибо мирное сожительство народов несовместимо с насилием, положенным в основу большевистской власти. Это насилие неизбежно ведет к внутренней гражданской войне, а война внутренняя также неизбежно ведет к войне внешней с соседями и разрушает мир[2429].

Другие противники большевиков испытывали пессимизм относительно перспектив достижения мира в России и возможности страны влиять на послевоенное устройство мира. Некоторые справедливо полагали, что гражданская война после подписания Компьенского перемирия и завершения мировой войны лишь обострится. Так, в кубанском органе Комитета членов Учредительного собрания звучали сожаления: «…а у нас здесь… не видно еще и намека и на просвет. Безнадежный мрак постыднейшей, позорнейшей, жесточайшей, бессмысленной гражданской войны…»[2430] Автор другой статьи в том же издании пояснял: «В переводе на язык русской действительности это означает, что начало международных мирных переговоров будет вместе с тем в России началом нового взрыва кровавой гражданской войны»[2431]. В томской «Народной газете» царили схожие настроения: «Великая война кончается. Уже окончилась. Но идут „междоусобные брани“ — гражданские войны и особенно жестоки последние в нашем отечестве»[2432].

Окончание мировой войны оставалось предметом пристального внимания большевиков, которые вписывали этот процесс в контекст мировой революции, которая порой описывалась как гражданская война. Еще 31 июля, задолго до завершения военных действий, в Обращении СНК к трудящимся массам Франции, Англии, Америки, Италии и Японии они говорили об «окончании войны народов, дабы международная гражданская война, война эксплуатируемых против эксплуататоров положила конец всякой несправедливости»[2433].

Международная гражданская война упоминалась и в обращении СНК к трудящимся стран — участников в интервенции в РСФСР 1 августа 1918 года[2434]. В обращении СНК к трудящимся о борьбе за хлеб 6 августа перечисление мер борьбы с «контрреволюцией» предваряется указанием на факт «англо-французской контрреволюции» — «мировых разбойников», которым вменялось в вину то, что они «отрезали» от советской власти «хлебородные губернии, усилили и обострили внутреннюю гражданскую войну»[2435].

Революционные процессы в странах, участвовавших в завершаемой мировой войне, описывались большевиками либо как подготовка к гражданской войне, либо как ее начало. Выступая на заседании ВЦИК, К. Б. Радек пошел дальше привычной критики гражданского мира, обрисовав перспективы «платежа по счетам» для буржуазных правительств победивших стран перед своими рабочими:

Это только приведет их к Бресту, еще более тяжелому, чем тот, к которому мы пришли, потому что мир, который заключен в гражданской войне — это самый тяжелый мир. Гражданская война знает только уничтожение…[2436]

Особенно примечательна статья Б. М. Волина «Завоевание Берлина», которая начиналась с напоминания о российских политиках, звавших «к гражданскому миру» под «вопли»: «Война до полной победы. Мир будет подписан в Берлине». Б. М. Волин выражал надежду на то, что с крахом «гражданского мира» «Берлин завоевывается социализмом»[2437]. В схожей манере автор передовой статьи «Правды» от 14 ноября иронизировал: «Империалисты… добросовестно позаботились о том, чтобы довести войну „до конца“, то есть до революции». Однако, продолжал он, революция «должна означать не только конец империалистской войны, но и начало такого мира, который и не снился гг. империалистам». Под миром автор мог подразумевать и конечную победу революции и социализма, и гражданскую войну, которая упоминается в тексте как «зажженная и раздутая империалистами»[2438].

Темы мировой революции и гражданской войны переплетались. В «Правде» объясняли необходимость победы над «чехословаками» для развития революций в Европе: если «в одной только Австро-Венгрии» победит революция… это создает грандиозный фронт классовой, гражданской войны»[2439]. Член редколлегии «Правды» Н. Л. Мещеряков писал о «загорающейся международной гражданской войне»[2440]. 22 октября на заседании ВЦИК Л. Б. Каменев говорил о гражданской войне в контексте того, что он назвал «гибелью одной великой иллюзии, одного великого самообмана буржуазии», которая полагала, что «ей удастся эту войну закончить так же, как она была начата». Каменев, напротив, утверждал, что

…мы присутствуем при том, как разбушевавшиеся волны, вызванные приказами к войне за интересы богачей… не могут успокоиться по приказу императоров, как война империалистская везде превращается в гражданскую войну <…> масс… Война империалистская переходит в гражданскую войну на наших глазах не только в России, но и всюду и везде, и мы уже не можем различить, где начинается, и где кончается какой фронт[2441].

В постановлении ВЦИК об аннулировании Брестского мира 13 ноября была использована «мирная» риторика (разумеется, в ее «классовом» обрамлении), наиболее полно выразившаяся в итоговом призыве «Да здравствует истинный мир — мировой союз трудящихся всех стран и наций!»[2442], но в пропаганде красных особенно акцентировался глобальный контекст гражданской войны. Этот акцент усиливался по мере приближения первой годовщины Октябрьской революции и общих ожиданий мировой революции в условиях начавшихся революций в бывших землях Австро-Венгрии и в Германии. К ноябрю и в провинциальной советской печати можно было встретить публикации о «вполне созревших условиях возникновения гражданской войны» в ряде государств[2443]. Смоленская «Звезда» сообщала:

Во всех странах передовой пролетариат постепенно оправляется от своей болезни — летаргического сна и поднимается на борьбу с общим врагом, на фронт всемирной гражданской войны: социалистической революции[2444].

Подобная риторика присутствовала и в заявлениях союзных большевикам политиков: так, принятая 7 ноября декларация народников-коммунистов утверждала: «…мы стоим накануне… превращения международной борьбы наций в международную классовую борьбу»[2445].

Левые меньшевики также обсуждали «успехи мировой социалистической революции» и ее перспективы. Вместе с тем на состоявшемся в конце декабря Всероссийском совещании они охарактеризовали конфликт как «непрерывную гражданскую войну» и постановили добиваться «единого революционного фронта в России путем прекращения гражданской войны между различными частями демократии и пролетариата»[2446]. Тема прекращения гражданской войны, которая упоминалась выше в связи с переговорами социалистических партий в ноябре 1917 года, с деятельностью Собрания уполномоченных и при описании пропаганды Комуча, получила новое звучание после революций в Центральной Европе и окончания мировой войны. Эта тема была актуализирована в ноябре 1918 года и в связи со всплеском надежд многих социалистов на мировую революцию, и вследствие переворота, который привел адмирала Колчака к власти на востоке страны.

Показательно, что о гражданской войне, развязанной ради мировой революции, говорится в гневном обращении патриарха Тихона, адресованном СНК 26 октября:

Вы разделили весь народ на враждующие между собой станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубийство. Любовь Христову вы открыто заменили ненавистью и вместо мира искусственно разожгли классовую вражду, и не предвидится конца порожденной вами войны, так как вы стремитесь руками русских рабочих и крестьян доставить торжество призраку: мировой революции[2447].

Сам факт включения таких терминов в обращение Тихона подтверждает выводы историка Г. Альберта о «харизматичном» статусе идеи мировой революции в исследуемый период[2448].

Международный контекст языков политической коммуникации составлял органичную часть «внутреннего» контекста борьбы за власть. Эскалация политических конфликтов между различными силами находила наиболее явное выражение в центральном для всякой революции вопросе о власти.

В июле редакция томской эсеровской «Народной газеты» видела свою задачу в поддержке общей воли народа и стремлении создать «твердую, крепкую, как гранит, всенародную власть, которая раз навсегда положила бы конец всем внутренним неурядицам, раздорам, гражданской войне…»[2449]. Эту идею развил в своей колонке редактор, призывавший к «единой власти», без которой, по его заключению, не будет спасения «от гражданской войны и от иностранного штыка»[2450].

Вопрос о «сильной» и «единой» государственной власти занимал воображение многих современников, вовлеченных в политическую коммуникацию в 1918 году, при этом часто затрагивалась тема гражданской войны.

Передовая статья «Сибирской речи» связывала вопрос о недостатке денежных средств в банках с отсутствием «твердой власти»:

Если бы в крае была твердая власть, пользующаяся всеобщем авторитетом, временно можно было бы найти выход в выпуске сибирских денег, в организации внутреннего займа и т. п., но очевидно, что при наличии гражданской войны, при общей еще неуверенности в близком окончании смуты, подобные мероприятия не могли бы пользоваться успехом[2451].

Этот пример показывает степень политизации любого сколь бы то ни было значимого вопроса, в данном случае вопроса о государственных финансах. Указание же на необходимость твердой власти для решения проблем, касающихся всего населения, могло впоследствии использоваться и как аргумент в пользу установления военной диктатуры.

Сильным правителям противопоставлялись предатели. Издатель «Сибирской речи» В. А. Жардецкий, видный омский кадет, отозвался на смерть патриотически настроенного Г. В. Плеханова некрологом, в котором умершему противопоставлялись «изменники», к числу которых относился не только В. И. Ленин, но и лидер эсеров В. М. Чернов:

Сразу наметилась смертельная опасность от их проповеди во время войны — и против самой войны и против гражданского мира. Призрак гражданской войны и военного разгрома с жуткой отчетливостью повис над обреченной страной[2452].

Ответственность за развязывание гражданской войны тем самым возлагалась не только на вождя большевиков, но и на лидера социалистов-революционеров — партии, которая в это время вместе с конституционными демократами участвовала в борьбе с коммунистами. Обвинения такого рода, предъявляемые умеренным социалистам, вносили свой вклад в пропагандистскую подготовку переворота, который привел к власти адмирала Колчака[2453].

Такую нагрузку несли и некоторые другие публикации, содержавшие критику эсеров. Публицист иркутского «Сибирского голоса» обратился к авторитету французского историка Э. Ренана, писавшего об «интриганах всякого рода, смелых искателях приключений, которые ведут между собою игру в гражданские войны…» — для обличения российских «политиканов», ведущих за собой массы «людишек». В качестве примера он привел Керенского и Троцкого, «Аттилу наших дней»[2454]. Ставя главу Временного правительства в один ряд с демонизируемым Троцким, которого многие противники большевиков считали олицетворением режима коммунистов, автор включался в борьбу с умеренными социалистами и подготовку военной диктатуры: «игры» в гражданскую войну следовало превратить в настоящую войну, расширяя политический фронт борьбы, бросая вызов в том числе и антибольшевистски настроенным энтузиастам Февраля.

В июле иркутский «Сибирский курьер», выходивший под девизом «Законность и порядок», в одной из передовиц обличал социалистов:

Лицемеры, с евангельскими истинами на устах, вы первые зажгли огонь междоусобицы, которую вы назвали классовой борьбой, и с лозунгом «Свобода, равенство и братство» вы залили несчастную Родину братской кровью…[2455]

В свою очередь, умеренные социалисты видели в действиях своих оппонентов справа провоцирование гражданской войны в антибольшевистском лагере.

Эсеры пытались противостоять антисоциалистическим силам. Статья печатного органа Всесибирского краевого комитета эсеров 6 августа оппонировала «реставрационным» силам, определяя курс «демократии» как политику создания общего антибольшевистского фронта. Она предполагала отказ от внутренних конфликтов: «Решив, что к делу воссоздания родины должны быть привлечены все живые силы страны — твердо и открыто стала на путь прекращения гражданской войны, на путь мира внутри страны»[2456].

11 сентября автор эсеровского «Народа», газеты, выходившей в Самаре, писал о перспективах деятельности Государственного совещания в Уфе, полемизируя со сторонниками введения диктатуры. В случае ее утверждения «неизбежно продолжение гражданской, братоубийственной войны». Более того, «наша буржуазия также идет по пути большевизма, то есть по пути гражданской войны», потому что «классовая власть — гибель России, ибо она не прекратит гражданскую войну, а увеличит ее»[2457]. Обвинение в «большевизме», обвинение, которое предъявлялось и многим противникам Ленина, было привычным приемом полемики с весны 1917 года (см. главу 2).

Конфликты в рядах противников большевиков проявлялись и в других регионах, там также звучали взаимные упреки в подготовке гражданской войны. Эсер и депутат Учредительного собрания М. Г. Бочарников в сентябре 1918 года утверждал в кубанской газете, что промонархическая пропаганда «создает почву для гражданской войны»[2458].

Несмотря на эту полемику, стремление антибольшевистских сил к консолидации выразилось в формировании Уфимской директории (Всероссийского временного правительства) 23 сентября 1918 года. Однако военные поражения подтачивали шаткий блок между умеренными социалистами, офицерством, либералами и деловыми кругами, «буржуазией»[2459].

Внутренние конфликты изначально препятствовали слаженной работе Уфимской директории. Видный деятель Комуча писал в самарской эсеровской газете о результатах Уфимского совещания, пригрозив от лица «русской демократии» «поставить на свое место» и Сибирское областное правительство, «зажигающее новую гражданскую войну», и «мечтающих об этой новой гражданской войне… кадетских рептильных гадов»[2460]. Взаимные обвинения в подготовке гражданской войны и их тон свидетельствовали об острых противоречиях в стане противников большевиков.

Интерпретация гражданской войны как конфликта большевиков и их оппонентов все менее отражала меняющуюся реальность: появлялись и усиливались и иные серьезные конфликты, которые нередко описывались как гражданские войны. Общий рисунок гражданской войны все более усложнялся, и в лагере противников коммунистов конфликт между ними описывался как борьба с большевизмом, в приверженности которому подозревались вчерашние политические союзники.

Эсер Н. Ф. Березов, член Учредительного собрания, видел в Директории очередную «коалицию», и это рождало у него сомнения в возможности «серьезно говорить о сохранении гражданского мира в момент, когда гражданская война захлестнула собой все элементы громадного народа». Решающую роль в «изжитии гражданской войны» должна сыграть «программа» изменений, «отвечающих чаяниям широких слоев трудового народа»[2461]. Такое требование преодоления гражданской войны путем отказа от гражданского мира могло восприниматься как призыв к еще одной внутренней войне.

1 октября, за 10 дней до сдачи Самары, министр юстиции Комуча Е. А. Трупп вновь публично и резко критиковал кадетов. Он считал, что острый конфликт в лагере противников большевиков стал уже неизбежным:

…будем помнить, что к сожалению предстоит борьба на два фронта, что в тот самый момент, когда русская демократия ради спасения своей Родины шла на всевозможные уступки, когда наконец образована единая всероссийская власть, которая должна была спаять всех, когда мы хотим все ваши силы бросить на борьбу с предателями Родины, отдавшими ее на позор Брестского мера, в этот момент находятся люди, срывающее это соглашение, отталкивающие от себя демократию и толкающие Россию в пучину новой гражданской войны[2462].

Тезис о «борьбе на два фронта» был провозглашен видным эсером за полтора месяца до переворота Колчака.

В тот же день, 1 октября, «решительно протестуя» против усиления власти самоназначенного «Временного правителя на Дальнем Востоке» Д. Л. Хорвата, руководство земских учреждений Приморской области телеграфировало Временному Всероссийскому правительству, что этот шаг вызовет «гражданскую войну»[2463]. Тогда благодаря сговорчивости сторон удалось избежать прямого конфликта.

Роль триггера для нарастания противоречий внутри антибольшевистского лагеря сыграло обращение ЦК ПСР 22 октября. Характеризуя ведущуюся «борьбу» как войну, «идущую между Советской Россией и Россией Учредительного собрания, между охлократией и демократией», его авторы подчеркивали «грозную опасность от примкнувших к ней [демократии] с целью ее порабощения элементов контрреволюции». В тексте была отмечена «угроза чреватых гражданской войной заговоров в атмосфере тяжелых военных неудач» и звучал призыв, адресованный сторонникам партии, к «мобилизации», чтобы «быть готовыми выдержать удары контрреволюционных организаторов гражданской войны в тылу противобольшевистского фронта»[2464].

18 ноября в Омске произошел переворот адмирала Колчака. Первое «Обращение» правителя к населению включало пассаж о «принятии креста этой власти в исключительно трудных условиях гражданской войны…». Призывавший «к единению, к борьбе с большевизмом, труду и жертвам» режим Верховного правителя использовал страх перед гражданской войной для придания себе легитимности[2465].

В многочисленных приветственных посланиях, адресованных Колчаку, звучала и тема прекращения гражданской войны[2466]. Так, автор передовой статьи «Сибирской речи», комментируя обращение Омского национального блока к Колчаку 19 декабря, заявил: «Россия погибла (!) в среде разжигаемого ее врагами внутреннего спора, который перешел в гражданскую войну, поднятую большевиками»[2467]. Омская группа Всероссийского национального союза выразила уверенность в способности адмирала «вывести страну на путь прочного гражданского мира»[2468].

Если социалисты обвиняли сторонников диктатуры в подготовке гражданской войны, то последние обосновывали необходимость введения диктатуры задачей предотвратить гражданскую войну на территориях, контролируемых противниками большевиков[2469]. На лексическом уровне потребность в диктаторе часто связывалась с призывом прекратить смуту. Так, 1 декабря газета «Дальний Восток» «решительно приветствовала… временную военную диктатуру», аргументируя это отсутствием «иного пути, в период кровопролитной смуты и зверского истребления людей государственного достояния…»[2470].

Сторонники диктатуры винили своих противников в подготовке гражданской войны, что оправдывало репрессии против них. Командующий войсками самарской группы Войцеховский ввел «предварительную цензуру, задачей которой» он поставил «недопущение в печать распоряжений, воззваний и статей, заключающих в себе призыв к новой гражданской войне…»[2471].

Несмотря на цензуру и усиливающиеся репрессии, противники переворота в Омске констатировали, что он лишь усилил и осложнил гражданскую войну на востоке России.

Владивостокская газета «Далекая окраина» откликнулась на декларацию Верховного правителя так: «Не только в советской России совершаются описываемые декларацией ужасы. Разве вся Сибирь не представляет из себя сплошное море гражданской войны?»[2472] Харбинские «Новости жизни» оценивали «отношение к войне всего населения» как «безусловно отрицательное, то есть по укрепившемуся убеждению, под влиянием писем, получаемых от солдат, война приняла характер гражданской, а не международной»[2473]. Можно предположить, что в данном случае могла иметь место и реакция на окончание Первой мировой войны: Германия была побеждена, и в этой ситуации все более затруднительно было описывать большевиков как агентов внешних сил.

Репрессии против эсеров и сторонников других умеренных социалистов воспринимались как новая фаза развития внутреннего конфликта. В передовице иркутского «Дела» 20 ноября, вышедшей с цензурными пропусками, можно было прочитать, что без «участия демократии» в коалиции с «правыми элементами» «будет продолжаться ожесточенная гражданская война»[2474].

Обвинения в развязывании новой гражданской войны исходили в это время и от той части «правых» социалистов, которые ранее особенно активно выступали за коалицию с «буржуазией». Фракция народных социалистов на заседании Уфимской городской думы 22 ноября предложила проект резолюции, осуждавшей «грубое и вероломное насилие» Колчака. Переворот, по их мнению, был «тем более гнусным, что он таит в себе опасность расстройства нашего фронта с большевистской властью и грозит новым взрывом международной гражданской войны внутри страны»[2475]. В итоговом тексте резолюции сторонникам переворота даже приписывалось предательство: «Ввержение страны в новую гражданскую войну является изменой против государства российского»[2476].

После переворота многие эсеровские активисты ушли в подполье или были вынуждены покинуть Россию. Некоторые из них объясняли успех Колчака своим нежеланием начать внутреннюю войну в антибольшевистском лагере. Отвечая на вопрос, почему «никто не встал на защиту всероссийского правительства, и переворот удался», А. А. Аргунов, бывший член Уфимской Директории, пояснил, что у

…правительства не было специальной военной охраны, достаточной против всяческого заговора, ибо оно не готовилось к нему, или, вернее, не спешило готовиться. Менее всего оно хотело видеть себя вынужденным на военную расправу и более всего страшилось картины гражданской войны на радость врагов-большевиков[2477].

В заявлении бывших членов Временного всероссийского правительства, опубликованном 15 декабря, «заговорщикам г. Омска» ставилось в вину то, что они «не задумывались над будущностью России и нашего фронта, над возможностью новых вспышек гражданской войны…»[2478].

Меморандум уполномоченного ЦК ПСР Л. Я. Герштейна был направлен руководству Чехословацкого корпуса 10 декабря. После переворота эсеры продолжали вырабатывать «меры» для «предотвращения новой гражданской войны» — в условиях, когда «адмирал Колчак и поддерживающие его реакционные круги снова запаливают пожар Гражданской войны — на этот раз между правым буржуазным большевизмом и демократией»[2479]. Адресаты этого послания разделяли мнение его автора. Министр обороны Чехословацкой республики М. Р. Штефаник, которому был адресован этот меморандум, сообщал в Прагу о политике Колчака: «Несмотря на свои намерения, диктатура уводит его все более и более вправо; усиление этой тенденции может вызвать Гражданскую войну, симптомы которой уже проявляются»[2480]. Среди «чехословаков» это укрепляло нежелание принимать участие в военных действиях.

К ноябрю 1918 года произошел развал единого антибольшевистского фронта. Вчерашние союзники обвиняли друг друга в раздувании новой гражданской войны — уже в совершенно других обстоятельствах политики продолжали эксплуатировать страх перед гражданской войной.

Историк Й. Баберовски, известный своими радикальными оценками «большевизма», утверждал: «…если бы не произошла гражданская война, большевикам пришлось бы объявить войну для оправдания своих практик»[2481]. Л. Энгельштейн считает, что к 1918 году большевики «процветали в условиях гражданской войны». Менее категорично сформулирована мысль исследовательницы о самой «гражданской войне» как «функции… заострения различий внутри общего языка революции»[2482]. Постараемся кратко, не претендуя не исчерпывающую глубину, ответить на вопрос о функциях и практиках использования понятия гражданская война в марте — декабре 1918 года.

Представление об «угасании импульсов гражданской войны»[2483] к началу весны 1918 года лишь частично соответствует реальности. Анализ политического языка различных сил не оставляет сомнений в том, что гражданская война проговаривалась и как угроза, и как реальность. С середины марта по середину ноября риторика ее репрезентации в политическом языке приобрела более очерченные формы. В риторическом репертуаре враждующих сторон закрепились основные приемы использования понятия гражданская война: от отрицания и зримого камуфлирования к позиционированию в качестве лозунга, от наименования ее «угрозой» до придания ей характеристик постоянства.

Тема прекращения гражданской войны прослеживается в публичном дискурсе противоборствующих сторон. Этот лозунг выдвигали разные силы, вкладывавшие в него совершенно разный смысл. Ленину была присуща наибольшая гибкость в этом вопросе: он неоднократно говорил о «прекращении» гражданской войны в смысле уже одержанной победы большевиков; это наблюдается вплоть до чехословацкого выступления в конце мая. В то же время требование остановить гражданскую войну стало лозунгом для умеренных эсеров и меньшевиков, организовавших оппозиционное движение на промышленных предприятиях. Большевики тоже обвиняли своих оппонентов в разжигании внутреннего конфликта, особенно когда в конце мая он перешел на новый уровень эскалации. С образованием Комуча эта «демократическая» и «народная» власть противопоставлялась повинным в гражданской войне узурпаторам, победа над которыми означала бы конец внутренней войны. Однако и в этом случае риторика окончания войны увязывалась с необходимостью увеличения масштабов насилия. Осенью большевики на волне успехов ассоциировали окончание гражданской войны с полной победой над внутренней контрреволюцией, распространением мировой революции и — все чаще — всемирной гражданской войной.

Эскалация военно-политического конфликта дала поводы проговаривать его по-новому. Важнейшим из них с весны 1918 года стала гражданская война в деревне. Оценивая ее с диаметрально противоположных позиций, большевики и их оппоненты сходились в одном: советская власть создала концептуальную рамку для «привнесения» гражданской войны в деревню как атрибута «классовой борьбы» и «углубления» революции. Левые эсеры, до июля входившие в руководство советских учреждений, также использовали «язык класса», но все чаще протестовали против насилия в отношении крестьян. Правые социалисты, что особенно заметно на примере Комуча, акцентировали вину большевиков в конфликтах в деревне. Контрреволюционные силы Дона, Кубани и Сибири отрицали язык революции; в их интерпретации за гражданскую войну в деревне несли ответственность все социалисты, а также «чуждые» группы населения.

Собственно военный аспект употребления понятия гражданская война был важен для всех вовлеченных в борьбу сил. Приспосабливаясь к специфическим условиям военно-политического конфликта, все они пытались лимитировать политическую агентность солдат и офицеров/командиров, что не исключало политической индоктринации личного состава. Белое движение пыталось реализовать чаемое с Февральской революции стремление деполитизировать армию, что могло влиять на относительную маргинализацию понятия гражданская война. В то же время «белые» несравненно чаще «красных» повествовали о политическом конфликте на языке военной терминологии, иногда дополненной экспрессивно окрашенными лексемами братоубийство, междоусобица и, разумеется, смута. «Красные» все активнее прибегали к позиционированию своих врагов в качестве «наймитов» мирового империализма. Последние, в свою очередь, отказывали «красным» в наличии независимой от немцев агентности.

На фоне заметного проникновения идиомы вглубь политической коммуникации бросается в глаза диспропорция ее применения разными акторами в различных ситуациях. Редкими были теоретические дискуссии о концептуальном наполнении термина (отдельные высказывания Ленина, привлекавшие потом большое внимание историков, не сопровождались серьезными дискуссиями). В этом отношении выделяется творчество группы казанских большевиков, участвовавших в издании газеты «Гражданская война» в июле — августе 1918 года. Однако условные большевики, меньшевики или эсеры не видели необходимости полемизировать друг с другом по вопросу о гражданской войне (тем более с «правыми» и «буржуазными» силами). Редкие специальные тексты на эту тему оставались без ответа, дискуссии — без продолжения. Не только правые, националистические, монархические и иные контрреволюционные силы избегали теоретизирования по этому вопросу, но и авторитетные марксистские и неонароднические интеллектуалы предпочитали не посвящать отдельных заголовков своих текстов гражданской войне: это в какой-то степени свидетельствует о том, что данное явление сравнительно редко становилось объектом изучения. Многочисленные государственные образования на территории бывшей Российской империи в своих конститутивных и законодательных актах и воззваниях сравнительно нечасто использовали это понятие и его производные.

В плакатах 1918 года визуализация собственно термина не наблюдается, хотя конструированию образа врага большое внимание уделяли многие художники и издатели разной политической ориентации[2484]. Непропорционально большее число плакатов было издано советскими учреждениями, чаще всего центральными: они прославляли мировую революцию и классовую борьбу, разоблачали контрреволюцию и империалистическую войну, однако тематика гражданской войны не проговаривалась как самостоятельная. Нам не удалось найти плакаты, в которых употреблялось бы словосочетание гражданская война, и можно предположить, что такие упоминания встречались крайне редко. Кроме того, сама гражданская война как явление, как противостояние сограждан, с трудом подвергалась визуализации. Это красноречиво свидетельствует о противоречивом статусе рассматриваемого понятия для агитации и пропаганды.

В свою очередь, последнее обстоятельство могло быть вызвано более широким социальным контекстом (не)приятия термина и (или) обозначаемой им реальности. Об этом косвенно свидетельствует практически полное его отсутствие в известных нам письмах различных адресантов В. И. Ленину и Л. Д. Троцкому[2485]. За редким исключением, даже в текстах, перенасыщенных политической семантикой, вычурных и эмоциональных, интересующее нас словосочетание встречается редко. Оно не вошло в практику широкого массового употребления, хотя вряд ли можно сомневаться в том, что к концу 1918 года понятие гражданская война вошло в «социальный словарь» большинства современников.

Гражданским войнам предшествуют войны слов — слов, которые становятся необычайно важными для жителей страны, скатывающейся к масштабному внутреннему вооруженному конфликту.

В 1917 году обостряющийся общественно-политический кризис нередко воспринимался современниками как ужасающая неспособность разных жителей одной огромной страны говорить на одном языке, понимать друг друга, договариваться и действовать сообща. А. Ф. Керенский в ответственном публичном выступлении с горечью говорил о невозможности найти «новые нечеловеческие слова», которые могли бы сплотить его аудиторию. В то же самое время видный деятель конституционно-демократической партии В. Д. Набоков упоминал о необходимых для национального объединения словах: «Нам хотелось бы, чтобы был найден вновь тот общий язык, который связывает, а не разъединяет»[2486]. Язык единения, однако, не был обретен, а разнообразные расколы в обществе, сопровождающиеся насилием, лишь углублялись, создавая условия для гражданской войны. Расколы эти сопровождались и войнами слов. Противоборствующие политические силы предлагали свои слова, описывающие политическую и общественную реальность, и стремились вытеснить, запретить, изгнать из употребления опасные слова, предлагавшиеся политическими оппонентами.

В конце лета 1918 года А. И. Тарасов-Родионов, посетивший Сибирь, сообщал в Петроградское бюро ЦК РКП(б), что на территориях, контролируемых противниками большевиков, якобы было запрещено публично произносить слово буржуй; нарушителям этого распоряжения грозил денежный штраф — 30 рублей[2487].

По всей видимости, эта наивная попытка табуирования опасного, но популярного слова — если эта попытка действительно предпринималась — провалилась, ибо оно получило весьма широкое распространение, употреблялось порой и для оформления антибольшевистских настроений. Антибуржуазная, «антибуржуйская» риторика использовалась и крестьянами, выражавшими враждебность к помещикам и зажиточным односельчанам, к городам и горожанам, и фронтовиками, демонстрирующими свое презрение к тыловикам. Исключение не составляли и некоторые военнослужащие белых армий, проявлявшие недовольство эгоистичными, трусливыми и жадными «буржуями», не желающими лично участвовать в Гражданской войне и разлагающими тыл антибольшевистских сил. Даже в известной книге генерала А. И. Деникина, в которой автор выступал и в роли мемуариста, и в роли исследователя, можно найти элементы «языка класса», отзвуки сильных антибуржуазных, «антибуржуйских» настроений:

Классовый эгоизм процветал пышно повсюду, не склонный не только к жертвам, но и к уступкам. Он одинаково владел и хозяином, и работником, и крестьянином, и помещиком, и пролетарием, и буржуем. Все требовали от власти защиты своих прав и интересов, но очень немногие склонны были оказать ей реальную помощь. Особенно странной была эта черта в отношениях большинства буржуазии к той власти, которая восстанавливала буржуазный строй и собственность[2488].

Характерно, что генерал не только писал о «буржуазии» и «буржуазном строе», но и употреблял слово буржуй, казавшееся столь опасным другим противникам большевизма.

Войны слов во время революции имели и иное измерение. Не меньшую остроту приобретали конфликты вокруг толкований и интерпретаций не только «своих», но и тех «общих», но понимаемых по-разному выражений, которые использовали противостоящие друг другу силы. Политические противники стремились вооружить своих сторонников инструментами выгодной им интерпретации, истолкования тех распространенных, важных и эмоционально нагруженных понятий, с которыми они сталкивались постоянно: буржуазия, демократия, социализм, революция, контрреволюция, большевизм, республика, диктатура, класс. С помощью различных объяснений ключевых понятий языка революции люди оформляли свои интересы, легитимировали свои действия — в том числе и насильственные.

Понятие гражданская война было одним из таких важнейших «общих», употребляемых всеми, но разъединяющих терминов, различные понимания которого предполагали и выбор более широкого репертуара политических действий.

В России всплески использования понятия гражданская война наблюдаются в начале XX века, особенно в 1905 году; после этого востребованность словосочетания в текстах политиков и журналистов падает, но она вновь резко увеличивается в 1917 году и сохраняется в последующие годы.

На понимание и употребление понятия гражданская война в 1917 году влияло и то обстоятельство, что это явление не вызывало особого интереса у дореволюционных российских юристов, историков, военных теоретиков, политических философов. Даже опыт революции 1905 года, которая описывалась и переживалась немалой частью современников как гражданская война, не стимулировал профессионального исследования феномена гражданских войн. Отчасти поэтому гражданская война образованными жителями императорской России часто воспринималась лишь как синоним слов междоусобица, братоубийственная война и смута. Она характеризовалась через исторические аналогии, известные по школьным курсам истории и латыни; она была знакома образованной публике по художественной литературе и обзорам современного международного положения в периодических изданиях, содержавших сообщения об актуальных событиях. Такие интерпретации термина, получившие распространение и в популярных толковых словарях, передавали давний ужас перед гражданской войной, «братоубийственной войной», «самой страшной из всех войн», но не вооружали политиков и их сторонников аналитическим инструментарием. Широкое использование понятия гражданская война во время революции не сопровождалось, как правило, попытками дать определение этому явлению. Здесь работы В. И. Ленина представляют скорее исключение, хотя и некоторые его противники также рассматривали гражданские войны как проявление борьбы классов.

Вместе с тем словосочетание гражданская война, даже плохо и редко определяемое, было очень важным средством управления эмоциями. В 1917 году его негативное восприятие было усилено и тем, что оно нередко ставилось в один семантический ряд со словами анархия, погром, бунт, пугачевщина (последнее слово, впрочем, могло оцениваться и положительно людьми, находившимися в поле влияния народнической традиции, романтизировавшей крестьянские восстания прошлого).

Если дореволюционные правоведы и генералы, историки и философы не уделяли особого внимания изучению явления гражданская война, то теоретиков революционного движения оно привлекало. В революционной традиции это понятие часто было лишено резко негативной окраски, а сам интерес к явлению революции неизбежно требовал и осмысления природы гражданских войн. Наибольшее значение здесь имел марксизм, претендовавший на научное понимание социальной и политической реальности.

Для марксистов была характерна связка понятий гражданская война, революция, классовая борьба, класс, буржуазия, пролетариат. В разное время К. Маркс и Ф. Энгельс, употребляя эти термины, по-разному описывали гражданские войны, предлагая различную их трактовку как социально-политического явления. В некоторых их текстах любые проявления классовой борьбы в капиталистическом обществе рассматривались как гражданские войны. В других же работах Маркса гражданская война — это не всякая классовая борьба, а ее высшая форма; так, например, революции, являющиеся борьбой классов, сопровождаются гражданскими войнами. Соответственно, начало, ход и исход гражданской войны определяется действиями классов, соотношением классовых сил, теми ресурсами, которыми располагают противостоящие друг другу классы.

Использование марксистской концепции гражданской войны проявилось в 1917 году; оно было особенно заметно в текстах большевиков и других радикальных социалистов, ибо подобная дискурсивная рамка весьма подходила для «углубления революции», для радикализации революционных процессов, к чему они и стремились. Вместе с тем эта концепция мало способствовала планам установления гражданского мира или хотя бы гражданского «перемирия» — планам, которые выдвигали иные российские марксисты и другие социалисты. Меньшевики и эсеры, продвигавшие в это время идею соглашения «живых сил страны», то есть достижения компромисса с «буржуазией», не спешили актуализировать и применять на практике эти хорошо известные им положения Маркса. Мысли о том, что всякая великая революция являет собой гражданскую войну, а гражданская война представляет собой высшую форму классовой борьбы, противоречили актуальным задачам политической тактики руководящих центров меньшевиков и иных умеренных социалистов. Все же и у видных меньшевиков изредка встречались суждения, отличные от основной линии партии: как мы уже видели в этой книге, Н. С. Чхеидзе в марте констатировал состояние гражданской войны, а И. Г. Церетели не исключал необходимости ведения гражданской войны в обозримом будущем — при иной расстановке классовых сил. Главной же опасностью Церетели — как и многие его единомышленники — считал войну внутри «демократии», то есть вооруженную борьбу между различными группами социалистов и/или между различными «демократическими слоями» (прежде всего между рабочими и крестьянами, а также между разными группами рабочих и крестьян). Это само по себе подразумевало, что иные гражданские войны — войны с «реакцией», «контрреволюцией» и даже с «буржуазией» — могут быть и нежелательными, но возможными и порой даже неизбежными. Тема предотвращения, а затем и прекращения гражданской войны внутри «демократии» получила развитие после захвата власти большевиками; ее использовали по-своему многие социалисты-революционеры и меньшевики, умеренные большевики и левые эсеры, выдвигая различные планы создания правительства на основе широкой коалиции социалистов.

Впрочем, классовый подход к пониманию революций и гражданских войн демонстрировали в 1917 году не одни только марксисты; в этом проявлялась культурная гегемония социалистов, успешно предлагавших обществу свой язык описания конфликта[2489]. Эта культурная гегемония, в центре которой было понимание «класса», проявлялась, в частности, и в развитии антибуржуазного сознания, влияя и на другие важные для языка Российской революции термины. Например, демократия очень часто воспринималась не только как оппозиция монархии, диктатуре или тирании — нередко современники противопоставляли демократию («демократические слои населения») буржуазии; подобную оппозицию можно встретить и у весьма «буржуазных» авторов[2490].

Предпосылкой для утверждения «языка класса» в ходе революции послужила развитая интеллектуальная традиция: с XIX века термин класс широко использовался российскими авторами разной политической ориентации, в том числе известными историками и юристами, для характеристики крупных общественных групп, и не одними только марксистами он связывался с экономическими условиями и формами собственности. К началу XX века дискурс класса завоевал серьезные позиции и за пределами круга марксистов[2491].

Влияние «языка класса» во время революции можно встретить и у противников социалистов, пытавшихся осмыслить феномен гражданской войны. П. Б. Струве, например, в 1918 году писал:

Внешняя война объединяет людей, принадлежащих к одному и тому же народу; гражданская война, являющаяся лишь обостренным выражением классовой борьбы, их разъединяет. Внешняя война ограничена во времени, она должна так или иначе иметь окончание; гражданская война в той или иной форме мыслится как нечто постоянное или, по крайней мере, длительное[2492].

Для большевиков же культурная гегемония социалистов и влияние «языка класса» становились, как уже отмечалось, весьма благоприятной дискурсивной рамкой, что отражалось и на интерпретации, и на употреблении понятия гражданская война. Впрочем, было бы сильным упрощением говорить о какой-то единой тактике применения этого понятия всеми большевиками. Некоторые видные члены партии и до революции, и в особенности после свержения монархии не сочувствовали идее Ленина о превращении империалистической войны в гражданскую; это проявилось в изменении курса «Правды», когда ее возглавили вернувшиеся в Петроград из ссылки Л. Б. Каменев и И. В. Сталин. Сталин, например, практически не использовал понятие гражданская война при анализе текущей ситуации вплоть до осени 1917 года, когда он стал обвинять Временное правительство в провоцировании гражданской войны. Для Ленина же, наоборот, этот термин был необычайно важен, особенно со времени выдвижения им идеи перерастания империалистической войны в войну гражданскую, и далеко не всегда лидер большевиков употреблял его в негативном смысле. При анализе политической ситуации Ленин часто обращался к Марксу — когда это было для него выгодно. Так, идея о том, что всякая «великая» революция неизбежно сопровождается гражданской войной, была крайне важна для лидера большевиков, он возвращался к ней неоднократно. По мнению Ленина, Россия уже находилась в состоянии гражданской войны со времени Февральской революции, долгожданное превращение империалистической войны в гражданскую уже началось. Вместе с тем события Апрельского кризиса, который он впоследствии назвал «начатком» гражданской войны, заставили лидера большевиков переформулировать свои идеи. Он в это время публично утверждал, что первая гражданская война уже закончилась, а новая ее фаза допускает мирное развитие революции. Данный тезис был поддержан партией, но можно предположить, что за этим поворотом стоял практический расчет: в сложившихся условиях рассуждать о неизбежности гражданской войны стало невыгодно, а то и опасно. Хотя Ленин и не заявлял о полном снятии лозунга превращения империалистической войны в гражданскую, но на два месяца словосочетание гражданская война практически исчезает из его лексикона, хотя в то же самое время некоторые радикальные социалисты продолжали его употреблять. После Июльского кризиса, который Ленин назвал началом гражданской войны, он счел, что возможности мирного развития исчерпаны; с этого момента тема гражданской войны опять зазвучала в его текстах.

Ситуация вновь существенно изменилась в начале сентября, в ходе «дела Корнилова»: создание «единого фронта» социалистов, противостоявших генералу, и первоначальный отказ меньшевиков и эсеров от коалиции с конституционно-демократической партией пробудили у Ленина и, в еще большей степени, у некоторых других видных большевиков надежды на мирное взятие власти Советами, которыми в это время в целом продолжали руководить меньшевики и эсеры, хотя уже и начался процесс «большевизации» этих организаций. Расчет на компромиссное соглашение на этой основе с умеренными социалистами не оправдался, и через некоторое время Ленин вновь открыто заговорил о перспективе гражданской войны, уверяя адресатов своих писем и читателей своих статей в том, что неизбежная в условиях революции гражданская война будет кратковременной и «пролетариат» быстро и без значительных потерь одержит в ней победу над изолированным классовым врагом. Ленин вновь вернулся к важному для него и восходящему к Марксу тезису о том, что любая великая революция является в то же время и гражданской войной. Опять ссылка на авторитетный текст должна была служить обоснованию неизбежности и даже желательности внутреннего конфликта — в форме вооруженного восстания.

Как видим, отношение Ленина к перспективе гражданской войны на протяжении 1917 года несколько раз существенно менялось; выводы, которые он сам считал научно обоснованными, отбрасывались им при смене курса. Тактика борьбы за власть для Ленина была важнее жесткой приверженности марксистской теории. Вместе с тем создается впечатление, что идея неизбежности перерастания революции в гражданскую войну в наибольшей степени соответствовала искренним убеждениям самого вождя большевиков: эта тема звучала в его текстах годами, а после захвата власти использовалась им и для легитимации новой власти, и для укрепления авторитета большевиков в международном социалистическом движении.

Впрочем, о неизбежности гражданской войны говорили в 1917 году не только Ленин и некоторые другие большевики, в разное время и иные политики давали тот же прогноз. К тому же к гражданской войне готовились и те силы, которые не употребляли это понятие при формулировке своих целей. Мысль о применении армии для разрешения внутренних проблем государства была в центре политического мышления генерала Л. Г. Корнилова и его сторонников, как военных, так и гражданских, хотя такой сценарий явно повлек бы гражданскую войну большего или меньшего масштаба: при самых различных вариантах его реализации генералу противостоял бы единый фронт «демократии», то есть социалистов разного толка и контролируемых ими организаций, которые имели существенные ресурсы для вооруженного сопротивления. К подобного рода гражданской войне против «контрреволюции» были готовы в то время все социалисты, не исключая и их правого крыла. Такое развитие событий пугало многих умеренных социалистов даже после того, как большевики захватили власть.

На протяжении 1917 года термин гражданская война — в разном его понимании — присутствовал в текстах представителей всех политических групп, он встречается и в источниках личного происхождения.

Вместе с тем в разное время различные политические силы употребляли это понятие с разной степенью интенсивности, а некоторые политики и государственные деятели, журналисты и исследователи-обществоведы, священнослужители и «простые» обыватели и вовсе отказывались от его использования. Порой же оно намеренно исключалось из системы понятий, описывающих сложную реальность внутреннего конфликта.

Например, как показано в главе 1 этой книги, в годы Первой российской революции, а иногда даже до ее начала словосочетание гражданская война активно применяли либералы и социалисты, которые считали, что война против своего народа была начата царским правительством. Многие же консерваторы (в том числе консервативно настроенные бюрократы) воздерживались от употребления этого словосочетания, предпочитая именовать революционные события смутой. Смутой называли впоследствии и события новой революции и гражданской войны.

В 1917 году важным также было порой не только наличие, но и отсутствие этого понятия в некоторых группах текстов.

Так, стилистическое несоответствие термина гражданская война языку видных деятелей Русской православной церкви, прибегавших к намеренной и подчеркнутой архаизации своей речи, проявлялось и в том, что это словосочетание практически отсутствовало в их публичных выступлениях, хотя и встречалось в источниках личного происхождения, созданных в церковной среде[2493].

Описание гражданской войны как смуты оказывало и оказывает влияние на историографию.

На использование понятий, которыми во время революции характеризовалось вооруженное противостояние, мог повлиять выбор тех исторических аналогий, с помощью которых участники событий пытались интерпретировать происходящее. Для людей консервативных и правых взглядов излюбленным объектом для сравнения в начале ХХ столетия было Смутное время XVII века. Неудивительно, что они часто применяли слово смута для описания современности[2494], реже — гражданская война — или не использовали его вовсе. Те же современники, которые сопоставляли Российскую революцию с Французской революцией 1848 года или с Парижской коммуной, были более склонны к употреблению этого термина.

Встречались и такие ситуации, когда какая-то политическая сила на начальном этапе оперировала словосочетанием гражданская война, а затем отказывалась от него, считая это невыгодным, а то и опасным. Так, например, на ранней стадии конфликта Совета народных комиссаров с Украинской Центральной Радой сторонники последней обвиняли большевиков в том, что те начинают гражданскую и «братоубийственную» войну, но впоследствии конфликт стал ими рассматриваться как исключительно межгосударственный. С этим утверждением не могли согласиться не только украинские большевики, но и некоторые другие участники боевых действий на украинской территории, воевавшие друг с другом, в том числе и те, кто предлагал различные проекты создания украинской государственности. Споры современников продолжают оказывать воздействие на современную историографию: некоторые исследователи не считают возможным определять конфликты, протекавшие на территории Украины в 1917–1921 годах, как гражданскую войну, а другие используют это понятие как аналитический инструмент[2495].

Некоторые представители белого лагеря уже в годы вооруженного противостояния сознательно отказывались от употребления понятия гражданская война[2496]: большевики, по мнению части их противников, не являлись «согражданами», они описывались лишь как инструмент антироссийских сил и/или уголовные преступники. До поражения Германии в Первой мировой войне часть противников коммунистов утверждала, что они борются с «германо-большевизмом», но и впоследствии декларировалось, что большевики не являются самостоятельной силой. В ноябре 1919 года автор белогвардейской газеты, выходившей на Урале, писал:

Совершенно неверно рассуждают те, кто называет ведущуюся сейчас борьбу против большевизма «гражданской войной». Гражданская война — это борьба двух половин народа, разделившихся для взаимного истребления. Нынешняя борьба носит характер далеко не гражданской войны, а скорее «освободительной»[2497].

Схожая ситуация складывалась и в 1918 году во время гражданской войны в Финляндии: там красные именовали войну гражданской и классовой, а белые — войной освободительной, называя своих противников орудием в руках Советской России, которая сохраняла-де свою имперскую сущность и при большевиках. Риторика гражданской войны повлияла на историографию и историческую политику; дискуссия о сущности вооруженного конфликта, которая проявляется и в его наименовании, продолжается в Финляндии и по сей день[2498].

Вопрос о соотношении использования и неиспользования понятия гражданская война в программных документах, юридических актах и пропагандистских материалах антибольшевистских «белых» правительств нуждается в дальнейшем исследовании, однако создается впечатление, что оно употреблялось реже, чем в текстах, созданных большевиками. Чаще ими применялась риторика национального объединения и национальной борьбы (хотя были и важные исключения: словосочетание гражданская война присутствует, например, в важных текстах адмирала А. В. Колчака)[2499]. Такой подход имел изрядный мобилизационный потенциал, неизбежно ограниченный, впрочем, в условиях многонациональной страны.

Сознательный отказ некоторых сил от использования понятия гражданская война для описания полномасштабного вооруженного конфликта в России резко контрастировал с более ранней ситуацией 1917 года, когда этот термин был востребован буквально всеми политическими силами. Различное же понимание рассматриваемого понятия проявлялось в разных тактиках его употребления.

Чаще всего указание на угрозу гражданской войны служило средством давления на оппонентов для принятия определенного политического решения, а также для создания благоприятного общественного мнения, для мобилизации своих сторонников.

Председатель Государственной думы М. В. Родзянко, как мы видели в главе 2, эксплуатировал тему гражданской войны, когда в дни Февраля вел телеграфные переговоры с Николаем II и генералами, пытаясь убедить их поддержать его решения. Тема предотвращения гражданской войны, как показано в нескольких главах этой книги, постоянно присутствовала во время переговоров о создании и воссоздании политических коалиций либералов и умеренных социалистов в конце апреля — начале мая, в июле и сентябре 1917 года. Она вновь появляется в конце октября — начале ноября в связи с безуспешными переговорами о создании правительства, представляющего все социалистические партии. В каждом из этих случаев ситуация существенно отличалась, но участники постоянно использовали один и тот же прием: они старались убедить и своих оппонентов, и общественное мнение в том, что реальной альтернативой ужасной гражданской войне может быть только принятие именно их политического плана. Такую тактику иногда применяли и большевики, видные представители которых в иных ситуациях уверенно рассуждали о неизбежности и даже желательности гражданской войны. Ленин, например, требовал в мае — июне и в начале сентября от эсеро-меньшевистского руководства Советов, чтобы оно взяло власть. Лишь это, по его словам, предотвратило бы гражданскую войну, хотя в иных ситуациях он говорил о ее неизбежности.

Тема предотвращения гражданской войны служила и целям изоляции, даже подавления политических противников. Большевики уже весной 1917 года заслужили наименование «партии гражданской войны»; публикации Ленина и некоторые выступления радикально настроенных членов партии давали для этого достаточно поводов. Временный отказ большевиков от пропаганды идеи гражданской войны и курс на мирное развитие революции не очень изменили характер антибольшевистской пропаганды, тем более что и большевики в июле сочли нереальной перспективу мирного развития революции.

Но обвинения в подготовке гражданской войны адресовались не только большевикам; социалисты, в том числе умеренные, начиная с Апрельского кризиса упрекали в этом и «буржуазные» силы. Нередко в текстах умеренных социалистов звучала тема борьбы на два фронта: и большевики, и «правые силы», которых порой именовали «большевиками справа», представляли опасность для революции, которая в результате их деятельности превратилась бы в гражданскую войну. Осенью 1917 года появились даже предположения, что большевики и правые якобы координируют свою деятельность, бросая вызов Временному правительству, атакуя его с двух сторон. Это не соответствовало действительности, однако левые и правые критики А. Ф. Керенского порой использовали схожие аргументы, распространяли одни и те же слухи, подрывая авторитет власти.

Вместе с тем в разное время и большевики, лидера которых не страшила перспектива гражданской войны, обвиняли своих противников в ее подготовке. Впоследствии эта тема стала поводом для оправдания репрессий Лениным и его соратниками, для борьбы большевиков с «вождями» гражданской войны.

Упреки в подготовке гражданской войны были адресованы прежде всего политическим партиям, но тема гражданской войны развивалась не только в связи с межпартийной борьбой и проектами реорганизации власти — или ее свержения. Термин гражданская война использовался для характеристики разнообразных социальных и национальных движений, которые современники описывали как большевистские, хотя партия далеко не всегда их возглавляла. Нередко современники считали конфликты, связанные с этими движениями, причиной гражданской войны; иногда они именовались гражданскими войнами, для их характеристики служили также слова анархия, бунт и погром. В то же время большевикам и другим радикальным социалистам эти движения внушали оптимизм. Особые надежды они возлагали на крестьянское движение, которое осенью 1917 года называлось уже «крестьянским восстанием» и даже «крестьянской гражданской войной».

Неудивительно, что в подготовке гражданской войны нередко обвиняли не только политические группы, прежде всего «корниловцев» и большевиков, но и целые социальные слои. Разумеется, претензии такого рода были адресованы «буржуазии», к которой относили не одних только предпринимателей, но и этим дело не ограничивалось. В казачьих районах иногородние крестьяне винили в подготовке гражданской войны казаков, а казаки — крестьян. Земельные собственники обвиняли в этом сторонников аграрного передела, а предприниматели — рабочих. Тему подготовки гражданской войны использовали различные участники социальных конфликтов, которые легитимировали свою позицию с помощью авторитетных политических аргументов, часто — с помощью «языка класса».

Л. Энгельштейн в своем исследовании так описывает отношение Ленина и большевиков к гражданской войне и к множеству конфликтов, ее подпитывающих:

Умеренные социалисты цеплялись за союз с военной и гражданской элитой, чтобы застраховаться от начала гражданской войны, на которую, как они боялись, была обречена революция. Ленин видел ситуацию противоположным образом. Гражданская война была путем к триумфу. Революция фактически с самого начала была гражданской войной: солдаты против офицеров, крестьяне против помещиков, рабочие против фабрикантов, бедные против богатых, пьяные против трезвых. Политические классы (интеллигенция и профессиональная элита) прекрасно это понимали и делали все возможное, чтобы сдержать ее. Большевики же, напротив, делали все, чтобы еще больше усугубить ситуацию: размахивая красным флагом, они мобилизовали этот гнев и конфликт. Это была опасная тактика, но она сработала. В конечном итоге им удалось определить, кто противостоял кому, превратив конфликт из угрозы или опасности в политический инструмент. Сработало ли это с точки зрения целей революции, как их понимало большинство ее всевозможных сторонников, — это другой вопрос[2500].

В этом суждении есть много справедливого. Ленин, как правило, действительно считал гражданскую войну не только неизбежной, но и необходимой, даже желательной; в этом его поддерживали многие большевики, хотя вряд ли это можно сказать о всех членах партии. Нельзя также отрицать, что на возникновение гражданской войны влияло множество конфликтов разного сорта (их список можно было бы расширить). Умеренные социалисты и либералы стремились, как правило, гасить эти конфликты, хотя порой и подавляли их силой, что также могло вносить вклад в подготовку гражданской войны. Большевики же и их союзники часто использовали энергию этих разнородных конфликтов для атаки на власть и на «буржуазию» и пытались объединить их в общем потоке «углубления» революции, хотя в некоторых случаях они представляли себя партией порядка: ведя борьбу с пьяными погромами или объявляя свирепую «войну» уличной преступности[2501]. Но все же было бы серьезным преувеличением объяснять происхождение и эскалацию разнообразных конфликтов деятельностью Ленина и большевиков. Многие из таких процессов развивались без какого-либо значительного участия этой партии: у нее для этого просто не было должных ресурсов — ни организационных, ни кадровых[2502].

Некоторые современники различали большевизм как политическое движение и большевизм как настроение, как проявление политического радикализма разного толка. Это настроение оформлялось с помощью «языка класса», важнейшим элементом которого были антибуржуазные, «антибуржуйские» высказывания, которые провоцировали, оформляли и интегрировали энергию многообразных конфликтов, соединяя их в основные потоки гражданской войны. Концепция гражданской войны как «высшей формы» классовой борьбы соответствовала распространенному и авторитетному дискурсу класса. Умеренные социалисты действительно пытались предотвратить гражданскую войну, но они вместе с тем и способствовали популяризации «языка класса», который создавал благоприятную для нарастания гражданской войны дискурсивную рамку.

В любом случае рост всевозможных конфликтов еще более усиливал страх перед гражданской войной, а этот страх, в свою очередь, влиял на протекание конфликтов.

Многие жители России и до взятия власти большевиками считали, что гражданская война уже идет. Такие настроения, казалось, соответствовали оценкам Ленина, но мало кто разделял его энтузиазм по этому поводу. Особенно остро ощущение начала гражданской войны проявилось во время «дела Корнилова», и, в отличие от более ранних кризисов, тема гражданской войны не исчезает затем из общественных дискуссий и после формирования нового Временного правительства.

Со времени вооруженного восстания большевиков тема предотвращения гражданской войны отходит на второй план, вместо нее центральное место занимает идея ее прекращения. В этом отношении позиции политических противников, казалось, внешне нередко совпадают, о необходимости остановить гражданскую войну говорят и некоторые видные большевики, и многие их противники, прежде всего из числа умеренных социалистов. Само по себе это свидетельствует о том, что, по мнению ведущих политических акторов, гражданская война уже началась.

Впрочем, ситуации различались в различных регионах: некоторые из них сравнительно долгое время пытались не допустить гражданскую войну на свою территорию; для решения этой задачи в провинции иногда использовалась тема предотвращения гражданской войны[2503]. Особенно сильно это проявилось в национальных регионах, чье желание дистанцироваться от Петрограда, а затем и от Москвы официально объяснялось стремлением избежать ужасов внутренней войны на своей земле. Иногда это был лишь повод: Закавказье, например, провозгласило свою независимость прежде всего в результате давления со стороны Османской империи, желавшей оторвать регион от России; но все же страх перед гражданской войной был вполне реальным, что способствовало проведению подобной политики дистанцирования от имперского центра. Постепенно в некоторых национальных районах тема гражданской войны нередко уходит, уступая место риторике национальной борьбы.

Лозунги прекращения гражданской войны, заметные уже во время политических кризисов 1917 года, постоянно выдвигались на протяжении нескольких последующих лет, но в разных ситуациях они имели совершенно различный смысл.

Вопрос о прекращении гражданской войны приобрел практическое значение уже в октябре и ноябре 1917 года. В конце концов все решал исход вооруженной борьбы, в которой большевики оказались победителями, но в одних случаях речь шла о безусловной капитуляции побежденного противника (штурм Зимнего дворца, восстание юнкеров в Петрограде), а в других остановке огня предшествовали переговоры и подписание соглашений, не всегда, впрочем, точно соблюдавшихся; так закончились бои с казаками под Петроградом и с юнкерами в Москве. Иногда в этих документах торжественно заявлялось о завершении гражданской войны.

В ноябре 1917 года предлагались различные варианты создания нового правительства социалистов ради полного прекращения гражданской войны внутри «демократии». Соответствующие переговоры между представителями социалистических партий, которые в итоге не увенчались успехом, происходили на фоне взаимных обвинений в инициировании и ведении гражданской войны.

В этот период умеренные социалисты, как и либералы, упрекали большевиков в том, что они продолжают гражданскую войну и после завершения боев, подавляя оппозиционную печать и проводя репрессии в отношении своих противников. Утверждалось, что большевики могут сохранять власть и контролировать удерживаемую ими территорию только с помощью террора и гражданской войны; такие обвинения повторялись и в последующие годы.

В свою очередь, большевики оправдывали свои репрессивные действия тем, что гражданская война продолжается, вооруженная борьба ведется на различных территориях, а пока это происходит, они вынуждены жестко подавлять своих противников.

Эта полемика приводила к тому, что противостоящие силы начали использовать понятие гражданская война все более расширительно: оно подразумевало не только вооруженные столкновения между сравнительно крупными войсковыми соединениями за контроль над какой-то значительной территорией. Связь между гражданской войной и террором становилась все более очевидной, а оправдание собственного террора и обличение террора вражеского — важнейшим инструментом политической мобилизации в условиях гражданской войны. Большевики впоследствии героизировали и романтизировали насилие, опираясь на богатую историю прославления террора в европейской и российской революционных традициях[2504].

В это время лозунг прекращения гражданской войны в разных ситуациях менял свое значение. Он использовался, например, рабочими активистами в 1918 году, во время забастовок, направленных против большевиков; порой он соседствовал с лозунгом восстановления власти Учредительного собрания. Такие требования, адресованные властям, предполагали, что большевики пойдут на уступки; тем самым фактически признавалось, что Ленин и его сторонники обладали в стране реальной властью. После же восстания Чехословацкого корпуса и установления антибольшевистских правительств на огромных территориях смысл лозунга «прекращения гражданской войны» радикально изменился. Использующие его силы — и большевики, и их противники — фактически интерпретировали его как призыв к полной победе над врагом: утверждалось, что гражданская война может быть завершена лишь в результате разгрома врага. Только его поражение обеспечит гражданский мир, национальное единство или — в случае эсеров — единство «демократии». Неудивительно, что выдвижение подобных лозунгов на территории, контролируемой красными, влекло репрессии со стороны большевиков.

Это продолжалось и далее. Так, например, когда меньшевистская газета «Вперед» в феврале 1919 года опубликовала статью «Прекратите гражданскую войну», Ленин заявил, что газета доказала тем самым «свое контрреволюционное направление»: подобный лозунг «равняется поддержке Колчака». Ленин потребовал закрыть это издание[2505].

Партию меньшевиков трудно было обвинить в поддержке Колчака: многие умеренные социалисты были убежденными противниками белой диктатуры, а некоторые из них стали ее жертвами. Все же для подобных обвинений существовали порой и реальные основания: иногда лозунг прекращения гражданской войны применялся даже для сплочения всех антибольшевистских сил под эгидой белых. Так, в апреле 1920 года начальник штаба главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России генерал П. С. Махров представил секретный доклад генералу П. Н. Врангелю, в котором среди прочего говорилось о «чаяниях», «вкоренившихся» в «народную душу». Одним из таких «чаяний» был лозунг «Долой гражданскую войну». Генерал Махров писал:

Надлежит также всемерно использовать общее желание всех народов бывшей Великой России скорее кончить гражданскую войну, выбросив новый лозунг: «Долой гражданскую войну», «Давайте мирно трудиться и работать».

Здесь на полях доклада Врангель сделал пометку: «Верно». Из последующего текста видно, что начальник штаба главнокомандующего полагал, что подобная политическая тактика будет способствовать решению задач военной стратегии:

С этой целью можно использовать также все окраинные образования, которым ныне угрожает воинствующий большевизм, а именно: Эстонию, Латвию, Литву, Белоруссию, Украину, Грузию, Азербайджан и другие. Объявив лозунг «Долой гражданскую войну», образовать единый противобольшевистский фронт и угрозой затяжной гражданской войны и соответствующей пропагандой в Совдепии снова толкнуть народ на восстания в советской России [конец последней фразы подчеркнул сам Врангель][2506].

Иногда лозунг прекращения гражданской войны служил разложению войск противника путем пропаганды, но вместе с тем он порой применялся и для создания довольно широких политических коалиций. На Дальнем Востоке на фоне недовольства разных общественных групп японской интервенцией под этим лозунгом начались переговоры, в которых наряду с большевиками участвовали умеренные социалисты, либералы и даже консерваторы. Летом 1920 года во Владивостоке совместно с большевиками было создано коалиционное правительство «единого национального фронта», которое главной своей задачей считало «скорейшее и возможно безболезненное» прекращение гражданской войны[2507].

Этот эпизод был связан с использованием темы патриотической мобилизации в ходе гражданской войны.

У противников коммунистов антибольшевистская пропаганда, как уже отмечалось неоднократно, переплеталась с пропагандой антигерманской. Ленин и его однопартийцы описывались не как самостоятельная политическая сила, а как инструмент политики Германии; употреблялось словосочетание германо-большевизм, а борьба с красными интерпретировалась как освободительная, патриотическая и национальная. Похоже, что многие противники большевиков искренне верили в то, что после поражения Центральных держав осенью 1918 года коммунисты обречены на поражение, внутреннее противостояние в России будет тогда прекращено; эта тема звучала и в белой пропаганде, адресованной красноармейцам[2508].

Впрочем, патриотическую карту разыгрывали и большевики, уже в 1917 году обвинявшие своих противников в том, что они действуют в интересах иностранных держав[2509]. Гражданская война довольно рано стала трактоваться ими и как война за независимость России; уже в ноябре 1918 года Ленин утверждал: «…Россия не может быть и не будет независимой, если не будет укреплена Советская власть»[2510].

Хотя концепция интервенции как важнейшего фактора эскалации гражданской войны была сформулирована позже, тексты некоторых лидеров большевиков, использовавших тему русского патриотизма, как бы предвосхищали суждения сменовеховцев. Так, например, в декабре 1919 года Сталин писал:

Победа Деникина — Колчака есть потеря самостоятельности России, превращение России в дойную корову англо-французских денежных мешков. В этом смысле правительство Деникина — Колчака есть самое антинародное, самое антинациональное правительство. В этом смысле Советское правительство есть единственно народное и единственно национальное в лучшем смысле этого слова правительство, ибо оно несет с собой не только освобождение трудящихся от капитала, но и освобождение всей России от ига мирового империализма, превращение России из колонии в самостоятельную свободную страну[2511].

Вряд ли такая риторика особенно нравилась коммунистам-интернационалистам и большевикам из национальных районов, но Сталин в это время открыто заявлял, что «базой революции» является «внутренняя Россия… с однородным в национальном отношении населением, по преимуществу русским…», а многонациональные окраины, служащие базой белых, именно в силу межэтнических противоречий не дают им возможности создать там прочный тыл[2512].

Большевики не могли не рассматривать вопрос о гражданской войне и в связи с революционными процессами в других странах. Как отмечалось в заключительных главах этой книги, вопрос о гражданской войне был поднят во время дискуссий о Брестском мире. «Левые коммунисты» считали, что революционная Россия находится в состоянии гражданской войны с германским империализмом и именно гражданская война такого рода будет способствовать революции на Западе. Октябрьская революция-де совершенно изменила характер войны со стороны России: из империалистической войны она превратилась в «гражданскую войну против международного капитала». Соответственно, ставилась задача «развития гражданской войны в мировом масштабе». При этом борьба с германским империализмом не должна была вестись на основе гражданского мира внутри России; отказывались «левые коммунисты» и от военного сотрудничества со странами Антанты. Война будет именно гражданской, а не национальной. По мнению Н. И. Бухарина, гражданская война и не должна разворачиваться только в одной стране[2513].

Ленин же и его сторонники возражали «левым коммунистам». Лидер большевиков утверждал, что противостояние с германской армией никак не может описываться как гражданская война. Разговоры о «международной гражданской войне» были, по мнению Ленина, «издевкой»[2514].

В этой дискуссии, как известно, победил Ленин, однако впоследствии, в 1919 году, уже после окончания мировой войны и революций в Германии и Австро-Венгрии, и он выдвинул идею международной гражданской войны:

В общем и целом этот развертывающийся у нас на глазах, особенно быстро с конца 1918 года, процесс развития международной гражданской войны является закономерным продуктом классовой борьбы при капитализме и закономерной ступенью к победе международной пролетарской революции[2515].

Вопрос о перспективах революций в ведущих европейских странах был увязан с прогнозированием вероятности возникновения там и гражданских войн. Тезис Маркса о том, что все значительные революции перерастают в гражданские войны, получил у большевиков новое развитие. В 1918 году Ленин заявлял, что развитые капиталистические страны неизбежно и довольно скоро ждут близкие гражданские войны; он считал также, что чем выше уровень развития страны, тем более жестокой в ней будет гражданская война.

Страх перед гражданской войной был весьма распространен, и буквально все политические силы эксплуатировали эту эмоцию, стремясь изолировать, а то и вовсе подавить своих политических противников, а также продвигая свои собственные политические проекты (реорганизация власти, возможность применения насилия для решения политических задач и пр.). Такого рода случаи использования страха перед гражданской войной становились особенно частыми во время политических кризисов.

Не были исключением и большевики, которые, уже взяв курс на подготовку вооруженного восстания осенью 1917 года, обвиняли своих противников в стремлении начать гражданскую войну.

Но чаще на теме страха перед гражданской войной играли их противники, сторонники нового, послереволюционного варианта гражданского мира, которые предлагали последовательно разные варианты соглашения «живых сил страны», коалиции «буржуазии» и «демократии», умеренных социалистов и либералов. Первоначально эмоциональной основой такого блока были восторженные, эйфорические «пасхальные» настроения, весьма распространенные в марте и отчасти в апреле. Любой намек на приверженность идее гражданской войны, не говоря уже об откровенных призывах к превращению «империалистической» войны в гражданскую, воспринимался носителями таких настроений с негодованием и возмущением, которое, в свою очередь, могло породить вспышки насилия во время политических кризисов.

Революционная эйфория не продержалась долго, но тема предотвращения гражданской войны продолжала оставаться эмоционально нагруженной, пробуждая все новые страхи. Ставились задачи политической мобилизации на борьбу с силами, которые воспринимались как поджигатели гражданской войны (это могли быть большевики, другие сторонники радикальных и быстрых социальных и политических перемен или «буржуазия», «контрреволюция»). Подобная мобилизация пробуждала новые вспышки энтузиазма, сопровождавшиеся политическим насилием; это проявилось и в антибольшевистских акциях в июле, и в антикорниловских — в сентябре. Тема борьбы с «вождями гражданской войны» получила дальнейшее развитие и в политике большевиков, а затем и в действиях их противников.

Энтузиазм переплетался со страхом; неудивительно, что осенью Ленин написал статью, имеющую подзаголовок «Пугают гражданской войной»[2516]. История революции — это история постоянного запугивания гражданской войной, но это и история разнообразных действительных страхов множества сообществ, отдельных людей, не без оснований боявшихся завтрашнего дня. Политические силы и массовые газеты пытались управлять этими эмоциями, вызывая страх перед врагами и энтузиазм борьбы с противниками. Если либералы, консерваторы и умеренные социалисты использовали понятие гражданская война, то оно, как правило, имело крайне негативную эмоциональную нагрузку, так же как и слова смута, братоубийственная война, анархия, которые часто употреблялись в связи с гражданской войной (более сложным было отношение к слову террор: для многих оно было безусловно негативным, однако революционная традиция долгое время создавала культ революционного террора). Гражданская война была абсолютным злом, которого следовало избежать любой ценой, а силы, которые обвинялись в ее подготовке, должны были быть подавлены.

Такой же прием нередко применяли и большевики, винившие «буржуазные» и «контрреволюционные» силы в подготовке гражданской войны. Затем они адресовали такие обвинения и умеренным социалистам; со временем подобные претензии стали звучать все чаще.

Вместе с тем Ленин и другие радикальные социалисты не всегда наделяли термин гражданская война такими отрицательными смыслами. Хотя иногда они говорили о необходимости предотвращения гражданской войны, но все же после свержения монархии это словосочетание не имело сильного позитивного эмоционального значения в их пропаганде и часто использовалось как сравнительно нейтральный аналитический термин. Нередко Ленин представлял себя компетентным экспертом, свысока упрекая своих оппонентов в том, что они не знают, не понимают научных «законов» развития революции и ее связи с гражданской войной. Лозунг «Да здравствует гражданская война!», подхваченный некоторыми русскими большевиками, сам по себе нес известный эмоциональный заряд, побуждая к решительной борьбе со сторонниками гражданского мира, но все же в текстах Ленина, написанных в 1917 году, гражданская война не героизировалась, а трактовалась чаще как неизбежность, как историческая необходимость, как закономерная стадия развития классовой борьбы на этапе революции. (Иным было отношение большевиков к понятию вооруженное восстание, подготовка к которому осенью 1917 года заключалась также в пробуждении энтузиазма, героизма и воодушевления.)

Однако вопреки прогнозам большевиков гражданская война не оказалась кратковременной. Сбылись прогнозы тех, кто предсказывал огромные жертвы, хотя действительный масштаб потерь вряд ли кто-то мог предвидеть. В 1917 и 1918 годах Ленин неоднократно и с чрезмерным оптимизмом заявлял своей аудитории о ее завершении, однако после таких выводов вскоре следовали новые сообщения об очередных победах над врагами, что само по себе свидетельствовало о продолжении этой войны. Постепенно приходило осознание того, что гражданская война будет затяжной и тяжелой. Это потребовало корректировки понимания гражданской войны.

Первоначальный оптимизм и энтузиазм большевиков были связаны с тем, что в гражданской войне «кучке» «эксплуататоров» противостоит абсолютное большинство населения — рабочие и крестьяне. Через некоторое время выяснилось, что социальная и политическая база противников большевиков более широка: в восстаниях и протестных акциях нередко участвовали крестьяне и даже рабочие. Продовольственную политику большевиков, провозглашенную весной 1918 года, противники этой партии называли гражданской войной против крестьянства. Большевики и не отрицали, что они желают разжечь гражданскую войну в деревне; само по себе это означало серьезную корректировку их понимания гражданской войны. Они, впрочем, публично утверждали, что в этой войне выступают союзниками «бедноты», которая ведет борьбу с «кулаками, богатеями и мироедами», но в своем кругу обсуждали, какие практические меры следует принять, чтобы «нейтрализовать в гражданской войне наибольшее возможное число крестьян»[2517]. Речь в данном случае явно шла не только о «кулаках».

Гражданская война превращалась не только в затяжную, но и в более сложную по составу участвующих в ней сил. Иной становилась и ее эмоциональная оценка. Потребность в политической мобилизации уставшей от войны страны в условиях разрастания новых военных действий требовала героизации гражданской войны и даже ее сакрализации; в этом отношении ощущается схожая традиция в отношении иных войн, в том числе и войны мировой. В текстах социалистов сакрализовалась и классовая борьба. Слияние этих традиций предопределило и описание гражданской войны в большевистской пропаганде. Показательно, что и лидеры большевиков, и региональные активисты партии использовали словосочетание священная война. На смену сакрализации, оформлявшей различные модели гражданского мира во время мировой войны — войны, которая объявлялась священной различными ее участниками, приходит сакрализация войны гражданской, которой придается глобальный характер.

В 1920 году Государственный фарфоровый завод в Петрограде выпустил «агитационную» тарелку с надписью: «Да здравствует всемирная гражданская война»[2518]. Сам по себе этот факт свидетельствует о том, что романтизация, эстетизация и сакрализация гражданской войны в большевистской политической культуре достигли такого уровня, который сложно было представить многим участникам событий весны 1917 года, в том числе и тем, кто считал, что гражданская война неизбежна.

Страх перед гражданской войной, ненависть к ее виновникам, энтузиазм, проявляемый ее участниками, — все эти эмоции переплетались, влияя на формирование и развитие языка гражданской войны. Распространение страха перед гражданской войной не является условием, достаточным для ее предотвращения. Порой же этот страх, переплетающийся с иными эмоциями, становится фактором подготовки к внутренним вооруженным конфликтам.