Marion Zimmer Bradley

THE FOREST HOUSE

Copyright © Marion Zimmer Bradley, 1993

Внутренние черно-белые иллюстрации Ольги Исаевой

Внутренние цветные иллюстрации вейн. витч

Иллюстрация на обложке Винсенты

© С. Лихачева, перевод на русский язык, 2025

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Те, кто знаком с оперой Беллини «Норма», опознают источник сюжета. Как дань уважения Беллини, гимны в пятой и двадцать второй главах заимствованы из либретто акта I, сцены i, а гимны в тридцатой главе – из акта II, сцены ii. Гимны к луне в семнадцатой и двадцать четвертой главах взяты из Carmina Gadelica [ «Гэльские песни» – лат.] – сборника традиционных хайлендских молитв, собранных в конце XIX века преподобным Александром Кармайклом.

* = историческая личность

() = умер до начала событий, описываемых в книге

Римляне

Гай Мацеллий Север Силурик (фигурирует под именем Гай; бриттское имя – Гавен) – молодой офицер, рожден от матери-бриттки

Гай Мацеллий Север-старший (фигурирует под именем Мацеллий) – отец Гая, префект лагеря II Вспомогательного легиона в Деве, принадлежит к сословию эквитов

(Моруад – женщина из королевского рода силуров, мать Гая)

Манлий – врач в Деве

Капелл – ординарец Мацеллия

Филон – грек, раб Гая

Валерий – секретарь Мацеллия

Валерия (позже прозвана Сенарой) – племянница Валерия, наполовину бриттка

Марсий Юлий Лициний – прокуратор (заведующий финансами) Британии

Юлия Лициния – его дочь

Харида – гречанка, ее прислужница

Лидия – нянька ее детей

Лициний Коракс – двоюродный брат прокуратора, живет в Риме

Марцелл Клодий Маллей – сенатор, покровитель Гая

Луций Домиций Брут – командующий XX Победо- носным Валериевым легионом после перевода легиона в Деву

Отец Петрос – отшельник-христианин

Флавий и Макрон – двое легионеров, попытавшихся проникнуть в Лесную обитель

Лонг

* (Гай Юлий Цезарь, «Божественный Юлий» – начал завоевание Британии)

* (Светоний Паулин – наместник Британии на момент восстания Боадицеи)

* (Веспасиан – император в 69–79 гг. н. э.)

* (Квинт Петилий Цериал – наместник Британии в 71–74 гг. н. э.)

* (Секст Юлий Фронтин – наместник Британии в 74–77 гг. н. э.)

* Гней Юлий Агрикола, наместник Британии в 78–84 гг. н. э.

* Гай Корнелий Тацит – его зять и помощник, историк

* Саллюстий Лукулл – наместник Британии после Агриколы

* Тит Флавий Веспасиан – император Тит, правил в 79–81 гг. н. э.

* Тит Флавий Домициан – император Домициан, правил в 81–96 гг. н. э.

* Геренний Сенецион – сенатор

* Флавий Клемент – родственник императора Домициана

Бритты

Бендейгид – друид, живущий близ Вернеметона

Реис – дочь Арданоса, жена Бендейгида

Майри – их старшая дочь, жена Родри

Вран – маленький сын Майри

Эйлан – средняя дочь Бендейгида и Реис

Сенара – младшая дочь Бендейгида и Реис

Гавен – сын Эйлан от Гая

Кинрик – приемный сын Бендейгида

Арданос – архидруид Британии

Диэда – его младшая дочь

Клотин Альб (Карадак) – романизированный бритт

Гвенна – его дочь

Рыжий Риан – разбойник-ирландец

Хадрон – один из воинов Братства Воронов, отец Валерии (позже прозванной Сенарой)

* (Боудикка, «Кровавая королева» – правительница иценов, подняла восстание против римлян в 61 г. н. э.)

* (Каратак – предводитель мятежа)

* (Картимандуя – королева бригантов, выдала Каратака римлянам)

* Калгак – предводитель каледонских войск в битве у горы Гравпий

Жители Лесной обители

Лианнон – жрица-Прорицательница, Верховная жрица Вернеметона (Лесной обители)

Гув – ее телохранитель

(Гельве – Верховная жрица до Лианнон)

Кейлин – старшая жрица и помощница Лианнон

Латис – травница

Селимон – наставница, обучающая послушниц обрядам

Эйлид и Миэллин – подруги Эйлан

Танаис и Риан – вступили в Лесную обитель после того, как Эйлан стала Верховной жрицей

Аннис – глухая старуха, прислуживавшая Эйлан во время ее беременности

Лиа – кормилица Гавена, сына Эйлан

Божества

Танарос – бриттский бог-громовержец, отождествлялся с Юпитером

Увенчанный Рогами – архетип бога-покровителя животных и лесов; имеет множество местных ипостасей

Дон – мифическая прародительница богов и, в более широком смысле, бриттских племен

Катубодва – Владычица Воронов, богиня войны, сходна с Морриган

Арианрод – Владычица Серебряного Колеса, богиня-девственница, ассоциируется с магией, с морем и с луной

Церера – римская богиня зерна и земледелия

Венера – римская богиня любви

Марс – римский бог войны

Бона Деа – Благая богиня

Веста – богиня семейного очага и жертвенного огня в Риме; ее жрицы принимали обет целомудрия

Митра – персидский бог-герой; ему поклонялись воины

Юпитер – царь богов

Юнона – царица богов, его супруга, покровительница брака

Исида – египетская богиня; в Риме ей поклонялись как покровительнице морской торговли

Географические названия

Верхняя Британия – юг Англии

Мона – остров Англси

Сегонций – крепость неподалеку от Каэрнарвона

Вернеметон (священная роща) – Лесная обитель

Девичий холм – Девичья крепость, она же Мэйден-касл, Бикертон

Дева – Честер

Глев – Глостер

Вироконий Корновиорум – Роксетер

Вента Силурум – Каэрвент

Иска Силурум – Каэрлеон

Акве Сулис – Бат

Тор – Гластонбери

Летняя страна – Сомерсет

Иска Думнониорум – Эксетер

Линд – Линкольн

Лондиний – Лондон

Нижняя Британия – север Англии

Эбурак – Йорк

Лугувалий – Карлайл

Каледония – Шотландия

Залив Бодотрия – Ферт-оф-Форт

Залив Тавы – река Тей

Залив Салмаэс – Солуэй-Ферт

Тримонций – Ньюстед

Пинната Кастра – Инчтутиль

Гора Гравпий – точное местоположение не установлено; возможно, неподалеку от Инвернесса

Гиберния – Ирландия

Темайр – Тара

Друим Клиад – Килдэр

Нижняя Германия (римская провинция) – северо-западные области Германии

Колония Агриппина – Кельн

Рейн

Стылый ветер трепал факелы, взвивая огненные хвосты. Ярый отсвет мерцал на темных водах пролива и на щитах легионеров, ожидающих на противоположном берегу. Жрица закашлялась – в горле першило от вонючего чада и морского тумана. Над водой эхом разносилась лающая солдатская латынь: предводитель римлян ораторствовал перед своими людьми. Друиды запели в ответ, призывая гнев небесный; оглушительно грянул гром.

Женские голоса слились в душераздирающий хор; от этих стенаний у жрицы мурашки побежали по коже – а может, от страха. Она мерно раскачивалась из стороны в сторону вместе с прочими жрицами и, воздев руки, призывала проклятия на головы захватчиков; темные плащи реяли по ветру, точно крылья воронов.

Завопили и римляне: первая шеренга уже кинулась в воду. Боевая арфа в руках друида звучала грозно и жутко; в горле саднило от крика – но враги неотвратимо надвигались.

Вот уже первый солдат в алом плаще ступил на берег Священного острова – и боги не поразили его. Поющие голоса дрогнули. В свете факела блеснула римская сталь; друид заслонил жрицу собою; меч обрушился вниз, и на темное одеяние женщины брызнула кровь.

Размеренный речитатив сбился с ритма. Теперь слышались только беспорядочные выкрики. Женщина бросилась под защиту деревьев. Позади нее римляне выкашивали друидов, точно серп – колосья. Все кончилось слишком быстро; алый ручей растекался от берега вглубь острова.

Жрица, спотыкаясь, бежала между стволами к священным кругам. Над Женской обителью в небе полыхнуло оранжевое зарево. Впереди темнели камни, но за ее спиной крики звучали все ближе. Как загнанный зверь, она припала к алтарному камню в центре круга. Теперь они точно убьют ее… Она воззвала к Богине и выпрямилась в ожидании смертельного удара.

Но не гибель от меча была уготована ей. Ее схватили; безжалостные руки крепко ее держали, срывая одежды. Она вырывалась – но тщетно. Ее швырнули на камень, и первый из насильников подмял ее под себя. Ждать спасения было неоткуда; она могла только, прибегнув к священным практикам, отозвать свой дух из тела до тех пор, пока все не закончится. Сознание уже покидало ее; из последних сил она воскликнула:

– Владычица Воронов, отомсти за меня! Отомсти!

«Отомсти…» Я проснулась от собственного крика и села, дико озираясь по сторонам. Как всегда, мне понадобилось несколько мгновений на то, чтобы осознать – это только сон, причем даже не мой собственный, ведь я была еще малым ребенком, когда римские легионеры перебили друидов и надругались над жрицами Священного острова; никому не нужная девочка по имени Кейлин в ту пору жила в безопасной Гибернии за морем. Но с тех пор, как мне впервые рассказали о случившемся вскорости после того, как жрица-Прорицательница привезла меня в эту землю, духи тех женщин не дают мне покоя.

Полог у входа всколыхнулся; внутрь заглянула одна из моих девушек-прислужниц.

– Госпожа, ты в порядке? Помочь тебе одеться? Пора встречать рассвет.

Я кивнула, чувствуя, как высыхает влажный от холодного пота лоб. Прислужница помогла мне облачиться в чистое платье и укрепила украшения Верховной жрицы на моей груди и на челе. Я последовала за ней наружу и к вершине совсем другого острова, зеленого Тора, что высился над слиянием болот и лугов: люди называют это место Летним морем. Снизу доносилось пение дев, присматривающих за Священным источником, а от долины за ним – колокольный звон, созывающий отшельников на молитву в маленькую, похожую на пчелиный улей церквушку рядом с белым терновником.

Они не первые, кто обрел прибежище на этом острове на краю света, за узким морем; я так думаю, что и не последние. Много лет минуло с тех пор, как погиб Священный остров, и хотя в моих снах древние голоса все еще требуют мести, нелегко давшаяся мне мудрость подсказывает, что смешение крови породе только на пользу – до тех пор, пока не утрачено исконное знание.

Однако я по сей день не вижу ничего хорошего ни в римлянах, ни в их обычаях. Вот почему даже ради Эйлан, которая была мне дороже родной дочери, я так и не научилась доверять ни одному римлянину – и Гаю тоже, которого она так любила.

Но здесь нас не тревожит топот подбитых железом сандалий легионеров по мощеным дорогам: я соткала завесу тумана и тайны, отгородившись от сурового и нетерпимого римского мира.

Пожалуй, сегодня я расскажу девам историю о том, как мы сюда пришли, ведь между уничтожением Женской обители на острове Мона и возвращением жриц на Остров Яблок женщины друидов жили в Вернеметоне, Лесной обители, и нельзя допустить, чтобы история эта позабылась.

Именно там я познала Таинства Богини и в свой черед научила им Эйлан, дочь Реис, которая стала величайшей Верховной жрицей и, как скажут иные, величайшей предательницей своего народа. Но через Эйлан кровь Дракона и Орла смешались с кровью Мудрых, и в час величайшей нужды этот род всегда придет на помощь Британии.

На ярмарках болтают, будто Эйлан – жертва римлян, но я-то знаю лучше. В свое время Лесная обитель сохраняла Таинства, а боги вовсе не требуют, чтобы все мы были победителями, и даже мудрости от всех нас не требуют – требуют лишь, чтобы мы служили истине, нам вверенной, до тех пор, пока не передадим ее дальше.

Мои жрицы с песней сходятся ко мне. Я воздеваю руки и, как только сквозь туманы пробивается первый луч солнца, благословляю землю.

Сквозь кроны деревьев струились лучи золотого света: закатное солнце опустилось ниже гряды облаков, обводя каждый омытый ливнем лист золотистой каймой. По тропе между деревьев спешили две девушки: волосы их сияли тем же бледным огнем. С утра прошел дождь. В густом дремучем лесу – а южные области Британии по большей части все еще были покрыты непроходимыми чащами, – царила волглая тишина, нижние ветви стряхивали на тропу каплю за каплей, точно благословение.

Эйлан всей грудью вдыхала влажный воздух, напоенный живыми запахами леса и сладостный, как благовония после дымной духоты отцовского дома. Ей рассказывали, что в Лесной обители воздух очищают с помощью священных трав. Девушка непроизвольно выпрямилась и перехватила повыше корзину с подношениями, стараясь ступать подобно тамошним жрицам и изо всех сил подражая их выверенной грации. На краткое мгновение ей удалось поймать нужный ритм – незнакомый и при этом совершенно естественный, как будто ее этому уже учили в далеком прошлом.

Только после того, как у нее начались лунные крови, ей дозволили приносить дары к Священному источнику. Как месячные циклы делают ее женщиной, объясняла мать, так и воды источника даруют плодородие земле. Но обряды Лесной обители служат духу земли – и в полнолуние в мир нисходит сама Богиня. Накануне вечером в небе сияла полная луна; и Эйлан, исполненная смутного ожидания, которое не смогла бы описать в словах, долго стояла, запрокинув голову и не сводя с луны глаз, – покуда мать не кликнула девушку в дом.

«Может статься, на празднестве Белтайн жрица-Прорицательница призовет меня к служению Богине…» Закрыв глаза, Эйлан попыталась представить себя в синих одеждах жрицы: сзади тянется шлейф, а покрывало осеняет ее черты тайной.

– Эйлан, да что с тобой? – Голос Диэды резко вернул ее в настоящее; девушка споткнулась о корень и едва не выронила корзину. – Плетешься как хромая корова! Если мы не поторопимся, то вернемся домой только затемно!

Эйлан, придя в себя, покраснела до корней волос и поспешила за подругой. Но впереди уже послышалось тихое журчание источника. А в следующий миг тропа резко пошла вниз, и девушка следом за Диэдой спустилась к расщелине, где между двумя валунами сочилась вода и струйкой сбегала в озерцо. Когда-то давным-давно люди установили по его берегам стоячие камни; за многие годы вода стерла с них спирали резного орнамента. Но куст лещины, потомок многих деревьев, росших здесь до него, был молод и свеж – люди, загадывая желания, повязывали ленточки на его ветви.

Девушки расстелили на траве чистое полотно и выложили на него подношения – лепешки тонкой выпечки, флягу с хмельным медом и несколько серебряных монет. В конце концов, это ведь было совсем маленькое озерцо, прибежище одной из меньших богинь здешнего леса, а не одно из священных озер, куда целые воинства жертвовали добытые в бою сокровища. Однако в роду Эйлан на протяжении многих лет женщины каждый месяц после своих лунных дней несли сюда дары, чтобы возродить связь с Богиней.

Поеживаясь на прохладном ветерке, девушки стянули с себя платья и склонились над озерцом.

– О Священный источник, ты – лоно Богини. Воды твои – колыбель жизни, пусть же и я принесу в мир новую жизнь. – Эйлан зачерпнула горстью воды и плеснула себе на живот и между бедер.

– О Священный источник, воды твои – млеко Богини. Ты питаешь мир, дай же и мне вскормить и напитать тех, кто мне дорог. – Ледяная вода омыла ей грудь: в сосках ощущалось легкое покалывание.

– О Священный источник, ты – дух Богини. Воды твои вечно текут из глубин, дай же и мне силу возродить мир… – Девушка задрожала всем телом: вода окатила ее чело.

Эйлан не отрывала глаз от сумрачной поверхности: растревоженная зыбь успокаивалась, и бледно мерцающее отражение постепенно обретало четкость. Но тут лицо, глядевшее на нее из озера, вдруг изменилось. Теперь это была женщина постарше, с еще более бледной кожей; в темных кудрях тут и там вспыхивали рыжие пряди, точно искры огня – а вот глаза остались те же.

– Эйлан!

От окрика Диэды Эйлан сморгнула; из воды на нее снова смотрело ее собственное лицо. Ее спутница дрожала от холода – и внезапно Эйлан тоже почувствовала, что замерзла. Девушки торопливо оделись. Диэда взялась за корзину с лепешками; ее глубокий, грудной, музыкальный голос воспарил ввысь в песне:

А в Лесной обители эту песнь, верно, поет целый хор жриц, подумала про себя Эйлан. Ее собственный голосок, негромкий и чуть срывающийся, сливался с голосом Диэды на диво созвучно:

Эйлан вылила из фляги в воду хмельной мед, а Диэда раскрошила лепешки и побросала кусочки в озеро. Течение, закрутившись водоворотом, подхватило дары и унесло их прочь, и на миг Эйлан почудилось, будто источник зажурчал громче. Девушки склонились над водой и кинули туда монеты, одну за одной.

Рябь улеглась – на темной глади, словно в зеркале, отразились лица девушек, такие схожие между собою. Эйлан замерла, опасаясь снова увидеть незнакомку. В глазах у нее потемнело: теперь она видела только одно лицо – и глаза сияли в воде точно звезды в темной пучине неба.

«Госпожа, ты – дух озера? Чего ты от меня хочешь?» – спрашивала Эйлан в сердце своем. И в ответ словно бы послышалось:

«Моя жизнь струится во всех водах так же, как течет по твоим жилам. Я – Река Времени и Море Пространства. Много жизней подряд ты принадлежала мне. Адсарта, дочерь моя, когда же ты исполнишь данные Мне обеты?»

Эйлан померещилось, будто глаза Госпожи ярко вспыхнули и озарили ей душу, или, может, это был солнечный свет: придя в себя, Эйлан растерянно заморгала – сквозь кроны били слепящие лучи.

– Эйлан! – произнесла Диэда: судя по тону, она обращалась к подруге уже не в первый раз. – Да что с тобой сегодня?

– Диэда! – воскликнула Эйлан. – Ты разве Ее не видела? Не видела в воде отражение Великой Богини?

Диэда покачала головой.

– Мало нам стервозных святош из Вернеметона, которые вечно долдонят про видения, – теперь и ты туда же!

– Да как ты можешь так говорить? Ты же дочь архидруида – в Лесной обители ты могла бы выучиться на барда!

Диэда нахмурилась.

– Женщина-бард? Арданос никогда такого не допустит, да и я не хочу просидеть всю жизнь взаперти в этом женском курятнике! Я бы лучше ушла в Вóроны вместе с твоим молочным братом Кинриком и сражалась бы с римлянами!

– Тссс! – Эйлан испуганно заозиралась, словно у деревьев были уши. – Ты будто не знаешь, что не след говорить об этом вслух, даже здесь, в лесу? Кроме того, ты не сражаться хочешь бок о бок с Кинриком, а лежать с ним бок о бок – видела я, как ты на него смотришь! – Эйлан лукаво усмехнулась.

Теперь жарко вспыхнула Диэда.

– Тебе-то откуда знать о таких вещах? – воскликнула она. – Ну да твое время не за горами, как начнешь сходить с ума по мужчине, то-то я посмеюсь в свой черед! – И она принялась сворачивать полотно.

– А вот и не начну, – запротестовала Эйлан. – Я хочу служить Богине! – На миг в глазах у нее потемнело, источник зажурчал громче – словно Владычица услышала ее слова. Диэда раздраженно сунула подруге в руки корзинку.

– Пошли-ка домой. – Она уже зашагала было обратно по тропе, но Эйлан замешкалась: ей вдруг померещилось что-то помимо плеска воды.

– Погоди! Ты слышишь? Вон в той стороне, где старая ловчая яма на кабана…

Диэда остановилась, повернула голову – и тот же звук раздался снова, на сей раз слабее, как если бы стенал от боли какой-то зверь.

– Надо пойти посмотреть, – заявила она наконец. – Ну, припозднимся немного, что с того? Если в яму провалился кабан, придется позвать мужчин, пусть избавят беднягу от мучений.

На дне ловчей ямы лежал юноша, почти мальчик: его бил озноб, рана кровоточила, а надежда на спасение таяла вместе с угасающим светом дня.

В яме было сыро и грязно и разило звериным пометом: в прошлом в яму попадались и кабаны, и медведи. На дне ямы и по стенам торчали острые колья: один такой кол вонзился юноше в плечо – по его прикидкам, рана была не опасна и пока даже не слишком-то и болела – предплечье онемело от удара при падении. Пустячная рана, что и говорить, – но, по-видимому, она-то его и убьет.

Нет, смерти он не боялся: Гаю Мацеллию Северу Силурику[1] исполнилось девятнадцать лет; он как римский офицер присягал на верность императору Титу. Он сражался в своей первой битве еще до того, как на щеках его пробился густой пушок. Но умереть только потому, что он случайно провалился в ловчую яму, точно глупый заяц, – вот что обидно! Сам виноват, с горечью думал Гай. Если бы он только послушался Клотина Альба, он бы сейчас сидел у пылающего очага, потягивал пиво Южной страны да любезничал с хозяйской дочкой Гвенной, которая, отказавшись от целомудренной скромности захолустных бриттов, переняла фамильярную вольность жительниц Лондиния и других римских городов – с той же легкостью, с какой отец ее перешел на латынь и обзавелся тогой.

И однако ж Гая отправили в это путешествие только благодаря тому, что он владеет бриттскими диалектами, вспомнил юноша, хмуро кривя губы. Север-старший, его отец, был префектом лагеря II Вспомогательного легиона в Деве; он некогда женился на темноволосой дочери вождя силуров – в самом начале завоевательной кампании, когда Рим еще надеялся перетянуть племена на свою сторону, заключая с ними союзы. Гай заговорил на силурском диалекте раньше, чем научился лепетать первые детские словечки на латыни.

Конечно, в иные времена офицер имперского легиона, расквартированного в крепости Девы, счел бы ниже своего достоинства излагать свои требования на языке покоренной страны. Даже сейчас Флавий Руф, трибун второй когорты, деликатничать с местными не стал бы. Но Мацеллий Север-старший, префект лагеря, подчинялся непосредственно Агриколе, наместнику Британии, и его обязанностью было поддерживать мир и добрососедские отношения между населением провинции и легионом, который эти земли занял, охранял и управлял ими.

Тяжкое бремя налогов и повинностей жители Британии сносили достаточно мирно – они все еще зализывали раны, ведь не далее как одно поколение назад Боадицея, Кровавая королева, подняла восстание – и легионы жестоко покарали бунтовщиков. А вот поставлять рекрутов и рабочую силу для нужд Рима местные соглашались не столь безропотно: здесь, на окраинах Империи, все еще тлело недовольство, умело подогреваемое несколькими мелкими вождями и смутьянами. В этот-то рассадник смуты Флавий Руф и послал отряд легионеров – проследить за отправкой людей на имперские свинцовые рудники в холмах.

Имперская политика не допускала, чтобы молодой офицер был приписан к легиону, в котором его отец занимает высокий пост префекта. Так что пока Гай числился военным трибуном[2] в легионе «Валерия Виктрис» – Победоносном Валериевом легионе в Глеве. Даже будучи наполовину бриттом, он, как сын римского солдата, с детства привык к суровой дисциплине.

Мацеллий-старший не добивался никаких льгот и поблажек для своего единственного сына – до поры до времени. Но в одной из приграничных стычек Гая легко ранило в ногу; его немного лихорадило, так что юношу отправили домой, в Деву, с разрешением оставаться там до полного выздоровления, после чего ему предстояло снова вернуться на службу. Рана зажила быстро, и Гай совсем извелся от безделья в отцовском доме; поездка с отрядом, ответственным за отправку рабочей силы на рудники, на тот момент показалась прекрасной возможностью поразвеяться.

Путешествие прошло довольно-таки бессобытийно: после того, как угрюмых рабочих увели, Гай, у которого оставались еще две недели отпуска, принял приглашение Клотина Альба, подкрепленное нескромными взглядами его дочки, погостить у него несколько дней и поохотиться в окрестных чащах. Здесь Клотин не знал себе равных, и – Гай ничуть не заблуждался на его счет! – был куда как рад принимать у себя сына высокопоставленного римского чиновника. Гай пожал плечами, с удовольствием съездил на охоту – она и впрямь удалась на славу! – и с неменьшим удовольствием наговорил Клотиновой дочке немало сладких небылиц. Не далее как вчера в этих самых лесах он убил оленя, доказав, что управляется с легким копьем не менее ловко, чем бритты со своим оружием, но вот теперь…

Лежа в грязи на дне ямы, Гай отчаянно проклинал и трусливого раба, который предложил показать ему короткий путь от виллы Клотина до римской дороги, уводившей, по словам негодника, прямиком к городу Деве; и свою собственную глупость – не он ли разрешил этому олуху править колесницей? – и зайца – или что уж там за зверек выскочил на дорогу прямо перед ним и перепугал лошадей; и дурня, не сумевшего сдержать плохо обученную упряжку; и тот злополучный миг, когда лошади понесли, сам он от неожиданности потерял равновесие, вылетел на обочину и сильно ударился головой.

От такого удара он, видать, еще и рассудка лишился, иначе сообразил бы остаться на месте; даже такой непроходимый болван, как его возница, рано или поздно справился бы с упряжкой и вернулся за господином. Так что больше всего Гай проклинал собственное безрассудство – он попытался сам отыскать дорогу через лес и сошел с тропы. И, видимо, забрел куда-то очень далеко.

После падения с колесницы в голове у него мешалось, но юноша с тошнотворной ясностью помнил, как внезапно оступился, как провалился настил и заскользили куда-то вниз листья и ветки: он рухнул в яму, и кол вонзился ему в плечо с такой силой, что Гай на какое-то время лишился чувств. Когда он пришел в себя настолько, чтобы оценить серьезность своего положения, полдень давно миновал. Второй кол разодрал ему икру, и вскрылась старая рана. Повреждение было не из опасных, но Гай так сильно ушиб лодыжку, что она распухла до размеров бедра; кость сломана, не иначе. Если бы не раны, юноша, проворный, как кошка, выбрался бы из ямы в мгновение ока; но сейчас он был слишком слаб – и перед глазами все плыло.

Гай знал, что если не истечет кровью до темноты, его непременно учуют дикие звери, и тогда ему конец. Не к месту вспомнились россказни старой няньки про тварей пострашнее, которые приходят на запах крови.

Промозглый холод пробирал до костей; зовя на помощь, юноша давно сорвал голос. Что ж, если ему суждено умереть, по крайней мере он умрет с достоинством, как подобает римлянину. Гай обмотал краем пропитанного кровью плаща лицо, и тут сердце его неистово забилось. Юноша с трудом приподнялся: он услышал голоса.

Из последних сил Гай позвал на помощь, но с губ сорвался не то визг, не то вой. Устыдившись этого крика, так непохожего на человеческий, молодой офицер попытался добавить несколько внятных, осмысленных слов, но горло перехватило. Он вцепился в один из кольев, однако смог лишь, подтянувшись, привстать на одно колено и привалиться к земляной стене.

Последний луч солнца ударил ему в глаза. Гай заморгал – и тут над ним возникла девичья головка в ореоле света.

– Великая Матерь! – звонко вскрикнула девушка. – Как, во имя всех богов, ты умудрился сюда провалиться? Ты разве не видел предостерегающих знаков – они же на всех деревьях начертаны!

Гай словно онемел. Девушка обращалась к нему на характерном диалекте, не вполне ему знакомом. Ну конечно, здесь же владения ордовиков! Юноша задумался, пытаясь перевести про себя эти слова на силурский говор своей матери.

Но не успел он ответить, как прозвучал другой женский голос, грудной и глубокий:

– Вот олух безмозглый, бросить бы его тут как приманку для волков!

Рядом с первой девушкой появилась вторая, похожая на нее как две капли воды. Гай подумал было, что у него двоится в глазах.

– Ну-ка, хватайся за мою руку, думаю, вдвоем мы тебя вытащим, – смилостивилась незнакомка. – Эйлан, помоги! – Она протянула Гаю тонкую, белую кисть; юноша попытался ухватиться за нее здоровой рукой, но сомкнуть пальцы не смог. – Что с тобой? Ты ранен? – спросила девушка уже помягче.

Не успел Гай ответить, как в яму заглянула первая девушка – ее Гай не мог толком рассмотреть, видел лишь, что она совсем юна.

– Ох, вижу – Диэда, он весь в крови! Сбегай приведи Кинрика, пусть он беднягу вытащит.

От накатившего облегчения Гай едва не лишился чувств. Постанывая, он бессильно сполз по стенке вниз – на каждое движение раны отзывались острой болью.

– Не вздумай потерять сознание, – донесся сверху звонкий голос. – Пусть мои слова привязывают тебя к жизни словно крепкая веревка, слышишь?

– Слышу, – прошептал он. – Поговори со мною.

Раны ныли невыносимо – может быть, просто потому, что Гай позволил себе чувствовать боль, зная: помощь уже на подходе. Голос девушки звучал над его головой, но слов юноша уже не понимал. Они журчали как говор ручья, отвлекая от страданий и мýки. Сгустился мрак; Гай подумал было, что у него темнеет в глазах, но тут же понял, что это просто село солнце: среди деревьев замерцали факелы.

Лицо девушки исчезло, и послышался ее оклик:

– Отец, тут в старую кабанью ловушку человек провалился!

– Ну так мы его сейчас вытащим, – ответствовал низкий, глубокий голос. – Хммм… – Гай почувствовал наверху какое-то движение. – Похоже, тут понадобятся носилки. Кинрик, спускайся погляди.

В следующее мгновение на дно ямы соскользнул молодой парень. Он оглядел Гая и весело осведомился:

– Ну и о чем ты только думал? Голова-то на плечах есть или нет? Этой яме уже лет тридцать будет, все здешние про нее знают!

Собрав остатки гордости, Гай собирался уже сказать, что если юнец его вызволит, то может рассчитывать на щедрую награду, – но тут же порадовался, что придержал язык. По мере того, как глаза его постепенно привыкали к свету факелов, римлянин рассмотрел своего дюжего спасителя: молодой великан оказался примерно его ровесником, лет восемнадцати или чуть старше. Светлые кудри бритта рассыпались по плечам, а жизнерадостное безбородое лицо дышало таким благодушием, словно он каждый день только тем и занимался, что вытаскивал из ловчей ямы полумертвых чужаков. На юнце была клетчатая туника и хорошие штаны из крашеной кожи; его вышитый шерстяной плащ скрепляла золотая булавка, украшенная красной эмалью – стилизованным изображением ворона. Такие одежды говорили о принадлежности к знатному дому – да только не одному из тех, что привечал завоевателей и перенимал обычаи Рима.

– Я нездешний, я не знаю ваших меток, – просто отвечал Гай на языке бриттских племен.

– Ладно, не бери в голову, давай-ка сперва тебя вытащим, а там и потолкуем, как тебя угораздило сюда свалиться. – Молодой бритт обхватил Гая рукою за пояс, поддерживая легко, как ребенка. – Мы эту ловушку выкопали на кабанов, медведей и римлян, – безмятежно заявил он. – Не повезло ж тебе в нее угодить! – Он запрокинул голову. – Кинь свою накидку, Диэда; так оно будет проще, чем носилки мастерить. Его-то плащ весь задубел от крови.

Поймав накидку Диэды, светлокудрый великан закрутил узлом один конец вокруг пояса Гая, другим концом обвязался сам, поставил ногу на самый нижний из кольев и предупредил:

– Если будет больно, кричи; я так медведей вытаскиваю – но уже дохлыми, так что они, понятное дело, не жалуются.

Гай, стиснув зубы, уцепился за своего спасителя: когда распухшая лодыжка задела за торчащий корень, от боли он едва не лишился чувств. Кто-то нагнулся сверху, схватил его за руки – и, наконец, молодой римлянин перевалился через край ямы и полежал так с минуту, тяжело дыша, прежде чем нашел в себе силы открыть глаза.

Над ним склонялся мужчина постарше. Он осторожно откинул грязный, запачканный кровью плащ Гая и присвистнул.

– Видать, кто-то из богов благоволит тебе, незнакомец; несколькими дюймами ниже – и кол пробил бы тебе легкие. Кинрик, девочки, посмотрите сюда, – продолжал он. – Там, где плечо все еще кровоточит, кровь темная и сочится медленно – значит, возвращается в сердце; а вот если бы вытекала из сердца, была бы ярко-красная и била бы фонтаном; тогда раненый, верно, испустил бы дух еще до того, как мы его нашли.

Светловолосый паренек и две девушки по очереди рассмотрели рану. Молодой римлянин лежал молча. Страшное подозрение перерастало в уверенность. Он уже отказался от мысли назваться и предложить этим людям солидное вознаграждение за то, чтобы его отвезли в дом Клотина Альба. Теперь Гай понимал, что спасла его лишь старая бриттская туника, которую он надел утром в дорогу. По небрежному замечанию, уместному в устах многоученого целителя, юноша догадался: перед ним друид. А в следующий миг пострадавшего приподняли с земли, в глазах у него потемнело, и мир исчез.

Очнулся Гай у очага; сверху вниз на него глядело девичье личико. В первое мгновение черты ее словно бы расплывались в огненном ореоле. Девушка была совсем юная и очень хороша собой. Широко расставленные, осененные светлыми ресницами глаза – удивительного оттенка: не то орехово-карие, не то серые. На подбородке – ямочки, но губы поджаты так серьезно, что кажутся старше самой девушки; волосы такие же бледно-золотистые, почти бесцветные, как и ресницы – пламя роняет на них рыжий отблеск. Она провела рукой по лицу раненого, и юноша ощутил прохладное прикосновение: незнакомка только что обмывала его водой.

Гай долго и неотрывно смотрел на девушку, пока ее черты не запечатлелись в его памяти навечно. Тут кто-то сказал:

– Довольно, Эйлан, сдается мне, он очнулся.

И девушка отошла.

Эйлан… Да, где-то он уже слышал это имя. Может, во сне? Какая она красавица!

Гай с трудом приподнялся. Он лежал на лавке в стенной нише. Юноша заозирался, пытаясь понять, куда он попал. Рядом с кроватью стояли Кинрик – тот самый светлокудрый богатырь, что вытащил его из ямы, и пожилой друид, имени которого римлянин пока не знал. Дом был выстроен в старинном кельтском стиле: деревянный каркас венчала круглая куполообразная крыша, оструганные бревна лучами расходились от высокого гребня к приземистым стенам. В таком доме Гай не бывал с тех пор, как мать еще малышом возила его в гости к родне.

На полу плотным слоем лежал тростник; стена, сплетенная из ореховых прутьев, была обмазана и оштукатурена побеленной глиной; такие же плетеные ширмы служили перегородками между кроватями в нишах. Дверью служил откидной кожаный полог. Под здешним кровом Гай вдруг почувствовал себя малым ребенком – как если бы все годы сурового римского воспитания исчезли в никуда.

Гай медленно обвел взглядом дом – и вновь посмотрел на девушку. Она была в платье из красно-бурого льна; в руках она держала медную чашу; она была высока, но младше, чем ему показалось поначалу; под складками платья угадывалась по-детски угловатая фигура. Позади нее в центре комнаты пылал очаг; в светлых волосах играли блики огня.

В свете очага был хорошо виден и мужчина постарше – друид. Гай чуть повернул голову, рассматривая его сквозь ресницы. Друиды славились среди бриттов своей ученостью, но юноше всю жизнь внушали, что все они – одержимые изуверы. Оказаться в доме друида – все равно что проснуться в волчьем логове; и Гай не скрывал от самого себя, как ему страшно.

По крайней мере, услышав, как старик преспокойно рассуждает о циркуляции крови – от отцовского лекаря-грека Гай знал, что это учение доступно лишь жрецам-целителям наивысшего ранга, – у юноши хватило ума не сболтнуть о том, что он – римлянин.

А эти люди даже не думали скрывать, кто они. «Мы эту ловушку выкопали на кабанов, медведей и римлян», – походя сообщил дюжий юнец. Уже одно это должно было сразу подсказать Гаю, как далеко он от маленького защищенного мирка римского владычества. А ведь до расквартированного в Деве легиона всего-то день езды!

Но если он, Гай, угодил в руки врагов, то, по крайней мере, обращаются с ним хорошо. На девушке – добротно сшитое платье; а в ладонях ее – медная чаша тонкой работы; не иначе, как с одного из южных рынков.

В подвесных светильниках, плавая в жиру, горели фитили из сердцевины ситника; постель, на которой устроили раненого, была застлана льняным полотном, соломенный матрас благоухал душистыми травами. После сырой и промозглой ямы в доме было восхитительно тепло. Пожилой друид, руководивший спасением Гая, подошел и присел рядом, и юноша впервые смог как следует рассмотреть своего благодетеля.

Этот крепкий, широкоплечий здоровяк обладал недюжинной силой: такой с легкостью опрокинул бы наземь быка. Грубые черты лица словно бы вытесаны из камня; светло-серые глаза смотрят холодно. Волосы щедро тронула седина; Гай прикинул про себя, что хозяин – ровесник его отца: ему, верно, около пятидесяти.

– Ты чудом избежал смерти, юноша, – обронил друид. Гаю показалось, что тот привычен поучать и отчитывать. – Следующий раз гляди в оба. Сейчас я осмотрю твое плечо. Эйлан, – он поманил к себе девушку и шепотом дал ей какие-то указания. Девушка ушла.

– Кому я обязан жизнью, почтеннейший? – спросил Гай. Прежде он и представить себе не мог, что вынужден будет выказать уважение друиду! Гай, как и все прочие римские юноши, вырос на страшных россказнях Цезаря о человеческих жертвоприношениях и на истории войн, которые велись того ради, чтобы искоренить друидический культ в Британии и в Галлии. Но не всех друидов удалось уничтожить. Римские эдикты более-менее успешно ограничивали их власть, однако неприятностей от этих жрецов было не меньше, чем от христиан. Разница заключалась лишь в том, что христиане сеяли недовольство в городах и отказывались поклоняться императору, а друиды могли поднять на кровопролитную войну даже покоренные племена.

Однако ж было в этом человеке нечто, внушающее уважение.

– Меня зовут Бендейгид, – отвечал друид, но сам ни о чем расспрашивать Гая не стал. Молодой римлянин вспомнил, что слышал от родичей матери, будто для кельтов гость священен – по крайней мере, так принято за пределами римских владений. Злейшего врага здесь приютят и накормят – а потом он волен уйти, ничего о себе не рассказав, и никто не задаст ему ни единого вопроса. Гай облегченно выдохнул: в ближайшее время ему ничего не угрожает. В этом доме безопаснее – и мудрее – просить помощи как гостю, нежели требовать ее по праву завоевателя.

Юная Эйлан снова вернулась к нише с небольшим дубовым ларцом, окованным железом, и рогом для питья.

– Отец, это то, что тебе нужно? – робко проговорила она.

Друид коротко кивнул, взял ларец и жестом велел ей передать рог Гаю. Юноша протянул руку – и, к собственному удивлению, осознал, что не в силах удержать рог в ослабевших пальцах.

– Пей, – проговорил друид. Судя по его манере, хозяин привык отдавать приказы – и ждал безоговорочного повиновения. Спустя минуту он добавил: – Тебе это понадобится – к тому времени, как мы с тобой покончим. – Говорил он вполне дружелюбно, но Гай похолодел от страха.

Бендейгид поманил дочь, и она вернулась к изголовью раненого.

Эйлан улыбнулась, пригубила питье, как велит закон гостеприимства, и поднесла рог к губам юноши. Гай попытался приподняться, но мышцы ему не повиновались. Сочувственно вскрикнув, Эйлан подсунула руку ему под голову и чуть приподняла ее на изгибе локтя, чтобы страдалец смог напиться.

Молодой римлянин сделал глоток: это был хмельной мед, к которому подмешали горьковатые, явно целебные пряности.

– Ты едва не ушел в Землю Юности, чужестранец, но ты не умрешь, – прошептала девушка. – Я видела тебя во сне, но ты был старше – и рядом с тобою стоял маленький мальчик.

Гай поднял глаза – на него уже накатывала блаженная сонливость, и слова девушки его нимало не встревожили. При том, что Эйлан была так юна, лежать у нее на груди было все равно что снова оказаться в материнских объятиях. Сейчас, изнывая от боли, Гай с мучительной отчетливостью вспомнил мать – и на глаза его навернулись слезы. Он смутно сознавал, как друид разрезал на нем тунику и как они с молодым Кинриком промыли его раны каким-то настоем: сразу защипало – но не сильнее, чем зелье старика Манлия, которым тот прежде лечил Гаю пострадавшую ногу. Затем рану умастили чем-то липким и жгучим и туго перебинтовали льняными лоскутами. Юноша без особого интереса глядел, как ощупывают его распухшую лодыжку.

– Тут ничего страшного – даже не сломана, – обронил кто-то.

Но Гай разом стряхнул с себя сонную одурь, едва Кинрик сказал:

– Держись, парень! Кол был грязный, но, если рану прижечь, думаю, руку мы тебе спасем.

– Эйлан, ступай отсюда, – коротко скомандовал старик, – юным девушкам такое видеть не пристало.

– Я его подержу, Эйлан; а ты иди, – поддержал Кинрик.

– Я останусь, отец. Может, я смогу помочь. – Она накрыла ладонью кисть Гая, и старик проворчал:

– Как знаешь, только не вздумай визжать или падать в обморок.

В следующую минуту Гай почувствовал, как чьи-то сильные руки – наверное, Кинрика? – крепко притиснули его к матрасу. Пальцы Эйлан по-прежнему переплетались с его пальцами, но вот они чуть дрогнули; молодой римлянин отвернулся, зажмурился и сжал зубы, сдерживая позорный крик. Резко запахло раскаленным железом – и все его тело словно взорвалось страшной болью.

Губы его искривились в немом вопле, но наружу вырвался только сдавленный хрип. Грубая хватка разжалась, теперь Гай чувствовал только нежные руки девушки. Он с трудом разлепил глаза: друид глядел на юношу сверху вниз, в седеющей бороде затаилась хмурая улыбка. Бледный как смерть Кинрик все еще склонялся над раненым; Гай видел похожее выражение на лицах зеленых юнцов, впервые побывавших в бою.

– Что ж, парень, одно могу сказать: ты не трус, – сдавленно проговорил Кинрик.

– Спасибочки, – не к месту ответствовал Гай. И потерял сознание.

Когда Гай снова пришел в себя, светильники уже догорели: по-видимому, он очень долго провалялся без чувств. Тускло мерцали угли в очаге; в этом неверном свете юноша смутно различил рядом с собою силуэт юной Эйлан: она дремала сидя. Гай чувствовал себя совсем разбитым, предплечье пульсировало болью, хотелось пить. Где-то рядом слышались женские голоса. Плечо было туго перетянуто льняными повязками – Гаю казалось, он запеленут как новорожденный младенец. Рану умастили какой-то густой маслянистой мазью, от полотна пахло жиром и бальзамом.

Девушка молча сидела у постели на трехногой табуретке, бледная и хрупкая, как молодая березка. Мягкие и тонкие волосы, гладко зачесанные за уши, чуть вились, упрямо отказываясь лежать ровно. На шее у нее поблескивала золоченая цепочка с каким-то амулетом. Гай знал: бриттские девушки созревают поздно; ей, вероятно, лет пятнадцать. Еще не женщина, но со всей очевидностью уже не ребенок.

Раздался грохот, словно кто-то выронил ведро, и послышался вопль:

– Тогда иди сама их и дои, если угодно!

– А с коровницей что не так? – резко возразил женский голос постарше.

– Да она все вопит и стенает словно банши[3], никак не утешится – римские душегубы забрали ее мужа на рудники вместе с прочими, а она осталась с тремя малыми детьми, – отвечал первый голос, – а теперь за ними ушел и мой Родри.

– Проклятье Танароса на головы всех этих римлян… – Гай узнал голос Кинрика, но женщина постарше оборвала его на полуслове.

– А ну тише. Майри, накрывай на стол, нечего тут стоять и кричать на парней. Я схожу поговорю с бедняжкой – скажу, пусть принесет малышей сюда, в дом, но нынче вечером коров подоить все равно надо, даже если римляне уведут всех мужчин Британии до единого.

– Доброе у тебя сердце, приемная матушка, – промолвил Кинрик, и голоса снова поутихли до невнятного гула. Девушка глянула на Гая – и поднялась с табуретки.

– Ой, да ты проснулся! – воскликнула она. – Есть хочешь?

– Я бы слопал коня вместе с колесницей и, клацая зубами, гнался бы за возницей до самой Венты, – очень серьезно ответствовал Гай. Девушка недоуменно поглядела на него, затем глаза ее расширились, и она хихикнула.

– Пойду проверю, не найдется ли на кухне коня с колесницей, – поддразнила она. И тут свет позади нее сделался ярче: в дверном проеме появилась женщина. В комнату, к вящему изумлению Гая, хлынуло солнце.

– Как, уже день? – потрясенно выпалил он. Женщина рассмеялась и, полуобернувшись, отдернула полог из конской шкуры, одним привычным движением закрепив его на крючке и загасив мерцающий огонек светильника.

– Эйлан не позволяла тебя тревожить даже того ради, чтобы накормить, – объяснила женщина. – Она твердила, что покой тебе нужнее еды. Думается, она была права, но сейчас ты, верно, умираешь от голода. Прошу прощения за то, что сама не приветила тебя под нашим кровом: меня позвали к больной на один из наших хуторов. Надеюсь, Эйлан хорошо о тебе заботится.

– О да, – подтвердил Гай. Он сморгнул; что-то в манерах хозяйки мучительно напомнило ему мать.

Женщина глядела на него сверху вниз. Эта бриттка была настоящей красавицей – и так походила на Эйлан, что об их родстве можно было догадаться еще до того, как девушка сказала: «Мама…» – и, засмущавшись, умолкла. У матери, как и у дочери, волосы были светлые, а глаза – темные, серо-карие. Она, по-видимому, занималась стряпней вместе со служанками – тунику из тонкой шерсти припорошила мука, но из-под туники выглядывала белая, вышитая по краю сорочка – более тонкого льна Гай во всей Британии не видывал. Башмаки были из добротной крашеной кожи; платье скрепляла роскошная золотая фибула в виде спирали.

– Надеюсь, тебе лучше, – приветливо произнесла она.

Гай приподнялся на здоровой руке.

– Гораздо лучше, госпожа, и я бесконечно признателен тебе и твоему дому.

Хозяйка небрежно отмахнулась: мол, пустяки.

– Ты из Девы?

– Я гостил под Девой, – отвечал он. Легкий латинский акцент тем легче будет объяснить, если хозяйка решит, что он приехал из римского города.

– Раз ты пришел в себя, я пришлю Кинрика помочь тебе умыться и одеться.

– Ополоснуться было бы славно, – проговорил Гай, натянув на себя одеяло: он вдруг осознал, что из одежды на нем нет ничего, кроме повязок.

Женщина проследила направление его взгляда.

– Кинрик подыщет тебе какую-никакую одежку: его платье тебе, верно, будет великовато, но на первое время сгодится. Если хочешь полежать и отдохнуть – пожалуйста; но если силы есть, выходи к нам, мы будем только рады.

Гай на минуту задумался. Все мышцы тела ныли, как будто его отдубасили дубинками; но молодому римлянину было любопытно познакомиться с этой семьей; кроме того, хозяева ни в коем случае не должны заподозрить, будто гость пренебрегает их обществом. Юноша привык считать, что бритты, не являющиеся союзниками Рима, в большинстве своем дикари, но в этом доме не было ничего грубого и дикого.

– Я охотно выйду к вам, – промолвил он и провел ладонью по лицу, ужаснувшись неопрятной щетине. – Но мне бы хотелось умыться – и, пожалуй, побриться.

– Что до бритья, не утруждайся – во всяком случае, не ради нас, – возразила хозяйка, – а вот умыться Кинрик тебе поможет. Эйлан, сбегай отыщи брата, скажи, что нужна его помощь.

Девушка выскользнула за порог. Хозяйка собралась было последовать за нею, но обернулась – теперь, когда спальную нишу заливал солнечный свет, ей удалось рассмотреть гостя получше. Взгляд ее смягчился: прежде она улыбалась просто учтиво, а теперь в глазах ее появилась подлинная теплота. Когда-то, давным-давно, так глядела на Гая мать.

– Да ты же еще совсем мальчик, – произнесла она.

В первый момент Гай почувствовал себя уязвленным – не он ли вот уже три года выполняет работу взрослого мужчины? – но не успел он придумать какой-нибудь учтивый ответ, как раздался насмешливый юный голос:

– Если это мальчик, приемная матушка, тогда, выходит, я – младенчик в свивальнике! Ну что, неуклюжий ты увалень, по медвежьим ямам соскучился? Тут вокруг их еще много!

В комнату вошел Кинрик. И снова Гай поразился его гигантскому росту: лет парню немного, но из этакого великана можно выкроить двоих таких, как Гай!

– Ну что ж, вижу, старикан, увозящий на тот свет дурней да пьянчуг, тебя в свою телегу вряд ли подберет, – расхохотался молодой бритт. – Давай-ка сюда ногу: посмотрим, сможешь ли ты стоять на своих двоих. – Кинрик ощупал могучими ручищами раненую лодыжку – на удивление осторожно и бережно, а закончив, снова рассмеялся.

– Всем бы нам такие ноги, как у тебя! Тут по большей части просто ушиб; ты о кол, небось, ударился? Так я и думал. Другой сломал бы кость в трех местах и до конца жизни хромал бы; а ты, везунчик, легко отделался! Вот плечо – дело другое. Придется тебе погостить у нас еще дней семь: отправиться в путь раньше ты никак не сможешь.

Гай с трудом приподнялся и сел прямо.

– Но я не могу не ехать! – возразил он. – Через четыре дня я должен быть в Деве. – У него же отпуск кончается…

– Я тебе так скажу: если ты через четыре дня окажешься в Деве, как раз успеешь на собственные похороны, – заявил Кинрик. – Даже мне это понятно как день. Да, кстати. – Юнец встал в торжественную позу и нараспев произнес: – Бендейгид шлет привет гостю своего дома и желает ему скорейшего выздоровления; он очень сожалеет, что неотложные дела вынуждают его задержаться в иных краях до завтрашнего утра, но по возвращении он будет рад с тобой увидеться. – И добавил, уже от себя: – У меня, между прочим, не хватит духа объявить ему в лицо, что ты презрел его гостеприимство.

– Твой отец безмерно добр, – отозвался Гай.

Что ж, раз так, почему бы и не отдохнуть? Он ведь ничего изменить не в силах. Не может же он упомянуть о Клотине. Что произойдет дальше, целиком зависит от дурня-возничего: если он возвратился и, как положено, доложил, что сын префекта был сброшен с колесницы и, возможно, погиб, то чащу уже прочесывают в поисках тела. С другой стороны, если этот полоумный соврал или, пользуясь случаем, сбежал в какую-нибудь деревню за пределами римского владычества – а таких полным-полно даже в окрестностях Девы, – тогда остается только гадать. Возможно, Гая не хватятся до тех пор, пока Мацеллий Север не начнет расспрашивать о сыне.

Кинрик, склонившись над сундуком в изножье кровати, вытащил рубаху и с комичным ужасом воззрился на нее.

– Твои лохмотья только ворон пугать сгодятся, – заявил он. – Я попрошу девушек их вычистить и подлатать, если получится; в такую погоду им все равно заняться нечем. Но в этаком длиннющем балахоне ты сам, чего доброго, за девчонку сойдешь. – Кинрик швырнул рубаху обратно в сундук. – Схожу одолжу чего-нибудь тебе по росту.

Кинрик ушел, а Гай порылся в жалком рванье, сложенном рядом с кроватью – все, что осталось от его одежды, – и нащупал кошель: его срезали вместе с кожаным поясом, пока раненый был без сознания. Похоже, ничего не тронуто. Несколько оловянных квадратиков – эти жетоны все еще были в ходу наряду с монетами за пределами римских городов; пряжка, складной нож, пара маленьких колечек и еще несколько безделушек, которые ему не хотелось надевать на охоту, – ах да, вот оно, самое главное! Молодой римлянин глянул на пергамент с печатью префекта: ну и что с него толку-то? Здесь ему охранная грамота не пригодится, более того, скорее подвергнет его опасности. А вот в дороге, вероятно, понадобится – когда он наконец отсюда уедет.

Гай поспешно засунул пергамент обратно в кошель. А заметили ли эти люди перстень с печаткой? Юноша попытался стянуть его с пальца, чтобы тоже убрать в кошелек, но тут в комнату вернулся Кинрик с целым ворохом одежды, небрежно накинутым на руку. Гаю стало стыдно: со стороны могло показаться, будто он пересчитывает свое добро, проверяя, не украли ли чего.

– Кажется, печать расшаталась при падении. – И Гай покачал зеленый камень туда-сюда. – Я побоялся, она выпадет, если не снять кольца.

– Римская работа, – заявил Кинрик, приглядевшись. – Что тут написано?

На печати были вырезаны только инициалы владельца и герб легиона, однако молодой римлянин ужасно гордился кольцом. Мацеллий заказал его у резчика в Лондинии для сына, когда тот получил командную должность в легионе. Но Гай сказал только:

– Не знаю; это подарок.

– Рисунок римский, – угрюмо нахмурился Кинрик. – Ну да отсюда до самой Каледонии римского хлама везде полно. – И презрительно бросил: – Пес его знает, откуда твоя безделушка!

Что-то в манере Кинрика подсказало Гаю, что сейчас он подвергается еще более страшной опасности, нежели даже в ловчей яме. Сам друид, Бендейгид, никогда не нарушит законов гостеприимства: молодой римлянин знал это по рассказам матери и няни. Но как знать, на что способен в запальчивости этот бриттский юнец?

Повинуясь внезапному порыву, Гай достал из кошеля одно из колец поменьше.

– Я обязан жизнью тебе и твоему отцу, – проговорил юноша. – Примешь ли ты от меня этот дар? Стоит он недорого, зато станет напоминать тебе о добром деле.

Светлокудрый великан взял подарок у него из рук; маленькое колечко налезло ему только на мизинец.

– Кинрик, сын друида Бендейгида, благодарит тебя, чужеземец, – промолвил он. – Не знаю, какое имя добавить мне к словам благодарности.

Намек был настолько прозрачен, насколько позволяли хорошие манеры, и Гай выказал бы себя невежей, пропустив его мимо ушей. Он уже собирался назвать имя дяди по матери, но молва о вожде силуров, который отдал сестру в жены римлянину, вполне могла дойти даже до этого глухого уголка Британии. Слегка погрешить против правды было всяко лучше, чем грубо попрать законы вежливости.

– Мать звала меня Гавеном, – наконец сказал юноша. Здесь, по крайней мере, он не солгал, ведь римское имя Гай в языке матери было чужим. – Я родился в Венте Силуруме на юге, мой род здесь вряд ли известен.

Кинрик ненадолго задумался, крутя кольцо на мизинце. И вдруг в глазах его вспыхнуло понимание. Пристально глядя в лицо Гая, он проговорил:

– Летают ли вороны в полночный час?

Сам вопрос поразил Гая не меньше, нежели странное поведение Кинрика. На миг юноша заподозрил, что молодой бритт тронулся рассудком; затем небрежно ответствовал:

– Боюсь, в лесной науке ты разбираешься лучше меня; мне ни одного видеть не доводилось.

Римлянин покосился на руки Кинрика и особым образом сплетенные пальцы – и догадался, в чем дело. Вероятно, это условный знак какого-нибудь тайного общества – их ведь в Британии великое множество, по большей части религиозных, как, например, культы Митры и Назорея. Неужели эти люди христиане? Нет, у христиан символ – рыба или что-то подобное, но никак не ворон.

Но Гая тайные общества совершенно не интересовали – что он и показывал всем своим видом. Юный бритт слегка изменился в лице, поспешно бросил:

– Вижу, я ошибся, – и отвернулся. – Вот, держи; думается, тебе подойдет. Я одолжился у сестрицы Майри, это одежда ее мужа. Пойдем, я доведу тебя до бани и добуду тебе отцовскую бритву, если хочешь побриться, – хотя, сдается мне, ты уже достаточно взрослый, чтоб отрастить бороду. Осторожнее – не наступай всей тяжестью на эту ногу, а не то упадешь.

Вымывшись, побрившись и с помощью Кинрика облачившись в чистую тунику и широкие штаны, какие носили бритты, Гай почувствовал, что в силах дохромать куда нужно. Предплечье горело и пульсировало болью, нога ныла в нескольких местах, но могло быть и хуже, а если лежать в постели, не вставая, мышцы еще не скоро разработаются. Юноша благодарно оперся на руку Кинрика, и дюжий юнец заботливо и осторожно провел его через двор к длинному пиршественному чертогу.

В центре высился стол из обтесанных досок, по обе его стороны тянулись массивные лавки. Внутри было тепло: в обоих концах чертога горело по очагу. Вокруг огня уже толпились мужчины и женщины; в разношерстную компанию затесалось даже несколько детей. Суровые бородачи в грубых домотканых рубахах переговаривались друг с другом на таком грубом диалекте, что Гай не понимал ни слова.

Наставник некогда объяснял Гаю, что латинское слово familia – фамилия, то есть семья – первоначально означало всех, живущих под одним кровом: хозяина и детей, свободных людей и рабов. Но в нынешние времена в римских домах прислуга размещалась отдельно от господ. Гай брезгливо поморщился, и Кинрик, простодушно подумав, что гостю плохо, поспешил отвести юношу к отведенному ему месту во главе стола и усадить на подушки.

Здесь, в некотором отдалении от разнородного общества в нижнем конце стола, в широком кресле восседала сама хозяйка дома. Место рядом, застланное медвежьей шкурой, со всей очевидностью предназначалось для хозяина. Тут же, на широких лавках и скамьях с высокой спинкой, расселись несколько юношей и девушек, чьи более нарядные одежды и изысканные манеры свидетельствовали: это хозяйские дети или воспитанники, или, может статься, приближенные слуги. Хозяйка приветливо кивнула Кинрику с гостем, не прерывая беседы со стариком, сидевшим у самого очага. Старик был высок и худ – этакий древний призрак, с щегольски завитыми и подстриженными седыми волосами и такой же ухоженной седой бородой. Зеленые глаза лукаво посверкивали; длинная белоснежная туника была вся покрыта богатой вышивкой. Рядом с ним стояла маленькая арфа с металлическими струнами, отделанная и изукрашенная золотом.

Бард! Ну так и неудивительно – в доме друида-то! Не хватает только предсказателя, чтобы здесь были представлены все три категории друидов, описанные некогда Цезарем. Но гадатель, чего доброго, распознал бы в госте римлянина, несмотря на все его усилия сойти за местного… Престарелый бард удостоил Гая долгим взглядом, от которого по спине у юноши пробежали мурашки, и снова отвернулся к хозяйке.

Кинрик тихо шепнул:

– Мою матушку Реис ты уже знаешь; а это бард Арданос, я зову его дедом, потому что он отец моей приемной матери; я сирота.

Гай потерял дар речи: об Арданосе он слыхал в штабе легиона. Говорили, что Арданос обладает великим могуществом; что он, верно, глава над всеми друидами, которые еще оставались на Британских островах. На первый взгляд Арданос ничем не отличался от любого другого музыканта с арфой, но каждый его жест завораживал, приковывал к себе взгляд. Не в первый раз Гай задумался про себя, а удастся ли ему уйти отсюда подобру-поздорову.

Юноша рухнул на скамью у очага и порадовался про себя, что никому вроде бы и дела до него нет. Хотя снаружи все еще ярко светило солнце, его пробрала дрожь – погреться у огня было очень кстати. Как давно не приходилось ему вспоминать обычаев материнской родни! Гай от души надеялся, что не выдаст себя какой-нибудь оплошностью.

– С моей сестренкой Эйлан ты тоже знаком; а рядом с ней – сестра моей матери Диэда, – продолжал светлокудрый бритт. Эйлан сидела подле Реис; а рядом с Эйлан – еще одна девушка в зеленом льняном платье; откинувшись к спинке скамьи, она прислушивалась к словам старика-барда. Гай изумленно охнул, изрядно насмешив Кинрика. В первое мгновение гостю показалось, что соседка похожа на Эйлан как две капли воды – как один дубовый листок на другой; но, присмотревшись, он заметил, что девушка, которую Кинрик назвал Диэдой, чуть старше, глаза у нее синие, а у Эйлан почти серые. Гаю смутно помнилось, что сверху, от края ямы, на него глядели два лица, но тогда он решил, что бредит.

– На самом деле их двое; они похожи друг на друга больше, чем близнецы, верно?

Кинрик был прав, но Гай внезапно преисполнился уверенности, что всегда и везде безошибочно узнает Эйлан – как узнал сейчас. Всю свою жизнь он будет одним из тех немногих, кто способен различить этих двух женщин – словно по наитию. В голове возник обрывок воспоминания, неразрывно связанный с огнем и болью, – Эйлан видела его, Гая, во сне!

Исподволь сравнивая девушек между собою, молодой римлянин подмечал множество мелких отличий: Диэда чуть выше, волосы ее зачесаны гладко и ровно, а у Эйлан выбиваются из-под повязки маленьким ореолом кудряшек. Лицо Диэды гладкое, бледное, с безупречными чертами, мрачновато-серьезное; а Эйлан розовеет нежным румянцем, словно в лице ее задержался солнечный свет.

Теперь девушки уже не казались ему такими похожими, а уж голоса их так и вовсе звучали по-разному. Диэда небрежно обронила какую-то любезность; голос ее был глубоким и певучим – совсем не таким, как у застенчивой, смешливой Эйлан.

– Стало быть, ты – тот самый недотепа из кабаньей ямы? – серьезно осведомилась Диэда. – По рассказам Кинрика я ожидала увидеть олуха не от мира сего, а ты, вижу, не такой уж и дикарь.

Гость ответил ни к чему не обязывающим кивком. Холодная, невозмутимая сдержанность странно не вязалась с образом девушки столь юной. К Эйлан Гай с самого начала почувствовал симпатию, а эта его, похоже, невзлюбила – хотя с чего бы?

Кинрик кивнул и обернулся к молодой женщине, что прошла мимо с кувшином молока.

– Майри, нашего гостя зовут Гавен. Или ты так увлеклась дойкой, что даже и слова привета ему не скажешь? – Женщина учтиво наклонила голову, но ответить не ответила. Она отвернулась; только теперь Гай заметил, что она вовсе не толстушка – она на сносях. Глаза ее покраснели от слез.

– Вот и вся наша семья – да, и еще моя маленькая сестричка Сенара, – промолвил Кинрик. Девчушка шести-семи лет, со светлыми, как у Эйлан, волосами застенчиво выглянула из-за юбки Майри, и, расхрабрившись, сообщила:

– Эйлан сегодня не пришла ко мне спать; мама говорит, она всю ночь с тобой просидела!

– Горжусь оказанной мне честью, – рассмеялся Гай. – Однако ж мало успеха имею я в глазах женщин, если самой хорошенькой до меня дела нет! А тебе-то почему, малышка, не хотелось за мной поухаживать?

Круглолицая, розовощекая девчушка напомнила Гаю его родную сестру: та умерла три года назад, ненадолго пережив мать. Гай здоровой рукой притянул девочку к себе; она тут же вскарабкалась на скамью рядом с ним и удобно устроилась под боком. Позже, когда старшие, Майри и Диэда, принесли еду, малышка потребовала, чтобы им с гостем досталась одна тарелка на двоих, и Гай, рассмеявшись, смирился с детским капризом.

Кинрик и Диэда вполголоса беседовали промеж себя. Гай попытался приступить к трапезе, но с перевязанной рукой это оказалось непросто. Эйлан заметила, как трудно ему приходится, подошла и села с другой стороны. Сняв с пояса маленький острый ножик, она незаметно разрезала все то, что лежало на тарелке, на мелкие кусочки, с которыми раненый вполне мог управиться, и потихоньку, так, чтобы никто кроме них троих не услышал, велела ребенку не докучать гостю. И, вновь засмущавшись, молча отошла к очагу. Гаю отрадно было наблюдать за девушкой.

Одна из служанок принесла к Майри годовалого ребенка, и молодая женщина без тени смущения расстегнула платье и принялась кормить сына грудью, одновременно болтая с Кинриком. Вот она с простодушным любопытством оглянулась на Гая и обронила:

– Теперь понимаю, зачем тебе понадобилось одалживать у меня мужнину запасную тунику и штаны. Родри-то ушел… – Молодая женщина прикусила язык и нахмурилась. – Думается, он не возражал бы ссудить свое добро гостю, хотя, чего доброго, еще скажет мне пару теплых слов, если узнает, что я отдала кому-то его сухую одежу, пока он там мерзнет в лесу. Гавен, скажи-ка: а что, все силуры такие же коротышки, как ты, – ни дать ни взять маленький народец, или, может, однажды ночью в постель к твоей бабушке забрался какой-нибудь римлянин?

Даже если бы Гай и придумал, что сказать, слова его потонули бы в общем громовом хохоте. Юноше вспомнилось, что у бриттов в обычае грубые шутки – воспитанный римлянин посчитал бы их дурным тоном. Правда и то, что силуры по меркам бриттов и впрямь малорослы, и притом смуглы, с тонкими чертами лица, в отличие от статных светлокожих белгов, – таковы были Кинрик, Эйлан, Диэда и Реис. Своего дядю, вождя силуров, Гай видел всего-то несколько раз, но тот запомнился ему как человек могучий и властный, невзирая на невысокий рост, – он был скор на ярость и смех, а предплечья его покрывали татуировки в виде драконов.

Гай, наконец, нашелся с ответом. В обществе римлян он не дерзнул бы произнести вслух ничего подобного, но здесь к такого рода подначкам, похоже, относятся иначе.

– Не знаю насчет бабушки и римлянина, госпожа Майри, но одежда твоего мужа мне как раз впору – и ты, я вижу, против такой замены нимало не возражаешь!

Кинрик, запрокинув голову, басовито расхохотался, а вслед за ним и все остальные. Даже невозмутимая Реис улыбнулась краем губ, но тут же снова посерьезнела, словно знала что-то такое, о чем не подозревала Майри. В приветливом радушии хозяйки вдруг почудилось некоторая принужденность. Она обернулась к Арданосу.

– Отец, не настало ли время для музыки?

Арданос взялся за арфу – и пристально поглядел на Гая. Юноша внезапно преисполнился уверенности, что старый друид отлично знает, кто он таков и откуда. Но с какой бы стати? Гай уродился темноволосым, в отца, но ведь и у силуров, равно как и у некоторых других западных и южных племен, волосы темные и вьющиеся. Гай готов был поклясться, что старикана в жизни не видел. Воображение разыгралось, не иначе… Скорее всего, этот пронзительный взгляд, в котором якобы читается узнавание, говорит просто-напросто о близорукости.

Старик-друид ударил по струнам раз, и другой, и отложил арфу в сторону.

– Не в настроении я сегодня, – промолвил он, обращаясь к одной из светловолосых девушек. – Диэда, дитя мое, может, ты для нас споешь?

На щеках у Эйлан заиграли ямочки.

– Я всегда рада тебе услужить, дедушка, но мое пение тебя вряд ли порадует!

Арданос досадливо рассмеялся.

– Ну вот, опять промахнулся! Эйлан, так это ты? Клянусь, вы с Диэдой нарочно меня морочите! Да вас не различишь, пока вы рта не открыли!

– А мне кажется, они не так уж и похожи, – мягко возразила Реис. – Конечно, одна мне дочь, а другая – сестра, но, по-моему, они совсем разные. Может, тебя зрение подводит?

– Да я никогда не знаю, кто из них кто – до тех пор, пока одна из них не запоет, – запротестовал друид. – Вот тогда их уже ни за что не спутаешь!

– Ну что ты так скривился, дедушка, словно яблоко-дичок надкусил? Я же не училась на барда! – укорила Эйлан. Все умолкли, и Диэда запела – безо всякого аккомпанемента:

Пока все слушали песню, Реис поманила к себе Майри и тихо спросила:

– Кого еще забрали римляне, кроме мужа коровницы?

– Я ни про кого больше не слышала, матушка, но Родри сразу кинулся за ними вдогонку, я и расспросить его не успела, – покачала головой Майри. – Он сказал, что остальных позабирали по большей части на севере.

– Эта жирная свинья Карадак! Или мне следует сказать Клотин, как зовут его римляне! – взорвался Кинрик. – Если бы старый Клоп поддержал нас, римляне никогда не посмели бы прислать свои легионы в здешние края… но пока все переходят на сторону либо римлян, либо каледонцев…

– Молчи! – резко одернула его Диэда, прервав песню. – А не то, чего доброго, сам на север отправишься…

– Тише, дети, это дела семейные, вряд ли они интересны нашему гостю, – мягко укорила Реис. Но Гай отлично понимал, что она имеет в виду совсем другое: «Небезопасно вести такие речи, когда в доме чужой».

– В здешних краях сейчас спокойнее, чем когда-либо, – невозмутимо промолвил Арданос. – Римляне полагают, что они нас приручили, что с нас можно невозбранно налоги драть, а мы и не пикнем. Но их отборные войска ушли воевать с новантами – и порядка тут стало меньше.

– Без такого порядка мы бы отлично обошлись, – резко бросил Кинрик, но Арданос кинул на него предостерегающий взгляд, и юноша умолк.

Гай чуть подался вперед, оказавшись в круге света от очага. Он подозревал, что уж ему-то точно лучше помолчать, но любопытство взяло верх.

– Я только что из Девы, – медленно проговорил он. – Там ходят слухи, что император, возможно, отзовет Агриколу из Альбы[4], несмотря на все его победы. Поговаривают, что невыгодно тратить силы и средства на то, чтобы и дальше удерживать эту бесплодную землю.

– Что-то не верится мне в этакую удачу! – презрительно рассмеялась Диэда. – Может, римляне и отрыгивают то, что съели, чтобы освободить место в животе для новых блюд, но ни один римлянин до сих пор еще не уступил ни дюйма завоеванной земли!

Гай открыл было рот, чтобы возразить, но передумал.

– А что, Агрикола и впрямь так грозен? Он правда способен покорить всю Британию до северного моря? – спросила Реис.

Арданос поморщился.

– Слухи из Девы, возможно, содержат в себе зерно правды: сомневаюсь, что даже римские налоговые откупщики способны выжать хоть какую-то прибыль из тамошних волков и дикарей!

Диэда внезапно окинула Гая недобрым взглядом.

– Ты живешь среди римлян, – промолвила она, – может, ты нам расскажешь, зачем они уводят наших людей и что их ждет?

– Сенаторы провинции платят налог людьми. Полагаю, рабочих отправят на свинцовые рудники в Мендипских холмах, – неохотно отвечал Гай. – Что там с ними станется, я не знаю.

Но Гай знал. Им предстоит жить впроголодь; чтобы сломить их дух, в ход пойдет плетка; самых упрямых оскопят. Те, кто переживет долгий переход, обречены работать на рудниках до конца жизни. В глазах Диэды блеснуло торжество: она, конечно же, догадалась, что гостю известно больше, чем он готов рассказать. Юноша поморщился: Майри заплакала. До сих пор Гаю еще не доводилось сталкиваться с теми, с кого взимали налог рабочей силой; он и не думал, что однажды столкнется с этими людьми лицом к лицу.

– Неужели ничего нельзя сделать? – воскликнула молодая женщина.

– Только не в этом году, – вздохнул старик.

– Да тут уж ничем не поможешь, – примирительно сказал Гай. – Но вы же не станете отрицать, что рудники обогащают всю Британию…

– Проживем мы как-нибудь без такого богатства! – негодующе бросил Кинрик. – Римская верхушка богатеет, а те, кого Рим под себя подмял, страждут в рабстве.

– Но богатеют ведь не только римляне… – начал было Гай.

– Ты имеешь в виду предателей вроде Клотина?

Реис подалась вперед, словно чтобы положить конец опасному разговору, но Кинрик униматься не собирался.

– Ты живешь среди римлян, – гневно заявил юный бритт, – а ты знаешь, как Клотин Добела-Отмытый[5] составил себе состояние? Он показал легионерам дорогу на Мону! Или ты слишком римлянин, чтобы помнить: некогда там было святилище – Остров Женщин, – наверное, самое священное место во всей Британии до прихода Паулина?

– Я знаю только, что там было святилище, – сдержанно промолвил Гай. По спине его снова пробежал тревожный холодок. В глазах римлян разорение Моны было лишь незначительным эпизодом на фоне кровопролитного восстания иценов, но Гай понимал: не стоит обсуждать Мону в доме друида, тем более что Агрикола искоренил последние остатки тамошнего сопротивления не далее как в прошлом году.

– Тут у нашего очага сидит бард, который может спеть о женщинах Моны так, что у тебя сердце разобьется! – промолвил Кинрик.

– Не сегодня, мальчик, – тут же откликнулся друид. Его поддержала хозяйка дома.

– Только не за моим столом; эта история не из тех, которую пристало рассказывать, пока гости ужинают, – с нажимом произнесла она.

Итак, предложение Кинрика ни у кого восторга не вызвало, отметил про себя Гай, – а может, тема эта слишком политически окрашенная для безобидного застольного разговора. Но он разделял чувства барда: прямо сейчас ему совсем не хотелось слушать о зверствах римлян.

Кинрик угрюмо нахмурился – а затем вполголоса сказал Гаю:

– Я тебе потом расскажу. Моя приемная матушка, пожалуй, права; такие истории за ужином не рассказывают, и уж тем более не при детях.

– Лучше поговорим-ка о приготовлениях к празднику Белтайн, – предложила Реис, и, словно по сигналу, Майри и девушки поднялись от стола. Кинрик предложил Гаю руку и помог ему дойти до постели. Молодой римлянин думать не думал, что так устал; все мышцы ныли, и хотя он твердо решил не засыпать до тех пор, пока хорошенько не обдумает всего услышанного, очень скоро он почувствовал, что задремывает.

В течение последующих нескольких дней Гай не вставал с постели: раненое плечо распухло и сильно болело. Но Эйлан, самоотверженно за ним ухаживавшая, уверяла, что такое неудобство – сущий пустяк в сравнении с болезнью, которая непременно приключилась бы от грязного кола.

Дважды или трижды в день Эйлан – похоже, она сама себя назначила его сиделкой, – приносила больному поесть и кормила его, ведь сам он едва мог удержать ложку, не говоря уже о том, чтобы нарезать мясо. Только эти моменты и скрашивали юноше день. С тех пор, как умерла его мать, Гай не сходился так близко ни с одной женщиной и до сих пор даже не осознавал, как сильно ему недоставало подобной близости. Потому ли, что Эйлан принадлежала к народу его матери, или в силу ее женской природы, или, может статься, благодаря некоему еще более глубокому духовному родству, но только Гай и в самом деле чувствовал себя с дочерью Бендейгида легко и непринужденно. В течение бесконечно долгих часов между ее появлениями юноше было больше не о чем думать, и с каждым днем он все нетерпеливее ждал ее прихода.

Однажды утром Кинрик и Реис заявили, что больному пошло бы на пользу ненадолго встать и прогуляться на солнышке. Мучительно прихрамывая, Гай вышел во двор. Там его обнаружила малышка Сенара и принялась взахлеб рассказывать, что они с Эйлан идут в луга – нарвать цветов и сплести венки для завтрашнего празднества Белтайн.

В обычных обстоятельствах мысль о том, чтобы сходить пособирать цветы вместе с двумя девочками, не показалась бы Гаю такой уж привлекательной; но, провалявшись несколько дней в постели, он бы охотно отправился даже в хлев полюбоваться, как Майри – или коровница, если на то пошло – доит скотину. На самом деле получилась скорее увеселительная прогулка: к ней присоединились и Кинрик с Диэдой. Младшие девушки поддразнивали Кинрика, как если бы он и впрямь приходился им родным братом, и отдали ему нести свои накидки и корзинку с полдником.

Сенара напросилась в провожатые к Гаю: юноша поневоле опирался на нее сильнее, нежели ему того хотелось, и убеждал себя, что просто потакает ребенку. Кинрик вился вокруг Диэды совсем не по-братски; эти двое о чем-то тихонько беседовали между собой. Гай гадал про себя, помолвлены ли они; обычаев этого племени он не знал, чтобы судить наверняка, но понимал, что молодым людям мешать не стоит.

Содержимое корзинки разложили на траве: свежевыпеченный хлеб, ломти холодного жареного мяса и сморщенные, коричневые яблоки, – всё, что осталось от зимних запасов, объяснили девушки.

– Я пойду пособираю ягоды! – Сенара вскочила на ноги и оглянулась по сторонам. Эйлан рассмеялась.

– Глупышка, сейчас весна! Наш гость не козел, чтобы жевать цветы!

А Гаю было все равно, что положить в рот; он совсем выбился из сил.

В запасах нашлась фляга со свежевыжатым фруктовым соком и еще одна, со свежесваренным деревенским пивом. Младшие девушки пиво пить не стали: оно-де кислое; но Гая напиток очень освежил. А еще в корзинке обнаружились сладкие лепешки, испеченные Диэдой. Диэда с Кинриком пили из одного рога, а Гая оставили на попечение Эйлан и Сенары.

Когда все наелись до отвала, Сенара наполнила чашу прозрачной водой из родника в дальнем конце луга и поднесла Эйлан – посмотреть, не увидит ли она в воде лицо своего возлюбленного.

– Да это всего-навсего старое суеверие, – запротестовала Эйлан, – кроме того, никакого возлюбленного у меня нет.

– А у меня возлюбленная есть, – воскликнул Кинрик, схватил чашу и уставился в нее. – Покажет ли мне вода тебя, Диэда? – Девушка подошла и заглянула ему через плечо.

– Это все чепуха, – заявила она. Гай про себя решил, что Диэда выглядит куда милее, когда краснеет.

– Эйлан, а ты в воду смотрела? – Сенара настойчиво дергала сестру за рукав.

– Мне кажется, таким способом принуждать Богиню к ответу – это кощунство! – отозвалась Эйлан. – Что скажет Лианнон?

– А кому-то из нас есть до этого дело? – Диэда улыбнулась странной недоброй улыбкой. – Мы все знаем, что Лианнон говорит только то, что ей велят жрецы.

– Твоему отцу дело есть, – рассудительно заявил Кинрик.

– Верно, ему дело есть, – кивнула Диэда. – Так что, наверное, и тебе тоже.

– Диэда, ну, расскажи, что ты видела в воде! – заверещала Сенара.

– Меня, – встрял Кинрик. – Во всяком случае, я на это надеюсь.

– Тогда ты взаправду станешь нам братом, – просияла Сенара.

– А для чего же, по-твоему, я хочу на ней жениться? – усмехнулся молодой бритт. – Но нам сперва надо поговорить с твоим отцом.

– Думаешь, он станет возражать? – Диэда внезапно встревожилась, и Гай осознал, что дочь архидруида, по-видимому, еще меньше вольна собою распоряжаться, нежели сын префекта. – Если бы он сговорил меня с кем-то, он наверняка мне об этом уже сказал бы!..

– Эйлан, а ты за кого пойдешь? – полюбопытствовала Сенара. Гай подался вперед, внезапно весь обратившись в слух.

– Я об этом еще не думала, – покраснела Эйлан. – Иногда мне кажется, что я слышу голос Великой Богини – может статься, я вступлю в Лесную обитель и стану одной из дев-Прорицательниц.

– Лучше ты, чем я, – отозвалась Диэда. – Охотно уступлю тебе такую честь.

– Фу! – Сенара помотала головой. – Ты что, вправду хочешь прожить всю жизнь одна?

– Мир много потерял бы, – вмешался Гай. – Неужто нет на свете мужчины, которого ты пожелала бы взять в мужья?

Эйлан подняла на него глаза и, помолчав немного, медленно произнесла:

– Нет, нету – среди тех, за кого меня согласились бы отдать родители. А жизнь в Лесной обители вовсе не безрадостна. Священные жрицы постигают древнюю мудрость и искусство целительства.

Стало быть, она хочет стать жрицей-целительницей, подумал про себя Гай. Воистину, это большая потеря – какую красоту мир утратит вместе с ней! Прежде Гай представлял себе бриттских девушек совсем иначе: он полагал, они все такие, как дочка Клотина. Отец Гая иногда вспоминал о том, что еще в детстве обручил его с дочерью своего старого друга, занимающего высокую должность в Лондинии, но свою нареченную Гай никогда в жизни не видел.

А сейчас Гаю пришло в голову, что ему, возможно, полезнее было бы жениться на такой девушке, как Эйлан. В конце концов, его собственная мать – тоже из бриттского племени. Он так долго и неотрывно смотрел на Эйлан, что та неуютно заерзала.

– У меня что, лицо испачкано? – спросила она. – Ой, пора бы уже начать плести венки к празднику! – Юная бриттка вскочила на ноги и зашагала по лугу, щедро усыпанному синими, лиловыми и желтыми цветами. – Нет, только не колокольчики, – подсказала она Сенаре, увязавшейся следом. – Они слишком быстро вянут.

– Тогда покажи мне, какие рвать, – потребовала девочка. – Мне нравятся вот эти лиловые орхидеи – в прошлом году у жриц в венках такие были, я сама видела.

– Боюсь, у них стебли слишком жесткие, их не очень-то согнешь, но я попробую, – промолвила Эйлан, забирая цветы у Сенары. – Ох, нет, не получается; у дев из свиты Лианнон наверняка есть свои секреты, но я их не знаю, – вздохнула Эйлан. – Давай-ка попробуем примулы.

– Да их тут как сорняков, – закапризничала Сенара. Эйлан нахмурилась.

– А что происходит на празднике? – спросил Гай, чтобы отвлечь девушку.

– Между двух костров прогоняют скотину, а Лианнон призывает Великую Богиню, дабы она прорицала перед народом, – объяснила Эйлан с охапкой цветов в руках.

– Влюбленные сходятся у костров, – добавил Кинрик, не сводя глаз с Диэды. – А помолвленные пары во всеуслышание объявляют о своих обетах. Сенара, попробуй-ка вот эти!

– Да я же как раз из них плести и пыталась, но у них стебли слишком жесткие, – пожаловалась Эйлан. – Диэда, а вот из этих цветов венок получится?

Старшая из девушек опустилась на колени перед кустом боярышника, усыпанного белыми звездочками. Услышав вопрос, она обернулась и ненароком уколола палец о шип. Подошел Кинрик и поцеловал ранку. Диэда закраснелась и быстро спросила:

– Кинрик, сплести тебе венок?

– Как знаешь. – Где-то в кронах деревьев закаркал ворон, и юный бритт изменился в лице. – Да что я такое говорю? Мне теперь не до венков будет.

Гай видел: девушка уже открыла было рот, чтобы спросить Кинрика о причине, но тут же передумала. Это потому, что рядом чужой? Диэда отбросила цветы и принялась собирать деревянные тарелки, с которых все ели. Эйлан с Сенарой уже доплели свои венки.

– Если мы забудем на лугу хоть одну тарелку, Реис ужасно рассердится, – напомнила Диэда. – А вы, девочки, доедайте-ка лепешки.

Сенара взяла лепешку, разломила ее надвое и протянула половинку Гаю.

– Теперь, когда мы преломили лепешку, ты – гость моего очага, – заявила она. – Почти брат.

– Не глупи, Сенара, – одернула ее Эйлан. – Гавен, не позволяй ей себя донимать.

– Да пусть ее, она мне ничуть не мешает, – откликнулся Гай. Он снова вспомнил о своей умершей сестренке и задумался, как бы складывалась его жизнь, если бы девочка не ушла вслед за матерью. Он с трудом поднялся на ноги, споткнулся, подоспела Эйлан и подхватила его под руку, передав венки Диэде.

– Боюсь, Гавен, мы тебя совсем утомили, – промолвила она. – Обопрись на меня. Осторожно, не ударься больной рукой, – предостерегла девушка, отводя его подальше от дерева.

– Эйлан, да ты у нас и впрямь жрица-целительница, – усмехнулся Кинрик. – Гавен, опирайся на меня, если хочешь. Но Эйлан, понятное дело, куда симпатичнее, так что я, пожалуй, поддержу Диэду. – Просияв, он подхватил Диэду под руку, и все зашагали по тропе в обратный путь. – Думаю, Гавен, тебе лучше сразу лечь в постель и не вставать к ужину. Эйлан принесет тебе поесть. Я над этим твоим плечом знатно поработал, еще не хватало, чтобы ты теперь все мои труды свел на нет.

Жилище жрицы-Прорицательницы – квадратное, точно склеп, строение, окруженное крытым портиком, – находилось чуть в стороне от всех прочих построек в стенах Вернеметона. И хотя поселение внутри ограды люди называли Лесной обителью, на самом-то деле это был целый городок.

Дома жались друг к другу и соединялись крытыми переходами, а между ними раскинулись сады и дворы; все в целом напоминало лабиринт. Только жилище Верховной жрицы стояло особняком, а ее образ жизни отличала строгая, аскетичная простота, соблюсти которую куда труднее, нежели самый сложный обряд.

Как только прибыл архидруид Арданос, жрица-прислужница – высокая темноволосая женщина по имени Кейлин – тотчас же провела его в покои своей госпожи. Одета она была почти так же, как Верховная жрица, – в платье из темно-синего льна, но витые браслеты на руках Лианнон и торквес[6] на ее шее были из чистого золота, а у прислужницы – серебряные.

– Ступай, дитя, – отпустила ее Лианнон.

Арданос дождался, чтобы за прислужницей опустился полосатый дверной полог, и улыбнулся.

– Она уже не дитя, Лианнон. С тех пор, как ты пришла с нею в Лесную обитель, минуло много зим.

– Верно, я потеряла счет годам, – промолвила Лианнон.

А ведь она и сейчас на диво красива, бесстрастно отметил про себя друид Арданос. Он знал Лианнон уже много лет и, вероятно, среди ее ровесников – тех, что еще живы, – он – единственный, к кому она относится почти как к другу. Когда он был помоложе, это стоило ему многих бессонных ночей; теперь он состарился и почти не вспоминал, как Лианнон некогда тревожила его покой.

Всех жриц Лесной обители в Вернеметоне, Священной роще, избирали столько же за их красоту, сколько и за другие достоинства. Арданос не уставал этому удивляться. Когда какой-нибудь бог хочет, чтобы ему прислуживали прекрасные женщины – особенно если это какой-нибудь никчемный римский божок – оно понятно; но с какой стати богиня требует себе в прислужницы красавиц? Это противоречило всему, что Арданос знал о женщинах.

Друид смолчал – но не потому, что опасался дюжего здоровяка Гува: тот застыл с дубинкой у порога и немедленно вышиб бы мозги любому мужчине – даже архидруиду, – если бы тот посмел обидеть Жрицу или хотя бы на словах выказал ей неуважение. Конечно же, ничего подобного Арданос не замышлял; присутствие Гува было просто-напросто залогом безопасности Лианнон и давало ей свободу принимать гостей – ведь всем прочим этого не дозволялось.

Арданос отлично знал, что для архидруида выглядит недостаточно внушительно; кроме того, он и не возродившийся мерлин Британии. Но он утешался мыслью о том, что и Лианнон уже не выглядит живым воплощением и пророчицей Священной Богини Мудрости и Вдохновения. Она изящна и нежна, и лицо ее дышит одухотворенностью благодаря суровому образу жизни, но в остальном она просто стареющая женщина, пусть даже волосы у нее такие светлые, что седина в них незаметна – хотя наверняка есть. Ее темно-синее жреческое облачение спадало жесткими, некрасивыми складками. Некогда прямая спина немного сутулится – усталость дает о себе знать. При виде столь явственных признаков ее увядания Арданос еще отчетливее ощущал бремя своих собственных лет.

В последние годы Лианнон, отдавая дань годам, начала покрывать голову платком, подобно большинству замужних матрон и женщин постарше, и распускала волосы только при совершении обрядов. Однако ж, размышлял Арданос, на протяжении двадцати лет – а ведь почти столько он ее и знает! – лицо и облик этой женщины являются средоточием их веры, и ее устами боги изрекают свою волю – ну, если не дословно, то, по крайней мере, в истолковании жрецов-Прорицателей.

Пожалуй, в лице стареющей женщины и впрямь ощущается нечто божественное – божественность окутывает ее словно незримый аромат. Вероятно, это потому, что бессчетные толпы столько лет видели в ней Богиню: не просто символ своей веры, нет – эти люди привыкли все воспринимать по-детски буквально; им она представала самой Богиней во плоти – великой Девственной Матерью Племен, Владычицей Земли.

Лианнон вскинула голову.

– Арданос, ты на меня так долго пялишься, что можно было бы успеть корову подоить! Ты пришел сюда что-то сказать мне или о чем-то спросить? Ну же, выкладывай! Самое страшное, что я могу сделать, – это ответить отказом. А когда это я говорила тебе «нет»?

И это речет божество, подумал про себя Арданос, радуясь возможности облечься в плащ цинизма: благоговейный настрой был ему тягостен.

– Прости меня, Священная Госпожа, – мягко проговорил друид. – Мысли мои блуждали далеко.

К немалому удивлению жрицы, гость снова встал, беспокойно прошелся взад-вперед и коротко бросил:

– Лианнон, мне тревожно; в Деве ходят слухи – и слухи эти повторил не кто иной как сын префекта, – что Рим, возможно, отзовет свои легионы. Я уже в третий раз об этом слышу; конечно, всегда найдутся горячие головы, которые готовы орать: «Долой Рим», но…

– И слишком многие из тех, кто разносит эти слухи и орет во всю глотку, ожидают – или, по крайней мере, надеются, – что мы воспрянем и станем орать заодно с ними. Я молве не верю, – без околичностей заявила Лианнон. – Но если такое и впрямь случится, мы отлично проживем и без легионов. Разве не об этом молимся мы с тех самых пор, как закованного в цепи Каратака водили по улицам Рима?

– А ты представляешь, какой хаос это вызовет? – спросил Арданос. – Та же самая клика, что орет: «Долой Рим»… – Старику так понравилось собственное выражение, что он повторил его еще раз.

– …конечно же, не понимает, что случится, если их желание исполнится, – докончила за него Лианнон.

«Она знает меня как облупленного; даже теперь мы понимаем друг друга с полуслова», – подумал Арданос. Но доводить эту мысль до конца ему не хотелось.

– Согласен, такая клика была и есть – с тех самых пор, как Цезарь вторгся в Британию и стяжал славу, необходимую ему, чтобы править Римом! И теперь эти бунтари ждут, что мы, жрецы Священной рощи, станем вопить заодно с ними, – и не поймут, если мы промолчим, – промолвил Арданос. – Прямо сейчас я беспокоюсь, как бы это все не вылилось в бесчинства на Белтайн.

– Нет, за Белтайн я бы не волновалась, – отозвалась Лианнон. – Люди приходят на праздник ради игр, и костров, и пиршества, и всего такого прочего. Вот Самайн – дело другое…

– Ты забываешь про «налог людьми» – недавние поборы подлили масла в огонь, – промолвил Арданос. – Римляне забрали тридцать человек у Бендейгида, всех рабов, которых он освободил, отправляясь в изгнание, когда его объявили вне закона, – и в придачу одного из его домочадцев. Изгнанник, тоже мне! – Друид невесело рассмеялся. – Да Бендейгид сам не знает, как ему повезло; его всего-то навсего выслали за двадцать миль[7] от Девы! И это он еще не знает в точности, скольких людей угнали, а как только выяснит – мало не покажется… что ж, он меня уже как только не честил, и предателем, и еще похуже; пусть бранится – брань на вороту не виснет!

У меня есть разрешение провести Белтайн – я сам съездил к Мацеллию Северу и испросил у него дозволения устроить мирный праздник в честь Цереры – как это делалось последние семь или восемь лет, а поскольку префект меня знает и мне доверяет, римляне не стали посылать сюда легионеров – на всякий случай проследить, чтобы не начались беспорядки и чтобы народ – ну, скажем так, не вздумал поклониться вместо Цереры – Марсу.

Верховная жрица вздохнула. Арданос знал: она вспоминает кровавые дни огня и меча, когда Боудикка приносила человеческие жертвы Богине в благодарность за победу. В ту пору они с Лианнон были так молоды – и ни минуты не сомневались, что сумеют вернуть былую славу, нужно только немного храбрости да острый меч!

– Если возникнет смута, да что там, если хоть какой-нибудь шум поднимется, ты не хуже меня знаешь, что нас всех под корень вырежут. Но откуда ж мне было знать, что легионеры только что прошли через здешние земли и увели три десятка наших славных ребят гнить в вонючих Мендипских рудниках?

Но он же архидруид, ему должно быть известно все на свете – он обязан предугадывать все замыслы римлян. Ему полагается быть готовым к любому произволу со стороны захватчиков.

– Если я в последний момент отменю церемонии, это, чего доброго, вызовет волнения даже там, где до поры все было спокойно. Мне попробовать? А что, уже были какие-то вспышки недовольства? В ответ на то, что рабочих угнали на рудники?

– Не уверен, – покачал головой Арданос. – Но, похоже, кто-то попытался сделать так, чтобы сын префекта… исчез.

– Сын префекта? – Лианнон изогнула тонкую бровь, словно недоумевая, кому и какое до него дело. – В знак протеста – или чтобы создать неприятности местным? Бендейгид скорее перебил бы солдат, явившихся за рабочими, разве нет?

– Он нашел мальчишку в ловчей яме и спас его от верной смерти, и теперь юнец гостит в его доме.

Мгновение Лианнон глядела на него во все глаза – а затем расхохоталась.

– И твой зять Бендейгид не знает, кто его гость?

– Парнишка очень похож на свою мать, а она была из племени силуров; его приняли за одного из наших, а у него хватило ума себя не выдать. Но прежде, чем он сможет продолжать путь, ему нужно поправиться. Если с мальчиком что-то случится – а он, насколько мне известно, ни в чем особенном не замечен, ни в плохом, ни в хорошем, – ты не хуже меня знаешь, что во всем обвинят нас. Нас и так в чем только не обвиняют – вплоть до разграбления Трои! В том, что легионы по-прежнему здесь, а не вернулись в Галлию, где им самое место, тоже виноваты мы. Да еще все эти россказни о чудовищных зверствах – старые байки времен Божественного Юлия, да упокоится он в мире, – добавил Арданос, свирепо усмехнувшись. Жрица ничуть не сомневалась, что собеседник имеет в виду нечто прямо противоположное.

– И все-таки пахнет бунтом, – продолжал Арданос. – В стенах Лесной обители ты этого не чувствуешь; да и я мало что вижу – я живу среди римлян слишком давно. Но мое дело следить, куда ветер дует. Подмечать знаки и предвестия. Например, куда вороны летят в полночь. Я говорю о тайном обществе, поклоняющемся Владычице Битв.

Жрица рассмеялась.

– Ох, Арданос! Эти полоумные старцы, которые приносят жертвы Катубодве, ворожат и гадают по птичьим потрохам – да они глупее легионеров с их священными курятниками! Как можно воспринимать их всерьез?

– Так было до недавнего времени, – кивнул Арданос. Он отметил про себя, что внезапно очень радуется возможности рассказать Лианнон что-то, чего она не знает. В былые дни жрицы участвовали в советах наравне с друидами, но после разорения Моны друидам, чтобы выжить, пришлось научиться скрытности. Случалось даже, что архидруиду приходилось действовать самому, на свой страх и риск. Порою Арданос задумывался, а не слишком ли далеко они зашли – наверное, жрицы исполняли бы волю Совета куда успешнее, если бы при принятии решений их мнение тоже учитывалось. Тогда он не чувствовал бы себя таким одиноким, оказавшись лицом к лицу с неразрешимой проблемой.

– Именно так все и было еще года три назад. И тут внезапно вместо дряхлых жрецов и гадателей, откуда ни возьмись, у нас тут орава юнцов, все – не старше двадцати одного года и в большинстве своем рождены на Священном острове, – и все они считают себя новым воплощением Священного отряда…

– А, эти дети! Памятуя о том, как они появились на свет, меня это не удивляет. – Лианнон наморщила гладкий лоб: она начинала понимать.

– Вот именно, – кивнул Арданос. – Кинрик, воспитанник Бендейгида, один из них, а мой зять, тот еще фанатик, конечно же, не преминул поделиться с мальчишкой своими политическими взглядами.

Лианнон побледнела.

– И как же так вышло, позволь узнать?

– Я не думал, что это важно; все случилось еще до того, как моя дочь Реис стала женой Бендейгида, а я тогда его почти не знал. К тому времени, как я понял, сколько неприятностей могут причинить эти двое, было уже слишком поздно. Кинрику не терпится продолжить дело приемного отца. Они вдвоем с Бендейгидом сумели отыскать почти всех остальных мальчишек – и вот вам, пожалуйста, Братство Воронов, тайное общество с громким именем, готовое действовать…

– Если с тобой или со мной что-либо случится… – Друид, поморщившись, покачал головой. – Они попытаются отомстить Риму за позор своих матерей, и кто их удержит? Отсюда и до самых озер в народе уже вовсю судачат о том, что эти парни-де – новое воплощение великих героев прошлого.

– Очень может быть, что так оно и есть, – обронила Лианнон.

– Хуже того, они и выглядят как самые настоящие герои, – хмыкнул Арданос.

– А я ведь тогда советовала утопить всех, а не только девчонок, если помнишь, – промолвила Лианнон: к ней постепенно возвращалось самообладание. – Звучит жестоко, зато сейчас нам бы ничего не угрожало. Но кое-кто считал по-другому: одни оказались больно жалостливыми, а другие, как Бендейгид, хотели, чтобы мальчики выросли и отомстили за жриц. Так что все эти дети живы, и избавляться от них поздно – это надо было двадцать лет назад сделать. И теперь я уже не могу запретить им мстить.

Конечно нет, подумал про себя Арданос. Ни в коем случае нельзя даже намекать на то, что Лианнон говорит за себя или повторяет слова жрецов: она всегда вещает от имени Великой Богини. Не стоит ей напоминать, что речи Лианнон по сути никогда не расходятся с решениями Совета Друидов или что Богиня – если она вообще существует, цинично сказал себе Арданос, – давным-давно перестала вмешиваться в дела людские и ей дела нет до того, что станется с ее почитателями или с кем угодно еще, кроме разве Верховной жрицы – да и то вряд ли.

– Я ничего такого не имел в виду, – осторожно подбирая слова, промолвил архидруид. – Я просто пытаюсь объяснить… да сядь уже, пожалуйста! Твой телохранитель и без того недобро на меня косится… я просто сказал, что если Богиня отвечает на твои молитвы о мире, Она точно так же слышит и пропускает мимо ушей молитвы большинства наших соплеменников об открытом восстании или о войне. Долго ли еще Она будет слушать тебя, а не их? Или, говоря прямо… – «Ну, не так уж и прямо», – поправился про себя он. – Прости мне эти слова, но ты с годами не молодеешь – настанет день, когда ты покинешь святилище, и что тогда?

«Если бы я только мог сказать ей правду… – Страсть, которую Арданос почитал забытой, захлестнула его с новой силой; в горле стеснилось. – Мы с Лианнон слабеем с годами, а Рим по-прежнему силен. Кто научит молодых, как сохранить наши древние обычаи до тех пор, пока Рим в свою очередь не состарится и наша земля не будет снова принадлежать нам и только нам?»

Лианнон послушно опустилась в кресло и прикрыла глаза руками.

– Ты полагаешь, я об этом не задумывалась?

– Я знаю, что задумывалась, – отозвался архидруид. – И знаю, к чему ты пришла. В один прекрасный день в Вернеметоне однажды может появиться служительница, которая, скажем так, откликнется на призывы толпы к войне, а молитвы Верховной жрицы останутся без ответа. Вот тогда война и впрямь неизбежна. И ты понимаешь, что с нами станется.

– Я могу служить Богине, только пока я жива, – горько произнесла Лианнон. – Даже ты не вправе требовать от меня большего.

– Пока ты жива, – эхом откликнулся старый друид. – Вот об этом нам и нужно поговорить.

Лианнон провела рукой по глазам.

– Разве не ты сама выбираешь себе преемницу? – спросил Арданос уже мягче.

– В каком-то смысле. – Жрица глубоко вздохнула. – Говорят, я почувствую, когда настанет мой смертный час, – и тогда передам кому-то свою силу и мудрость. Но ты-то знаешь, от кого зависит выбор на самом деле. Гельве выбрала не меня. Она меня любила, да, но не я – ее избранница. Как звали ту девушку, уже не имеет значения; ей было всего девятнадцать, и она была безумна. Выбор Гельве пал на нее; это ей Гельве даровала прощальный поцелуй – и однако ж, когда назначали преемницу, об этой девушке и речи не шло, и ей не позволили пройти испытание в руках богов. Почему нет? Ты, несомненно, знаешь лучше, чем я. Окончательное решение – за жрецами. Все, что я скажу насчет своей преемницы, не имеет ровным счетом никакого значения – разве что я предусмотрительно назову ту, что их устроит.

– Однако ж можно устроить и так, что твой выбор совпадет с их решением, – промолвил Арданос.

– То есть с твоим решением, – поправила жрица.

– Если угодно. – Друид вздохнул. Она слишком догадлива и видит его насквозь, но он не вправе обижаться – во всяком случае, теперь.

– Я однажды попробовала – я отстояла Кейлин, – устало промолвила Лианнон, – ты сам знаешь, что из этого вышло.

– И что же?

Лианнон посмотрела на него как-то странно.

– Тебе стоит больше интересоваться тем, что происходит в Лесной обители. Подозреваю, ты не сможешь ей безоговорочно доверять: у Кейлин есть одно чрезвычайно неудобное свойство – она привыкла думать головой, причем, как правило, в самый неподходящий момент.

– Но ведь она – старшая жрица. Мы оба понимаем: если ты умрешь завтра, то избрана будет Кейлин – разве что… – многозначительно проговорил Арданос, – разве что она не переживет испытания. – Лианнон побледнела, а друид как ни в чем не бывало докончил: – Тебе лучше знать, угодна ли она богам.

На сей раз жрица промолчала.

– Но ты, например, могла бы обучить еще кого-то, о ком не все знают. И если Совет… даже не заподозрит, что все подстроено заранее… – вкрадчиво добавил Арданнос.

– Если девушка умна и подходит по всем статьям, то не вижу ни кощунства, ни преступления в том, чтобы подготовить ее и представить на суд богов… и в том, чтобы она прошла испытание в руках богов, – задумчиво протянула стареющая Верховная жрица.

Арданос молчал; он понимал, что перегибать палку не стоит, и умел вовремя остановиться. Снаружи в кронах шуршал ветер, но в тишине комнаты слышалось только их дыхание.

– И кого я, по-твоему, должна выбрать? – спросила Лианнон.

В течение трех дней перед любым празднеством, на котором ей предстояло служить Гласом Богини, Верховная жрица жила в затворничестве – отдыхала, размышляла, молилась и совершала обряды очищения. Прислуживала ей только одна избранная помощница. Кейлин, которая почти неотлучно находилась при госпоже, всегда радовалась этой возможности отдохнуть в уединении от многолюдья Лесной обители; ведь везде, где бок о бок живет так много женщин, пусть и самых благочестивых, время от времени неизбежно вспыхивают ссоры и свары.

Но сейчас Кейлин непросто было отрешиться от воспоминаний о внешнем мире. Она зачерпнула ложкой овсянку – для сытности в кашу добавили орехов, ведь Верховной жрице запрещено вкушать мясо во время очищения, – наполнила резную деревянную чашку и подала ее Лианнон.

– Чего от тебя хотел Арданос, госпожа? – Кейлин сама слышала, как неприязненно звучит ее голос, но сдержаться не смогла. – Вот уж не ждала, что он заглянет к нам до праздника.

– Тебе не следует так говорить об архидруиде, дитя. – Лианнон нахмурилась и покачала головой. – Тяжкое бремя возложено на него.

– Твое бремя ничуть не легче, – дерзко возразила Кейлин. – А тут еще он вечно от тебя что-то требует!

Лианнон пожала плечами. И Кейлин в который раз подумала, как эти плечи хрупки – как непросто им выдержать груз стольких надежд и страхов!

– Он делает все, что в его силах, – промолвила Верховная жрица, словно не слыша. – Он тревожится о том, что случится, когда меня не станет.

Кейлин испуганно вскинула глаза. Считалось, что жрица, особенно из высших, способна почувствовать, что час ее пробил.

– Тебе было знамение? Или, может, ему?

Лианнон досадливо покачала головой.

– Он говорил в общем смысле, но кто-то должен подумать о таких вещах заранее. Все мы смертны, и та, что придет мне на смену, должна поскорее начать обучение.

Мгновение Кейлин смотрела на нее. А затем рассмеялась.

– Я так понимаю, что никто из нас, тех, кто уже прошел обучение, в преемницы не годится – особенно я? Не трудись отвечать, – добавила она. – Ты станешь защищать его, и по правде сказать, мне все равно. Все то, что ты выстрадала на моих глазах за столько лет, титула Верховной жрицы не стоит – цена слишком высока. «Тем более, что и почет – пустой звук, если Лианнон не считает нужным использовать свою власть», – добавила Кейлин про себя.

Лианнон неуютно поежилась, и Кейлин поняла, что едва не ступила на запретную почву. С тех самых пор, как у нее начались лунные крови, а это случилось больше двадцати лет назад, Кейлин для Верховной жрицы ближе дочери. Молодая женщина знала, как много значат для Лианнон иллюзии, помогающие смягчить жестокую реальность.

Другая не преминула бы спросить Кейлин, чего же она в таком случае хочет. Криво усмехнувшись, Кейлин убрала со стола недоеденную овсянку. Воистину, ответа она и сама не знала. Но сердце подсказывало старшей жрице, что служение Великой Богине – это нечто большее, чем все эти чисто формальные ритуалы, дразнящие несбыточной надеждой на подлинное могущество.

В тайном учении друидов рассказывалось о незапамятных временах, когда в Британию явились жрецы с погибшего острова, что навсегда канул на морское дно. Жрецы эти владели магией; они породнились с правителями живущего там народа, а после – с завоевателями, которые волна за волной приходили на тамошнюю землю: так в веках сберегались исконная кровь и исконное знание. Но те, кто был наиболее сведущ в древней мудрости, погибли на острове Мона, а вместе с ними и вся их ученость.

Порою Кейлин казалось, что в Лесной обители сохранились лишь жалкие остатки былого величия. Прочие женщины в большинстве своем довольствовались своей пустячной магией, но Кейлин иногда одолевала странная уверенность, будто магия – это нечто гораздо большее. Помощница сказала Лианнон правду: она не хотела быть жрицей-Прорицательницей. Но тогда чего же она хочет?

– Пора на утреннюю молитву.

Голос Лианнон вывел Кейлин из задумчивости. Пожилая жрица встала, опершись руками о стол.

«Не приведи Богиня, чтобы мы отступили от церемонии хоть в мелочи!» – в сердцах подумала Кейлин, помогая Верховной жрице выйти в сад и подводя ее к грубому каменному алтарю. Кейлин зажгла светильник, установленный на камне сверху, рассыпала перед алтарем цветы – и почувствовала, что в душу ее отчасти возвращается мир.

– Се, грядешь Ты с зарею, цветами разубранная, – тихо проговорила Лианнон, воздевая руки в приветственном жесте.

– Свет Твой сияет в живительном солнце и в священном огне, – откликнулась Кейлин.

– На востоке воспряла Ты, дабы принесть в мир новую жизнь. – Голос Верховной жрицы звучал все моложе и звонче, и Кейлин знала, что если приглядится, то увидит, как с лица Лианнон исчезают морщины – и во взгляде отражается краса Богини-Девы.

Но к тому времени та же самая сила уже переполнила ее собственное сердце.

– Где ступает Твоя нога, расцветают цветы; земля зеленеет там, где проходишь Ты…

И, как уже случалось много раз до того, размеренный речитатив обряда уносил Кейлин в царство гармонии и мира – туда, где единовластно правит Госпожа и Владычица.

Наутро праздника Белтайн Эйлан проснулась еще до рассвета в доме женщин, где спала вместе с сестрами. Кровать Эйлан – деревянный каркас, обтянутый сыромятной кожей и сверху покрытый шкурами и одеялами из тонкой шерсти, – была встроена в стену и упиралась в низкую, покатую соломенную крышу – так, что девушка с легкостью дотянулась бы рукою до потолка. Стены были обмазаны глиной; за многие годы Эйлан расколупала в штукатурке щелочку, сквозь которую могла выглянуть наружу. Над миром только-только забрезжила весенняя заря.

Девушка со вздохом откинулась назад, пытаясь вспомнить, что такое ей снилось. Что-то про праздник… а затем картина поменялась. Там был орел, а она была лебедем, а потом орел, кажется, тоже превратился в лебедя и они вдвоем улетели прочь.

Малышка Сенара еще дремала; ее обычно укладывали к стене, ведь она еще так мала, что, чего доброго, свалится с кровати. Ее острые коленки впивались Эйлан в бок. В противоположном конце комнаты спала Майри с ребенком: она временно переселилась обратно к сестрам, пока не выяснится, что сталось с Родри. Диэда пристроилась на краю постели, ее светлые волосы рассыпались по лицу, сорочка распахнулась: Эйлан заметила на шее девушки цепочку с кольцом – подарком Кинрика.

Реис и Бендейгид еще не знали, что эти двое дали друг другу слово. Эйлан немного тревожилась: такая скрытность была ей не по душе. Но влюбленные собирались объявить о своей помолвке уже сегодня, на празднике, и попросить родичей начать непростые переговоры о приданом и о домашнем обустройстве молодой четы. В конце концов, у Кинрика никого из кровной родни не осталось – это всяко облегчает дело.

Единственной мебелью в комнате, помимо кроватей, была скамья, придвинутая к самой стене, и дубовый сундук – там девушки хранили свои запасные сорочки и праздничные наряды. Сундук принадлежал Реис еще до ее замужества, и она не уставала повторять, что он достанется в приданое Диэде. Эйлан ничуть не завидовала: старый плотник Ваб уже мастерил для нее сундук ничуть не менее красивый. В свой срок сделают такой и для Сенары. Девушка своими глазами видела, как до блеска отполировали дубовые доски и проморили нагели, чтобы крепеж не бросался в глаза.

Младенец сонно захныкал – и заорал во весь голос. Майри, вздохнув, села; пушистые кудри ореолом обрамляли ее лицо. Она встала перепеленать ребенка, затем вернулась и уложила его поперек кровати. Малыш довольно загукал, и мать ласково похлопала его ладонью.

Эйлан сунула ноги в деревянные башмаки.

– Я слышу, мама уже во дворе. Надо бы и нам вставать. – Девушка натянула платье. Диэда открыла глаза.

– Я сейчас оденусь, я быстро.

Майри рассмеялась.

– Я помогу Реис – вот только ребенка покормлю. А вы с Эйлан оставайтесь здесь, прихорашивайтесь к празднику. Ежели вам приглянулся кто-то из юношей, надо сразить его наповал! – Она тепло улыбнулась своей юной родственнице. Дома у Диэды было двое младших братьев, и ей там особо не потакали; так что всякий раз, как девушка гостила у сестры, все наперебой старались ее чем-нибудь да побаловать.

Майри с малышом на руках вышла за порог. Диэда сонно улыбнулась.

– А праздник уже сегодня, да? Я думала, только завтра…

– Во всяком случае, уже сегодня вы с Кинриком наконец-то обменяетесь обетами! – поддразнила Эйлан.

– Как думаешь, Бендейгид возражать не станет? – забеспокоилась Диэда. – Он все-таки приемный отец Кинрика.

– О, если твой отец даст свое согласие, что там думает мой, уже неважно, – прозорливо заметила Эйлан. – А если бы он не хотел, чтобы вы были вместе, он, верно, давным-давно об этом сказал бы. Кроме того, нынче ночью мне снился праздник и вы с Кинриком.

– Ой, правда? Расскажи! – Диэда села на постели, кутаясь в одеяло: в комнате все еще веяло прохладой.

– Да я почти ничего не помню. Но твой отец был счастлив. Ты вправду так хочешь замуж за моего братца?

– Очень хочу. – Диэда улыбнулась краем губ, и Эйлан поняла, что больше ничего от нее не добьется.

– Ладно, я порасспрошу Кинрика – глядишь, он окажется поразговорчивее тебя! – рассмеялась Эйлан.

– Это вряд ли, – отрезала Диэда. – Он болтать не любит. Ты ведь не мечтаешь сама за него пойти, нет?

Эйлан решительно замотала головой.

– Он же мне брат!

Если она когда-нибудь и выйдет замуж, то уж точно не за этого бестолкового верзилу, который в детстве подбрасывал ей в постель лягушек и дергал ее за волосы!

– Он ведь на самом-то деле вам не родной, – напомнила Диэда.

– Он – мой молочный брат, а это все равно что родной, – поправила ее Эйлан. – Если бы отец хотел, чтобы мы поженились, он бы не взял его на воспитание. – Девушка потянулась за резным роговым гребнем и принялась расплетать блестящие пряди волос.

Диэда со вздохом откинулась на подушку.

– Наверное, Лианнон на празднество тоже придет… – обронила она спустя какое-то время.

– Конечно, придет. Ведь до Лесной обители рукой подать, она стоит близ источника у подножия крепости на холме. А что?

– Да сама не знаю. Теперь, когда я собираюсь замуж, меня просто в дрожь бросает при мысли о том, чтобы прожить жизнь так, как живут жрицы, – объяснила Диэда.

– Так тебя никто и не просит, – отозвалась Эйлан.

– Напрямую – нет, – призналась Диэда. – Но отец как-то раз спросил меня, не думала ли я о том, чтобы посвятить себя служению богам.

– Прямо вот так и спросил? – Глаза Эйлан расширились.

– Я сказала «нет», – продолжала Диэда, – но после того меня много недель кошмары мучили: мне снилось, что мы поссорились и отец заточил меня в дупле дерева. А я так люблю Кинрика. Кроме того, я бы просто не смогла всю жизнь прожить в Лесной обители – я вообще не хочу сидеть взаперти, где бы то ни было! А ты согласилась бы?

– Не знаю… – протянула Эйлан. – Наверное, если бы мне предложили, я бы сказала «да»… – Ей вновь представилось, как на празднестве торжественной процессией шествуют жрицы в темно-синих одеяниях, такие безмятежные и благостные. Их чтят словно королев. Не лучше ли служить Великой Богине, чем быть на побегушках у какого-нибудь мужчины? Кроме того, жриц обучают всем тайным знаниям.

– И однако ж, видела я, как ты смотришь на молодого чужака, спасенного Кинриком, – поддразнила Диэда. – Сдается мне, из тебя жрица получится еще хуже, чем из меня.

– Может, ты и права. – Эйлан отвернулась, скрывая предательский румянец. Она просто переживает за Гавена – потому что так долго его выхаживала, вот и все. – Я об этом как-то не задумывалась. Но теперь мне вспоминается, что Лианнон тоже была в моем сне, – отрешенно произнесла она.

На праздник отправились вместе, всей семьей. Стояло погожее майское утро, ночью прошел дождь, и воздух дышал свежестью; ветер унес на восток последние облака, небо очистилось. В такие минуты кажется, что все краски мира сотворены заново, чтобы восславить новый день.

Гай все еще хромал, но Кинрик снял повязку с его лодыжки и заявил, что тому полезно будет размять больную ногу. Юноша ступал осторожно, всей грудью вдыхая утреннюю прохладу, – после того, как он пролежал так долго в четырех стенах, каждый глоток пьянил и кружил голову. Две недели назад раненому казалось, что он никогда уже не выйдет на солнце. Сейчас ему достаточно было сознавать, что он жив, следить, как лучистые блики играют на зеленых листьях и весенних цветах, и любоваться на яркие наряды своих спутников.

Эйлан надела поверх нижней светло-зеленой туники длинное свободное платье цвета молодой листвы, затканное золотистыми и коричневыми квадратами. Волосы юной бриттки рассыпались по плечам сияющим плащом, затмевая блеск ее золотых браслетов и брошей. Гаю казалось, что во всем этом лучезарном, мерцающем мире нет ничего прекраснее этой девушки.

Все оживленно болтали о предстоящих игрищах и церемониях, но молодой римлянин почти не вслушивался. Ему несколько раз доводилось бывать на подобных торжествах, когда он еще ребенком гостил в народе своей матери, – и Гай полагал, что сегодня ничего нового не увидит. Еще издали он заслышал радостный гул, ведь к главным кельтским праздникам обычно приурочивались ярмарки. Увеселения как таковые уже начались несколькими днями раньше и продолжатся еще какое-то время, но сегодня – самый важный день, канун Белтайна. В сумерках появится жрица-Прорицательница.

В лесах тут и там выросли шатры и сплетенные из веток шалаши, ведь на праздник люди сходились издалека, проделав многодневный путь. Здесь собрались по большей части корновии, но Гай заметил племенные татуировки добуннов и ордовиков, и даже нескольких декеанглиев из-под Девы. Проведя две недели под кровом Бендейгида, юноша с легкостью изъяснялся на бриттском языке своего детства, а Дева и военный лагерь превратились в смутное, далекое воспоминание.

У подножия старой крепости теснились прилавки: здесь продавали гончарные изделия – посуду и всякую мелочь. Выставлялись как поделки местных ремесленников, так и товары гораздо лучшего качества – какими не стыдно торговать и в самом Риме. Возможно, это и были изделия римской работы – торговля между Британией и Римом процветала, и греческие и галльские купцы разъезжали по всему свету. Тут же в ларьках продавались яблоки и сладости; рядом расположился конский базар и ярмарка найма, где, как рассказывал Кинрик, можно было нанять кого угодно, от свинопаса до кормилицы.

Но когда Гай дошел до плоской вершины холма, который, подобно острову, вздымался над океаном лесов, глаза юноши изумленно расширились. На расчищенной площадке внутри огромного земляного укрепления раскинулся рынок: валов было не разглядеть за рядами прилавков и людскими толпами. Но в дальнем конце главного прохода возвышался громадный могильник с каменным входом. Переходя дорогу, Кинрик оглянулся на курган и воздал ему должное почтительным жестом.

– Так это ваш храм? – спросил Гай.

Кинрик окинул спутника пытливым взглядом, но сказал только:

– Здесь погребен великий вождь наших предков. Имя его помнят разве только старые барды, а если о нем и была сложена песнь, то я ее позабыл или никогда и не знал.

Другой, более длинный проход вел к строению, похожему на небольшую квадратную башенку в окружении крытого соломой портика. Гай с любопытством пригляделся к башне.

– Это святилище, где хранятся реликвии, – шепнула Эйлан.

– Похоже на храм, – вполголоса промолвил Гай. Девушка недоуменно уставилась на него.

– Ты разве не знаешь, что богам поклоняются только под открытым небом – и ни в коем случае не в доме, сработанном руками человека? – Помолчав, Эйлан добавила: – На некоторых западных островах, где деревья не растут, обряды свершаются в рощах из камня. Здесь, на юге, есть великие и древние каменные круги, но мой отец рассказывает, что тайны их были ведомы одним лишь старым друидам, которые погибли от меча римлян.

Тут внимание девушки привлекли браслеты из греческого стекла, и Эйлан, умолкнув, отошла к ларьку. Гай вздохнул. Лучше не задавать лишних вопросов, напомнил себе он, а то как бы себя не выдать! Есть неписаные истины, которые полагается знать даже силурам.

В соседнем ларьке торговали метлами и тряпками для мытья полов. А рядом прелестные девушки продавали венки (в венках ходили почти все), цветы и множество всего такого, что Гай видел в первый раз и даже опознать не мог. Молодые люди бродили между рядами, походя рассматривая товары. Кинрик хотел нанять свинопаса, но все они запрашивали слишком дорого.

– Треклятые римляне забрали на рудники столько наших мужчин, что нам теперь приходится нанимать работников ходить за скотиной и возделывать пашню, – объяснил он. – Но ведь столько народу согнали с насиженных мест, что порой удается найти кого-то, кто готов работать за кров и стол. Наверное, будь я земледельцем, я бы охотно согласился. Но мне в грязи копаться не по нутру – храни меня боги от подобной участи!

В полдень Реис собрала домочадцев под раскидистым дубом у подножия холма, и все подкрепились холодным мясом и хлебом. К старой крепости сходилось множество путей и троп. Отсюда хорошо просматривалась широкая, ухоженная дорога, обсаженная величественными дубами. Дорога уводила на запад – туда, где на фоне густой зелени Священной рощи смутно белели дворовые постройки и соломенные крыши Лесной обители.

Кинрик с Гаем отправились взглянуть на лошадей, Реис отошла потолковать с приятельницей. Девушки как раз увязывали остатки еды, когда Эйлан, похолодев, шепнула:

– Смотри, вон Лианнон.

По Священной дороге между длинных рядов деревьев шествовала Верховная жрица в сопровождении нескольких прислужниц. Ее стройная, изящная фигура мерцала в бликах солнечного света, что просачивался сквозь ветви; она двигалась плавной, скользящей походкой, словно не касаясь земли, как то и подобает жрицам, так что, приближаясь, казалась существом не из мира людей. Лианнон остановилась, словно чтобы пожелать девушкам повеселиться от души, и задержала на них взгляд.

– Вы – из рода Бендейгида, – промолвила она. И устремила глаза на Диэду. – Сколько тебе лет, дитя мое?

– Пятнадцать, – прошептала девушка.

– Ты замужем? – вопросила Лианнон. Сердце Эйлан неистово забилось в груди. Именно такой она и видела Верховную жрицу во сне.

– Нет, – смиренно произнесла Диэда. Она неотрывно смотрела на Верховную жрицу, словно завороженная ее безмятежным взглядом.

– И не помолвлена?

– Нет… еще нет, хотя я думала… – голос ее прервался.

«Да скажи ты ей! – твердила про себя Эйлан. – Ты обручена с Кинриком! Ты должна признаться ей, прямо сейчас!» Губы Диэды беззвучно шевелились, но она застыла в оцепенении, как зайчонок, на которого упала тень сокола.

Лианнон расстегнула застежку тяжелого синего плаща, что спадал с ее плеч.

– Тогда Великая Богиня заявляет на тебя свои права; отныне и впредь ты станешь служить Той, которой служу я, и никому другому… – Жрица резко взмахнула полой плаща, и ткань взметнулась в воздух темным крылом; налетевший ветер всколыхнул ветви – и на мгновение ярко вспыхнул свет.

Эйлан сморгнула. Это же просто солнечные лучи, так? – но ей почудилось, что плащ, распахнувшись, на миг явил взглядам светозарную, сияющую фигуру. Девушка зажмурилась, но в воображении своем она по-прежнему видела лик Богини с нежной улыбкой матери и яростными глазами хищной птицы, и ей казалось, что взор этот приковал к месту ее, Эйлан, а вовсе не Диэду. Но Лианнон говорила не с нею – Лианнон вообще ее не замечала.

– Отныне и впредь ты будешь жить с нами в Лесной обители, дитя мое. Приходи к нам туда – скажем, завтра; спешить нужды нет. – Голос Лианнон доносился словно бы издалека. – Да будет так.

Эйлан снова открыла глаза: пала тень – плащ лег на хрупкие плечи Диэды.

Спутницы Лианнон подхватили нараспев:

– Ее возлюбила Великая Богиня; выбор Богини сделан. Да будет так.

Лианнон сняла плащ с плеч девушки; прислужницы помогли ей снова застегнуть его на груди. И Верховная жрица проследовала к месту праздничных торжеств.

Эйлан неотрывно глядела ей вслед.

– Избранница Богини… ты станешь одной из жриц… Да что с тобой? – Девушка опомнилась – и заметила наконец, что Диэда смертельно бледна и судорожно сцепила руки.

Диэда покачала головой. Ее била дрожь.

– Почему у меня словно язык отнялся? Почему я не сумела ей возразить? Я не могу вступить в Лесную обитель – я помолвлена с Кинриком!

– Нет же, ты не помолвлена – вы еще не обменялись обетами, во всяком случае, прилюдно, – возразила Эйлан, все еще потрясенная увиденным. – То, что вы втайне от всех наобещали друг другу, ни к чему не обязывает; ничего непоправимого пока что не произошло. Я думаю, жрицей быть куда лучше, чем выйти замуж за моего братца…

– Ты думаешь… – яростно выкрикнула Диэда. – Да, иногда тебе неплохо бы подумать – новый опыт пойдет тебе только на пользу, скажу я… – Она умолкла на полуслове, захлебнувшись отчаянием. – Эйлан, какой ты еще ребенок!

Эйлан глядела на нее во все глаза. Она начинала понимать, что подруга вовсе не разделяет ее восторга.

– Диэда, ты хочешь сказать, что не желаешь быть жрицей?

– Какая жалость, что выбор пал не на тебя, – беспомощно проговорила Диэда. – А давай скажем, что на тебя! Может, Лианнон нас перепутала, как вечно путает отец? Может, она на самом деле тебя и имела в виду?

– Но это же святотатство – если Богиня указала на тебя! – запротестовала Эйлан.

– Что я скажу Кинрику? Что тут вообще можно сказать? – Не владея более собою, Диэда истерически расхохоталась.

– Диэда… – Одной рукой Эйлан обняла подругу за плечи. – Может быть, ты поговоришь с отцом? Скажи ему, что не хочешь для себя подобной участи! Я бы на твоем месте была просто счастлива, но если тебе даже думать об этом невыносимо…

Задыхаясь от горя, Диэда убито промолвила:

– Я не посмею. Отец никогда меня не поймет – он не станет перечить Верховной жрице. Тут все не так просто… Отец так близок с Лианнон – как будто они любовники… – еле слышным шепотом докончила она.

До глубины души возмущенная Эйлан вскинула глаза на родственницу.

– Как ты можешь такое говорить? Она же жрица!

– Нет-нет, я вовсе не хочу сказать, что они делают что-то предосудительное, просто отец так давно ее знает… Иногда мне кажется, что она для него важнее всех на свете – и уж всяко важнее, чем мы, девочки!

– Поостерегись говорить такие вещи, – оборвала ее Эйлан. Лицо ее пылало. – Кто-нибудь того гляди услышит и воспримет твои слова так же, как я.

– Да что мне до того? – горестно откликнулась Диэда. – Я хочу умереть!

Эйлан не знала, чем утешить подругу. Она просто молчала, крепко стискивая руку девушки. У нее просто в голове не укладывалось, как можно отказываться от такой чести! А как будет счастлива Реис, узнав, что ее младшая сестренка – избранница Великой Богини!

Да и Бендейгид порадуется; он всегда любил женину сестру словно родную дочь. О том, как сама она разочарована, Эйлан пыталась не думать.

Гай с Кинриком пробирались сквозь праздничную толпу, время от времени задерживались обсудить стати какой-нибудь низкорослой лошадки и шли дальше. Но вот Кинрик спросил:

– Друг, так ты вправду ничего не знаешь о том, что случилось на острове Мона? Я думал… если ты живешь неподалеку от Девы…

– Мне об этом никогда не рассказывали, – кивнул Гай. – Не забывай, я же из страны силуров, а она далеко на юге. – «И памятуя, что моя мать вышла замуж за римского офицера, не нашлось такого храбреца, чтобы меня просветить», – мысленно добавил юноша. – Эта история широко известна, да? – спросил он вслух. – Ты говорил, друид Арданос может поведать о тогдашних событиях в песне.

– Так слушай, как все было, и не удивляйся более, что у меня для римлян доброго слова не найдется, – свирепо проговорил Кинрик. – Давным-давно – до прихода римлян – была священная обитель женщин: от нее теперь не осталось ничего, кроме оскверненной заводи. Но вот явились легионеры – и сделали то, что делают везде и всегда: вырубили рощу, разграбили сокровища, перебили друидов, которые пытались сопротивляться, и изнасиловали всех женщин до одной – от старейшей жрицы до младшей послушницы. Некоторые годились им в бабушки, а другие были совсем девчонками, лет девяти-десяти, но римляне разве разбирают?

Гай задохнулся от изумления. Этих кошмаров ему не рассказывали. Римляне упоминали только про друидов с их горящими факелами и про ведьм в темных одеждах, изрыгающих проклятия. А еще говорили, что легионеры боялись переправляться через бурлящие воды залива Менай; только после того, как офицер хорошенько пристыдил их, римляне бросились в атаку. Остров Мона был последним оплотом жрецов-друидов. До того, как Гай познакомился с Бендейгидом и Арданосом, он полагал, что с друидами покончено. Уничтожить Мону требовала военная необходимость. Но хороший командир должен держать своих людей в узде, негодующе думал Гай. Или солдаты так распоясались, потому что женщины внушали им страх?

– А что сталось с женщинами? Хороший вопрос, – промолвил Кинрик. Вообще-то Гай ни о чем его не спрашивал. Но юноша понимал, что Кинрик рассказывает свою историю так, как его научили, и рано или поздно поведает и об этом.

– Большинство женщин забеременели от римлян, – продолжал Кинрик. – Когда дети появились на свет, всех девочек утопили в Священной заводи, оскверненной римлянами, а мальчиков отдали на воспитание в семьи друидов. Когда они возмужали, им рассказали об их происхождении и научили владеть оружием. В один прекрасный день им предстоит отомстить за матерей и за своих богов; и, поверь мне, они страшно отомстят! Отомстят – клянусь Владычицей Воронов, которая меня слышит! – неистово выкрикнул юный бритт. Он умолк; Гай опасливо ждал продолжения. Кинрик как-то упомянул о тайном движении под названием Братство Воронов. Выходит, он – один из них?

Спустя мгновение Кинрик заговорил снова:

– Вот тогда-то женщин-друидов со всего острова собрали здесь, в Лесной обители, дабы оберегать и защищать.

Гай слушал, гадая про себя, зачем ему рассказали эту историю – чего доброго, не без причины. Но ведь Кинрик не знает, что он римлянин, – и хорошо, что не знает! В тот момент молодой офицер и сам готов был отречься от своего происхождения – хотя прежде несказанно им гордился.

С наступлением сумерек юноши в белых одеждах с золотыми торквесами на шее принялись складывать ветки и сучья в две огромные груды на расчищенной площадке перед могильным курганом. Кинрик шепотом пояснил своему спутнику, что в каждом из костров непременно должна быть древесина девяти священных деревьев. Гай понятия не имел, что это за деревья, но, побоявшись в этом признаться, просто кивнул. Между кострами положили дубовую доску, а на ней стоймя установили деревянный брусок – словно ось. Девятеро друидов, внушительные старцы в белоснежных одеждах, начали по очереди вращать брусок под ритмичный рокот барабанов. Небо темнело, люди стягивались к кострам и завороженно наблюдали за происходящим. Над толпой постепенно воцарялась тишина.

И вот, едва солнце опустилось за деревья, блеснула алая искра. Заметил ее не только Гай. Над толпой поднялся гул, и в ту же минуту один из друидов бросил горсть какого-то порошка в основание бруска – и над дубовой доской с ревом взметнулось пламя.

– Костры не погаснут до рассвета, а народ будет танцевать вокруг них, – объяснил Кинрик. – Нескольких парней назначат нести стражу у древа Белтайна. – Он указал на высокий шест, установленный в противоположном конце плоской вершины холма. – А влюбленные пары будут бродить по лесу до зари и собирать зеленые ветви – или, во всяком случае, они так скажут, – юнец многозначительно усмехнулся, – а наутро вернутся, уберут шест зеленью и станут плясать вокруг него весь день напролет.

Живой огонь уже поднесли к грудам веток и сучьев, и дрова весело затрещали. Быстро темнело; в лицо Гаю дохнуло жаром, и он отступил чуть назад.

Танцоры встали в хоровод и закружились вокруг костра. Кто-то поднес к губам Гая флягу с вином. Веселье становилось все более буйным; все щедро черпали из бочек с элем и хмельным медом. Гаю доводилось видеть такие празднества прежде: он знал, чего ждать. Он отметил, что детей помладше увели по домам; в толпе больше не было видно юных жриц Лесной обители в синих платьях, головных повязках и под покрывалами.

Гай с Кинриком вместе бродили среди хохочущей толпы, пока наконец у самых костров не столкнулись с Эйлан и Диэдой.

– Ах, вот вы где! – воскликнул Кинрик, кидаясь к ним. – Диэда, пошли потанцуем!

От лица Диэды отхлынули все краски. Она вцепилась в руку Эйлан.

– Ты разве еще не слышал? – живо отозвалась Эйлан.

– О чем ты, сестра? – нахмурился Кинрик.

– Ее призвали в Лесную обитель – сама Лианнон избрала ее, не далее как сегодня днем!

Кинрик потянулся было к Диэде – и медленно опустил руки.

– Итак, Богиня изрекла свою волю?

– И ты ничуть не возражаешь? – К Диэде снова вернулась вся ее решимость. – Ты же знаешь, я не смогу выйти за тебя замуж, если приму обет.

– А ты знаешь, какими обетами связан я, – угрюмо отозвался Кинрик. – Я разрывался надвое, не понимая, на что решиться. Я люблю тебя, но я не смогу обременить себя женой и детьми еще многие годы – а может быть, и никогда. Возможно, боги все решили за нас.

Кинрик прерывисто вздохнул, и на сей раз, когда он протянул к девушке руки, она порывисто прильнула к нему. Высокая, статная Диэда в кольце его могучих объятий казалась хрупкой и уязвимой.

– Послушай, родная, еще не все потеряно, – тихо приговаривал Кинрик, отводя ее в сторону. – Три года можешь ты подарить Богине – тебе ведь не обязательно давать пожизненный обет. На северных островах есть школа воинов, я должен ехать туда. Но ты – не воительница; даже если мы обручимся прилюдно, туда ты со мною поехать не сможешь. Может, оно и к лучшему, что ты какое-то время будешь служить Великой Богине в святилище – там для тебя безопаснее. А если начнется война…

Диэда тихо всхлипнула и прижалась к его плечу. Широкие ладони Кинрика легли ей на запястья.

– Три года нас будут связывать иные обеты, но сегодняшняя ночь принадлежит нам, – прошептал он невнятно, уткнувшись в волосы Диэды. – Эйлан, останься здесь с Гавеном.

– Мама велела нам с Диэдой держаться вместе – сегодня же Белтайн… – нерешительно напомнила Эйлан.

Диэда вскинула голову, во взгляде ее сверкнуло безумие.

– Да имей же хоть каплю сострадания! Реис не смеет твоему отцу и слова поперек молвить, а мой отец… – Она сглотнула. – Если бы они знали, они бы нам даже сегодня и то не дали бы побыть вдвоем!

Глаза Эйлан расширились. Она грустно и серьезно посмотрела на подругу – и кивнула.

– Мне не следовало оставлять Эйлан наедине с чужаком, да? – прошептала Диэда, уходя с Кинриком в сумерки. – В конце концов, он живет среди римлян и, чего доброго, перенял их отношение к женщинам.

– Он гость нашего дома; и даже будь он сыном самого прокуратора…

– Он не может быть сыном прокуратора, – прыснула Диэда. – Отец рассказывал, что у прокуратора только одна-единственная дочь.

– …Даже будь он сыном прокуратора, он, конечно же, с уважением отнесется к дочери хозяина дома. А Эйлан еще совсем дитя, – отвечал Кинрик.

– Мы с ней родились в один год, – напомнила Диэда. – Ты считаешь ее ребенком только потому, что она тебе сестра.

– А чего ты ждала? – раздраженно осведомился Кинрик. – Что я стану объясняться тебе в любви на глазах у этих двоих?

– По-моему, между нами все уже сказано… Или тебе есть что добавить?.. – Диэда умолкла на полуслове: сильные руки легли ей на плечи, и Кинрик припал к ее губам.

Диэда на миг приникла к нему – и тут же смущенно высвободилась.

– Это делу не поможет. А если нас увидят…

Кинрик безрадостно рассмеялся.

– Ты ведь еще не приносила никаких обетов, так? А я всегда могу сказать, что целовал Эйлан. – Он подхватил девушку под локти, заставив подняться на цыпочки, и снова потянулся к ее губам. А в следующий миг все ее сопротивление растаяло: Диэда всем телом прильнула к нему, а Кинрик самозабвенно осыпал ее поцелуями.

– Как разумно и здраво рассуждал я минуту назад! Но я ошибался. Я им тебя не отдам! – хрипло проговорил он, оторвавшись, наконец, от девушки.

– О чем ты?

– Я не допущу, чтобы тебя заперли в четырех стенах вместе со всеми этими святошами.

– А что я могу поделать? – Теперь настала ее очередь проявить здравомыслие. – Кинрик, ты воспитан в семье друида, ты знаешь закон не хуже меня. Лианнон сделала свой выбор. На кого указала длань Великой Богини…

– Ты права, я знаю, и все-таки… – Он грубо притянул девушку к себе, но голос его был полон нежности.

– Сегодня Белтайн. Если мы возляжем вместе нынче ночью, твоя семья будет только рада позволить нам пожениться.

Губы ее изогнулись в не по-девичьи горькой усмешке.

– То есть ты не прочь учтиво объяснить моему отцу, как так вышло? А заодно и своему?

– Бендейгид мне не отец, – возразил Кинрик.

– Знаю, – кивнула она. – Не то чтобы это что-то меняло. Однако ж отец он тебе или нет, я – дочь Арданоса, и он придушит меня своими руками, а тебя отстегает кнутом из телячьей кожи. Дело сделано, хочу я того или нет. Отныне я – служительница Священной рощи и связана обетом целомудрия, а ты – сын друида, по крайней мере, тебя так воспитывали; и в любом случае ты – сын жрицы, – быстро добавила она. – Кинрик, ты сам так сказал. По прошествии трех лет я попрошу освободить меня от обетов. И тогда…

– И тогда, – пылко пообещал молодой бритт, – я увезу тебя на другой конец света, если понадобится.

– Не ты ли сказал, что не вправе обременять себя женой и детьми, – запротестовала она – просто ради того, чтобы услышать:

– Мало ли что я сказал; мне нужна ты!

Помолчав, юноша предложил:

– Посиди со мной рядом; давай полюбуемся на костры! Может, это наш последний Белтайн. Или последний на ближайшие три года – что почти то же самое, – удрученно вздохнул он.

Архидруид Британии стоял в воротах Лесной обители, следя, как в небе гаснут последние отблески света. С вершины холма доносился многоголосый шум – на таком расстоянии он звучал музыкой, точно гомон перелетных птиц над озером, а где-то на заднем плане гулко рокотали барабаны. Скоро зажгутся костры Белтайна.

Минуты шли, но Арданосу отчего-то не хотелось трогаться с места. Утром он побывал в Деве и выслушал римского префекта. А вечером ему предстоит внимать жалобам людей, страждущих под властью римлян. Всех их ублаготворить невозможно. Лучшее, на что он может надеяться, – это поддерживать хрупкое равновесие до тех пор, пока… а чего он, собственно, ждет? Чтобы затянулись старые раны?

«Ты к тому времени уже помрешь, старик! – сказал он себе. – И Лианнон тоже». Друид вздохнул. На темнеющем небе вспыхнула первая звезда.

– Госпожа готова, – раздался за его спиной тихий, нежный голос. Арданос обернулся: одна из дев – кажется, ее звали Миэллин, – придерживала для него дверной полог.

Покой Верховной жрицы освещали висячие бронзовые светильники. В их мерцающем свете друид видел: Лианнон уже бессильно поникла в кресле. Рядом стояла Кейлин, не спуская с госпожи глаз. Молодая жрица с вызовом взглянула в лицо гостю; затем шагнула в сторону.

– Она вкусила отвар священных трав, – бесстрастно сообщила Кейлин.

Друид кивнул. Неприязненное отношение Кейлин не было для него секретом, но пока молодая жрица внешне держалась почтительно, Арданосу было все равно, что она там про него думает. Достаточно того, что она безоговорочно предана Лианнон.

Все еще хмурясь, Кейлин оставила их одних. Верховная жрица уже вступила под сень Богини, – а в такое время даже телохранитель в ее покои не допускается.

– Лианнон, – тихо позвал Арданос. По хрупкому, изможденному телу жрицы пробежала легкая дрожь. – Ты меня слышишь?

Повисло долгое молчание.

– Я всегда тебя слышу, – выговорила наконец Верховная жрица.

– Ты ведь знаешь, дорогая моя, я не стал бы взывать к тебе лишний раз, но другого выхода нет, – промолвил архидруид, обращаясь скорее к себе самому. – Как я только что узнал, у нас серьезные неприятности. Зять Бендейгида Родри бросился вдогонку за рабочими, которых римляне набрали из клана друида, и напал на конвой. Завязалась драка, и Родри был схвачен.

Мацеллий сумел скрыть имя пленника, но спасти его не сможет. Этого дурня взяли с оружием в руках, и выступил он против Рима. Если об этом узнают, вспыхнет восстание. Ты должна призвать к миру, моя дорогая. – Голос друида звучал тихо и проникновенно. – Да воцарится в земле мир – такова воля Великой Богини. Рим сгинет, но не сейчас, и не война погубит его. Люди должны помогать друг другу и запастись терпением – скажи им, Владычица. Пусть молят богов о мире.

Лианнон начала размеренно раскачиваться взад-вперед. Арданос знал: его слова проникают в те самые глубины подсознания, откуда жрица и черпает слова пророчеств. Что бы там ни считала про себя Кейлин, на самом деле Арданос никогда не сомневался: когда Верховная жрица впадает в транс, вот как сейчас, ее устами действительно вещает некая сила. Но друиды отлично знали, что способность духа являть свои откровения через человека напрямую зависит от того, что заложено в разуме, который служит духу вместилищем, и от того, насколько этот разум развит и совершенен. Невежественная простушка, какой бы чуткой восприимчивостью она ни обладала, сможет изъясняться только словами простыми и безыскусными. Вот почему, помимо всего прочего, жриц так тщательно отбирали и обучали.

Кто-то, возможно, обвинил бы Арданоса в мошенничестве, но сам архидруид считал, что он, хорошо понимая нужды страны, просто добавляет свои познания к прочим средствам, имеющимся в распоряжении Верховной жрицы. Да, он делает все возможное, чтобы запечатлеть некие сведения в памяти Прорицательницы, но Великая Богиня, если это и в самом деле вещает Она, разумеется, свободна выбирать, что сказать людям.

– Мир и терпение, – медленно повторил Арданос. – Рим падет, когда того пожелают боги, но падет он не от нашей руки.

Диэда с Кинриком скрылись в толпе. Гай смотрел им вслед, борясь с желанием позвать их обратно. Эйлан, внезапно засмущавшись, не поднимала глаз. А юноша не знал, как с ней заговорить. После того, как Кинрик рассказал ему о жрицах Моны, самоуверенности у молодого офицера заметно поубавилось – он больше не ощущал себя властелином мира, как оно и подобает римлянину. Благодарение богам, что Кинрик не подозревает о том, кто таков его гость на самом деле! Юношу не оставляло неуютное ощущение, что старик Арданос обо всем догадался, но если и так, друид его не выдал – что само по себе внушало тревогу.

Гай перебрал в уме несколько безопасных тем для беседы и наконец сказал:

– А расскажи мне побольше о том, как в вашем племени справляют этот праздник! У силуров обычаи немного иные, и я боюсь допустить какой-нибудь промах. – Юноша решил про себя, что придумал отличное оправдание своему невежеству, ведь за всю свою жизнь он побывал на местном празднике Белтайн только однажды, еще шестилетним мальцом!

Девушка зарделась.

– В самом деле? – Вот теперь она смутилась не на шутку. – Это очень древний праздник. Наверное, когда-то у всех племен обряды были одни и те же. Арданос говорит, наши предки принесли этот обычай с собой, когда приплыли на острова. А кому и знать, как не Арданосу!

– И верно, – усмехнулся Гай. – Твой дедушка так стар – он не иначе как приплыл на том самом первом корабле из Галлии? – Девушка прыснула от смеха, и Гай облегченно выдохнул – оба разом почувствовали себя не так скованно.

– Ты видел, как зажигали священное пламя, – промолвила Эйлан. – Сегодня ночью, когда Верховная жрица явится благословить костры, мы все станем приветствовать ее как Великую Богиню. Не знаю, как уж там обстояли дела в южных племенах, но на севере в старину женщины пользовались большей свободой, нежели сегодня. Это сейчас у нас есть Верховная жрица – и есть друиды. А до прихода римлян некоторыми племенами правили королевы. Картимандуя повелевала бригантами, а ицены шли за Боудиккой.

Гай похолодел. Среди римлян именем Боудикки, Кровавой королевы, до сих пор пугали детей. В Лондинии по сей день можно было видеть следы пожара на месте сгоревшей базилики. Рабочие, закладывая фундамент – ведь город стремительно рос, – порою находили кости тех, кто пытался бежать от кровожадных иценских орд. А Эйлан, ничего не замечая, продолжала:

– Только на время войны королева ставила во главе армии военного вождя: это мог быть ее брат или супруг, но в любом случае он не обладал большой властью в народе. Королева правила от своего собственного имени, и, что ни говори, женщины лучше разбираются в делах правления, ведь каждой женщине приходится вести дом и хозяйство! Согласись, главенствовать над племенем пристало скорее женщине, нежели мужчине, который только и способен выполнять приказы военного вождя!

– Над племенем – возможно, – согласился Гай. – Но нелепо и думать о том, чтобы поставить женщину командовать легионом – или править великой империей под стать цезарям.

– Не вижу, почему бы и нет, – промолвила Эйлан. – Уж верно, женщина, привыкшая разумно распоряжаться в большой семье, сумеет править империей не хуже всякого мужчины. Разве среди римлян не было могущественных королев?

Гай поморщился, вспоминая своего наставника-грека, который заставлял его зубрить историю.

– Я слыхал, во времена императоров Клавдиев была одна злобная старуха по имени Ливия, мать обожествленного Тиберия, – осторожно подбирая слова, проговорил юноша. – Она отравила всю свою родню. Может, поэтому римляне и не в восторге от женщин-правительниц.

Молодые люди уже обогнули костры и дошли до дальнего конца праздничной площадки и до подножия могильного кургана с его покатыми склонами.

– Гавен, так, по-твоему, все женщины – зло? – спросила Эйлан.

– В тебе зла точно нет, – заверил юноша, встречая ее ясный взгляд. Глаза Эйлан напоминали озера с кристально – чистой водой – утонуть бы в них навсегда! Эти глаза – светлый источник истины. При мысли о том, что он вынужден будет и дальше обманывать девушку, Гай содрогнулся от отвращения к самому себе. Звучит нелепо, да, – но молодой римлянин был готов доверить этой юной бриттке свою жизнь – то есть открыть ей, кто он на самом деле такой.

Позади возникла какая-то суматоха. Крики и пение зазвучали ближе. Гай обернулся – молодежь тащила чучела из ивовых прутьев и соломы. Иные фигуры походили на людей, иные – на чудищ из ночного кошмара. На одной Гай заметил очень узнаваемое подобие легионерского шлема.

Волосы у римлянина встали дыбом. Он только что объяснял Эйлан, что не помнит белтайнских обрядов, но теперь – рокот ли барабанов тому виной, или мерцающие отблески, или дурманный аромат пряных трав, брошенных в огонь, – Гай внезапно понял со всей отчетливостью, что видел нечто подобное прежде. Юноша зажмурился: перед его внутренним взором возникли татуировки в виде драконов, обвивших могучие руки; послышался чей-то молодой смех. На мгновение рокот барабанов оглушил Гая; видение потонуло в крови – и в скорби, так давно подавляемой, что даже слова для нее не подберешь.

Юноша крепче вцепился в руку Эйлан.

– Дурачок! – рассмеялась Эйлан, заметив выражение его лица. – Это же просто куклы! Летнего короля или кого-то другого вместо него даже в древние времена приносили в жертву только раз в семь лет, чтобы возродить землю.

– Ты – дочь друида, – промолвил Гай, опускаясь на траву. – Тебе лучше знать.

– Я не владею знанием, которому учат в Лесной обители, но это сказание я слышала. Говорят, будто с Избранником обращались как с королем в течение целого года. Семье его воздавали почет. Все его желания исполнялись, его потчевали самыми вкусными яствами и винами, ему приводили прекраснейших девушек. Зачать дитя от бога почиталось за честь; даже служительницы святилища не были для него запретны, хотя любого другого, кто возлег со жрицей, покарали бы смертью. А по прошествии года… – Девушка замялась. – Его отдавали огню.

Эйлан сидела совсем близко. Гай вдыхал свежий, напоенный луговыми цветами аромат ее волос.

– Я слыхал, в Риме появился новый культ: его служители, приверженцы Назарянина, верят, что их пророк – сын бога и умер, чтобы искупить людские грехи, – промолвил Гай. Сам он предпочитал Митру, бога солдат.

– Приверженцы Назарянина есть не только в Риме, – подтвердила девушка. – Отец рассказывал, некоторые из них бежали в Британию от преследований императора. Друиды позволили им построить церковь на Острове Яблок далеко на юге Летней страны. Но здесь у нас отдает свою кровь земле только супруг Богини – или кто-то, кто его заменяет.

С громкими воплями молодежь принялась кидать чучела в костер: языки пламени под восторженные возгласы рвались к небу. Мимо пробежала еще одна шумная орава, Эйлан неуютно вздрогнула, и Гай покровительственно приобнял ее за плечи.

– Это они сжигают злых духов: очень скоро между двумя кострами прогонят скот, чтобы уберечь его от всех опасностей на летних пастбищах среди холмов. Огонь обладает великой властью… – Девушка внезапно покраснела – но не от жара пламени.

– А что еще происходит вокруг костров? – мягко спросил Гай. Он весь дрожал: ему стоило немалых усилий сдержаться и не притянуть девушку к себе. Даже сквозь платье он ощущал нежную мягкость ее стройного, гибкого тела. Впервые увидев Эйлан, молодой римлянин посчитал ее совсем ребенком, но теперь он понимал: рядом с ним – женщина, при всей ее хрупкости; и сознавал, как сильно его влечет к ней.

– Ну… – смущенно начала девушка, неотрывно глядя в пламя, – в эту ночь, пока пылают костры Великой Богини, влюбленные, обменявшись обетами, рука об руку прыгают через огонь, дабы почтить Богиню и попросить ее о детях. А потом вместе уходят в лес. Возможно, в древние времена не знали, откуда берутся дети; но Арданос рассказывает, что люди подметили: дети рождаются после совершения обрядов в честь Владычицы – поэтому люди по сей день соблюдают древний обычай.

– Понимаю, – мягко отозвался Гай. Пульс его участился.

– Конечно, ничего подобного дочери вождей и друидов не делают, – быстро добавила Эйлан.

– Конечно, нет, – тихо откликнулся Гай. Собственное тело подсказывало ему, что сын префекта отлично бы справился с ритуалом, но он надеялся скрыть это обстоятельство от Эйлан. Она – дочь хозяина дома, она для него неприкосновенна, словно родная сестра. – И однако ж, как чудесно было бы… – юноша глубоко вздохнул, – если бы мы с тобой могли вот так вместе почтить Богиню.

В темноте Гай не столько увидел, сколько почувствовал, как запылали ее щеки. Девушка замерла в его объятиях.

– Я никогда не думала… – еле слышно прошептала Эйлан и умолкла. Теперь затрепетала и она – но не отстранилась.

– Вот так хотел бы я выказать свою любовь к тебе, – еще тише промолвил он, словно опасаясь спугнуть лесную птаху, что опустилась на его руку. С каким целомудренным простодушием рассказала она ему про обряды Белтайна! Дочка Клотина недвусмысленно давала понять, что рада ответить на его заигрывания, но Гаю была неприятна ее распущенность. А вот теперь ему казалось, что он ни к одной девушке не испытывал таких чувств, как сейчас к Эйлан, которая так доверчиво прильнула к нему. Она сидела совсем близко: юноша ощущал тепло ее тела и с каждым вдохом впивал цветочный аромат ее светлых волос.

Вопли стихли; теперь вокруг слышались негромкие ночные шорохи: мелкие зверушки шуршали в траве там, где за могильным курганом начинался склон холма; потрескивали и гудели костры, где-то крикнула птица. Но Гай, растревоженный рассказом Эйлан, различал в весенней ночи и другие звуки. Позади них, на склоне, влюбленные предавались страсти.

Гай коснулся щеки Эйлан – словно лепестка цветка. Ласково развернул девушку лицом к себе. В ее огромных глазах плескалось изумление, губы чуть разомкнулись. Поцелуй застал ее врасплох: Эйлан вздрогнула от неожиданности, но не отпрянула. Уста ее были сладки, так сладки, что юноша привлек ее к себе и поцеловал снова – мгновение она сопротивлялась, а потом губы приоткрылись ему навстречу как распускающийся бутон.

Неизъяснимое наслаждение опьяняло юношу. Голова у него шла кругом, в висках стучало. Он не сразу понял, что случилось – и тут девушка с силой оттолкнула его.

– Мы не должны! – прошептала она. – Мой отец убьет нас обоих!

Гай заставил себя разжать руки. Посягнуть на дочь хозяина дома – не худшее ли святотатство? Эйлан должна быть для него так же священна, как родная сестра. Священна… молодой римлянин внезапно понял, что чувство его к этой девушке и впрямь чисто и свято. Гай с удивлением осознал, что, выпустив девушку, тут же погрузил пальцы в траву. Он выпрямился и отряхнул ладони.

– Ты права. – Гай сам себе удивлялся: как ровно звучит его голос! В чувствах его по-прежнему царил хаос, но на сердце было тепло – в груди нарастала и крепла уверенность. То, что произошло сейчас, было предрешено – с того самого мгновения, когда он впервые увидел ее лицо в ореоле солнечного света над краем ловчей ямы. – Мы оба покроем себя позором, а ведь в моих чувствах к тебе нет ничего бесчестного. Я люблю тебя, Эйлан, как мужчина любит женщину, которую хотел бы взять в жены.

– Но как, почему? – прошептала она, глядя на огонь. – Ты чужой здесь. Ты впервые увидел меня только две недели назад. Или я тебе тоже снилась?

– Я здесь еще более чужой, чем ты думаешь, – мрачно объявил Гай. – Но я докажу тебе свою любовь. – Он помолчал немного, собираясь с духом. – Вручаю свою жизнь в твои руки. Я – римлянин, Эйлан. – Девушка испуганно отпрянула, и он поспешно добавил: – Я не то чтобы солгал. Гавен – имя, которым звала меня мать; но мое настоящее имя – Гай Мацеллий Север Силурик, и я не стыжусь своего происхождения. Моя мать – дочь вождя силуров, а отец – префект лагеря II Вспомогательного легиона. Если после того, что ты узнала, я стал тебе ненавистен, позови стражу, и пусть они убьют меня.

Девушка вспыхнула – и побледнела как полотно.

– Я никогда тебя не предам.

Гай не сводил с нее глаз. «А вот мать меня предала…» Внезапно юноша осознал, как нелепа подобная мысль: конечно же его мать вовсе не хотела умирать, не хотела бросить сына! Но только сейчас, снова окунувшись в ее теплый, многоцветный мир, юноша понимал, каким мучительным потрясением оказался для него резкий переход от материнских объятий к суровой дисциплине армейского лагеря. Не поэтому ли он не сумел открыть душу ни одной девушке-римлянке – так, как разоткровенничался сейчас с Эйлан?

– Завтра я возвращаюсь к своим, но клянусь тебе, если я уеду отсюда живым и невредимым и если ты не против, я честь по чести попрошу у Бендейгида твоей руки!

Сердце рвалось у юноши из груди, но никакие другие слова на ум не приходили.

– Я не против, Гавен… Гай, – наконец произнесла Эйлан. Голос ее звучал еле слышно, но девушка глядела ему в лицо, не опуская глаз. – Однако не думаю, что отец согласится отдать меня римлянину, тем более легионеру. И даже если отца и удастся уломать, то воспротивится мой дед; а Кинрик… Кинрик убил бы тебя, если бы знал правду! – выпалила она.

– Да, наверное, договориться будет непросто, – промолвил Гай. В юноше взыграла гордость, хотя те же самые мысли приходили в голову и ему. – Но так ли это невозможно? С тех пор, как мы пришли на этот остров, многие наши офицеры женились на бриттках из хороших семей, дабы скрепить союз между нашими народами. Я, в конце концов, сам наполовину бритт.

– Пожалуй, – с сомнением протянула она, – но в нашей семье такого не случалось!

– Мой род по обеим линиям ничем не ниже вашего!

Эйлан посмотрела на него как-то странно, и Гай понял, что в нем говорит гордость римлянина. Но девушку его слова вроде бы не оттолкнули, хотя и не убедили, а урезонить ее сурового отца окажется еще труднее.

– Я в жизни не встречала никого, кто понравился бы мне так, как ты – и за такое короткое время, – беспомощно промолвила Эйлан. – Я сама себя не понимаю, – призналась она, – но почему-то мне кажется, будто я знаю тебя от сотворения мира.

– Может, так оно и есть, – проговорил Гай почти шепотом. В тот момент он чувствовал себя таким же чистым и непорочным, как и юная девушка в его объятиях.

– Некоторые греческие философы считают, что душа возвращается в мир опять и опять, чтобы до конца исполнить свое предназначение, и снова узнает тех, кого любила и ненавидела в прошлых жизнях. Возможно, сама судьба свела нас вместе в продолжение нашей прошлой жизни, моя Эйлан. – Произнося эти слова, юноша дивился сам себе. Как может он, Гай Мацеллий Север, говорить такое женщине? Но Эйлан, оправдывался он, не просто какая-то женщина: он никогда и ни с кем не был настолько близок. Впервые в жизни его чувства к девушке наполнились мистическим смыслом, которому и объяснения-то не подберешь.

– Друиды тоже так учат, – тихо откликнулась Эйлан. – Величайшие из наших жрецов прожили на земле множество жизней – воплощаясь в оленя, и лосося, и кабана, чтобы понять все живое. Герои, чья жизнь оборвалась в самом расцвете, тоже зачастую возрождаются снова. Но что до тебя и меня… – Девушка свела брови, и Гай с трудом выдержал взгляд ее ясных глаз. – Однажды я видела в озере свое отражение, но с иным лицом, непохожим на мое нынешнее, – и все-таки это была я. Думается, тогда я была жрицей. Сейчас я смотрю на тебя – и не вижу ни римлянина, ни бритта. Сердце подсказывает мне, что ты когда-то обладал великим могуществом в своем народе – под стать королю.

Гай вспыхнул. От таких разговоров ему всегда делалось неловко.

– Сейчас я не король, а ты не жрица, – грубовато возразил он. – Я люблю тебя в этой жизни, Эйлан, ты нужна мне! – Юноша завладел ее рукой. – Я хочу видеть тебя рядом, когда просыпаюсь утром, и засыпать, держа тебя в объятиях. У меня такое чувство, что мне всю жизнь чего-то недоставало, а ты меня исцелила! Ты разве не понимаешь? – Гаю казалось невероятным, что завтра он отправится обратно в легион и, чего доброго, никогда больше ее не увидит.

Какое-то время Эйлан неотрывно глядела в огонь, а затем обернулась к нему.

– Ты снился мне еще до того, как мы повстречались, – тихо проговорила она. – В моем роду много ясновидцев, и сны мои часто сбываются. Но вот о чем я не говорила никому. Ты уже вошел в мое сердце. Не знаю, что за сила влечет нас друг к другу, но думается мне, я любила тебя когда-то в прежней жизни.

Юноша склонился и поцеловал ее ладонь; она прерывисто вздохнула.

– Я люблю тебя, Гай. Мы с тобою связаны незримыми узами. Но сможем ли мы быть вместе, я не вижу…

«Если сейчас я овладею ею, им придется нас поженить!» – подумал Гай. Он уже хотел привлечь девушку к себе, как вдруг между ними и кругом света скользнула какая-то тень. На площадке вокруг костров собирался народ. Взглянув на звезды, юноша понял, что близится полночь: луна стояла высоко. Как быстро пролетели часы! Эйлан с тихим возгласом поднялась на ноги.

– Что такое? – спросил Гай. – Что происходит? – Издалека доносились разнузданные крики и хохот, но здесь, у костров, люди словно бы присмирели во власти радостного ожидания. От волнующего предвкушения по коже побежали мурашки. Молодой римлянин шагнул к девушке и встал рядом.

– Тссс! – шепнула Эйлан. – Грядет Великая Богиня…

Где-то за пределами круга света зазвучали переливы флейт. Эйлан застыла недвижно. Во внезапной тишине отчетливо слышалось потрескивание огня. Костры уже догорели до углей, и теперь площадку освещало ровное зарево, в прохладном лунном свете померкшее до бледно-золотого свечения. Гай смотрел во все глаза, завороженный невиданным зрелищем.

За пределами круга света замерцал тусклый блик. Приближались друиды в белых одеждах: старцы с развевающимися бородами, в венках из дубовых листьев, с золотыми торквесами на шее. Они обошли костры посолонь и замерли в ожидании. Выстроились они на равном расстоянии друг от друга, точно часовые по периметру военного лагеря, но движения их были лишены выверенной четкости, усвоенной Гаем в армии. Друиды просто пришли туда, где им должно быть, – как звезды в небе.

Послышался серебряный перезвон колокольцев; напряжение нарастало. Гай заморгал: невозможно было рассмотреть хоть что-нибудь, и однако ж в темноте что-то двигалось – некая бесформенная тень. Внезапно юноша осознал, что видит женские силуэты в ниспадающих одеяниях оттенка полночной синевы. Плавной, скользящей поступью женщины вступили в круг друидов и образовали внутри него еще одно кольцо. Тихонько позвякивали серебряные украшения; под покрывалами смутно белели лица.

Внезапно Гай понял: это – жрицы Лесной обители, священнослужительницы, уцелевшие при разграблении острова Мона. При виде такого множества друидов у молодого римлянина встали дыбом волосы, а глядя на призрачные фигуры в синих одеждах, он испытал неодолимый ужас – и словно бы услышал неотвратимую поступь рока. Неужели судьба его как-то связана со жрицами Лесной обители? При этой мысли кровь застыла у него в жилах – и он судорожно стиснул руку Эйлан.

Последние три жрицы двинулись к высокому трехногому табурету, установленному между костров. Та, что шествовала впереди, стройная и хрупкая, словно бы чуть сутулилась под тяжестью одежд. Две другие шли справа и слева от нее: одна – высокая и статная, вторая – коренастая и крепкая. Обе были темноволосы; на обеих поблескивали серебряные украшения. Обе были без покрывала; у каждой над переносицей темнел синий полумесяц – нанесенная вайдой[8] татуировка. Гаю подумалось, что рослая жрица в бою оказалась бы достойным противником, а в глазах второй женщины словно бы читается недовольство.

Жрицы остановились; последовал какой-то ритуал с золотой чашей – молодой римлянин не понял, что происходит. Затем прислужницы усадили Верховную жрицу на трехногий табурет и понесли ее на вершину кургана. Переливчатый звон колокольцев звучал все громче и громче – и вдруг разом стих.

– Дети Дон, для чего вы здесь? – вопросила статная жрица, называя собравшихся именем мифической праматери племен.

– Мы взыскуем благословения Богини, – откликнулся один из друидов.

– Так призовите Ее!

Две женщины кинули на угли по горсти каких-то трав. Ноздри Гая затрепетали: заклубился сладковатый дым – и поплыл над площадкой, заволакивая ее мерцающим маревом. Молодой римлянин был привычен к благовониям, но сейчас им владело странное ощущение, будто что-то давит на него извне. Он бы предположил, что погода меняется, – но небеса были ясны.

Повсюду вокруг зашептались бессчетные голоса: в приглушенном гуле слышались слова заклинаний и молитв. Негромко запели друиды, и юноше показалось, будто земля под его ногами вибрирует в ответ. Гай снова почувствовал страх. Он оглянулся на Эйлан: девушка не сводила восторженного, благоговейного взгляда с трех фигур на возвышении между кострами.

Жрица под покрывалом тихо застонала и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

«Она все равно что Сивилла или Дельфийская пифия, про которых мне рассказывал наставник», – подумал про себя Гай. Юноша даже предположить не мог, что однажды ему доведется увидеть подобное своими глазами. Невнятное многоголосие набирало силу; внезапно женщина под покрывалом замерла неподвижно – а две другие отступили назад. Гай затаил дыхание: жрица словно сделалась выше ростом. Она выпрямилась, оглянулась по сторонам, словно чего-то высматривая. А затем тихонько рассмеялась и откинула покрывало.

Гай слыхал, что Верховная жрица Вернеметона стара, но эта женщина сияла ослепительной красотой, и каждый жест ее был исполнен страстной, неуемной силы, не подвластной годам. Присущий римлянам скептицизм развеялся; в юноше заговорила кровь матери. «Выходит, это правда… легенды не лгут… это сама Богиня…»

– Я – плодоносная земля, колыбель ваша, я – лоно вод, – произнесла она: тихий отзвук ее голоса раздавался словно бы у самого уха юноши. – Я – серебряная луна, я – море звезд. Я – ночь, от которой рожден первый свет. Я – матерь богов; я – непорочная дева; я – всепожирающая змеиная утроба. Вы видите меня? Я вам желанна? Вы признаете меня?

– Мы видим тебя… – зашелестело в ответ. – Мы видим тебя и преклоняемся пред тобою…

– Так возрадуйтесь: пусть жизнь продолжается! Пойте, танцуйте, пируйте, предавайтесь любви – мое благословение почиет на вас; скот даст приплод, и созреет зерно.

– Госпожа! – прозвенел внезапно женский голос. – Моего мужа забрали на рудники, мои дети голодают. Что мне делать?

– Моего сына тоже увели! – выкрикнул какой-то мужчина, и многоголосый хор подхватил: – Когда же ты избавишь нас от римлян? Когда взовьется стрела войны? – Поднялся возмущенный ропот. Гай всей кожей ощущал нарастающую напряженность. Достаточно Эйлан произнести одно только слово, и его разорвут на куски. Он оглянулся на девушку: в глазах ее блестели слезы.

– Разве мои дети, слыша плач сестры своей, не поспешат ей на помощь? – Богиня резко обернулась: взметнулись и опали темные одежды. – Позаботьтесь друг о друге! В сокровенных свитках небес я прочла имя Рима, а напротив него начертано: «Смерть!» Воистину, Риму суждено пасть, но не вам решать его участь. Так я рекла, внемлите моему слову! Помните о круговороте жизни. Однажды вы обретете все, что утратили; все, что у вас отняли, вернется к вам. Се, я призываю силу небес, дабы возродить землю!

Она воздела руки, и Гаю показалось, что луна разгорается ярче, одевая фигуру слепящим заревом. Жрицы, обступив Богиню, запели:

Гай поежился. Он и не знал, что женские голоса могут быть так прекрасны. На краткий миг весь мир завороженно умолк. Затем Верховная жрица взмахнула руками, две жрицы-помощницы бросились к ней, и в ту же минуту к небесам с ревом рванулось пламя костров. На угли что-то бросили? Гай не успел разглядеть – мысли у него мешались. Толпа разразилась неистовыми криками.

– Пляшите! – Богиня возвысила голос. – Ликуйте и радуйтесь, разделите мое упоение, опьяняйтесь моим восторгом! – На мгновение она выгнулась дугой, широко раскинув руки, словно пыталась обнять весь мир. А затем бессильно обмякла – рослая жрица подхватила ее и поддержала.

Но того, что произошло дальше, Гай уже не видел. Его толкнули; юноша крепче стиснул руку Эйлан; кто-то незнакомый схватил его за вторую руку. Загрохотали барабаны; и внезапно все пришли в движение, круг стронулся с места – и вот уже в целом мире не осталось ничего, кроме барабанного боя. Рокочущая музыка подхватила его, закружила и понесла вперед; в какой-то момент он заметил в хороводе Кинрика с Диэдой – точно напротив. Гаю показалось, что лицо девушки мокро от слез.

Казалось, танец длился целую вечность – но наконец закончился и он. Кинрик с Диэдой отыскали своих спутников в толпе. Но теперь, когда исступление восторга схлынуло, эти двое, будучи во власти собственного горя, даже не задумались, о чем таком беседовали друг с другом Гай и Эйлан в канун Белтайна. Под кров Бендейгида молодежь вернулась очень поздно, и никто из домочадцев, по всей видимости, не заподозрил, что две молодые пары провели ночь отдельно друг от друга. Гая это только радовало: ведь куда надежнее просить руки Эйлан из Девы, опираясь на поддержку влиятельного отца. А пока Гай всецело во власти друида, еще не хватало, чтобы старик решил, будто гость опозорил его дитя!

Однако ж, если бы только Гая признали и одобрили в качестве жениха, ему бы наверняка позволили повидаться с Эйлан перед отъездом. Но хозяйка дома затеяла большую уборку, и все женщины трудились, не разгибая спины. Реис заверила гостя, что передаст дочери его тщательно продуманные, осторожные слова прощания. Это обещание да мелькнувший отблеск золотистых волос Эйлан – вот и все, чем вынужден был утешаться Гай по дороге к Деве и к миру римлян.

Мацеллий Север Старший, префект лагеря II Вспомогательного легиона, расквартированного в Деве, был уже немолод, но и не стар: высокий и представительный, он умел скрывать яростный гнев под внешним спокойствием. Его мягкая обходительность была обманчивой. При всем своем могучем росте он никогда не выходил из себя, не буйствовал и не повышал голоса; он скорее сошел бы за ученого книжника. Иные из тех, кто плохо его знал, считали его никчемным рохлей – и глубоко заблуждались.

Эта мнимая мягкость была чрезвычайно ценным качеством в человеке, занимающем такую должность, как префект лагеря, или Prefectus Castrorum на звучной латыни. В придачу к тому, что он отвечал за лагерь как таковой, он еще и служил своего рода связующим звеном между легионом и местным населением; он подчинялся не командующему легионом, но лишь наместнику Британии и судебному легату, Legatus Juridicus (эту должность учредили совсем недавно). А поскольку наместник отбыл с войском в Каледонию, а резиденция судебного легата находилась в Лондинии, здесь, на задворках империи, слово префекта было законом во всем, что касалось гражданской жизни. К счастью, он хорошо сработался с командующим легионом – когда-то давно Мацеллий Север воевал под его началом в нескольких военных кампаниях, а тот всячески поощрял его в стремлении накопить денег и вступить в сословие эквитов, то есть всадников – средний класс, на который главным образом и опиралось римское правительство.

Мацеллий Север занимался снабжением и расквартированием в том, что касалось всего легиона, а также выступал как офицер-посредник в отношениях между армией и местными жителями – как бриттами, так и римлянами. Собственно говоря, он представлял также интересы гражданского населения. Реквизируя продовольствие для нужд легиона, он должен был следить за тем, чтобы у людей, поставляющих съестные припасы и рабочую силу, не отнимали все подчистую, ведь иначе мог вспыхнуть бунт. Так что в мирное время землями ордовиков в окрестностях Девы управлял скорее Мацеллий Север, нежели командующий легионом.

Через его небольшой, тесный рабочий кабинет, обставленный с аскетичной простотой – ничего лишнего! – всякий день каким-то непостижимым образом проходил целый поток посетителей, как гражданских, так и военных, с бесконечными списками жалоб, просьб и требований. Порою Мацеллий, при всем своем немалом росте, чувствовал, что его буквально втиснули в угол.

С утренним наплывом просителей Мацеллий уже почти разобрался. Устроившись на складном стуле, он хмуро косился на пергаментный свиток, который держал на коленях, и делал вид, будто терпеливо слушает дебелого, женоподобного горожанина в тоге римского гражданина – а тот, ни на секунду не умолкая, тараторил вот уже почти двенадцать минут. Мацеллий мог бы в любой момент оборвать его болтовню, но на самом-то деле он слышал едва ли одно слово из двадцати: он изучал список поставок. Невежливо было бы выставить просителя за дверь, чтобы заняться списком; пусть себе разглагольствует, читать-то не мешает! В любом случае Мацеллий уже услышал достаточно, чтобы понять: что Луций Варулл талдычит одно и то же, уснащая свою речь все новыми риторическими повторами.

– Ты же не хочешь, чтобы я обратился к легату, Мацеллий, – нудел проситель капризным фальцетом. Мацеллий свернул свиток, отложил его в сторону и решил, что с него довольно.

– Обращайся, если угодно, – мягко предложил он, – но очень сомневаюсь, что он уделит тебе столько же времени, сколько я, если вообще примет. – Мацеллий хорошо знал командующего легионом. – Не забывай, времена сейчас неспокойные. Все мы вынуждены чем-то жертвовать…

Проситель возмущенно оттопырил пухлую нижнюю губу.

– Да-да, конечно, разумеется, – заверил он, изящно помавая рукой. – Дорогой мой, я это все понимаю как никто в целом свете, но как мне прикажете налаживать работу на фермах и в саду, если в округе мужчин вообще не осталось – всех позабирали на рудники? Разве не следует в первую очередь заботиться о благополучии и спокойствии римских граждан? Да мне пришлось поставить своих ландшафтных архитекторов полоть грядки с репой! А видел бы ты, во что превратились мои цветники! – страдальчески закончил он.

– Право слово, налог людьми придумал не я и не я решаю, где и как этот налог взимается, – небрежно бросил Мацеллий, проклиная про себя тень того императора, который вздумал давать римское гражданство таким идиотам. – Мне очень жаль, Луций, – подвел он итог (и, разумеется, солгал – он ни о чем не сожалел), – но сейчас я ничем не могу тебе помочь.

– Но, дорогой мой, ты просто обязан…

– Послушай, ты даром тратишь время, – коротко отрезал Мацеллий. – Ступай к легату, если угодно; очень сомневаюсь, что он будет хотя бы вполовину так же терпелив, как я. Выпиши рабов из Галлии или плати наемным работникам больше. «Или, – добавил он про себя, – возьмись-ка за лопату сам, глядишь, жирок порастрясешь». А теперь прошу извинить, я очень занят. – Он покосился на пергамент и многозначительно кашлянул.

Варулл запротестовал было, но Север уже обернулся к секретарю, тощему унылому юнцу. – Валерий, кто там следующий?

После того, как Варулл, ворча, удалился, секретарь впустил гуртовщика, который продал свой скот легиону. Тот, комкая в руках берет, на ломаной площадной латыни стал умолять сиятельного господина о прощении за то, что его побеспокоил, но ведь дороги кишмя кишат разбойниками…

Мацеллий бегло заговорил с просителем на его родном силурском диалекте.

– Говори, не бойся. Что случилось?

Селянин принялся многословно изливать душу: как выяснилось, его наняли перегнать купленное у него же стадо к побережью, а ведь повсюду грабители и воры, а скотина-то уже принадлежит легиону, а он – человек бедный, и чем же ему рассчитываться-то, если лихие люди его ограбят?..

Мацеллий поднял руку, обрывая поток слов.

– Ясно, тебе требуется охрана, – не без сочувствия произнес он. – Я дам тебе записку к одному из центурионов. Валерий, займись. – Он кивнул секретарю. – Подготовь для него письмо к Павлу Аппию, пусть обеспечит сопровождение армейскому мясу. Нет-нет, не извиняйся, это моя работа.

Когда за гуртовщиком закрылась дверь, Мацеллий раздраженно бросил:

– О чем только думает Павел? Почему, ради всего святого, нужно было обращаться ко мне? С таким пустяком любой декурион[9] мог бы разобраться! – Мацеллий вдохнул поглубже, пытаясь успокоиться, и взял себя в руки. – Ладно, зови следующего.

Следующим оказался бритт по имени Таскио: он пришел договариваться насчет продажи ржи. Мацеллий нахмурился.

– Я его не приму; последняя его партия оказалась с гнильцой. Но эта рожь нам нужна; зерна всегда не хватает. Вот что. Предложи этому сквалыге вдвое меньше того, что он запрашивает, но, прежде чем подпишешь приказ на оплату для казначея, позови с кухни пять-шесть поваров, пусть проверят мешки. Если зерно гнилое или заплесневелое, сожги его; от гнилой ржи у людей изжога приключается. Если все хорошо, заплати оговоренную половину; а коли прохвост вздумает скандалить, пригрози, что прикажешь высечь его за то, что поставил армии заведомо негодный товар. Секстилл мне жаловался, что в прошлый раз этим его треклятым зерном пять человек отравились. Если не уймется, отправь его к Аппию, а я подам жалобу в курию друидов; вот они с этим жуликом церемониться точно не станут. Да, кстати, если и новая партия окажется гнильем, внеси негодяя в черный список и скажи, чтобы больше сюда носа не казал. Все ясно?

Валерий, чье унылое лицо вытянулось еще больше, кивнул. Тощий – одна кожа да кости! – исполнительный секретарь тем не менее превосходно справлялся с делами такого рода. Он повернулся уходить. Уже в дверях раздался его хриплый бас, до странности не вяжущийся с тщедушным обликом:

– Приветствую, юный Север! Ну наконец-то!

В ответ послышался хорошо знакомый голос:

– Salve[10], Валерий. Эй, поосторожнее, рука еще не зажила. Отец у себя?

Мацеллий вскочил так стремительно, что опрокинул стул.

– Гай! Славный мой мальчик, я уж начал было беспокоиться! – Он обошел стол и на мгновение прижал сына к груди. – Что тебя так задержало?

– Я вернулся, как только смог, – извинился Гай.

Юноша поморщился от боли в крепких отцовских объятиях, и Мацеллий поспешно разомкнул руки.

– Что случилось? Ты ранен?

– Ничего страшного, уже почти все зажило. Отец, ты занят?

Мацеллий окинул взглядом скромный кабинет.

– Валерий отлично справится и без меня. – Он неодобрительно покосился на пропыленную одежду сына и не без строгости отметил: – Так ли надо расхаживать по лагерю, одетым как какой-нибудь вольноотпущенник или дикарь из местных?

Гай на миг поджал губы – словно бы его больно задели слова «дикарь из местных».

– В дороге так безопаснее, – сухо отозвался он, даже не удосужившись извиниться.

– Хм! – Мацеллий не мог не согласиться с сыном. – Но неужели нельзя было хотя бы вымыться и переодеться в приличное платье, прежде чем являться ко мне на глаза?

– Я подумал, ты волнуешься, отец, – промолвил Гай, – я ведь на пару дней опоздал из отпуска. А теперь, с твоего позволения, я и впрямь пойду помоюсь и переоденусь. Всю последнюю неделю я довольствовался рекой вместо бани.

– Не торопись, – проворчал Мацеллий. – Я пойду с тобой. – Он молча стиснул ладонью предплечье юноши. Всякий раз, как Гай куда-нибудь уезжал, его отец мучился нелепыми страхами: а вдруг мальчик не вернется! Он сам в толк не мог взять почему; ведь Гай всегда был таким самостоятельным. Вот и сейчас при виде перевязанной руки сына Мацеллий испугался не на шутку.

– Ну, рассказывай, что случилось. Что еще за рана?

– Я свалился в ловчую яму, поставленную на кабана, – объяснил Гай. – Напоролся плечом на один из кольев. – Отец его побледнел, и Гай успокаивающе добавил: – Да все уже почти зажило; плечо побаливает, только если стукнуться обо что-нибудь. Месяца через полтора я снова смогу взять в руки меч.

– Но как?..

– Как я выкарабкался? – Юноша скривился. – Меня нашли и выходили бритты.

В лице Мацеллия отразилось все то, что он не мог выразить вслух.

– Надеюсь, ты их щедро вознаградил.

Но Гай, конечно же, понимал, сколько беспокойства кроется за бесстрастными словами.

– Напротив, отец, благородный хозяин оказал мне гостеприимство под своим кровом, а я принял его гостеприимство, как подобает благородному гостю.

– Ясно. – Мацеллий не стал расспрашивать сына подробнее. Гай, в жилах которого текла кровь бриттов, всегда был очень чувствителен на этот счет.

Армейские бани располагались снаружи, сразу за укреплениями. Пока банщики раздевали, скребли и намывали Гая, Мацеллий присел на низкий стул. Отправив своего личного раба домой за свежей одеждой, Мацеллий откинулся к спинке, гадая, что такое у мальчика на уме. Гай неуловимо изменился – и вряд ли только из-за раны. На мгновение Мацеллий пожалел, что не остался в рабочем кабинете, где, разобравшись с очередным вопросом, можно тотчас же выкинуть его из головы.

Наконец Гай вышел из бани: чистый и свежий, в своей короткой шерстяной тунике он выглядел совсем по-мальчишески. Влажные вьющиеся волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Послали за рабом-цирюльником, и пока тот подстригал непокорные кудри совсем коротко, как принято в армии, и соскабливал первый пушок со щек и подбородка, Гай поведал о своих приключениях. А ведь мальчик явно что-то недоговаривает, отметил про себя Мацеллий. С какой стати Клотин Альб не доложил о происшествии? Префект лагеря мысленно возблагодарил судьбу, оградившую его сына от неприятностей, которые повлекло бы за собой любое серьезное нарушение.

– Нужно показать твое плечо армейскому лекарю, – только и сказал Мацеллий, когда рассказ подошел к концу.

– Да все с ним в порядке, – раздраженно отмахнулся Гай.

Но Мацеллий продолжал настаивать, и спустя какое-то время явился старик Манлий, размотал аккуратно наложенные Кинриком повязки и принялся осматривать и ощупывать плечо, нажимая и надавливая здесь и там. Гай побелел как полотно, на лбу у него выступили капельки пота. Только тогда лекарь торжественно объявил, что рана и впрямь почти зажила, как если бы он сам пользовал ее с самого начала.

– Я тебе так сразу и сказал, – пробормотал юноша, стараясь не встречаться с отцом глазами.

«Вот и отлично, – подумал Мацеллий, – мальчик понимает, что спорить со мной не следует».

Гай обессиленно откинулся назад, уронив здоровую руку – ему так и не удалось заколоть фибулу на тунике. Мацеллий, привстав, склонился над сыном и помог ему справиться с непослушной застежкой. Юноша широко усмехнулся и сжал отцовскую ладонь в своей.

– Да говорю же, я здоров как бык, старый ты стоик, – грубовато проговорил он. А Мацеллий снова задумался: мальчуган хорош собой, знать бы, что он там набедокурил? Что ж, молодость имеет право порезвиться малость… Правда, Гаю лучше об этом не говорить…  Мацеллий откашлялся, радуясь про себя, что в это время дня в банях никого, кроме них, нет.

– Ну, так чем ты оправдаешь опоздание из отпуска, сын?

Гай кивком указал на раненое плечо.

– Понимаю; конечно, с такой раной отправляться в дорогу было никак нельзя; я поговорю с Секстиллом. Но следующий раз, рассчитывая время, делай поправку на непредвиденные задержки. Ты не сынок патриция, который может позволить себе лодырничать. Твой дед фермерствовал под Тарентом, а мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем я достиг своего нынешнего положения. Гай, а что, если тебе не возвращаться в Глев?

– То есть меня отдадут под суд за то, что я на пару дней опоздал из отпуска из-за раны? – Вид у юноши был настолько расстроенный, что Мацеллий поспешил его успокоить.

– Нет-нет, я не это имел в виду. Я хотел сказать, не хочешь ли ты перейти в мой штат? Мне нужен помощник; я переговорил с наместником, когда он заезжал в Деву по пути на север, и он согласился в порядке исключения разрешить тебе служить под моим началом. У меня тут сложились обширные деловые связи: пора мне тебя познакомить с этими людьми. Провинция растет, Гай. Умный энергичный человек далеко пойдет. Если я сумел подняться до сословия всадников, а от него только одна ступенька до нобилитета, кто знает, сколь многого достигнешь ты?

Во взгляде Гая промелькнула тревога. «В чем дело, ему больно?» – недоумевал Мацеллий. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем юноша ответил:

– Я никогда не понимал, отец, почему ты остался здесь, в Британии. А не удалось бы тебе возвыситься быстрее, если бы ты поехал служить куда-то еще? Империя-то велика.

– На Британии свет клином не сошелся, но она мне по душе, – проговорил Мацеллий. Лицо его посерьезнело. – Мне однажды предложили должность судебного легата в Римской Испании. Надо было мне соглашаться, хотя бы ради тебя.

– Но почему в Римской Испании, отец? Почему не в Британии? – Едва вопрос сорвался с его уст, Гай понял, что допустил ошибку. Лицо Мацеллия окаменело.

– Император Клавдий был так занят преобразованиями в Риме, начиная с сената и чеканки монет и заканчивая государственной религией, что до военных реформ у него руки так и не дошли, – объяснил Мацеллий, – а императоры, которые правили после него, по-видимому, полагали, что он, как всеми признанный покоритель Британии, знал, что делает.

– Я не понимаю, к чему ты клонишь, отец.

– Я однажды побывал в Риме, – рассказывал Мацеллий. – На тот Рим, который я с детства привык почитать, сегодня больше похож Лондиний, нежели Рим как таковой. В империи страшный беспорядок, Гай, и это не должно тебя удивлять. – Он нахмурился, а затем с внезапным раздражением обернулся к стоящему рядом рабу и потребовал:

– Принеси нам что-нибудь подкрепиться, не стой тут, открыв рот!

Когда отец с сыном остались одни, Мацеллий снова обратился к юноше.

– То, что я сейчас скажу, недвусмысленно определяется как измена; так что, когда я закончу, тотчас же забудь все услышанное, идет? Но я – офицер легиона, и на мне лежит определенная ответственность. Если какие-то преобразования однажды и случатся, то начнутся они в провинциях вроде Британии. Тит… опасный это разговор!.. Тит действует из самых лучших побуждений, но он, похоже, радеет не столько об империи, сколько о собственной популярности. Домициан, его брат, по крайней мере, человек дела, но я слыхал, честолюбия ему отпущено больше, чем терпения. Если он унаследует пурпур и станет императором, тогда сенат и римский народ утратят даже те жалкие остатки власти, которыми располагают до сих пор.

Мне бы хотелось, чтобы мой род возвысился добрым старым способом – благодаря безупречной службе и весомым достижениям из поколения в поколение, – неспешно рассуждал Мацеллий. – Ты спросил меня, почему я остался в Британии. Еще десяти лет не прошло с тех пор, как Юлий Классик попытался создать галльскую империю. Веспасиан разбил его наголову – и после того постановил, что вспомогательные войска должны служить вдали от тех мест, откуда солдаты родом, а комплектовать легионы следует из жителей разных областей империи. Вот почему мне было так трудно добыть для тебя разрешение служить в Британии, и вот почему нам было бы разумнее попытать счастья в Римской Испании или еще где-нибудь. Больше всего на свете Рим страшится, что покоренные народы взбунтуются снова…

– Но ты воспитал меня в почтении к древним добродетелям Рима. Чего ты хочешь, отец, – раз уж мы говорим откровенно! – и чего ты страшишься?

Мацеллий вглядывался в гладко выбритое юношеское лицо, высматривая черты, которые бы свидетельствовали о грубой, мужественной силе, присущей его собственному отцу. Пожалуй, некоторое сходство угадывается в резко очерченном подбородке, а вот нос – кельтский, короткий и чуть вздернутый, как у матери. Неудивительно, что, увидев сегодня сына в дверях, Мацеллий подумал: ну, вылитый бритт! «Он слаб или просто еще слишком юн? – гадал отец про себя. И еще: – На чьей он все-таки стороне?»

– Я страшусь хаоса, – очень серьезно сказал он. – Страшусь, что мир перевернется вверх дном. Что опять повторятся времена четырех императоров или Кровавой королевы. Ты этого не помнишь, но в год, когда ты родился, нам всем казалось, что настал конец света.

– Ты полагаешь, что восстание римлян и мятеж бриттов одинаково опасны? – заинтересовался Гай.

– Ты читал Валерия Максима[11]? – внезапно спросил отец. – Если нет, почитай на досуге; в здешней библиотеке легиона должен быть экземпляр-другой. Скандальная книга; не следовало ему такое писать. Он едва не лишился головы во времена Нерона, и я ничуть не удивлен. Он взялся за перо во дни обожествленного Тиберия, но ему и про последующих императоров было что сказать – некоторые, мол, столь же небезупречны, как… эгм, если я скажу как боги, это никакая не измена – во всяком случае, сегодня. Суть в том, что даже плохой император лучше гражданской войны.

– Но ты только что говорил, что преобразования, скорее всего, начнутся в провинциях…

Мацеллий поморщился. Во всяком случае, память у мальчика хорошая.

– Преобразования, а не мятеж… Если помнишь, я еще сказал, что в наши дни Лондиний таков, каким когда-то был Рим. Древние римские добродетели, возможно, сохранятся в провинциях, вдали от испорченности и разврата императорского двора. Местные племена во многом похожи на тех простых поселян, среди которых я родился и вырос. Дайте им лучшее от римской культуры, и, возможно, Британия однажды станет такой, каким должен был стать Рим.

– Поэтому ты и женился на моей матери? – спросил Гай в наступившей тишине.

Мацеллий посмотрел на сына – и сморгнул: перед его внутренним взором снова возникло девичье лицо – с тонкими чертами, в обрамлении сумеречно-темных волос; он снова слышал, как она поет, расчесывая роговым гребнем свои густые кудри, искрящиеся алыми бликами в свете очага. «Моруад… Моруад… почему ты меня покинула?»

– Наверное, это одна из причин, – наконец ответил он. – А возможно, я этим оправдывался. Мы в ту пору надеялись, что наши два народа сольются воедино. Но это было до Классика… и до Боудикки. Может статься, это еще случится, но не скоро, и тебе, чтобы выжить, потребуется быть куда большим римлянином, нежели истинные римляне.

– Что такого ты слышал? – нахмурился Гай.

– Император Тит болен. Мне это не нравится. Он еще молод. Он может умереть в собственной постели, но кто придет после него? Домициану я не доверяю. Вот тебе мой совет, сын: постарайся жить так, чтобы не привлекать внимание государя. Ты честолюбив?

– Храни меня боги, – отмахнулся Гай.

Но в глазах его сверкнула гордость, и от внимания Мацеллия это не укрылось. Что ж, для юноши честолюбие – не самое плохое качество, если направить его в нужное русло. Он коротко рассмеялся.

– Как бы то ни было, пора нам предпринять следующий шаг к тому, чтобы возвысить наш род. Нет-нет, ничего такого, что огорчило бы императора… тебе ведь уже девятнадцать, так? Пора бы тебе жениться.

– Через несколько недель мне исполнится двадцать, отец, – подозрительно сощурился Гай. – А что, у тебя есть кто-то на примете?

– Тебе, конечно же, известно, что у Клотина – да-да, у старины Клопа  есть дочь… – начал было Мацеллий и тут же умолк: сын его не сдержал смеха.

– Храни меня боги! Пока я там гостил, мне приходилось чуть ли не пинком выдворять ее из своей постели.

– Клотин, даром что бритт, скоро станет одним из первых лиц в Британии. Если тебе по сердцу его дочь, я бы возражать не стал, – но если она такая бесстыдница, то о ней и речи идти не может. Пусть мой отец был плебеем, но он мог назвать по именам всех своих предков. Честь семьи требует, чтобы сыновья, носящие твое имя, родились от тебя, а не от невесть кого.

Мацеллий поднял глаза: в дверях появился раб, неся на подносе вино и сухое печенье. Мацеллий наполнил кубки, один протянул Гаю и сам сделал большой глоток, прежде чем продолжить.

– Тогда вот тебе идея получше. Ты этого, конечно, не помнишь, но еще в детстве ты был условно помолвлен с дочерью одного моего старого друга, Лициния. С тех пор он стал прокуратором.

– Отец, ты уже говорил с ним? – быстро перебил Гай. – Надеюсь, вы еще ничего не решили?

Мацеллий пристально воззрился на сына.

– А что такое? Тебе приглянулась какая-то девчонка? Так дела не делаются, знаешь ли. Браки заключаются того ради, чтобы возвыситься в обществе и умножить состояние. Ты меня слушайся, сын; а романтические бредни долго не живут.

По лицу Гая разливался густой румянец. Юноша нарочито медленно пригубил еще вина.

– Да, есть одна девушка, но она мне не просто приглянулась. Я просил ее стать моей женой, – ровным голосом проговорил он.

– Что? Кто она такая? – рявкнул Мацеллий, глядя на сына во все глаза.

– Дочь Бендейгида.

Мацеллий с грохотом опустил кубок на стол.

– Невозможно. Бендейгид объявлен вне закона и, если я не ошибаюсь, он – друид. Да, он из хорошей семьи, так что я ни слова не скажу против девушки, раз она его дочь, но тем хуже. Такие браки…

– Ты сам заключил такой брак! – перебил Гай.

– И едва не погубил свою карьеру! Эта девица, возможно, такая же красавица, как твоя мать, и обладает всеми ее достоинствами, но одного неравного брака для семьи более чем достаточно, – воскликнул Мацеллий.

«Моруад, прости меня, – кричало его сердце. – Я любил тебя, но я должен спасти нашего мальчика».

– В тогдашние времена все было иначе, – продолжил он более сдержанно. – Со времен восстания Боудикки попытка породниться с любым бриттским семейством, за исключением самых благонадежных, обернется катастрофой. А тебе нужно быть вдвойне осторожным именно потому, что ты – сын своей матери. Ты думаешь, я верой-правдой прослужил тридцать лет в легионе для того, чтобы ты теперь пустил все мои труды на ветер? – Мацеллий плеснул себе еще вина и жадно осушил кубок.

– С хорошими связями ты чего угодно добьешься, а дочь прокуратора – ценный трофей. Их семья в родстве с Юлиями[12] – шутка ли! Если тебя потянуло на романтические приключения, вокруг полным-полно рабынь и вольноотпущенниц; а от бриттских девушек лучше держись подальше. – Мацеллий ожег сына негодующим взглядом.

– Эйлан – это совсем другое: я люблю ее!

– Твоя Эйлан – дочь друида! – повторил Мацеллий. – Некогда Бендейгида обвиняли в том, что он подстрекал ауксилии[13] к бунту. Доказать ничего не смогли, так что его просто изгнали; этому смутьяну еще очень повезло, что его не повесили и не распяли. В любом случае незачем тебе связываться с такой семьей. Или девчонка беременна?

– Эйлан чиста и непорочна, как весталка, – сухо отозвался Гай.

– Хм, я бы не был так уверен; бритты на такие вещи смотрят иначе – не так, как мы, – заметил префект. Взгляд юноши потемнел, и Мацеллий поспешил добавить: – Не смотри на меня так – в тебе я не сомневаюсь. Но если девушка добродетельна, тем более тебе вредно на нее заглядываться. Прими как данность, мальчик мой, она не для тебя.

– Это решать ее отцу, а не тебе! – запальчиво возразил Гай.

Мацеллий хмыкнул.

– Попомни мои слова, ее отец посмотрит на такой союз примерно так же, как и я, – как на катастрофу для нас обоих. Забудь ее и обрати свои помыслы к какой-нибудь достойной молодой римлянке. Мое положение достаточно высоко, чтобы женить тебя на ком угодно по твоему выбору.

– При условии, что ее зовут Юлия Лициния[14], – с горечью парировал Гай. – А что, если дочь Лициния не пойдет за того, в чьих жилах течет бриттская кровь?

Мацеллий пожал плечами.

– Я завтра же напишу Лицинию. Если эта молодая римлянка воспитана в надлежащем духе, она, конечно же, смотрит на замужество как на свой долг перед семьей и государством. Но тебя я женю всенепременно – прежде, чем ты осрамишь нас всех.

Гай упрямо покачал головой.

– Посмотрим. Если Бендейгид согласится отдать мне дочь, я женюсь на Эйлан. Я поручился ей своей честью.

– Нет, исключено, – отрезал Мацеллий. – Больше скажу: насколько я знаю Бендейгида, он воспримет твое сватовство примерно так же, как я. «Проклятье, – подумал Мацеллий, – беда в том, что сын слишком похож на меня. Неужто он полагает, что я пойду у него на поводу?» Мальчуган, небось, считает, что отец неспособен его понять – юнцы всегда уверены, что только они одни и знают, что такое настоящая любовь, – но, по правде сказать, Мацеллий понимал сына даже слишком хорошо. Он пылко любил Моруад, при одном взгляде на жену в крови у него бушевал пожар, но Моруад, узница за каменными стенами, не была счастлива. Римлянки насмехались над нею, а свои же соплеменники осыпали проклятьями. Он не допустит, чтобы сын его жил, мучаясь сознанием, что он принес любимой женщине только горе.

Мацеллий выгодно вложил деньги, накопленные за годы военных кампаний: он был достаточно богат, чтобы наслаждаться довольством и покоем по выходе в отставку. Но вот сыну этих средств уже не хватит: Гай должен сам сделать карьеру. Он предаст память Моруад, если позволит ее сыну испортить себе будущее.

– Отец, – продолжал Гай таким тоном, какого отец никогда от него прежде не слышал, – я люблю Эйлан; и я женюсь только на ней и ни на ком другом. А если ее отец не отдаст ее мне, на Риме свет клином не сошелся, знаешь ли.

Мацеллий пепелил сына негодующим взглядом.

– Ты не имел права брать на себя такое обязательство. Брак заключают в интересах семьи; если я пошлю просить для тебя ее руки, я поступлю вопреки собственному здравому смыслу.

– Но ты сделаешь это для меня? – настаивал Гай. И Мацеллий против воли смягчился.

– Заставь дурака богу молиться, он и лоб разобьет. Я могу послать гонца к Бендейгиду. Но когда он тебе откажет, чтоб я больше ни слова об этом не слышал. Я сразу же напишу Лицинию – и ты женишься еще до конца года.

«А ведь когда-то отцы были вольны в жизни и смерти даже взрослых сыновей – как не пожалеть о таких временах!» – подумал про себя Мацеллий. Этот закон по-прежнему записан в книгах – да что толку-то? За последние несколько сотен лет ни один отец не воспользовался официально своим правом, и Мацеллий, понятное дело, первым не станет – он слишком хорошо себя знал. Ну да ему и не придется. Пусть удар нанесет отец Эйлан – он справится куда лучше.

После отъезда Гая яркое солнце Белтайна спряталось в тучах; небеса плакали день и ночь, словно лето вообще раздумало приходить. Эйлан бродила по дому словно привидение. Дни шли; от Гая вестей не было. Отправляясь в Лесную обитель, Диэда пожурила девушку: мол, зря она не отдалась Гаю. Может, тогда Гай не позабыл бы о ней? Или, напротив, сразу выбросил бы ее из головы?

В конце концов, великие праздники колеса года существуют в некоем собственном времени. Та ночь, когда они с Гаем сидели рядом и любовались кострами, – она как сон о потустороннем мире. В такое время открываются двери между мирами и все кажется возможным – даже брак между дочерью друида и римским офицером. Но теперь, среди привычной обстановки и звуков отчего дома, девушка засомневалась в себе, в своей любви и больше всего в Гавене – или Гае… наверное, теперь ей следует называть его так.

А хуже всего – никто словно бы не замечал ее горя. Майри решила вернуться в собственный дом и ждать там возвращения мужа, а Реис хлопотала по хозяйству от зари дотемна – с приходом лета работы заметно поприбавилось. Эйлан могла бы довериться Диэде, но та уже ушла в Лесную обитель, где, должно быть, изо всех сил пытается справиться с собственной сердечной болью и сожалениями. Небеса плакали, сердце Эйлан плакало вместе с ними, и всем было все равно.

Наконец настал день, когда девушку позвали к отцу. Бендейгид сидел у остывшего очага в пиршественном зале – хотя хмурое небо и заволокли тучи, погода стояла теплая и нужды разводить огонь не было. В лице друида читалось негодование – и одновременно веселое изумление, что отчасти смягчало его обычную суровость.

– Эйлан, – мягко проговорил он, – я подумал, что тебе следует об этом знать: у меня просили твоей руки.

«Гай! – сразу подумала она. – Как я смела в нем усомниться?»

– Но, разумеется, на это предложение я согласием ответить не могу. Много ли ты знаешь о юноше, который называл себя Гавеном?

– Что ты имеешь в виду? – Отец наверняка слышал, как неистово бьется ее сердце.

– Он назвал тебе свое настоящее имя? Сказал, что его отец – Мацеллий Север, префект лагеря в Деве?

Теперь за внешней мягкостью Бендейгида угадывался гнев. Пытаясь сдержать дрожь, девушка кивнула.

– Что ж, по крайней мере, он тебя не обманывал. – Отец вздохнул. – Но выбрось его из головы, дочка. Ты еще не достигла брачного возраста…

Эйлан протестующе вскинула голову. И как это ей не приходило на ум, что скорее ее собственный отец воспротивится такому браку, нежели Гай откажется от своей любви!

– Я подожду, – прошептала девушка, не смея поглядеть отцу в глаза.

– Я не привык тиранить своих детей, Эйлан, – продолжал между тем Бендейгид. – По правде сказать, я всегда обращался с вами слишком мягко. Если бы ты меня боялась, ты бы со мной так не говорила. Но этот брак невозможен, дочка, – нет, подожди, – приказал он. – Я еще не закончил.

– А что тут можно добавить? – воскликнула Эйлан, поморщившись от боли: железные пальцы отца сомкнулись на ее запястье. – Ты ведь отказал ему, так?

– Я хочу, чтобы ты поняла, почему я ему отказал. – Голос Бендейгида смягчился. – Я ничего не имею против мальчика: будь он одним из наших, я бы охотно отдал тебя ему в жены. Но масло с водой не соединить, равно как и свинец с серебром, и римлянина с бритткой.

– Он только наполовину римлянин, – запротестовала девушка. – Его мать была из племени силуров. Пока он гостил здесь, все принимали его за бритта.

Ее отец покачал головой.

– Тем хуже. Он – ублюдок, рожденный в браке, законность которого я не признаю, – и в жилах его течет кровь предателей, ведь силуры были предателями еще до того, как из-за моря пришли римляне: они угоняли наш скот и браконьерствовали в наших охотничьих угодьях. Это не просто сумасбродство, это чистой воды безумие – выдать тебя замуж за сына наших исконных врагов. Я даже поговорил об этом с Арданосом, и хотя он уверяет, что такой брак стал бы залогом мира, как будто ты – дочь одной из наших королев, а он – сын цезаря, я-то знаю, что тому не бывать.

Глаза девушки расширились при мысли о том, что за нее вступился сам архидруид – вот уж от кого она ничего подобного не ждала! А Бендейгид между тем продолжал:

– Судя по тону его письма, Мацеллию Северу все это нравится ничуть не больше, чем мне. От такого брака ничего хорошего ждать не приходится: вы оба будете разрываться надвое между преданностью своим и чужим. Если Гай готов ради тебя отречься от Рима – мне такой родич не нужен. Но если он останется верен империи, тогда от тебя отрекутся твои же соплеменники, а я не хочу для тебя такой участи.

– Ради него я вынесу все что угодно, – прошептала Эйлан, не поднимая глаз.

– Да-да, в безумии своем ты согласна на все, – неумолимо произнес отец. – Юность всегда готова бросить вызов целому свету. Но наша кровь – не кровь предателей, Эйлан. За каждое мгновение, что ты проведешь в его объятиях, предавая свою родню, ты расплатишься невыносимой болью: вóроны втайне исклюют твое сердце. – Голос его смягчился. – Более того, не ты одна, но все твои близкие вынуждены будут рвать одну связь за другой.

Эйлан, ты вот что должна понять: я не держу зла на Гавена, он был гостем в моем доме, и я погрешил бы против истины, заявив, что юноша меня обманул, – ведь никто не спросил его о настоящем имени. Если я и питаю к нему недобрые чувства, так только за то, что он тайком настроил тебя против твоей родни.

– Он вел себя благородно и порядочно и со мною, и с тобой, – еле слышно отвечала Эйлан.

– Я разве спорю? – откликнулся Бендейгид. – Но тот, кто задал вопрос, должен смириться с ответом. У меня честь по чести попросили твоей руки; я ответил честь по чести и прямодушно. И хватит об этом.

– Человек менее благородный поступил бы со мною так, что ты был бы только рад от меня избавиться, – сдавленным голосом произнесла девушка.

Лицо друида потемнело от гнева. Впервые на своей памяти девушка всерьез испугалась отца. Бендейгид рванул дочь к себе и ударил ее по губам – хотя и не сильно.

– Довольно, – рявкнул он. – Я сказал, довольно! Если бы я чаще бил тебя в детстве, сейчас мне не пришлось бы отвечать ударом на такую бесстыдную речь.

Бендейгид разжал руки, и Эйлан рухнула на скамью. Еще десять дней назад, если бы отец заговорил с ней так грубо, она бы разрыдалась; сейчас ей казалось, что она никогда больше не прольет ни слезинки.

– Ты не станешь женою римлянина, пока я жив; да и после тоже, насколько это от меня зависит, – твердо заявил он. – А если ты скажешь, что не соблюла себя и теперь либо вынуждена идти замуж за этого сына предателей-полуримлян, либо притащишь мне в подоле ублюдка, который станет звать меня дедом, никто в целой Британии меня не осудит, если я утоплю тебя своими руками. И нечего так смущенно краснеть, дочка, минуту назад ты о скромности и не вспоминала!

Эйлан предпочла бы посмотреть в лицо отцу, стоя на ногах, но колени у нее подгибались и подняться она не смогла.

– Ты в самом деле считаешь меня такой бесстыдницей?

– Не я первый произнес срамные слова, – парировал ее отец. Но голос его тут же смягчился. – Ох, дитя, дитя, я говорил в гневе, – признал он. – Ты – хорошая девушка, ты – истинная моя дочь; прости меня, родная. И забудем уже этот разговор. Завтра ты отправишься на север, к сестре: Майри вот-вот родит, нужно, чтобы при ней был кто-то из женщин, а мать поехать не может: у нее в эту пору дел невпроворот. Похоже на то, что мужа Майри схватили римляне, когда он отправился вдогонку за отрядом, забравшим наших людей на рудники. Так что, даже если бы все сложилось иначе, не те нынче времена, чтобы предлагать мне римлянина в зятья.

Эйлан молча кивнула. Бендейгид обнял ее за плечи и ласково произнес:

– Я мудрее тебя и старше тебя, Эйлан. Молодежь ничего, кроме себя самих, не замечает. По-твоему, я не видел, как ты убиваешься? Я-то думал, ты скучаешь по Диэде; и разгневан я на этого ублюдка-полуримлянина главным образом за то, что он причинил тебе столько боли.

Девушка снова кивнула, неподвижно застыв в его объятиях: ей казалось, она где-то бесконечно далеко, на другом конце света. Бендейгид предостерегал, что, если она выйдет за Гая, ворон исклюет ей сердце, и девушка решила было, что это – просто поэтический образ. Но теперь она поняла, что отец сказал чистую правду: сердце пронзала острая боль, как если бы в него и впрямь впился вороний клюв.

Почувствовав ее упрямое отчуждение, отец раздраженно бросил:

– Твоя мать права: ты и в самом деле засиделась в девушках. Зимой я подыщу тебе мужа – одного из наших.

Эйлан рванулась из его объятий, глаза ее засверкали гневом.

– Я вынуждена тебе подчиниться, – с горечью заявила она, – но если мне не дозволено стать женой того, кого я люблю, то я вообще не выйду замуж.

– Как угодно, – отрезал Бендейгид. – Я тебя принуждать не стану. Но Сенару я сговорю еще до того, как она завяжет девичий пояс. Хватит с меня одной непокорной дочери!

Дождь не стихал вот уже много дней, реки и ручьи разлились и затопили поля, дороги и тропы. Близилось время, когда Майри должна была разрешиться от бремени, а о том, какая судьба постигла ее мужа, по-прежнему оставалось только гадать. Майри уже поняла, что зря не задержалась до родов под отчим кровом, но в ее положении пускаться в обратный путь было опасно, тем более в такую погоду. Так что на сестринский хутор отправилась Эйлан в сопровождении двух отцовских прислужников.

И хотя Эйлан все еще плакала ночами, думая о Гае, она была рада, что приехала. Здесь в ней нуждались: ее сестре хотелось выговориться, а маленький племянник капризничал и не понимал, что происходит: мать перестала кормить его грудью, а отец куда-то подевался. Майри сделалась слишком тяжела и неуклюжа, чтобы с ним возиться, но у Эйлан хватало терпения часами кормить малыша из роговой ложечки, а когда она с ним играла, мальчугану порою случалось и рассмеяться, как раньше.

Дождь все лил да лил, и Эйлан уже начинала опасаться, не придется ли ей самой принимать у сестры роды. Но Майри заранее договорилась, чтобы к ней прислали одну из жриц.

– Все женщины Лесной обители этому обучены, сестра, – объясняла Майри, потирая вечно ноющую спину. – Так что не переживай. – Эйлан жила у сестры четвертый день и уже чувствовала себя как дома. Вечерело; сгущались сумерки.

– Вот было бы славно, если бы к нам отправили Диэду!

– Она же вступила в Лесную обитель не так давно, а в течение первого года ей не дозволяется выходить за ограду. Мне обещали прислать одну из прислужниц Лианнон, женщину по имени Кейлин – она родом из Гибернии. – Майри говорила так сухо, что Эйлан подумалось, будто сестра эту жрицу недолюбливает. Но девушка предпочла не задавать лишних вопросов.

Три дня спустя явилась и сама Кейлин: высокая, статная женщина, до самого носа закутанная в накидки и платки: видны были только глаза да густые темные волосы. На фоне иссиня-черных прядей и бровей кожа ее отсвечивала молочной белизной, а глаза были ярко-синими. Пока она разматывала накидки, потянуло сквозняком, над очагом заклубился дым, и жрица закашлялась. Эйлан поспешно налила в кружку эля и молча подала ее гостье.

– Благодарю, дитя, но этого мне не дозволено; я бы выпила воды… – негромко проговорила жрица.

– Ой, конечно, – пробормотала Эйлан, покраснев до ушей, и поспешила наполнить чашку из бочки у двери. – Или я могу к колодцу сбегать…

– Нет-нет, не нужно, вода из бочки отлично подойдет, – заверила жрица, принимая чашку из ее рук и осушая одним глотком. – Благодарю тебя. А кто же тут собирается рожать? Ты-то сама еще совсем ребенок.

– Рожает моя сестра Майри, – пробормотала девушка. – Я – Эйлан, средняя дочь Бендейгида. Есть еще Сенара, ей всего девять.

– А меня зовут Кейлин.

– Я видела тебя на празднике Белтайн, но не знала твоего имени. Я еще подумала, что помощница Лианнон должна быть… – Девушка смущенно умолкла.

– Старше? Солиднее? – докончила за нее Кейлин. – Я состою при Лианнон с тех самых пор, как она привезла меня с западного побережья Эриу. Мне было лет четырнадцать, когда мы приехали в Лесную обитель, а я там уже шестнадцать лет.

– А ты знаешь мою родственницу Диэду?

– Конечно, знаю, но она живет вместе с послушницами; нас в обители очень много, но все мы – разного сана и звания. Теперь, увидев тебя, я поняла… но об этом потом. Сперва я поговорю с твоей сестрой.

Эйлан отвела ее к Майри – на последних днях беременности каждое движение давалось женщине с трудом, – и отошла, давая им возможность побеседовать наедине. Она едва слышала тихий шепот Кейлин: жрица подробно расспрашивала роженицу, и ее спокойный, напевный голос звучал на диво утешительно.

Девушка заметила, что напряженное лицо Майри словно бы разгладилось, и впервые поняла, что сестра просто панически боялась того, что вот-вот случится. Она даже не вздрогнула, когда длинные, чуткие пальцы Кейлин ощупали ее живот. Но вот осмотр закончился, и Майри с облегченным вздохом откинулась назад.

– Думается мне, ребеночек родится не сегодня, а возможно, что и не завтра. Отдыхай, девонька, скоро тебе понадобятся все твои силы, – успокаивающе проговорила Кейлин.

Устроив Майри поудобнее, Кейлин отошла к очагу, туда, где дожидалась Эйлан.

– Это правда, что ее муж пропал? – вполголоса спросила она.

– Мы боимся, его схватили римляне, – ответила Эйлан. – Отец предупреждал, чтобы я ненароком не проговорилась о наших опасениях при Майри.

На мгновение Кейлин устремила взор куда-то внутрь себя.

– Не говори ей о нем – увы, ей не суждено больше увидеть мужа.

Эйлан в ужасе воззрилась на нее.

– Ты что-то слышала?

– Я вижу знамения, и они предвещают недоброе.

– Бедная Майри, бедная моя голубка. Как ей сказать?

– Пока молчи, – посоветовала Кейлин. – Я сама ей скажу после родов, когда молодой матери захочется жить ради ребенка.

Эйлан вздрогнула – она всей душой любила сестру, а жрица рассуждала о смерти точно так же, как и о жизни, – бесстрастно и без сожаления. Но, наверное, жрицы воспринимают жизнь и смерть совсем иначе, нежели она, Эйлан.

– Надеюсь, у нее есть родичи-мужчины, которые смогут позаботиться о наследстве ее детей, – продолжала Кейлин.

– У моего отца нет сыновей, – промолвила Эйлан. – Но Кинрик, если понадобится, возьмет на себя обязанности брата – Майри без помощи не останется.

– А он разве не сын Бендейгида?

– Он приемный сын; мы выросли вместе; Кинрик всегда очень тепло относился к Майри. Сейчас он уехал на север.

– Слыхала я об этом вашем Кинрике, – промолвила Кейлин, и Эйлан задумалась про себя: а сколь многое известно жрице? – Воистину, твоей сестре понадобится поддержка родни.

Той ночью с запада снова налетела гроза; Эйлан, проснувшись ночью, слышала, как она буйствует снаружи, точно дикий зверь. Когда настало утро, ураган все еще трепал и лохматил кроны деревьев. Но, хотя с крыши сорвало несколько пучков соломы, круглый домик только постанывал да содрогался под очередным порывом ветра, притом что более жесткий каркас этих шквалов не выдержал бы. Дождь по-прежнему лил как из ведра, но Кейлин, глядя на сплошную стену воды, довольно улыбалась.

– Ходят слухи о разбойниках с побережья, – объяснила она недоумевающей Эйлан. – Если дороги размоет, далеко в глубь острова они не доберутся.

– Разбойники? – испуганно откликнулась Майри. Но Кейлин повторять рассказ не стала: сказала только, что вслух упоминать о зле лишний раз не стоит, а не то как раз накликаешь. С наступлением вечера ветер понемногу улегся, но ливень стихать и не думал: повсюду плескалась вода, ручьи и колодцы переполнились. К счастью, в дровах недостатка не было – в сарае рядом с домом высилась полная поленница. Так что очень скоро в очаге весело загудел огонь, а Кейлин развернула небольшую арфу, которую носила при себе точно спеленутое дитя. Эйлан еще не доводилось видеть, чтобы женщина играла на арфе; в детстве ей здорово попадало, стоило ей только дотронуться до дедушкиного инструмента.

– Да, среди нас есть женщины-барды, это правда, – промолвила Кейлин, – хотя я-то играю только для собственного удовольствия. Думаю, Диэда тоже станет бардом.

– Я не удивлена, – промолвила Эйлан не без грусти. – Она чудесно поет.

– Ты завидуешь, дитя? Но ведь помимо музыки есть и другие дарования. – Жрица, задумчиво сдвинув брови, поглядела на Эйлан и словно бы пришла к какому-то решению.

– А ты знаешь, что ее выбрали по ошибке – вместо тебя?

Эйлан изумленно вскинула глаза, вспоминая, как в детстве часто играла в жрицу… Перед ее внутренним взором воскресло видение, что явилось ей, когда плащ Лианнон лег на плечи другой девушки.

– Ты разве никогда об этом не думала, маленькая?

Эйлан не ответила. Да, она так долго об этом мечтала, но потом она встретила Гая. Как она может быть избрана жрицей, если способна на такую сильную любовь к мужчине?

– Что ж, решать что-то прямо сейчас нет нужды, – улыбнулась Кейлин. – Поговорим об этом в следующий раз.

Эйлан неотрывно глядела на жрицу. Внезапно девушка словно бы обрела второе зрение: ясно, как наяву, Эйлан видела, как они вдвоем с Кейлин воздевают руки к небу, чествуя луну. Да, это, несомненно, они, никакой ошибки быть не может; вот только волосы у Кейлин не темные, но рыжие, и они с нею схожи как родные сестры, а ее собственное лицо – то самое, что она видела однажды в лесном озере. «Сестры… и больше, чем сестры. Женщины, и больше, чем женщины…» Эти слова донеслись до нее откуда-то из глубин памяти.

Но ведь она впервые заговорила с Кейлин только вчера! Однако – точно так же, как это было с Гаем, – потрясенной девушке внезапно померещилось, будто она знает эту жрицу от сотворения мира.

Кейлин села за арфу. Она играла уже долго, как вдруг Майри резко встала и вскрикнула, испуганно глядя вниз, на подол – по платью ее расползалось темное пятно. Остальные две удивленно подняли глаза.

– Уже воды отходят, да? – понимающе спросила жрица. – Что ж, милая, дети являются в мир, когда сами решат, что пора, с нашим удобством не считаясь. Давай-ка мы тебя уложим… Эйлан, ступай найди пастуха, пусть притащит еще дров. А потом разведи огонь, наполни котел и вскипяти воду. Майри понадобится горячее питье еще до того, как все закончится, да и нам с тобой тоже.

Занявшись делом, девушка немного подуспокоилась. Именно на это, по всей видимости, и рассчитывала Кейлин.

– Тебе лучше? – спросила она, когда Эйлан вернулась. – Я всегда считала, что не стоит позволять женщине, которая сама еще не рожала, присутствовать при родах; это только пугает. Но если ты и впрямь вступишь в Лесную обитель, рано или поздно тебе придется учиться всему необходимому.

Эйлан нервно сглотнула и кивнула, твердо вознамерившись оправдать доверие старшей жрицы. В течение первого часа или даже двух Майри дремала между схватками и лишь по несколько раз в час, встрепенувшись, вскрикивала от боли, словно бы даже не просыпаясь. Эйлан, сидя на скамье у очага, ненадолго забылась сном. Стояла глубокая ночь, гроза поутихла – теперь слышался лишь тихий, неумолчный перестук дождя. Но вот Кейлин склонилась над девушкой.

– Просыпайся, ты мне вот-вот понадобишься; подбрось дров в огонь и завари для Майри настой из листьев и ягод. Не знаю, как долго это продлится; мне нужна твоя помощь.

Как только настой был готов, Кейлин склонилась над Майри и поднесла чашку к ее губам. Роженица беспокойно металась на постели.

– Вот, глотни, это придаст тебе сил.

Майри пригубила питье и помотала головой; ее побагровевшее лицо исказилось от боли.

– Уже скоро, милая, – ободрила ее Кейлин. – Только не пытайся сесть.

Майри, хватая ртом воздух, обмякла после очередных схваток.

– Эйлан, оботри ей лицо влажной тряпицей, пока я тут все подготовлю, – быстро прошептала жрица. Она отошла к очагу и снова заговорила с Майри. – Ты только глянь, какой свивальничек я запасла для твоей малышки: совсем скоро ты возьмешь дочку на руки, уже недолго осталось! Или ты думаешь, у тебя родится еще один славный сынишка?

– Мне все равно, – простонала Майри, тяжело дыша. – Я просто хочу… чтобы все побыстрее закончилось… Охххх… долго еще?

– Конечно, недолго. Еще немного, Майри, и ты прижмешь ребеночка к груди… вот так, умница, еще чуть-чуть поднатужься. Схватки пошли одна за другой; тяжело, понимаю, но тем скорее твой малыш появится на свет…

Эйлан цепенела от страха. Майри было не узнать. Лицо ее покраснело и распухло, она кричала в голос, словно бы сама того не сознавая. Затем вдруг задохнулась, выгнулась дугой и уперлась пятками в изножье кровати.

– Не могу… ох, не могу, – прохрипела она. А Кейлин все подбадривала и утешала роженицу ласковой, утешительной воркотней. Эйлан казалось, роды длятся уже целую вечность, хотя на самом-то деле утро только-только забрезжило.

Но вот Кейлин заговорила совсем иным голосом:

– Ну вот, кажется, пора… Эйлан, пусть она ухватится за твои руки – нет, не так! – за запястья. А теперь, Майри, тужься изо всех сил. Я знаю, ты устала, дитя, но все вот-вот закончится. Дыши – да, дыши резче, не сопротивляйся. Тише, тише, вот и все – посмотри-ка! – Майри обессиленно рухнула на постель; жрица выпрямилась, держа в руках невообразимо крохотный, красный комочек. Малютка барахталась в ее ладонях и тонко попискивала. – Посмотри, Майри, какая у тебя чудесная доченька!

И Кейлин положила младенца ей на живот. Пунцовое лицо Майри озарилось блаженной улыбкой.

– Хвала Владычице, – выдохнула жрица, глядя на них сверху вниз. – Уж и не упомню, сколько раз я такое видела – и всегда это настоящее чудо! – Тихое мяуканье сменилось пронзительным, требовательным воплем, и Майри рассмеялась.

– Ох, Кейлин, какая же она красавица!..

Жрица быстро и умело перевязала пуповину и обтерла младенца. Когда у Майри начал отходить послед, Кейлин передала ребенка девушке.

Казалось немыслимым, что такая хрупкая кроха – дитя человеческое: пальчики и ножки – тонюсенькие, как паучьи лапки, на головке – темный пушок. Измученная Майри забылась сном, а Кейлин повесила на шею малышки маленький металлический амулет и принялась ловко ее пеленать.

– Вот теперь эльфы ее не украдут, а мы ведь с нее глаз не спускали с тех пор, как она родилась, так что точно знаем: она не подменыш, – заявила Кейлин. – Но даже Добрый народец вряд ли высунется наружу в такой дождь. Так что видишь, даже от такого потопа есть польза.

Кейлин выпрямила натруженную спину – и осознала, что впервые за много дней сквозь низко нависшие плотные облака проглянуло водянисто-бледное красноватое солнце.

Длинненькое младенческое тельце казалось таким слабым и уязвимым. Пушистые волосенки обсохли и приобрели рыжеватый оттенок.

– Она такая крошечная… она выживет? – спросила Эйлан.

– Не вижу, почему нет, – отозвалась Кейлин. – Хвала богам, что мы не уехали отсюда прошлым вечером. Мне подумалось, что все-таки безопаснее было бы укрыться в Лесной обители; но тогда малышка родилась бы под деревом или в чистом поле, и мы, чего доброго, потеряли бы и мать, и дитя. Мои предвидения не всегда сбываются.

Жрица тяжело опустилась на скамью у очага.

– Ой, да уже белый день – не диво, что я так умаялась! Глядишь, скоро и мальчуган проснется, и мы покажем ему маленькую сестренку.

Эйлан все еще держала ребенка на руках. Кейлин подняла взгляд – и между двумя женщинами словно опустилась завеса – как будто из Иного мира дохнуло стылым туманом. Пелена заколыхалась, и Кейлин похолодела от неизбывного горя – внезапно она увидела Эйлан совсем иной: старше годами, в синем облачении Лесной обители, с синим полумесяцем на переносице – знаком посвященной жрицы. На руках она держала малое дитя, а в глазах ее плескалась такая неутешная скорбь, что у Кейлин разрывалось сердце.

Кейлин вздрогнула, до глубины души потрясенная этой безысходной тоской, и попыталась смахнуть слезы. Когда она снова подняла взгляд, девушка недоуменно смотрела на нее. Жрица непроизвольно шагнула вперед и выхватила у Эйлан дитя Майри; малышка тихонько мяукнула и снова заснула.

– Что случилось? – удивилась Эйлан. – Почему ты так на меня посмотрела?

– Просто сквозняк, – прошептала Кейлин. – Вдруг холодом повеяло, вот и все. – Но обе отлично видели, что пламя светильников даже не дрогнуло. «Мои предвидения не всегда сбываются, – напомнила она себе. – Не всегда…»

Жрица встряхнула головой.

– Будем надеяться, реки еще не вернулись в свои берега и по дорогам не пройти и не проехать, – промолвила она. Мысль о разбойниках ненадолго вытеснила из головы жуткое видение – к вящему облегчению жрицы.

– Как ты можешь так говорить, Кейлин? Ведь мой отец непременно захочет как можно скорее приехать полюбоваться на новорожденную внучку, и матушка тоже. Тем более если Майри и впрямь потеряла мужа…

Кейлин вздрогнула.

– Я так сказала? Ну, в любом случае погода от нас не зависит: я в жизни не слыхивала, чтоб кто-нибудь, хотя бы и сам архидруид, мог повелевать солнцем и дождем. Но я не могу избавиться от мысли, что на дорогах можно повстречать не только твоих близких. Пойдем-ка, – добавила она, – младенца нужно приложить к материнской груди. – И Кейлин с перепеленутой малышкой на руках отошла к кровати роженицы.

Над римским лагерем в Деве который день подряд лил нагоняющий тоску дождь. Солдаты сидели по казармам, играли в кости, чинили снаряжение или наведывались в винную лавку, чтобы скоротать вечер за выпивкой. Повсюду царила беспросветная сырость. В один из таких унылых дней Мацеллий Север послал за сыном.

– Ты хорошо знаешь местность к западу отсюда, – начал он. – Сможешь провести по дорогам отряд к селению Бендейгида Врана?

Гай ощутимо напрягся, не замечая, как с его плаща из промасленной кожи на плиточный пол стекают капли.

– Да, но, отец…

Мацеллий с легкостью прочел мысли сына.

– Я не предлагаю тебе шпионить за домом твоего спасителя, мальчик мой, но под Сегонцием видели разбойников из Гибернии. Если грабители проберутся вглубь страны, все тамошние бриттские поселения окажутся в опасности. Я ведь о бриттах и забочусь, хотя боюсь, они-то посмотрят на дело иначе. Но раз уж я должен выслать вооруженный отряд, чтобы выяснить, что происходит, не лучше ли, если его поведет друг, а не ненавистник кельтов и не какой-нибудь олух, который только что прибыл из Рима и всерьез считает, будто бритты до сих пор бегают по лесам, с ног до головы размалеванные синей краской?

Гай почувствовал, что краснеет. Он терпеть не мог эту отцовскую привычку разговаривать с ним, как с неразумным ребенком.

– Я в твоем распоряжении, отец, – и в распоряжении Рима, – сухо добавил он, мгновение помолчав. Вежливая формула в его устах прозвучала до крайности цинично: Гай почти ожидал, что отец ответит издевательской усмешкой. «Каким бессовестным лжецом я становлюсь! Ну да я, по крайней мере, понимаю, что лицемерю. Неужели к тому времени, как я доживу до отцовских лет, я так привыкну к личине благодушного превосходства, что поверю, будто это и есть мое истинное лицо?»

– Или ты опасаешься, что не сумеешь сдержаться, потому что Бендейгид отказал тебе в руке своей дочери? – продолжал отец. – А я ведь тебя предупреждал, что так будет.

Гай сжал кулаки и до боли закусил губу. Ему никогда еще не удавалось взять верх в спорах с отцом; юноша знал, что у него и сейчас нет ни шанса. Однако ж слова Мацеллия были что соль на свежую рану.

– Да, предупреждал и был прав, – процедил Гай сквозь стиснутые зубы. – А теперь подбери мне любую племенную телку, какую сочтешь нужным, – любую девицу с широкими бедрами и хорошей родословной, да хоть эту твою Юлию, – и я исполню свой долг.

– Ты – римлянин, и я надеюсь, ты будешь себя вести так, как римлянину подобает, – произнес Мацеллий уже мягче. – Ты поступил достойно – поступай так же и впредь. Да во имя Юноны, мальчик мой, девушка, которую ты любил, чего доброго, в опасности! Даже если ты не можешь на ней жениться, неужто ты не хочешь оградить ее от беды?

На это, разумеется, Гаю ответить было нечего, но юношу замутило от ужаса, который не имел ничего общего с физическим страхом. Он отдал честь и вышел.

«Наверное, я просто-напросто боюсь снова оказаться с ними со всеми лицом к лицу, – размышлял про себя Гай. Его небольшой конный отряд, выделенный из состава ауксилии, рысью вылетел из ворот крепости и, разбрызгивая грязь, промчался вниз по холму. – В каком-то смысле я и в самом деле предал их доверие, а они все были так добры ко мне». В предотъездной суматохе, отбирая и снаряжая солдат, юноша кое-как справлялся со своими чувствами, но теперь тошнотворные опасения нахлынули с новой силой.

С тех пор, как Гай уехал из дома Бендейгида, Кинрика он видел только однажды… Как-то раз на ярмарке в Деве юноша обернулся и узнал светловолосого молодого великана: тот выторговывал себе меч в кузнечной лавке. Кинрик так увлекся разговором с оружейником, что Гая не заметил, и, невзирая на все свое воспитание, Гай позорно сбежал. Ведь встреча эта произошла вскоре после того, как доставили ответ от Бендейгида. Если домочадцам друида известно о предложении Гая, юноша сгорел бы со стыда; а если никто ничего не знает, то Кинрик, увидев своего приятеля в форме римского трибуна, конечно же, решил бы, что их предали, – а что еще он мог подумать?

Гай гадал про себя, кто перевел послание Бендейгида на латынь. Юноша бросил в огонь вощеные дощечки, но каждое слово накрепко врезалось в его память. Короткое письмо не оставляло места сомнениям. Друид не считал возможным выдать дочь за Гая, потому что она еще слишком молода, а Гай – римлянин по происхождению.

Гай твердо решил выбросить всю эту историю из головы. В конце концов, он – римлянин, он привык подчинять своей воле разум и тело. Но это оказалось не так-то просто. В течение дня юноше удавалось обуздывать свои мысли, но прошлой ночью ему снова приснилось, будто они с Эйлан вместе плывут на белом корабле к западу. Но даже если на западе и впрямь есть какая-то земля, где можно укрыться от враждебного мира, Гай понятия не имел, как похитить девушку, даже если она сама того желает… да и захочет ли Эйлан с ним бежать? Он вовсе не собирался бросать вызов всем своим родичам, не говоря уже о семье Эйлан. Ничего из этого не выйдет, кроме горя для них обоих.

Чего доброго, Эйлан уже с кем-то помолвлена, невзирая на все уверения Бендейгида, что девушка якобы слишком молода. В конце концов, большинство римлянок в ее годы уже замужем. Что ж, отец волен, если хочет, обручить его с кем угодно! Дочь Лициния вроде бы тоже совсем юна, так что, может статься, ему не придется надевать хомут на шею прямо сейчас. Лучше вообще выбросить женщин из головы, думал про себя Гай. Видят боги, он честно пытался. Но снова и снова, при виде серых глаз и отблеска светлых волос – порою в какой-нибудь галльской рабыне, – перед внутренним взором Гая вновь оживал облик Эйлан, ясно, как наяву, и на глаза юноши наворачивались слезы.

Гаю очень хотелось расспросить Кинрика о том, как поживает его семья. Но когда римлянин собрался наконец с духом, молодой великан уже исчез. А учитывая обстоятельства, может, оно было и к лучшему.

Эйлан внезапно проснулась и заморгала, пытаясь вспомнить, где находится. Может, ребенок заплакал? Или ей что-то приснилось? Но Майри с младенцем мирно спали на кровати в стенной нише с другой стороны от очага. Эйлан пошевелилась, и ее маленький племянник Вран завозился во сне и теснее прижался к ней. Жрица Кейлин неподвижно лежала у самой стены. Эйлан, устроившаяся на краю постели, поближе к огню, спала плохо, урывками. Снилось ли ей хоть что-нибудь, она не помнила – знала только, что пробудилась и неотрывно глядит на алые искорки в очаге: дрова уже прогорели до углей.

– Я тоже слышала, – прозвучал в темноте негромкий голос Кейлин. – Снаружи кто-то есть.

– В такой час? – Девушка прислушалась, но вокруг царило безмолвие: лишь со свесов крыши падали капли да потрескивали головешки в очаге.

– Тише, – поспешно одернула ее жрица.

Кейлин выскользнула из постели и бесшумно проверила запор на двери. Щеколда была надежно задвинута до конца, но спустя мгновение Эйлан снова услышала разбудивший ее звук: кто-то надавил на дверь снаружи, и засов чуть прогнулся.

Эйлан поежилась. Девушка выросла на страшных рассказах о разбойниках, но она с рождения жила в большом доме Бендейгида, под защитой вооруженных воинов своего отца. Двое работников, помогающих в поле и по хозяйству, ночевали в соседнем круглом доме, а хутора всех прочих вассалов, присягавших Родри на верность, были разбросаны там и тут среди холмов.

– Вставай – только тихо! – и одевайся по-быстрому, – прошептала Кейлин. Дверь снова заходила ходуном. Эйлан, дрожа, послушалась.

– Отец всегда говорил, что если придут грабители, надо прятаться в лесу…

– Сейчас это нам не поможет: дождь льет ливмя, а Майри еще слаба после родов, – чуть слышно объяснила Кейлин. – Подожди.

Дверь затрещала – кто-то навалился на нее всей тяжестью. Проснулась Майри и забормотала что-то себе под нос. Но Кейлин, уже полностью одетая, закрыла ей рот ладонью.

– Молчи, если тебе дорога твоя жизнь и жизнь твоего ребенка, – шепнула она. Майри, охнув, затихла; малышка, по счастью, спала.

– Может, спрячемся в погребе? – прошептала Эйлан. Дверь опять затряслась. Те, кто был снаружи, явно вознамерились вломиться в дом силой.

– Ждите здесь и, что бы ни произошло, не вздумайте визжать, – вполголоса велела Кейлин и подошла к двери. Майри вскрикнула: Кейлин взялась за задвижку. – Тебе так хочется чинить эту дверь после того, как они ее выломают? Мне так нет! – свирепо заявила жрица.

Она рывком отодвинула засов – и дверь с грохотом распахнулась. С десяток мужчин ворвались внутрь, как будто их зашвырнул в дом ветер – и остановились как вкопанные, едва Кейлин выкрикнула одно-единственное, прозвучавшее приказом словом. Это были дюжие здоровяки, одетые в шкуры и лохматые плащи из грубой шерсти поверх рубах в еще более яркую клетку, нежели у бриттов; всклокоченные, нечесаные космы в беспорядке рассыпались по плечам. Рядом с ними Кейлин казалась хрупкой как ивовый прутик. Ее темные распущенные волосы ниспадали поверх неподпоясанного синего платья до самой талии; ветер, задувая в дверной проем, чуть шевелил длинные пряди. Сама жрица застыла недвижно как изваяние.

Майри, крепко прижимая к груди дитя, нырнула под одеяло. Один из незваных гостей рассмеялся и негромко что-то произнес. Эйлан содрогнулась. Ей отчаянно хотелось последовать примеру Майри, но девушка оцепенела от страха.

Звенящий голос Кейлин раздался снова – и жрица шагнула назад, к очагу. Взгляд ее словно бы завораживал незваных гостей: они приросли к месту, во все глаза глядя на жрицу. Кейлин опустилась на колени и погрузила руки в золу и угли. А затем внезапно встала и швырнула горсть угольев в чужаков. Опять прокричала что-то – разбойники, задохнувшись, отпрянули, и вдруг, повернувшись, кинулись прочь из дому, в спешке сшибая друг друга с ног и ругаясь на неслыханной смеси бриттского и еще какого-то незнакомого девушке языка.

Жрица с хохотом последовала за ними до порога – голос ее, высокий и пронзительный, как клич сокола с небес, летел чужакам вслед. Кейлин с шумом захлопнула дверь, отгородившись от ярости ветра. И снова воцарилась тишина.

Убедившись, что недруги в самом деле ушли, Кейлин обессиленно опустилась на скамью у очага. Эйлан, дрожа всем телом, подошла к ней.

– Кто это был?

– Разбойники… сдается мне, в этой банде были и северяне, и мои соотечественники, – промолвила Кейлин. – Так что мне вдвойне стыдно, ведь я сама родом с Эриу, а сюда меня привезла Лианнон. – Она встала и принялась вытирать лужицы дождевой воды, нанесенной ветром.

Эйлан поежилась.

– А что ты такое им сказала?

– Я им сказала, что я – бандруи, женщина-друид, и если они только посмеют тронуть меня или одну из моих сестер, я прокляну их огнем и водою; и я показала им, что действительно обладаю такой властью. – Кейлин вытянула руки. Эйлан своими глазами видела, как жрица зачерпнула горстью раскаленные уголья, но на ее тонких белых пальцах не осталось ни следа ожогов. Или все это девушке только приснилось?

Вспоминая, как Кейлин что-то прокричала вослед чужакам, Эйлан робко переспросила:

– Почему сестер?

– Согласно принесенным мною обетам, все женщины мне сестры. – Губы ее саркастически изогнулись. – А еще я сказала, что если они уйдут и оставят нас в покое, я дарую им благословение.

– И ты их благословила?

– Нет; эти люди все равно что дикие лесные волки или даже хуже, – вызывающе заявила Кейлин. – Благословить их? Да я скорее благословлю волка, который впился зубами мне в глотку!

Эйлан вновь задержала взгляд на пальцах жрицы.

– Как это у тебя получилось? Друиды умеют наводить морок – или ты на самом деле держала в горсти огонь? – Девушка уже задавалась вопросом, не обманули ли ее глаза.

– О, все было по-настоящему, не сомневайся! – Кейлин коротко рассмеялась. – На такое любая обученная жрица способна.

Эйлан уставилась на нее во все глаза.

– А я смогу?

– Если пройдешь обучение, то конечно! – нетерпеливо отозвалась Кейлин. – И если у тебя достанет силы воли и веры в себя. Но здесь и сейчас я тебя наставить не смогу. Может, позже, в Лесной обители, если ты в самом деле там поселишься.

Только теперь Эйлан с ужасающей ясностью осознала, какой опасности они избежали. Дрожа крупной дрожью, девушка рухнула на скамью рядом со жрицей.

– Они ведь… они бы нас… – Эйлан сглотнула. – Мы все обязаны тебе жизнью.

– О нет, не думаю, – отмахнулась Кейлин. – Роженица – невеликое искушение даже для таких, как они. От себя я бы их отпугнула; но вот ты – дело другое; ты бы стала жертвой насилия, и это еще не самое страшное. Они не убивают красивых девушек; но, скорее всего, тебя ждала бы участь жены-невольницы, назовем это так, на диких берегах Эриу. Если такая судьба тебе по душе, тогда прошу прощения, что вмешалась.

Эйлан содрогнулась при одном воспоминании о звероподобных разбойничьих лицах.

– О нет, только не это! А у тебя на родине все мужчины таковы?

– Не знаю. Я ведь уехала оттуда совсем маленькой. – Кейлин на мгновение умолкла, но тут же продолжила: – Я не помню ни отца, ни матери, помню только, что в нашей хижине было еще семеро детей, и все – младше меня. Однажды мы пошли на ярмарку, и там была Лианнон. Я в жизни не видывала никого красивее.

Видимо, Лианнон что-то такое почувствовала – как моя душа потянулась к ней, не иначе: она набросила на меня свой плащ, по древнейшему обряду призвав меня к служению богам. Спустя много лет я спросила Лианнон, почему из всех прочих девочек она выбрала меня. Она сказала, что все прочие девочки были опрятно одеты и родители не спускали с них глаз. А на меня никто и не глядел, – не без горечи добавила Кейлин. – Лишний рот в родительском доме – невелика ценность! Да и звали меня не Кейлин; моя мать – на самом деле я ее почти не помню – называла меня Лонду, Черный Дрозд.

– Выходит, имя Кейлин тебе дали при посвящении в жрицы?

– Нет, – жрица с улыбкой покачала головой. – Кейлин на нашем языке означает всего лишь «дитя мое, девочка моя». Так всегда обращалась ко мне Лианнон; так я мысленно сама себя называю – другое имя мне даже на ум не приходит.

–  Можно, я тоже буду тебя так звать?

–  Можно; хотя на самом-то деле у меня есть и другое имя: его дали мне жрицы. Я поклялась никогда не произносить его вслух, даже шепотом: я могу открыть его только другой жрице и никому больше.

–  Понимаю. – Эйлан неотрывно глядела на жрицу, и вдруг сморгнула: на мгновение имя эхом отозвалось в ее голове – так же громко, как если бы прозвучало вслух. «Изарма… когда ты была мне сестрой, тебя звали Изарма…»

Кейлин вздохнула.

– Что ж, до рассвета еще далеко. Смотри-ка, твоя сестрица опять заснула… Бедная девонька, роды так ее измучили. Тебе бы тоже надо поспать…

Эйлан встряхнула головой, гоня наваждение: перед глазами у нее все плыло.

– После того, что нам довелось пережить, я теперь глаз не сомкну, даже если очень постараюсь.

Кейлин окинула девушку взглядом – и вдруг рассмеялась.

– Сказать по правде, я тоже! Эти головорезы так меня перепугали, что я словно онемела. Я уж думала, я позабыла их диалект – я так давно его не слышала!

– Но ты вовсе не выглядела напуганной, – удивилась Эйлан. – Ты стояла перед ними, словно богиня. – И снова с губ жрицы сорвался горький смешок.

– Не всегда можно верить глазам своим, маленькая. Тебе еще предстоит усвоить, что люди не всегда таковы, какими кажутся, а уж безоглядно полагаться на слова их и вовсе не стоит.

Эйлан завороженно глядела на пламя – угли, разворошенные жрицей, снова вспыхнули и теперь вовсю потрескивали и искрили в очаге. Юноша по имени Гавен, к которому она прилепилась сердцем, оказался иллюзией, но даже если он – римлянин по имени Гай, то полюбила его девушка отнюдь не случайно – и неважно, как его на самом деле зовут. И он ей не лгал, нет. «Я бы узнала его в любом обличье, даже явись он ко мне прокаженным или дикарем», – думала про себя Эйлан. На краткий миг ей почудилось, будто за образом, внешним обличьем или именем таится нечто гораздо более глубокое и важное – но что же? Громко стрельнул уголек – и ощущение развеялось.

– Тогда научи меня отличать истинное от ложного, – промолвила Эйлан, чтобы заполнить паузу. – Расскажи, как девочка-оборвыш из нищей хижины стала жрицей, умеющей держать в ладонях огонь?

«Научи меня отличать истинное от ложного…» Жрица пристально глядела на девушку, а та, словно испугавшись собственной храбрости, опустила светлые ресницы, затеняя свои удивительные изменчивые глаза. Какие еще истины воскреснут, чтобы терзать и мучить ее, Кейлин, теперь, когда из уст этих кровожадных чудовищ она вдруг услышала слова родного языка? Она в два раза старше Эйлан – она могла бы быть ей матерью, если бы рано вышла замуж, и однако ж в тот миг жрица видела в юной девушке сестру и родственную душу.

– Значит, ты сразу отправилась в Лесную обитель вместе с Лианнон? – не отставала Эйлан.

– Вовсе нет; думается мне, Вернеметон тогда еще не был построен. – Кейлин взяла себя в руки и смогла наконец ответить девушке. – Лианнон приехала на Эриу учиться у бандруи, жриц святилища Бригиты в Друим Клиад. Когда она вернулась в Британию, мы сперва жили в круглой башне на побережье – далеко к северу отсюда. Помнится, вокруг башни выложили кольцо из белых камней, и мужчинам под страхом смерти запрещалось входить в этот круг – всем, кроме архидруида, не Арданоса, а того, что был до него. Лианнон всегда обращалась со мной как с приемной дочерью; как-то раз, когда ее обо мне спросили, она сказала, что подобрала брошенную девочку на берегу моря. Это почти правда; никого из родных я больше никогда не видела.

– А по матери ты не скучала?

Жрица ответила не сразу – ее захлестнул поток видений из прошлого.

– Я так понимаю, у тебя добрая, любящая матушка. А вот моя была совсем не такая. Нет, злобным нравом она не отличалась, но я не питала к ней особой любви, равно как и она ко мне. – Кейлин умолкла и опасливо поглядела на собеседницу. «Что в тебе за сила такая, девушка, если ты способна пробудить во мне эти воспоминания?» – Она вздохнула, пытаясь подобрать нужные слова.

– Для нее я была просто-напросто лишним ртом в семье. Однажды, много лет спустя, на ярмарке в Деве я повстречала старуху, очень похожую на мою мать. Конечно же, это была не она, но я даже не почувствовала сожаления, когда убедилась в своей ошибке. Вот тогда я поняла, что у меня нет родни, кроме Лианнон; а позже моей семьей стали жрицы Лесной обители.

Повисло долгое молчание. Эйлан пыталась представить, каково это – расти без родных и близких. Гостья видела, что за властной требовательностью Майри кроется неподдельная теплота, а Диэда, судя по ее рассказам, была для Эйлан все равно что сестра-близнец. И однако ж Кейлин внезапно осознала со всей отчетливостью: как сама она никогда не открывала сердца другим жрицам, так и Эйлан ни с кем из своих родных не могла поговорить вот так же свободно и без утайки.

«Рассказывая ей о себе, я словно разговариваю сама с собой, – удрученно думала Кейлин, – или скорее с той чистой, непорочной душой, какой я должна была быть – но не стала».

– Здесь, в темноте, у догорающего очага, мне припоминается раннее детство, – произнесла наконец жрица. Перед взором ее мерцал тусклый алый отблеск – и Кейлин словно проваливалась в шахту годов и дней: слова лились с ее уст сплошным потоком – она говорила и не могла остановиться, точно во власти неодолимых чар.

– Все, что я помню о той хижине, – там было темно и всегда дымно. У меня от чада першило в горле, так что я то и дело убегала на взморье и бродила там одна. Я и сейчас как наяву слышу крики чаек; чайки и над башней вились, так что когда, много лет и зим назад, я приехала сюда, в Лесную обитель, я поначалу даже засыпала с трудом – больше года не могла привыкнуть к тому, что не слышу шума моря. Я так любила океан! А вот когда я думаю о нашем… доме… – неохотно выговорила она, – мне представляются только дети, дети повсюду, куда ни глянь: мать вечно кормит грудью очередного младенца, все хнычут, визжат, орут, бегают нагишом, цепляются за материн подол, да и за мой тоже, если не удалось увернуться. Но меня даже побоями невозможно было удержать под крышей – заставить толочь ячмень или возиться с плаксивой малышней. Удивительно, как это я еще терплю младенцев, – вздохнула Кейлин. – На самом-то деле я ничего не имею против таких, как у Майри, – это желанные дети, и о них хорошо заботятся с самого рождения.

Наверное, отец у меня тоже был, но даже совсем маленькой я понимала, что он ничем не помогает матери – вот разве что его стараниями очередной младенец появляется. – Она помолчала. – Полагаю, Лианнон просто пожалела меня – этакого тощего заморыша.

Кейлин словно со стороны слышала свои собственные слова – и дивилась, что в них нет ни тени горечи, как если бы она давным-давно примирилась с прошлым.

– Так что я даже не знаю доподлинно, сколько мне лет. Где-то спустя год после того, как Лианнон меня увезла, в моем теле проявились первые признаки женской природы. Наверное, тогда мне было около двенадцати. – Жрица умолкла на полуслове: Эйлан не сводила с нее изумленного взгляда.

«Я – женщина, я – жрица, – внушала себе Кейлин, – я – чародейка, внушающая страх вооруженным воинам!» Но, завороженная пламенем, она погружалась в воспоминания все глубже и глубже – и теперь чувствовала себя перепуганным ребенком. Что здесь истинно, а что ложно? Или в мерцании огня только обман и ничего больше?

– Должно быть, пережитое потрясение отозвалось во мне сильнее, чем я думала, – сдавленным голосом произнесла она, – а может, это все поздний час и темнота… мы словно бы вышли за пределы времени. – Кейлин подняла глаза на девушку, принуждая себя сказать правду. – Или, может, причина в том, что я говорю с тобой…

Эйлан сглотнула и, призвав на помощь всю свою волю, выдержала взгляд собеседницы. «Правда… скажи мне правду…» – Кейлин услышала ее мысль как свою; она сама не знала, кому из них двоих эта правда нужнее…

– Я так и не призналась Лианнон, и Богиня не покарала меня… – Слова из Кейлин словно клещами вытягивали. – Но, наверное, спустя столько лет нужно, чтобы кто-то узнал правду…

Эйлан потянулась к ней, и жрица крепко стиснула руку девушки.

– Когда я увидела и услышала этих разбойников, я все вдруг вспомнила. Там, где я жила в детстве, был один человек… я иногда встречала его на берегу. Подозреваю, он жил там наособицу от всех прочих, как изгой, – верно, его прогнали из клана. Я бы этому не удивилась, – горько добавила Кейлин. – Поначалу я ему доверяла; он дарил мне разные мелкие пустячки, найденные на берегу, – красивые ракушки, яркие перышки… Глупа я была, что считала его безобидным, но откуда мне было знать? Разве мне хоть что-нибудь объясняли?

Она слепо глядела в огонь, но ни один луч света не проникал к ней в этот уголок памяти – ведь там, в хижине, было темно.

– Я ничего не заподозрила, я знать не знала, что ему от меня нужно, когда однажды он затащил меня к себе в хижину… – Кейлин содрогнулась, истерзанная страшным воспоминанием, для которого даже теперь не могла подобрать слов.

– Что ты сделала? – Голос Эйлан доносился откуда-то издалека, словно свет далекой звезды.

– А что я могла сделать? – хрипло проговорила Кейлин, отчаянно цепляясь за этот лучик света. – Я… я с плачем убежала… я плакала так, что думала, вся изойду на слезы, меня переполняли ужас и омерзение… не могу об этом говорить. Мне казалось, нет никого, кому бы я смогла рассказать о своей беде – никого, кто бы пожалел меня. – Она надолго умолкла. – Я по сей день помню запах той хижины – там разило водорослями, папоротником и гниющими отбросами; он повалил меня на грязный пол, я всхлипывала и стонала… я была слишком мала, чтобы понять, что ему нужно. Мне и теперь становится дурно от запахов моря и папоротника, – призналась она.

– И никто так и не узнал? Никто не вмешался? – возмутилась Эйлан. – Мне кажется, мой отец убил бы любого, кто посмел бы на меня посягнуть.

Наконец-то Кейлин выговорилась: теперь ей дышалось чуть легче. Часть внутренней боли выплеснулась вместе с долгим, прерывистым вздохом.

– Наше племя было совсем диким, это правда, но надругательство над женщиной не допускалось, и уж тем более над малым ребенком. Если бы я обвинила своего обидчика, его посадили бы в плетеную из ивняка клетку и поджарили бы на медленном огне. Он знал это, когда угрожал мне. Но я-то не знала. – Теперь Кейлин говорила до странности отрешенно, как если бы все произошло не с нею, а с кем-то другим.

– А год спустя появилась Лианнон. Ей и в голову не могло прийти, что девочка моих лет уже утратила чистоту, – но к тому времени, как я научилась доверять ей и убедилась в ее доброте, было уже слишком поздно; я боялась, что меня отошлют прочь. Так что, выходит, та божественная сила, которую ты якобы во мне увидела, – это все ложь, – безжалостно докончила Кейлин. – Если бы Лианнон знала правду, меня никогда не посвятили бы в жрицы – но я постаралась, чтобы она осталась в неведении. – Кейлин отвернулась. На миг – на бесконечно-долгий миг – повисла томительная тишина.

– Посмотри на меня…

Взгляд Кейлин, словно против ее воли, обратился на девушку. Лицо Эйлан поделилось как бы надвое: одна его половина сияла, словно лик Богини, другая скрывалась в тени.

– Я в тебя верю, – очень серьезно произнесла девушка.

Кейлин судорожно перевела дыхание: слезы застилали ей глаза, и образ Эйлан расплывался и утрачивал четкость.

– Я жива только потому, что верю: Великая Богиня тоже меня прощает, – призналась жрица. – Я прошла первое посвящение еще до того, как поняла всю чудовищность моего обмана. Но никаких дурных знамений не последовало. Когда меня нарекли жрицей, я ждала, что гром небесный поразит меня, но небеса молчали. Тогда я задумалась: а вдруг никаких богов просто не существует, а если они и есть, то дела людские их вовсе не занимают?

– А может быть, боги милосерднее людей, – проговорила Эйлан и на миг зажмурилась, словно бы поразившись собственной дерзости. Ей прежде и в голову не приходило подвергать сомнению мудрость мужчин, таких, как ее отец и дед. – А почему вы покинули башню у моря? – спросила девушка спустя какое-то время.

Кейлин вздрогнула, разом очнувшись от воспоминаний.

– Потому что было уничтожено святилище на острове Мона – ты ведь знаешь эту историю?

– Мой дедушка – а он бард – поет о гибели Моны. Но ведь это все случилось еще до твоего рождения…

– Ну, не то чтобы, – рассмеялась Кейлин. – Но я была еще ребенком. Если бы Лианнон тогда не уехала на остров Эриу, который вы называете Гибернией, она бы тоже погибла. В течение нескольких лет после трагедии выжившие друиды Британии были слишком заняты, залечивая собственные раны, и о жрицах не особо задумывались. Затем архидруид заключил с римлянами что-то вроде договора и обеспечил тем самым неприкосновенное убежище уцелевшим священным жрицам в пределах римских владений.

– С римлянами! – воскликнула Эйлан. – Но это ведь римляне убили жриц на острове Мона!

– Нет, они только надругались над ними, – горько поправила Кейлин. – Жрицы Моны выносили и родили ублюдков, зачатых от римской солдатни, а потом покончили с собою. А детей взяли на воспитание бриттские семьи вроде твоей – приверженцы древней религии.

– Кинрик! – вскричала Эйлан. Во взгляде ее зажглось понимание. – Вот почему он так озлоблен на римлян и готов бесконечно слушать о трагедии на Моне, хотя произошла она давным-давно. А стоило мне начать расспрашивать, на меня всегда цыкали: молчи, мол!

– В этом твоем Кинрике, яром ненавистнике римлян, ровно столько же римской крови, сколько и в том пареньке, за которого твой отец отказался тебя выдать, – со смехом отозвалась Кейлин. Эйлан, обняв себя руками, неотрывно глядела в огонь.

– Или ты мне не веришь? – переспросила жрица. – К сожалению, это все чистая правда. Ну, может статься, римляне чувствуют вину за то, что натворили, но твой дед такой же хитрый, изворотливый политикан, как и любой римский сенатор: он заключил сделку с Цериалом, который был наместником до Фронтина. Так или иначе, в Вернеметоне возвели Лесную обитель, и в ней укрылись женщины и жрицы со всей Британии. Лианнон наконец-то стала Верховной жрицей, и мне тоже нашлось место среди служительниц святилища, главным образом потому, что никто не знал, куда еще меня пристроить. Я состою при Лианнон с самого моего детства, но не я стану ее преемницей. Это мне дали понять со всей ясностью.

– Почему нет?

– Поначалу я думала, что такова воля Богини… из-за того, о чем я тебе рассказала. Но теперь мне кажется, дело в том, что жрецы понимают: я беспрекословно слушаться не стану. Я всей душой люблю Лианнон, но я слишком хорошо ее знаю: она податлива как воск. Думается, она посмела возражать Совету только один-единственный раз – когда настояла на том, чтобы оставить меня при себе. Но я вижу этих интриганов насквозь и говорю то, что думаю, хотя… – Кейлин невесело покачала головой, – хотя и не так, как сейчас с тобой!

Эйлан улыбнулась в ответ.

– Наверное, это правда – я даже представить себе не могу, чтобы в отцовском доме прозвучала хотя бы половина всего того, что я услышала нынче ночью!

– Они ни за что не позволят мне вещать голосом Богини – они же не будут знать, что я скажу! – Кейлин, неожиданно для нее самой, снова рассмеялась. – Им нужен кто-то более благонадежный. Одно время я думала, что преемницей станет Диэда; но я краем уха слыхала, что сказал Арданос, когда выбор пал на нее. Мне кажется, предполагалось, что это будешь ты.

– Ты уже говорила что-то в этом роде, но сдается мне, мой отец намерен выдать меня замуж.

– В самом деле? – Кейлин изогнула бровь. – Что ж, возможно, я и ошибаюсь. Я знаю только, что твоей руки просил сын префекта лагеря в Деве.

– Отец так рассердился… – Эйлан покраснела до корней волос, вспоминая, что Бендейгид ей наговорил. – Он сказал, что подыщет мужа для Сенары как можно скорее, чтобы сплавить ее с рук прежде, чем она доставит ему столько хлопот. Я подумала, он и мне такую же участь готовит. Но он ни словом не упоминал о том, чтобы отослать меня в Вернеметон. Если я не могу быть с Гаем, наверное, мне все равно, что делать и чем заниматься, – убито прошептала она.

Кейлин задумчиво посмотрела на девушку.

– А у меня к браку сердце никогда не лежало; я ведь так давно связана обетами с Богиней. Наверное, из-за того, что случилось со мною в детстве, мне противна самая мысль о том, чтобы принадлежать мужчине. Полагаю, будь я несчастна в святилище, Лианнон нашла бы способ выдать меня замуж; она ведь желает, чтобы я была счастлива. Я очень ее люблю, – добавила жрица. – Она стала для меня больше, чем матерью.

Кейлин ненадолго умолкла.

– Мне досадна самая мысль о том, чтобы сыграть на руку Арданосу, но, может статься, тут и без Великой Богини не обошлось. Хочешь поехать со мной в Вернеметон, когда мне придет время возвращаться?

– Наверно, хочу, – отвечала Эйлан. В ее странных изменчивых глазах, которые порою казались темно-карими, а порою – серыми, вспыхнула искорка интереса, приглушая боль. – Думается, это самое лучшее, что только может со мною произойти. На самом-то деле я никогда и не верила, что нам с Гаем позволят быть вместе. Давным-давно, еще до того, как я повстречала Гая, я часто мечтала о том, чтобы стать жрицей. Так, по крайней мере, я проживу достойную жизнь и многому научусь.

– Думаю, это можно устроить, – сухо произнесла Кейлин. – Вне всякого сомнения, Бендейгид будет в восторге, и Арданос тоже. Но решение остается за Лианнон. Хочешь, я поговорю с нею?

Эйлан кивнула, и теперь уже жрица завладела ее рукой. От прикосновения к нежной и гладкой девичьей коже Кейлин почувствовала знакомое головокружение, предшествующее видениям: перед ее внутренним взором предстала Эйлан – но старше годами, еще более прекрасная, под покрывалом Прорицательницы. «Сестры, и больше, чем сестры…» – донесся отзвук откуда-то издалека.

– Не бойся, дитя. Думается мне, что, может быть, сама судьба… – она помолчала и наконец выговорила: – …сама судьба начертала тебе стать одной из нас. – На душе у Кейлин разом полегчало. – И мне нет нужды говорить, как я тебе порадуюсь. – Жрица вздохнула: видение растаяло. Снаружи эхом запел жаворонок, приветствуя зарю. – Смотри-ка, уже светает. – Кейлин с усилием встала, приводя в движение затекшие мышцы, и побрела к двери. – Мы с тобой всю ночь проговорили. Последний раз со мной такое случалось, когда я была еще моложе тебя. – Жрица распахнула дверь, и в комнату хлынули лучи восходящего солнца. – Что ж, ливень вроде бы утих; надо бы нам пойти посмотреть, на месте ли хлев – по крайней мере, эти негодяи вряд ли сумели сжечь его в такой дождь! – и остались ли в нем коровы, и уцелел ли хоть кто-нибудь, чтобы их подоить.

На протяжении следующих четырех дней Гай, подменивший захворавшего декуриона, тащился по размытым дорогам во главе отряда ауксилариев-даков[15] вместе с их опционом[16] по имени Приск. Солдаты на чем свет стоит проклинали грязь и сырость, просачивающуюся сквозь все щели, невзирая на плащи из промасленной кожи: доспехи ржавели; мокрая одежда немилосердно натирала тело. Под сводом леса не смолкал шум падающих капель; по обе стороны простирались затопленные поля, корни молодой пшеницы подгнивали в лужицах стоячей воды. «В конце лета доброго урожая ждать не приходится, – мрачно размышлял Гай. – Придется везти зерно из тех областей империи, к которым боги были добрее. Если такая погода стоит и в Гибернии, не диво, что тамошним дикарям не сидится на месте».

Отряд продвигался медленно, однако ж к середине пятого дня солдаты добрались до тех мест, где Гай едва не расстался с жизнью. Переночевали в гостях у Клотина. А на следующий день проехали мимо той самой ловчей ямы, в которую провалился Гай, и свернули на тропу, уводящую ко двору Бендейгида. Дождь наконец-то поутих, и на западе, где облачная гряда расступилась, в небесах мерцал золотой отблеск.

Сердце Гая бешено забилось: он узнал пастбище и лес, где они с Эйлан собирали примулы. Скоро он предстанет перед нею во всем блеске и величии Рима – пусть даже и заляпанный грязью. Он не проронит ни слова; по его молчанию она сама догадается о том, как глубоко он страдает. И тогда, может статься, она найдет возможность увидеться наедине, и…

– Боги подземные! Неужто опять тучи? – посетовал позади него Приск. – А я-то надеялся, у нас есть хотя бы день, чтоб немного обсохнуть!

Гай заставил себя вернуться в настоящее, огляделся и увидел, что, хотя на юге небо расчистилось, впереди и впрямь клубились зловещие темно-серые облака. Конь под молодым офицером нервно вскидывал голову. Юноша похолодел от недоброго предчувствия.

– Это не тучи, – заметил кто-то из даков. – Это дым…

Порыв ветра донес удушливый запах гари. Теперь зафыркали уже все лошади – но огонь они чуяли не в первый раз, и всадники умело их сдерживали.

– Приск, спешишься, возьмешь двоих людей и сходишь через лес на разведку, – приказал Гай, сам удивляясь холодной деловитости своего тона. Почему он не пришпорил коня и сам не помчался сломя голову к месту событий? Сказывается военная выучка – или он оцепенел при одной мысли о том, что может там увидеть? Казалось, не прошло и нескольких мгновений, как разведчики уже вернулись.

– Разбойники, господин, – доложил опцион. Его изборожденное шрамами лицо напоминало каменную маску. – Надо думать, те самые, из Гибернии. Но они уже сбежали.

– Уцелевшие есть?

Приск пожал плечами. У Гая стеснилось в горле.

– Теплый прием нас тут ждал, жаль, прилечь поспать негде! Знать, надо ехать дальше, – пошутил один из солдат. Все рассмеялись. Гай обернулся – при виде его лица все умолкли. Он вонзил шпоры в бока лошади, и отряд молча последовал за ним.

Чуда не произошло. Всадники обогнули опушку леса и двинулись к пригорку, на котором еще недавно стоял двор Бендейгида. Гай до последнего надеялся, что Приск ошибся. Но от поселения не осталось ровным счетом ничего – лишь несколько почерневших бревен высились немым надгробием на том самом месте, где некогда красовался пиршественный чертог. И ни следа того дома, где Гай лежал раненым, никаких признаков жизни. Крытые соломой постройки сгорают быстро.

– Видать, сильный был пожар, если даже мокрая насквозь солома сгорела, – промолвил Приск.

– Безусловно, – отрешенно согласился Гай, мысленно представляя себе, что малышка Сенара, Эйлан – вся семья – угодили в плен к кровожадным дикарям с побережья Гибернии или, еще хуже, превратились в груду обугленных костей вперемешку с почерневшими бревнами, которые еще недавно были домом. Гай надвинул капюшон пониже и закашлялся, делая вид, что поперхнулся дымом, который все еще тянулся от надворных построек: нельзя, чтобы солдаты заметили смятение командира! Приск прав. В таком пожаре уцелеть невозможно.

– Ну так поехали уже! – свирепо бросил он. – У нас нет времени стоять тут и пялиться на обгорелые головешки – этак мы засветло до ночлега не доберемся! – Голос его сорвался, и Гай снова притворно закашлялся, гадая про себя, понял ли что-нибудь Приск по его тону. Но старый солдат хорошо понимал, какое впечатление производят на зеленых юнцов жуткие картины разора и кровопролития.

Опцион окинул Гая сочувственным взглядом и отвернулся.

– Завоевав эту страну, мы обещали здешним людям спокойствие и безопасность – казалось бы, самое меньшее, что мы можем для них сделать, это защитить их от набегов! Ну да будь уверен, мы догоним мерзавцев, содеявших это зло, и раз и навсегда отучим их связываться с Римом! Жаль, другого способа приобщить мир к цивилизации боги не придумали. Что ж, мы могли бы копать землю да растить репу, но, так или иначе, выбрали ремесло солдата, уж какое ни есть. Здесь жили твои друзья, да?

– Я тут гостил, – сухо ответил Гай. – Прошлой весной. – По крайней мере, голос его снова звучал ровно.

– Ну, ничего не попишешь, – отозвался Приск. – Так уж устроен мир: сегодня ты жив, а завтра покойник. Но боги, видать, знают, что делают…

– Да, – отозвался Гай, главным образом, чтобы положить конец его незамысловатым философствованиям. – Приказывай выдвигаться; надо бы поскорее добраться до ближайшего города, люди и так уже насквозь вымокли.

– Будет исполнено, господин. В колонну марш! – рявкнул Приск. – Как знать, может, семья уехала навестить друзей. Всяко бывает.

Всадники двинулись сквозь густеющий туман; снова заморосил дождь. Гай вдруг вспомнил, как незадолго до отъезда из Девы видел Кинрика на ярмарочной площади. Вроде бы шла речь о том, чтобы послать юношу в какую-то там школу воинов на севере, так что он, скорее всего, жив. Гибель друида настолько влиятельного, как Бендейгид, непременно наделала бы шуму. Гай подозревал, что у его отца есть свои тайные источники сведений – Мацеллий наверняка все знает доподлинно. Нужно только подождать, и судьба Бендейгида прояснится.

Гай убеждал себя, что всегда есть место надежде. Приск прав. Дом сгорел – но это вовсе не значит, что обитатели его непременно погибли или в плену. Майри, скорее всего, возвратилась к себе на хутор; Диэда вообще не жила под кровом Бендейгида, во всяком случае, теперь. Но Эйлан… вряд ли можно надеяться на то, что уцелела Эйлан, или малышка Сенара, или кроткая, ласковая Реис… Сейчас молодой офицер ни в медяк не ставил свою карьеру, равно как и всю империю.

«Если бы я увез Эйлан, она была бы жива… если бы я сумел противостоять отцу или просто похитил бы ее…»

От внезапно нахлынувшего воспоминания у юноши перехватило горло: он словно наяву видел мать – холодная и бледная, она распростерлась на ложе, и женщины голосили над покойной. Маленький Гай рыдал вместе с ними, пока отец не увел его и не объяснил, что римлянину нюни распускать не след. Но сейчас Гай оплакивал мать – а вместе с нею и тех женщин, которые ненадолго подарили ему счастье почувствовать себя в кругу семьи.

Он накинул на голову плащ и притворился, будто по щекам его текут не слезы, а дождь. Нельзя, чтобы солдаты видели, как он плачет.

На следующий день после родов Майри проснулась поздно и тут же капризно потребовала:

– Где Родри? Куда подевался мой муж?  Он бы защитил нас от этих негодяев…

В круглом доме было тепло – особенно после пронизывающего холода снаружи. Эйлан, на которой понемногу начинали сказываться последствия бессонной ночи, раздраженно оглянулась на сестру и присела у очага. Как будто мало того, что разбойники угнали всю скотину и ей пришлось тащиться за несколько миль по грязи через мокрый лес и одалживать корову, чтобы Майри, у которой еще не пришло молоко, могла покормить дитя! Хорошо еще, что стада сейчас на летних пастбищах, так что сестра ее, если вновь захочет выйти замуж, без приданого не останется. Но Эйлан была не настолько бесчувственна, чтобы заговорить об этом уже сейчас.

– Будь здесь Родри, коров бы не угнали!

– Скорее, он бы полез в драку с разбойниками, и ты все равно… – Эйлан прикусила язык, в ужасе от того, что проговорилась. Она и позабыла, что Майри еще ничего не знает! – Кейлин… – Девушка умоляюще посмотрела на жрицу.

– И ты все равно овдовела бы… – безжалостно докончила Кейлин, снимая с огня котелок с теплым молоком и ставя его на пол.

Глаза Майри округлились.

– Что ты такое говоришь… – Она поглядела на жрицу, прочла в ее лице все то, о чем до сих пор умалчивалось, и побледнела как полотно.

– Я бы подождала, я не хотела говорить тебе сразу, но эту роскошь мы себе уже не можем позволить. Родри схватили римляне, когда он попытался освободить наших людей. Майри, его казнили.

– Это неправда…ты мне лжешь! Быть не может, что он погиб, я бы это почувствовала! Лучше бы разбойники убили меня… зачем ты им помешала, Кейлин? Ох, я хочу умереть… горе мне, горе! – Майри, рыдая, повалилась на перину; малышка расплакалась. Кейлин передала девочку Эйлан, а сама склонилась над роженицей, нашептывая слова утешения.

– Ну тише, тише, слезами горю не поможешь. У тебя двое славных деток, им еще жить да жить. Тебе нужно набраться сил, Майри, чтобы переправить их в безопасное место, прежде чем скотты вернутся.

Молодая мать, вскрикнув, рванулась к малышке, как будто кто-то пытался отнять у нее дочь. Эйлан, не то плача, не то смеясь, подала ей ребенка. Кейлин была права. Как только Майри выплачется, она поймет, что надо жить ради детей. Жрица хорошо изучила женское сердце.

Чуть позже, когда Майри, обессилев от слез, забылась сном, Эйлан заслышала хлюпающий перестук копыт по жидкой грязи. Всадник подъехал к двери. «Разбойники!» – в ужасе подумала Эйлан. Но никакой грабитель не стал бы стучаться так неспешно и так тяжко. Сердце девушки заколотилось словно боевой барабан. Эйлан отодвинула задвижку и выглянула за дверь. На пороге стоял ее отец.

В первый момент она могла думать только о Родри. Наверное, отец привез Майри страшные вести? Молодой зять был одним из лучших его воинов, в доме считался за сына и обращался с Эйлан как с сестрой еще до того, как вошел в семью. Теперь, когда Майри узнала о своей утрате, Эйлан тоже сможет оплакать его смерть.

Она распахнула дверь. Бендейгид ввалился в дом – казалось, он смертельно устал с дороги или разом постарел на много лет. Крепкие, заскорузлые отцовские руки легли ей на плечи. Он долго, не отрываясь, глядел на дочь.

– Кейлин только что рассказала сестрице про Родри, – тихо проговорила Эйлан. – А ты, выходит, знал?

– Знал, – с горечью отозвался друид. – Я до последнего надеялся, что это неправда. Да падет проклятие на всех римлян за это злодеяние! Теперь ты понимаешь, Эйлан, почему я не мог допустить, чтобы ты вышла замуж за одного из этих гнусных убийц? – Бендейгид выпустил дочь и тяжело рухнул на скамью у очага.

Соплеменники Гая, возможно, и были повинны в этом преступлении, но девушке не верилось, что сам Гай поднял бы руку на ее родича. Однако, глядя на суровое лицо отца, девушка прикусила язык.

– Но это еще не худшее из постигших нас зол, и скорби нам не избыть. – Лицо Бендейгида внезапно исказилось от боли. Вот теперь Эйлан испугалась по-настоящему. – Не знаю, Эйлан, как и сказать тебе…

– Сдается мне, я уже поняла, – раздался позади голос Кейлин. – Иногда мне случается прозревать будущее; в ночь, когда я уехала из Лесной обители, мне привиделось пепелище на месте вашего дома. Но потом я обнаружила здесь Эйлан и решила, что, наверное, ошиблась. Прошлой ночью сюда нагрянула банда разбойников. Я знаю, что эти волки рыщут большими стаями, – и я испугалась. Выходит, основной отряд повернул на юг, к вам?

– Сюда приходили разбойники? – прохрипел Бендейгид, во все глаза глядя на жрицу.

– Только несколько человек: мне удалось напугать их, и они сбежали.

– Значит, я должен благодарить тебя за то, что не все мои дети мертвы!

Даже не обладая даром ясновидения, Эйлан поняла смысл отцовских слов, но поверить в услышанное отказывалась. От лица ее отхлынули все краски.

– Отец…

– Дитя, дитя мое, как рассказать тебе? Пришла весть, что разношерстный отряд разбойников напал на хутор Конмора. Я со своими людьми поспешил ему на помощь. Но оказалось, что та банда не единственная: кто бы ожидал, что даже дождь им не помеха? Пока нас не было…

– Значит, матушка и Сенара погибли? – срывающимся голосом промолвила Эйлан. Майри отдернула прикроватный полог, пошатываясь, встала и уставилась на отца во все глаза. Кейлин поспешила к ней, а друид между тем продолжал:

– Надеюсь, что так. – Лицо его исказилось от боли. – Куда страшнее, если их увезли невольницами за море. Нестерпимо и думать о том, что кого-то из них постигло такое бесчестие…

– По-твоему, им лучше умереть, чем жить в рабстве? – тихим, напряженным голосом проговорила Кейлин.

– Да, лучше! – яростно воскликнул Бендейгид. – Лучше быстрая смерть, пусть даже в пламени, и добрый прием в Ином мире, нежели жизнь, полная мучительных воспоминаний о гибели всех наших родных и близких – то, что теперь предстоит мне. Богам ведомо, что, будь я там, эти чудовища кровью заплатили бы за содеянное!

Друид умолк, переводя исступленный взгляд с Эйлан на Майри: старшая дочь неуверенно шагнула к нему. Бендейгид со стоном обнял обеих дочерей. Эйлан, рыдая, прильнула к сестре. Некогда девушка обретала утешение в отцовских объятиях, но от такого горя не мог оградить ее даже он.

– Останков Сенары в золе не нашли, – с трудом выговорил он, – а ведь ей и десяти еще не было…

«Значит, она, возможно, жива…» – подумала про себя Эйлан, но вслух этого не сказала.

– Я собирался забрать Майри домой, как только подтвердятся известия о гибели Родри, но теперь у меня нет дома – мне негде приютить дочь. Я никого не могу защитить…

– Почтенный друид, даже если ты сам и не можешь, твоему ордену это по силам, – тихо произнесла Кейлин. – В Лесной обители Майри с малышкой обретут приют и пробудут столько, сколько нужно. А я хочу спросить: не дозволишь ли ты Эйлан вступить послушницей в святилище?

Бендейгид резко выпрямился и пристально поглядел на дочь.

– Ты в самом деле этого хочешь, дитя?

– Хочу, – просто отвечала она. – Если мне не разрешено выйти замуж за того, кого люблю, тогда позволь мне отдать свою любовь Владычице. Меня это воистину порадует: я мечтала о такой жизни, прежде чем подросла настолько, чтобы задуматься о браке.

Впервые за все это время отец ее улыбнулся, пусть и вымученно.

– Во всяком случае, это порадует твоего деда. Не о такой судьбе для тебя я помышлял, Эйлан, но ежели ты сама того желаешь, то доволен и я.

– Но что?.. – Эйлан прикусила язык. Как она могла позабыть? Мать ничего ей больше не скажет. А друид словно бы почувствовал, какой вопрос она так и не смогла задать. Он снова опустился на скамью у очага и закрыл лицо руками. Девушка и не подозревала, что отец умеет плакать. Но когда Бендейгид снова поднял голову, щеки его были мокры от слез.

Эйлан тоже лишилась родных и близких, но глаза ее были сухи. «Решит ли Гай, что я погибла, когда узнает о случившемся? Поплачет ли он обо мне?» Наверное, пусть лучше юноша считает ее умершей, нежели думает, будто она изменила его памяти. Ну да это все неважно; она станет жрицей Лесной обители. Дальше этого ее мысли не шли.

– Мы отомстим за них! – воскликнул друид, неотрывно глядя в пламя. – Ничья смерть не обойдется этим дьяволам так дорого! Римляне – и те на такое не осмеливаются, и, говорю вам, чтобы покарать этих душегубов, я приму помощь даже от римлян! А значит, начнется война! Это ведь не только грабеж и смертоубийство, Эйлан, это святотатство! Напасть на дом друида, убить жену, дочь и внучку друидов; уничтожить святыни – как у них только поднялась рука! Ведь северяне наши родичи, а я обучался у друидов Эриу!

– Наши племена вечно сражаются друг с другом, когда нет общего врага, – тихо заметила Кейлин.

– Но у нас есть общий враг, – воскликнул Бендейгид. – Разве мы все не ненавидим Рим?

– Возможно, дикие племена теперь считают римлянами и нас тоже…

Друид покачал головой.

– Боги их всенепременно покарают, а если и не боги, то мы сами. Кинрик мне как сын, и, говорю вам, он проклянет этот день, когда о нем узнает! Но он сейчас далеко, на северных островах. Вы с Майри – вот и все, что у меня осталось, Эйлан.

«В самом деле так, – подумала про себя девушка. – Я лишилась почти всех своих близких, и Диэда тоже потеряла сестру. Обрадуется ли мне она в Лесной обители?»

Что ж, как бы то ни было, а жрицей она станет. Кровь ее отца течет в Майри, в ее новорожденной дочери и в сыне; хорошо бы эти дети стали утешением для Бендейгида. Он не то чтобы стар; он может жениться вторично, и у него будут еще сыновья и дочери; или, что более вероятно, Майри найдет себе нового мужа и народит целую ораву ребятишек. А вот если Эйлан отправится в Лесную обитель, внуков от нее отец не дождется.

Бендейгид встал и поглядел на Кейлин из-под нахмуренных бровей.

– Мне необходимы твои умения, жрица; нужно вернуть Кинрика. Ты можешь призвать его для меня? И согласишься ли?

– Смогу – с помощью Лианнон, – отвечала Кейлин. – В любом случае ей следует знать о случившемся…

– А еще мне требуется твоя помощь, чтобы отыскать убийц, – перебил Бендейгид.

– Это нетрудно; когда разбойники сюда ворвались, я их хорошо разглядела, и даже если не они сожгли твой дом, вожак у них наверняка один и тот же. Среди них были и каледонцы, и скотты с Эриу.

– Если они побывали здесь прошлой ночью, значит, скотты наверняка уже на пути к побережью, а каледонцы возвращаются обратно на север. – Бендейгид, что до сих пор нетерпеливо мерил шагами комнату, снова уселся у очага. Кейлин принесла ему кружку эля, он сделал большой глоток, вымочив бороду, а затем повторил:

– Нужно, чтобы Кинрик вернулся домой быстрее, чем доскачет верховой всадник. Кейлин, пошли ему весть с помощью твоей магии…

– Пошлю, – кивнула жрица. – Я побуду здесь с твоими дочерьми, пока ты съездишь сообщить Лианнон. А потом отправляйся в Деву: архидруиду тоже должно обо всем узнать.

– Ты права; моя жена Реис приходилась ему дочерью, – промолвил Бендейгид, рассеянно потирая лоб. – Может, и он нам что-нибудь присоветует.

Новости о набеге быстро распространились по всей округе. О нем судачили бродячие торговцы и докладывали гонцы легиона. Казалось, даже птицы небесные разносят на крыльях недобрую весть.

Три дня спустя после нападения разбойников Арданос, выходя поутру из своего дома в Деве, услышал, как по левую его руку каркнул ворон, предвещая несчастье. Но архидруид заслужил свое высокое звание благодаря той житейской мудрости, что позволяла ему перехитрить римлян и обуздать недовольство среди своего собственного народа. В который раз Арданос пожалел, что его мирское могущество не беспредельно. И тут он увидел на улице забрызганного грязью путника и понял: в предсказаниях ворона нужды не было – ведь в пылающем взгляде зятя ясно читалось горе.

Вести Бендейгида потрясли архидруида до глубины души. Едва придя в себя, Арданос отправился прямиком к Мацеллию Северу, а тот потребовал аудиенции у командующего Вспомогательным легионом.

– Эти бандиты из-за моря совсем обнаглели, – возмущенно рассказывал Мацеллий. – Ведь бритты тоже наши подданные, они вассалы Рима. Никто не смеет притеснять их, пока я жив. Семья друида Бендейгида, живущая поблизости…

– Бендейгид объявлен вне закона, – нахмурившись, перебил командующий легионом. – Ему вообще здесь не место!

– Это к делу не относится! Ты разве не понимаешь, что Рим здесь для того, чтобы защищать всех жителей этой страны – как наших граждан, так и местное население, – настаивал Мацеллий. Перед его мысленным взором стоял убитый горем Арданос. За многие годы их знакомства Мацеллий проникся к старику уважением – и никогда еще не видел, чтобы архидруид утратил свою обычную невозмутимость. – Как нам убедить бриттов сложить оружие, если мы не способны их защитить? С двумя легионами мы покорили бы Гибернию…

– Возможно, ты и прав, но надо подождать, пока Агрикола не покончит с новантами. Так было всегда – как только мы завоевываем новые области, приходится наводить порядок на новых рубежах. Во дни наместника Паулина были уничтожены друиды Моны – иначе по всей Западной стране заполыхал бы мятеж. А теперь нужно преподать урок каледонцам, чтоб не смели нападать на бригантов. Полагаю, когда империя распространится до Крайнего Туле[17], у нас на границах наконец-то настанет мир, но не раньше. А пока все, что мы можем, – это поторопиться с постройкой новых прибрежных крепостей, – цинично заявил командующий легионом, – и держать наготове конный отряд-другой, на случай, если враг снова объявится. Твой сын выехал с солдатами на место происшествия, верно? Возложи это задание на него, как только вернется с докладом. – Легат хмыкнул. – Притеснять жителей Британии вправе только мы и никто другой.

Но на постройку крепостей и подготовку военных кампаний требовалось время. Задолго до того, как возвели бревенчатые стены и собрали зерно, уцелевшее после дождей, Бендейгид вернулся проводить своих дочерей в Лесную обитель. Он привел смирных мулов для Майри и детей. Моросил легкий дождик; малышей тепло укутали, чтобы не промокли. Эйлан ехала вместе с племянником. Она не привыкла путешествовать верхом, и ей непросто было усидеть позади непоседливого мальчугана – девушка напрягала все свои силы, чтобы не свалиться. Ей казалось, поездка длится целую вечность, хоть путь был и недолог.

Уже темнело, когда маленький отряд въехал в ворота Лесной обители. Внутри частокола обнаружилось с полдюжины крупных построек. Кейлин сняла мальчугана с его «насеста» и увела Майри с детьми в гостевой дом – но прежде указала Эйлан на большое строение из крепких бревен с соломенной кровлей, доходившей почти до земли.

– Это Дом дев, – объяснила она. – Эйлид, глава младших жриц, извещена о твоем приезде, она тебя ждет. Я приду позже, когда освобожусь; сперва мне надо узнать, не нужна ли я Лианнон.

На западе над самым горизонтом висел молодой месяц – первый в жизни новорожденной дочурки Майри. Служанка повела Эйлан от ворот к дому. Девушка с удивлением осознала, что уже скучает по сестре.

Открылась калитка; провожатая впустила гостью во внутренний дворик. Прямо перед ней высилось длинное здание, чем-то похожее на пиршественный чертог ее отца. Новоприбывшая вошла в дверь – и ее тут же окружила целая толпа незнакомых девушек. Эйлан испуганно огляделась, чувствуя себя всеми покинутой: служанка оставила ее в дверях одну. Помещение казалось огромным, в воздухе разливался смутный аромат благоуханных трав. Одна из жриц вышла вперед.

– Меня зовут Эйлид, – промолвила она.

– А где моя родственница Диэда? – боязливо спросила Эйлан. – Я надеялась увидеть ее здесь…

– Диэда прислуживает Лианнон и пребывает с нею в затворничестве, готовясь к обрядам праздника Лугнасад, – объяснила жрица. – Так вы с нею в родстве, да? Я бы решила, что вы родные сестры – или даже близнецы. Кейлин попросила меня позаботиться о тебе; ведь теперь, когда она вернулась, ей нужно быть при Лианнон. Кейлин рассказывала, какая ты красавица – и так оно и есть!

Эйлан застенчиво покраснела и опустила глаза. Жрица и сама была очень хороша собой: в свете светильников короткие светлые кудряшки обрамляли ее лицо нежным ореолом. Она была одета так же, как и все прочие младшие жрицы, – не в темные одежды, в которых они выходили за пределы ограды, а в платье старомодного покроя из некрашеного льна, подпоясанное тканым зеленым поясом.

– Ты, верно, с ног падаешь от усталости, – ласково промолвила Эйлид. – Иди поближе к огню, дитя, погрейся с дороги.

Немного ошарашенная при виде стольких незнакомых лиц, Эйлан повиновалась. Прежде она не задумывалась, что ждет ее на новом месте. А вот теперь поневоле задавалась вопросом, уживется ли она здесь и не придется ли ей до самой смерти сожалеть о принятом решении.

– Не бойся нас, – раздался позади нее серьезный, вдумчивый голос. Эта девушка была высока, крепка и рыжеволоса.

– Нас тут и вполовину не так много, как кажется. Видела бы ты меня, когда я только сюда приехала: я озиралась по сторонам, как звереныш, и рыдала взахлеб. Меня звать Миэллин. Я тут прожила уже лет пять или шесть и теперь иную жизнь даже представить себе не могу. Все мои подруги здесь, да и ты вскорости с кем-нибудь да подружишься. Несмотря на то, что сейчас мы кажемся тебе такими чужими. – Она сняла с Эйлан плащ и отложила его в сторону.

– Думаю, Лианнон захочет первым делом поговорить с тобой, – промолвила Эйлид, – так что пойдем. – С этими словами она повела Эйлан через продуваемый всеми ветрами двор к отдельно стоящему домику и постучалась в дверь. Спустя мгновение послышались шаги, и наружу выглянула Кейлин.

– Эйлан? Входи, дитя, – промолвила она, подавая кому-то знак. – Видишь, Диэда, я наконец-то привезла к тебе Эйлан!

– И вправду так, – промолвила Диэда, выходя из полумрака позади нее. – Мой отец, архидруид, тоже здесь, да и Бендейгид, куда ж без него; так что, получается, вся семейка в сборе. – Она расхохоталась; Эйлан подумала про себя, что в жизни не слыхивала смеха более циничного. – А ежели Бендейгид своего добьется, то и Кинрик, небось, скоро явится. Я слыхала, они хотят воспользоваться твоим Зрением, Кейлин.

– Или, возможно, твоим, – возразила Кейлин. Диэда издала короткий смешок. Эйлан почудилось, что они неприязненно настроены друг к другу, и задумалась о причине.

– Полагаю, все знают, что я на это отвечу, – отозвалась Диэда. – Отыскать Кинрика я согласна; но снабжать Лианнон предсказаниями, чтобы она их послушно изрекала, как будто она – жалкая марионетка, исполняющая волю Рима…

– Во имя самой Великой Богини, во имя любой богини, замолчи, дитя, – приказала Кейлин, заслышав, как где-то поблизости хлопнула калитка. – Что такое? Кто здесь?

– Всего лишь его святейшество мой отец, – пробормотала Диэда, – и величайшая из жриц Лесной обители, которая покорно изрекает любое пророчество по его желанию!

– Да замолчи, негодница, – прошипела Кейлин. – Ты святотатствуешь!

– А по мне, так тут творится куда большее святотатство, к которому я не причастна, – не осталась в долгу Диэда. – Может статься, с помощью Зрения они хотят увериться, что натравливают римлян на того, кого надо. А если так, то как поступишь ты, Кейлин?

– Я сделаю то, что прикажет Лианнон, – резко отозвалась Кейлин. – Мы все исполняем ее веления.

Кейлин пыталась урезонить Диэду и смягчить ее ярость, но та, похоже, распалялась все сильнее. Диэда всегда была остра на язык, но таких язвительных колкостей Эйлан вовеки от нее не слыхивала.

– Я знаю, как мы, по-твоему, должны думать… – начала было Диэда. Кейлин покраснела от гнева, но голос ее звучал по-прежнему спокойно и ровно.

– Ты отлично понимаешь: неважно, что думаешь ты или думаю я, – имеет значение только воля Верховной жрицы, – промолвила Кейлин. – И для меня она – закон.

– Если это и впрямь ее воля, – уже тише отвечала Диэда. – Но в нынешних обстоятельствах как возможно исполнить волю Лианнон – даже если волю ее удалось бы распознать и если у нее еще осталась воля?

– Диэда, это все я уже слышала, – устало промолвила Кейлин. – Но что в том дурного – призвать нашего родича Кинрика, чтобы он, как подобает, оплакал приемную матушку?

– Мы могли бы это сделать несколько недель назад, – начала было Диэда.

– Возможно, но это все, о чем тебя просят – или меня, если на то пошло, – повторила Кейлин. – С какой стати ты вдруг так заупрямилась?

– Потому что я понимаю, даже если не понимаешь ты, – промолвила Диэда, – Зрением хотят воспользоваться, чтобы обманом принудить Кинрика протянуть руку Риму – сделать то, чему он всю жизнь учился противиться! Да сам Бендейгид не пойдет на такое даже под страхом смерти! Ты разве не знаешь, что это ради Кинрика Бендейгид допустил, чтобы его самого объявили вне закона?

– Ох, во имя Великой Богини, девочка! Я кое-что знаю о Кинрике, да и о Бендейгиде тоже, – рассердилась Кейлин. – И, хочешь верь, хочешь нет, мне и о римлянах кое-что известно – во всяком случае, я живу под их владычеством подольше твоего. И я так скажу: на ваши с Кинриком драгоценные убеждения никто не посягает! Или ты думаешь, во всей Британии никто кроме тебя не знает, чего на самом деле хочет Кинрик?

– Мне известно достаточно, – начала было Диэда, но Кейлин резко оборвала ее:

– Тише, нас услышат. И Эйлан, верно, уже не на шутку озадачена…

Лицо Диэды смягчилось.

– И то верно. Хорошо же мы ее встречаем – вздорной перебранкой! – Она подошла и обняла Эйлан. Девушка благоразумно не стала возражать – иначе, того гляди, Диэда заспорит снова.

В этот самый миг дверь во внутренний покой отворилась – и перед ними предстала Лианнон.

– Дети мои, вы ссоритесь?

– Конечно нет, матушка, – поспешно заверила Кейлин. Спустя мгновение откликнулась и Диэда:

– Нет, Святая матерь, как можно; мы просто поприветствовали новую послушницу.

– Ах, да; о том, что к нам едет Эйлан, я слышала, – промолвила Лианнон и обратила взгляд на девушку, молча стоявшую между Кейлин и Диэдой. Сердце у Эйлан неистово заколотилось; она робко подняла глаза на женщину, которую до того видела в обличье богини у костров Белтайна.

– Значит, ты и есть Эйлан? – Голос Лианнон звучал певуче, но тонко и надломленно, как если бы на протяжении стольких лет веща́я от имени Великой Богини, он утратил часть своей силы. – Да, верно; ты очень похожа на Диэду; наверное, тебе уже надоело это слышать! Однако надо будет придумать, как различать вас здесь, в святилище. – Верховная жрица улыбнулась, и Эйлан вдруг захлестнуло странное желание защитить ее и поддержать.

Лианнон протянула Эйлан руку – та все еще смущенно мялась у двери.

– Входи, дитя. Твои отец и дед здесь, с нами. – Эйлан подумала про себя, что в том нет ничего удивительного – ведь отец сам привез ее сюда. Значит, он живет вместе со жрецами?

Лианнон ласково взяла Эйлан под локоть и повела за собой, нежным голосом окликнув двух жриц постарше:

– И вы тоже входите. Вы обе тут понадобитесь.

Внутренний покой показался девушке совсем маленьким – возможно, потому, что там собралось так много людей. В середине комнаты стояла жаровня; над тлеющими душистыми травами курился дым. От этого аромата у Эйлан закружилась голова. Не то из-за благовоний, не то из-за тесноты девушке на мгновение почудилось, что она задыхается.

Затем предметы вновь обрели четкость, и она увидела отца. За последний месяц лицо его осунулось от горя; он выглядел немногим моложе Арданоса.

Архидруид, подбрасывавший что-то в огонь, поднял глаза на женщин:

– Вот мы все и собрались. И я опять запутался: кто из вас кто?

Эйлан молчала, ожидая, что ответит кто-то из старших. А Диэда без тени смущения заявила:

– Нас распознать нетрудно, отец. Эйлан еще не переоделась в платье жрицы.

– Вот, значит, как мне предлагается отличать дочку от внучки! Что ж, наверное, здесь просто слишком дымно. И все-таки, как по мне, уж слишком они похожи друг на друга – мне прямо не по себе делается, – отрывисто бросил престарелый друид. – Эйлан, ты приехала в невеселую пору: нам нужно призвать Кинрика на наш совет, и поскольку вы росли с ним вместе, как брат и сестра, твоя помощь придется очень кстати. Кейлин, ты готова?

– Если таково желание Лианнон, – негромко ответила жрица.

– Да, таково мое желание, – подтвердила Лианнон. – Что бы из этого ни вышло, Кинрику должно знать о смерти своей приемной матери и об этих новых злодеяниях. Римляне не единственные наши враги…

– Может, скажешь об этом Майри, отец? – процедила Диэда сквозь зубы.

– Тише, дитя, – увещевал Арданос. – Что бы ты там про себя ни думала, Мацеллий Север хороший человек. Когда я поведал ему о случившемся, он негодовал так, как если бы сожгли его собственный дом.

– Вот уж вряд ли, – буркнула Диэда, но так тихо, что услышали ее только Кейлин и Эйлан.

Престарелый друид неодобрительно покосился на нее, а затем проговорил:

– Кейлин, дитя мое…

Кейлин, оглянувшись на Лианнон, подошла к шкафу, достала небольшую серебряную чашу, совсем простую по форме, но снаружи покрытую прихотливым узором, наполнила ее водой из кувшина и поставила на стол. Арданос придвинул трехногий табурет, чтобы жрица могла сесть прямо перед чашей. Лианнон опустилась в резное кресло поодаль.

Арданос жестом велел Кейлин отойти в сторону.

– Погодите-ка, – сказал он. – Диэда, у Кинрика не было никого ближе тебя; это ты должна посмотреть в воду и призвать его.

Диэда вспыхнула, и на какое-то мгновение Эйлан показалось, что та откажется наотрез. Диэда всегда была храбрее ее… или, может, дед опять их перепутал? Арданос смотрел на нее; но затем отвернулся и нашел взглядом Диэду.

– Вы с ним были помолвлены, – промолвил он. – Я прошу тебя, дитя мое, – и в голосе его зазвучала непривычная нежность. – Прошу ради твоей сестры; она была ему приемной матерью еще до того, как ты появилась на свет.

«Он играет на нас всех как на арфах», – подумала Эйлан. Но и Диэда не осталась равнодушна к нежности, прозвучавшей в отцовском голосе.

– Как прикажешь, отец, – прошептала она и заняла место перед чашей.

– Се, мы собрались здесь, в этом защищенном и освященном месте, дабы призвать Кинрика, приемного сына Бендейгида, – начал Арданос. – Все вы, среди живущих наиболее к нему близкие, должны вызвать в мыслях его образ и присоединить зов своего сердца к моему. – Архидруид ударил в пол посохом; мелодично звякнули серебряные колокольцы.

– Кинрик, Кинрик, днесь мы призываем тебя! – внезапно раздался его звучный и глубокий голос барда. Эйлан сморгнула: в комнате внезапно потемнело, и Арданос – все его тело, а не просто белые одежды – словно бы засиял изнутри. – Могучий сын, возлюбленный отрок, твоя родня кличет тебя… Воин, сын Ворона, мы заклинаем тебя силой земли, дуба и пламени – приди!

Эхо призыва угасло; теперь тишину нарушало только дыхание Диэды, которое делалось все резче по мере того, как она всей грудью вбирала благовонный дым. Эйлан попыталась сдержать кашель. Даже от небольшого глотка этого дыма у нее закружилась голова; она легко могла себе вообразить, каково приходится Диэде, которая, словно оцепенев, неотрывно глядела в воду.

Только сейчас Эйлан заметила, что длинные волосы Диэды распущены и словно бы обрамляют чашу со всех сторон. Все, кто был в комнате, встали в неровный круг. Со своего места Эйлан хорошо видела чашу с водой. Девушка ощутила кожей легкое покалывание; Диэда начала еле заметно раскачиваться туда-сюда – или не Диэда, а она сама? Или, может статься, это мир пришел в движенье? Эйлан заморгала; смутные силуэты вокруг нее тускнели и расплывались – теперь все ее внимание сосредоточилось на поверхности воды.

На ее глазах поверхность медленно заволокло туманом, вода взбурлила водоворотом, потемнела, затем снова сделалась прозрачной. Эйлан задохнулась: из воды на нее глядело такое родное, такое знакомое лицо – лицо ее молочного брата Кинрика.

Диэда сдержала крик и заговорила тихо и отчетливо, словно обращалась к кому-то через дали и расстояния:

– Кинрик, ты должен приехать. На сей раз злодеяние совершили не римляне, но северяне: они сожгли твой дом и убили твою мать и сестру. Возвращайся в земли ордовиков. Твой приемный отец жив и нуждается в твоей помощи.

Спустя какое-то время лицо исчезло, в чаше заклубился темный водоворот. Диэда встала и, чуть пошатываясь, ухватилась за край стола.

– Он приедет, – объявила она. – Управительница школы жриц снабдит его в дорогу всем необходимым. Если хорошая погода продержится и дороги не размоет, он будет здесь через несколько дней.

– Но как же варвары, которые спалили наш дом? – напомнил Бендейгид. – Если ты не слишком устала, дитя, нам нужно высмотреть их и понять, куда направиться за ними вдогонку…

– Я не стану этого делать, – отрезала Диэда. Распущенные волосы по-прежнему беспорядочно обрамляли ее лицо. – Ты всегда можешь подчинить меня своей воле, но пусть лучше их ищет Кейлин; не я, а она желает, чтобы мы прибегли к помощи римлян. Если ты меня принудишь, я вряд ли смогу тебе простить.

– Дитя мое…

– Да, я прекрасно понимаю, как это необходимо, но использовать меня, чтобы вернуть сюда Кинрика… как ты мог?

Кейлин взяла чашу и выплеснула воду за порог. Со двора повеяло долгожданной свежестью. Стоял теплый летний вечер, но спустя несколько мгновений Эйлан почувствовала, что озябла. Кейлин вновь наполнила чашу и недвижно склонилась над нею.

На сей раз видение проступало не так быстро: темные водовороты бурлили в воде куда дольше. Напряженное лицо Кейлин побледнело, в нем не осталось ни кровинки; но вот, наконец, она заговорила – все тем же тихим, ровным голосом, в котором звучала смертельная усталость:

– Смотрите, если угодно.

Эйлан так и не узнала, что увидели в чаше остальные. Но когда вода снова сделалась прозрачной, перед глазами у нее возникла небольшая картинка: на пороге застыли разбойники, точно такие, как в ту ночь, когда они ворвались в дом Майри: дюжие здоровяки, одетые в пестроцветное рванье. Только сейчас девушка разглядела, что одни вооружены мечами, другие – копьями. Все мельчайшие подробности просматривались на диво четко: видно было, как в растрепанных светлых или рыжеватых бородах и в длинных нечесаных космах поблескивают капли дождя. Арданос с Бендейгидом придвинулись ближе к чаше, загородив от девушки явленный в воде образ, но он навеки запечатлелся в памяти Эйлан, и девушка знала: она сможет снова вызывать его по своему желанию вплоть до смертного часа.

Она словно наяву видела, как Кейлин бросилась к очагу, зачерпнула горстями горящие угли и швырнула их в чужаков. Наверное, отец и дед тоже рассмотрели что-то подобное: лицо Бендейгида напряглось, он стиснул зубы.

– Это Рыжий Риан, – процедил друид. – Да падет проклятие на его меч и на тень его! Они все еще на побережье…

– Так тому и быть! Пусть и мое проклятие, сколь в нем силы ни есть, добавится к вашему, если это поможет, – промолвила Лианнон, выпрямляясь в кресле. – Возвещаю вам, что ваш народ и римляне, объединившись вместе, должны покарать злодеев.

Бендейгид попытался было запротестовать, но Лианнон жестом заставила его умолкнуть.

– Довольно; я все сказала. Теперь ступай; да свершится то, что узрела Кейлин и что возвестила я. Ты настигнешь Рыжего Риана на берегу моря.

– Откуда тебе сие ведомо, Владычица?

– Или ты позабыл, что я и мои жрицы способны повелевать стихиями? – промолвила Лианнон. – Не будет ему попутного ветра, покуда вы его не нагоните. Довольно ли с тебя?

– Во имя мести этим дьяволам – да будет так, – объявил Бендейгид. – Я ведь поклялся, что заключу союз даже с ненавистными римлянами, если только они помогут мне отомстить, – а нам в самом деле понадобится их помощь, чтобы навсегда вышвырнуть этих разбойников и убийц с наших берегов!

Диэда вдохнула поглубже.

– Ты дождешься приезда Кинрика?

– А это уж как решит Мацеллий, – неохотно отвечал Бендейгид, помолчав немного. – Во всяком случае, я прислушаюсь к тому, что он скажет.

Лианнон оглянулась на Эйлан.

– Посмотрите-ка, наша новая послушница совсем продрогла, – молвила она. – Где твой плащ, дитя?

– Я его оставила в другом доме, у младших жриц, – прошептала Эйлан, безуспешно пытаясь унять дрожь.

– Тебе надо поскорее лечь в постель. Но травы уже догорели, подойди поближе к жаровне и обогрейся, дитя. Кейлин скоро отведет тебя в спальню для послушниц и даст тебе ночную сорочку и платье жрицы.

– Вот и славно, – откликнулся Арданос. – И нам тоже пора.

Лианнон подвела Эйлан к огню, и вскоре девушка перестала дрожать, хотя внутренний трепет так и не улегся. Кейлин обняла ее рукою за плечи.

– Все пройдет, дитя, уж я-то знаю… Между мирами царит стылый холод; я чувствовала, что ты нечаянно последовала туда за мною. В следующий раз постараемся такого не допустить.

Бендейгид закутался в плащ, но, прежде чем выйти следом за Арданосом, он задержался перед Эйлан.

– Дочка… – Друид откашлялся. Эйлан подняла голову и встретила его взгляд. – Не знаю, когда мы снова увидимся. Но утешаюсь тем, что оставляю тебя в безопасности. Да благословит тебя Великая Богиня! – И он обнял девушку.

– Я буду молиться, чтобы Она уберегла тебя, отец, – тихо промолвила Эйлан. В горле у нее стеснилось.

Бендейгид протянул руку и ласково коснулся пушистых завитков, что выбились из косы, уложенной вокруг головы.

– У твоей матери волосы были точно такие же непослушные, – прошептал он и быстро поцеловал дочь в лоб. Дверь за друидом закрылась; девушка стояла, пытаясь сдержать непрошеные слезы.

– Что ж, дело сделано, а час и впрямь поздний, – промолвила Кейлин. В голосе ее явственно прозвучало облегчение. – Эйлан, ты хочешь меня о чем-нибудь поспрашивать? – Жрица шагнула к девушке и крепко обняла ее. – Если ты уже согрелась, пойдем, я отведу тебя в спальню для послушниц и помогу там обустроиться.

Вместе с Кейлин девушка снова пересекла продуваемый всеми ветрами дворик, отделяющий жилище Лианнон от того строения, где приехавшую гостью встретили жрицы. Много лет спустя, когда Эйлан уже знала здесь каждый уголок так же хорошо, как и отчий дом, она с удивлением вспоминала, какой огромной показалась ей Лесная обитель в самый первый вечер.

В том зале, куда проводили Эйлан сразу по приезде, обнаружилась Эйлид и еще несколько девушек. Все они с любопытством воззрились на Эйлан, но Кейлин жестом приказала им не вмешиваться.

– Мы пока еще не можем требовать, чтобы ты принесла обеты, – объяснила Кейлин новой послушнице, – но ты должна дать несколько обещаний, которые тебе предстоит соблюдать в течение всего первого года, что ты проживешь здесь, среди нас. – Жрица выпрямилась; лицо ее вдруг преобразилось. Эйлан опасливо наблюдала за нею, гадая, что сейчас произойдет.

– Для начала, ответь – по доброй ли воле ты к нам пришла? Тебя не принуждали и не заставляли угрозами вступить в Лесную обитель?

Эйлан удивленно вскинула глаза.

– Кому, как не тебе, знать, что никто меня не принуждал!

– Тссс… таков заведенный порядок! Я должна услышать это от тебя самой.

– Хорошо, – согласилась Эйлан. – Я пришла сюда по своему собственному желанию. «Что за дурацкий вопрос! – подумала про себя девушка. – Интересно, а Диэде его задавали? И что же она ответила?»

– Обещаешь ли ты, что станешь относиться к каждой женщине, живущей под этим кровом, как к сестре, матери или дочери, как к родне своей по крови?

– Обещаю. – Что ж, матери она лишилась, а если принесет нерасторжимые обеты, то и дочерей у нее не будет.

– Обещаешь ли ты, что станешь исполнять все законные повеления старших жриц и что не возляжешь с мужчиной… – Кейлин умолкла, состроила гримасу и поправилась: – кроме одного только Летнего короля, буде выбор его падет на тебя?

Эйлан улыбнулась.

– Я буду послушна старшим жрицам и с легкостью пообещаю воздерживаться от близости с мужчиной. «Раз уж мне запрещено быть с тем единственным, кого я могла бы любить».

Кейлин кивнула.

– Да будет так, – промолвила она. – От имени Великой Богини, которая едина под многими именами, я принимаю тебя в число Ее служительниц.

Она обняла девушку; остальные жрицы одна за другой последовали ее примеру. Под конец Эйлан к вящему своему удивлению расплакалась – словно неким непостижимым образом вновь обрела утраченных родных и близких.

Старшая жрица набросила плащ на плечи Эйлан и провела ее по крытому соломой переходу к круглому дому, внутри которого стояло с десяток узких кроватей – не в нишах, как она привыкла, но вдоль стен. Некоторые были уже заняты. Подойдя к кровати, ближайшей от входа, Кейлин отдернула полог. Одна-две девушки сели на постелях, сонно поморгали и снова легли.

– Здесь для тебя уже приготовлено место, – шепнула Кейлин, помогая Эйлан переодеться в белую сорочку из грубой ткани, которая оказалась девушке чуть велика. – Кто-нибудь разбудит тебя на рассветную молитву в роще. Меня ты не увидишь – я буду при Лианнон, ей нужно подготовиться к обрядам полнолуния. Вот тебе платье на завтра. – Жрица достала из прикроватного сундука стопку одежды.

Эйлан улеглась на узкое ложе, и Кейлин заботливо подоткнула плотное одеяло. А затем наклонилась и обняла девушку; Эйлан, сев на постели, крепко прижалась к ней.

– Что бы ты там про себя ни думала, помни: тебе здесь рады, – промолвила Кейлин. – Даже Диэда; сейчас она очень несчастна, но придет день, когда она благословит судьбу за то, что ты здесь, с нами.

И наставница поцеловала Эйлан в лоб.

– Завтра кто-нибудь из девушек – скорее всего, Эйлид – поможет тебе облачиться в одежды жрицы. В течение первых двух-трех дней она будет неотлучно сопровождать тебя и покажет тебе, что делать.

Эйлан откинулась на постель. Жесткие простыни пахли благоуханными травами.

– А что это за аромат? – спросила она, надеясь удержать Кейлин рядом еще хоть немножко.

– Лаванда; мы перекладываем лавандой белье после стирки.

Эйлан приказала себе ничему не удивляться. Жрицы ведь тоже женщины, хоть и отличаются от всех тех, кого она знала прежде; конечно, они и травы собирают, и белье стирают, как обычные смертные. Она тоже этому всему научится.

– А теперь засыпай и ни о чем не тревожься, – тихо проговорила Кейлин. – Хорошо, что ты пришла сюда, к нам. Думается, тебе предначертана особая судьба.

Ни одна, ни другая в ту пору даже не догадывались, как именно исполнится это пророчество.

Старуха Латис, самая старшая среди травниц, повернулась к девушкам, рассевшимся у корней дуба; в руке она сжимала стебель цветущей наперстянки.

– Как думаете, почему мы не открываем простецам названия тех трав, что обладают сильнейшими целебными свойствами?

– Чтобы они приходили за помощью к нам и уважали жриц? – предположила одна из девушек помладше.

– Их уважение надо еще заслужить, дитя, – строго укорила Латис. – Может, простые люди и не обучены всему тому, что знаем мы, но они отнюдь не глупы. Причина нашей скрытности лежит глубже – все то, что обладает великой силой во благо, в неумелых руках способно причинить зло. Наперстянка может успокоить неистово колотящееся сердце, но при неумеренном ее употреблении сердце будет биться все медленнее и медленнее, пока не остановится. Для целительницы главное – благоразумие и осторожность.

Эйлан нахмурилась: прежде ей это не приходило в голову. Много позже, вспоминая годы, проведенные в Лесной обители, она пыталась понять, чего ожидала от жизни в святилище. Наверное, покоя и мира, или загадочной таинственности, а может, даже и скуки. Она думать не думала, что обучаться вместе с несколькими товарками окажется настолько интересно.

Ночами приходилось тяжелее: в первые месяцы ей частенько снился Гай. Не раз видела она во сне, как он выезжает с конным отрядом или упражняется с мечом. Когда лезвие врезалось в деревянный столб, грубо вытесанный в форме человеческой фигуры, юноша порою яростно вскрикивал: «Это тебе за Сенару! За Реис! А это за Эйлан!» К концу тренировки лоб его блестел от пота, но щеки были влажны от слез.

Тогда Эйлан просыпалась и плакала, переживая его горе как свое. Вот теперь она поняла, как скорбь живущих способна терзать и мучить тех, кто ушел из этого мира. Она подумывала послать юноше весточку, сообщить, что она жива, но никакого способа к тому не предвиделось, и со временем девушка осознала, что и впрямь умерла для него, и чем скорее он с этим смирится, тем лучше для них обоих.

В первые месяцы Эйлан была просто одной из послушниц, которые, возможно, однажды станут жрицами. Ей предстояло заучить наизусть каноны учения друидов – и на это уходили долгие часы. Точно так же, как богам не должно поклоняться в храме, созданном руками людей, так и божественную мудрость нельзя доверить письму. Иногда это казалось ей странным, ведь память человеческая сама по себе так непрочна. Но ее наставники показывали настоящие чудеса памятливости. Многие древние знания были утрачены при уничтожении острова Мона, но немало всего сохранилось. Так, например, Арданос мог воспроизвести вслух весь свод законов от слова до слова.

Эйлан была вполне счастлива среди прочих жриц. Ближе всего она сошлась с теми двумя, что приветили ее в Доме дев в первый вечер – с Эйлид и Миэллин.

Эйлид оказалась старше, нежели выглядела: она жила в Лесной обители с самого детства. Миэллин приходилась Эйлан почти ровесницей. Помимо этих двоих, девушка сдружилась с женщиной лет сорока по имени Селимон: на нее была возложена обязанность наставлять самых младших жриц и совершать некоторые несложные ритуалы.

Первое, чему полагалось научиться Эйлан, – это затвердить до мельчайшей подробности те обряды, в которых принимали участие девы-послушницы, ведь если кто-то допускал ошибку, церемонию приходилось начинать сначала. Пару раз обряд прерывался по вине Эйлан. Она чувствовала себя ужасно глупо, но Миэллин уверяла, что они все через это прошли.

А еще девушке объясняли движение луны и звезд. Немало ночных часов провела она, лежа между Миэллин и Эйлид в специально отведенном уголке внутри ограды, следя, как Повозка[18] бесконечно кружит вокруг Полярной звезды, как, восходя и снова опускаясь, шествуют торжественной чередой планеты, как вспыхивает и змеится в летнем небе северное сияние. Эйлан узнала, что земля обращается вокруг солнца – вот уж чудо из чудес! В течение всех первых лет в Лесной обители эти ночные бдения завораживали Эйлан как ничто другое: послушницы, закутавшись в теплые плащи, лежали на росной траве, а голос Кейлин плыл над ними во тьме, нараспев рассказывая долгие истории о звездах.

Эйлан очень хотелось научиться музыке, чтобы подыгрывать поющим, но в один из тех редких случаев, когда ей дозволили побыть немного с Кейлин, жрица сказала, что женщины не играют на арфе во время обрядовых церемоний.

– Но почему? Ведь в наши дни женщины могут быть бардами, как Диэда, разве не так? Да ты и сама на арфе играешь!

День выдался теплый, и в роще за оградой обители какой-то молодой жрец из школы друидов, которая находилась за полями неподалеку, как раз осваивал арфу. Получалось у него неважно, ну да на арфе трудно сыграть настолько плохо, чтобы уши резало. Хотя мелодия то и дело обрывалась, каждая нота звучала чисто и звонко.

– У меня не арфа, а лира. Это первый подарок, который я получила от Лианнон, я на ней вот уже много лет играю, так что никто не смеет возражать. А такой талант, как у Диэды, отрицать невозможно. – Темные глаза Кейлин недобро вспыхнули.

– Но это же полнейшая бессмыслица! Почему мне-то нельзя поучиться? – не отступалась Эйлан. Как бы плохо она ни играла, у нее наверняка получится лучше, чем у горе-музыканта за оградой: ведь он, по-видимому, даже не замечает, что, по мере того как становится жарче, верхние струны все сильнее расстраиваются.

– Разумеется, бессмыслица, – отозвалась Кейлин. – Многое из того, что говорят жрецы, не имеет ни малейшего смысла, и сами они отлично это знают. Вот одна из причин, почему мне никогда не дозволят стать преемницей Лианнон. Арданос понимает, что мне это тоже известно.

– А ты хочешь стать Верховной жрицей? – спросила Эйлан. Глаза ее округлились от изумления.

– Храни меня Небеса! – с жаром запротестовала Кейлин. – Я ж не соглашусь покорствовать воле жрецов, я буду противостоять им каждый день и час своей жизни – а это все равно что о каменную стену головой биться. Правление и власть мужчины приберегают для себя. И сдается мне, что с приходом римлян лучше не стало – только хуже. Мужчины прибрали к рукам оружие, арфы и все прочее; вот разве что родовые муки, кастрюли да ткацкий станок им ни к чему. Больше скажу: они бы охотно заявили, что не женское это дело – служить богам, да только не найдется такого дурня, который бы в это поверил. Но почему тебе так хочется научиться играть на арфе?

– Потому что я очень люблю музыку, а петь не умею, – призналась Эйлан.

– Голос у тебя не сильный, но приятный, я же слышала.

– Дедушка говорит, что в сравнении с Диэдой я квакаю как лягушка, – пожаловалась Эйлан. – В нашем доме всегда пела только она.

– Думаю, твой дедушка ошибается; но на сей раз спорить не стану – даже я признаю, что он один из величайших наших бардов. У Диэды на диво красивый голос: видимо, она унаследовала свой талант от отца. Рядом с твоей родственницей все мы квакаем как лягушки, дитя, так что не горюй. Ты можешь выучить сказания о богах, даже если не сумеешь спеть их так же красиво, как она; и, сдается мне, ты легко овладеешь песенными заклинаниями и заговорами. Прекрасный голос даже среди бардов – большая редкость!

И в самом деле, Эйлан затвердила наизусть и научилась петь множество заклинаний; ей даже открыли несколько Слов Силы, тех, что попроще, – уже на первом году обучения.

Однажды Кейлин, обучая ее заклинаниям, спросила:

– Помнишь ли ты, как в ту ночь, когда родилась дочурка Майри, я прогнала разбойников, швырнув в них горящие уголья?

– Такое не забывается, – поежилась Эйлан.

– Помнишь, я пообещала тебе, что и ты так сможешь, если тебя научить?

Эйлан кивнула. Сердце ее гулко заколотилось в груди – но от волнения или страха, она знать не знала.

– Что ж, настало время показать тебе, как это делается. Главное, помни: огонь не повредит тебе; ты сама видела, как я с ним управлялась, и про себя знаешь, что такое возможно. – Жрица взяла в свои холодные руки тонкие белые пальчики Эйлан и подула ей на ладонь.

– А вот теперь важно поверить в себя, – наставляла Кейлин. – Быстро сунь руку в огонь и схвати горсть раскаленных углей. Ты обжигаешься только потому, что убеждена, будто такова природа огня; как только ты познаешь его истинную духовную суть, ты сможешь держать его в руках словно горсть сухих листьев. В тебе пылает тот же огонь, что и в очаге. Как пламя может повредить самому себе? Пусть искра жизни внутри тебя возрадуется огню и сольется с ним!

Эйлан оробела – но она ведь и впрямь своими глазами видела, как это проделывала Кейлин; а старшей жрице она доверяла безоговорочно. Девушка потянулась к раскаленным углям в очаге; в лицо ей пахнýло жаром, но Кейлин твердо повторила:

– Не мешкай – это надо делать быстро!

И Эйлан сунула руку в пламя.

Щеки ее по-прежнему обжигало дыхание огня, но, к превеликому изумлению Эйлан, угли на ощупь были что горсть зимнего снега. Кейлин, внимательно вглядевшись в озадаченное лицо девушки, вдруг приказала:

– Бросай, бросай сейчас же!

Эйлан разжала пальцы, жар внезапно сделался нестерпимым, угли посыпались в очаг. Девушка недоверчиво разглядывала свои руки.

– Я вправду это сделала?

– Еще бы, – подтвердила Кейлин. Один из угольков упал на тряпку, лежащую у очага, и ткань начала тлеть. От прожженного полотна потянуло резкой вонью. Жрица поспешно схватила тряпку и загасила огонь.

Эйлан потрясенно глядела на свою наставницу.

– А откуда ты знала, что еще миг – и я обожгусь?

– Я почувствовала, что ты начинаешь задумываться, недоумевать и сомневаться. А сомнение – это первый враг магии. Нас учат этому искусству, чтобы удивлять простецов чудесами и диковинами или ограждать себя от опасности. Но ты должна крепко запомнить: не следует применять магию только ради того, чтобы пустить пыль в глаза рожденным единожды, – предостерегла Кейлин. – Даже защищая себя, нужно с превеликой осторожностью проделывать то, что может показаться чудом. Наверное, с моей стороны было не слишком-то разумно прибегнуть к магии той ночью под кровом Майри; ну да сделанного не воротишь. Теперь, когда ты знаешь, на что способна, тебе предстоит разобраться, когда можно использовать такого рода умения, а когда нельзя.

По мере того, как вращалось колесо года, девушки обретали не только знание о каждом из богов, которому посвящалось очередное празднество: им растолковывали скрытый смысл сказаний, многие из которых следовало воспринимать не буквально, как рассказ о подлинных событиях, но как символическую трактовку неких идей. Ученицы спорили о девственности богини Арианрод и о судьбе ее светловолосого сына, столь ей нежеланного; они обсуждали превращения Гвиона, который вкусил напитка из котла мудрости. Они постигали тайное учение о Священном короле и Верховной Владычице. А в самые бессветные зимние дни они размышляли о таинствах темных, призрачных богинь, чьи налитые кровью лица и иссохшая плоть воплощали в себе мужские страхи.

– А почему мужчины боятся старух? – спросила Эйлид. – К старикам-то они относятся совсем иначе!

– Старик становится мудрецом – завидная участь для мужчины, – объяснила девушкам Кейлин. – А вот старуху они боятся, потому что старуха им неподвластна. С приходом лунных кровей девушка становится женщиной. Она нуждается в мужчине, чтобы стать матерью, а мать нуждается в мужчине, который бы защитил ее детей. Но старухе ведомы все тайны рождения и смерти; она переродилась к иной жизни и ни в чем не испытывает нужды. Так что неудивительно, что мужчине, который знает только первый переход – из мальчика в мужи, – она внушает страх.

Имя Лианнон было для юных послушниц священно, даже когда они засиживались допоздна в Зале дев, хихикая над старшими жрицами. Но Эйлан не могла не задумываться про себя, а прошла ли Верховная жрица через перерождение, которое описывала Кейлин. Лианнон долго жила на свете, но невозможно было даже представить себе, чтобы ее затронуло человеческое горе или страсть. Она никогда не возлежала с мужчиной, не рожала детей; она шествовала по Лесной обители в облаке лавандового благоухания, в длинных развевающихся одеждах, улыбаясь нежной, отстраненной, неуловимой улыбкой: казалось, она обитает в своем собственном, недоступном для других мире.

И все-таки Кейлин любила ее всем сердцем. Эйлан не позволяла себе забыть, что старшая жрица, с которой она так сблизилась в ту достопамятную ночь под кровом Майри, видит во Владычице Вернеметона нечто такое, чего самой ей разглядеть не удавалось; и девушка принимала на веру, что Лианнон и в самом деле – существо высшего порядка.

Когда девушек начали обучать искусствам, открывающим доступ к глубинам подсознания, Эйлан занималась с особым упорством. Сны и предчувствия, и тому подобное, всегда давались ей легко и приходили внезапно, без предупреждения. Теперь девушка поняла, как вызывать видения по своей воле – и при необходимости от них отгораживаться.

Она обрела умение видеть образы в чаше с водой и с помощью заклинаний прозревать события сквозь расстояния и время. Одним из первых видений, которое она сумела вызвать с помощью новообретенного дара, была битва с разбойниками, уничтожившими ее дом.

– Благословенна будь Владычица Вернеметона, если это она наслала ветер, – промолвил Кинрик, принюхиваясь к клочьям тумана, что проносились мимо него, пропитанные запахом моря.

– Она сдержала слово, – отвечал Бендейгид рядом с ним. – Этот ветер поднялся на третий день после того, как спалили мой дом. Когда все мелкие банды вернулись с награбленной добычей к своим куррахам[19], оказалось, что ветер дует с моря – не отчалишь! – Он невесело усмехнулся. – Мы зажмем их между берегом и водой!

Где-то совсем близко прозвучал отрывистый приказ, и размеренный топот подбитых гвоздями сандалий разом смолк. Кинрик поморщился, радуясь, что ветер дует с моря и разбойники не услышали зловещей поступи. Они б еще в сигнальные рожки затрубили, эти легионеры! Бритты далеко не так хорошо вышколены, зато передвигаются куда тише.

Кинрик внутренне напрягся: так бывало всякий раз, как в тумане проглядывал гребень римского шлема. Ему и в голову не могло прийти, что однажды он станет сражаться плечом к плечу с заклятым врагом. Но если во имя высшего блага даже Бендейгид способен на время забыть о ненависти, ему, Кинрику, ничего не остается, кроме как последовать примеру приемного отца.

Бендейгид тронул его за рукав, Кинрик замер и вгляделся сквозь бахрому низкорослых осин, что неровной полосой протянулись между ними и берегом. Тянуло дымом костра и мерзким смрадом – эти бандиты и яму-то для отхожего места выкопали кое-как. Правду говорит пословица: каков ком, такова от него и вонь. Юноша снял с плеча щит и крепче перехватил копье.

Сердце Кинрика непривычно заколотилось в груди, во рту пересохло. «Ты ж мечтал о настоящей битве, чего же ты боишься? – спрашивал он себя. – Или ты стал бы прятаться за юбками Реис, если бы оказался дома в ту ночь, когда пришли разбойники?» При этой мысли паника уступила место ярости.

Римляне затрубили в трубы. Бендейгид гортанно заревел; Кинрик осознал, что тоже вопит во все горло. Бритты с воем ринулись вперед. Кинрик ломился сквозь деревья с копьем наперевес и слышал, как наступают римляне, чеканя шаг: грозный топот вторил бриттским боевым кличам.

Римляне обрушились на неприятеля, бритты зашли с тыла. Один из разбойников обернулся; в тумане силуэт его расплывался, он казался настоящим чудовищем. Ну так он чудовище и есть! Кинрик ударил копьем снизу вверх: сказалась воинская выучка. Его швырнуло назад, раздался душераздирающий вопль: острие вошло в плоть. Но размышлять было некогда; на него уже бежал новый противник. Меч с грохотом обрушился на щит. Краем глаза юноша видел, как римские солдаты сосредоточенно и четко прорубаются сквозь ряды скоттов и каледонцев, сокрушая на своем пути всех и вся. Кинрик выдернул копье и размахнулся снова, в каждом искаженном лице видя врага.

Кинрик понятия не имел, сколько времени прошло – полдня или, может, половина жизни, когда вдруг осознал, что больше никто на него не нападает. Повсюду вокруг валялись бездыханные тела; Бендейгид деловито добивал тех, кто еще дышал. Кинрик весь перепачкался в крови, но, по-видимому, кровь эта была не его, а чужая: на нем самом не осталось и царапины. В какой-то момент он упал и уже попрощался было с жизнью, но один из легионеров подоспел к бритту на помощь и прикрыл его широким прямоугольным щитом, давая возможность подняться на ноги.

Молодой бритт вдруг осознал, что можно ненавидеть врага и одновременно им восхищаться. Он никогда не сможет проникнуться к захватчикам теплыми чувствами, но у них есть чему поучиться. В тот момент юноша даже готов был примириться с тем, что в его собственных жилах течет кровь римлян. Затрещало пламя: Арданос распорядился сжечь вражеские куррахи. Тошнотворно запахло горелой плотью; круглые, обтянутые кожей лодки весело заполыхали. Кинрик отвернулся: его затошнило.

Один из куррахов жечь не стали; сохранили жизнь и одному из разбойников: его ослепили и усадили в лодку.

Арданос воздел руки к небесам и прокричал что-то на древнем наречии, ведомом только друидам. На мгновение ветер улегся, а затем переменился и подул в сторону моря. Архидруид положил руку на борт лодки, удерживая ее на месте.

– Я призвал для тебя попутный ветер, – сказал он разбойнику. – Если боги к тебе благосклонны, ты вернешься на Эриу. Так стань нашим посланником и передай от нас своим соплеменникам: если вы снова явитесь на здешние берега, такая же участь ожидает всех и каждого, – свирепо докончил Арданос.

Видение погасло. Эйлан, вся дрожа, в изнеможении откинулась назад. Ей еще не приходилось видеть настоящей битвы, и девушка преисполнилась ужаса – и однако же испытала свирепую радость, видя, как разбойники гибнут один за другим. Ведь кто-то из них убил ее мать и, может быть, маленькую сестренку и поджег дом, в котором она родилась.

Эйлан неотрывно глядела на воду, пытаясь высмотреть лицо Гая, но тщетно. Может статься, он пал в какой-нибудь из мелких стычек с врагом, так и не узнав, что она вовсе не погибла в пламени пожара? Что ж, пусть лучше Гай считает ее умершей, нежели думает, будто она изменила его памяти, снова и снова внушала себе девушка, но, к вящему ее удивлению, мысль о том, что Гая, возможно, нет в живых, причиняла ей невыносимую боль – даже сейчас. В ту ночь, когда они сидели вместе у костров Белтайна, казалось, будто души их слились воедино. Если бы Гая убили, она наверняка бы это почувствовала.

Но со временем спокойная и размеренная жизнь в Лесной обители утишила боль, и даже воспоминания о Гае и о том, что не сбылось, утратили мучительную остроту.

Вместе с прочими послушницами Эйлан в свой черед отправлялась собирать священные травы, узнавая, какие должно срывать при определенном положении солнца или луны.

– Знание о травах древнее, нежели даже друиды, – как-то раз поведала ей по секрету Миэллин, когда девушек поставили в пару. Миэллин, при том, что она вступила в Лесную обитель давным-давно, была лишь несколькими годами старше Эйлан, и подруг, как самых младших, частенько посылали на какую-нибудь работу вдвоем. Миэллин решила стать жрицей-целительницей и уже научилась очень многому. – Оно отчасти восходит к далекому прошлому, когда наш народ еще не пришел в эту землю.

Весна выдалась дождливая; по берегам ручья, петляющего по полям за Лесной обителью, чернобыльник вымахал девушкам по пояс. Эйлан обрывала листья со стебля, и от острого, пряного запаха кружилась голова. Жрицы использовали чернобыльник для того, чтобы вызывать видения, – а еще добавляли в настойку, снимающую боль в мышцах.

– Кейлин мне немного об этом рассказывала, – откликнулась Эйлан. – В стародавние времена, говорит она, в Британии вообще не было жрецов-друидов. Когда наш народ пришел на этот остров, воины перебили жрецов покоренных племен, но не посмели поднять руку на жриц Великой Матери. Наши ведуньи многому научились у них и прибавили к своим познаниям древнюю мудрость.

– Это правда, – подтвердила Миэллин, проходя чуть дальше вдоль ручья. – Кейлин изучала эти материи куда глубже меня, кроме того, она – одна из жриц-Прорицательниц. Вот они, по крайней мере, появились здесь за много сотен лет до Лесной обители – и задолго до того, как на острове Британия утвердился орден друидов. Говорят, будто первые жрицы приплыли сюда с острова далеко в западном океане, который сейчас погребен под волнами. А с ними явился жрец, которого называли мерлином, то есть кречетом, – он принес учение о звездах и о стоячих камнях.

Девушки на мгновение задумались, пытаясь охватить мысленным взором такую невообразимую древность. Но вот легкий ветерок всколыхнул их юбки и вернул юных послушниц в настоящее – к красоте мира вокруг. Повсюду, куда ни глянь, зеленела и цвела весна.

– Это златоцвет или кервель? – Эйлан указала на густые низкорослые кустики с ярко-зелеными перистыми листочками.

– Кервель. Видишь, какие у него хрупкие, тонкие стебельки? Он только-только пошел в рост. А златоцвет не отмирает на зиму, и стебли у него одревесневшие. Но листья похожи, что правда, то правда.

– Сколько же всего нужно запомнить! – всплеснула руками Эйлан. – А если наш народ не всегда жил здесь, откуда же мы все это узнали?

– Люди – скитальцы по природе своей, хотя, неотлучно живя тут, в Лесной обители, ты с трудом в это поверишь, – объяснила Миэллин. – Любой народ откуда-то да пришел и, осваиваясь на новом месте, должен был учиться у местных жителей. Последние из наших племен переселились на этот остров всего-то навсего за сотню лет до появления римлян и примерно из тех же самых областей мира.

– Если мы с римлянами когда-то были соседями, они, казалось бы, должны знать нас куда лучше, – промолвила Эйлан.

– Они знали достаточно, чтобы наши воины внушали им страх. – Миэллин недобро усмехнулась. – Может, поэтому они и распространяют про нас все эти гнусные сплетни. Вот скажи, Эйлан, ты когда-нибудь видела, чтобы на наших алтарях кого-нибудь сжигали – будь то мужчину либо женщину?

– Нет, у нас если и предают смерти, то только преступников, – отвечала Эйлан. – Как только у римлян язык поворачивается такое про нас рассказывать?

– А что с них взять? Они же совсем невежественны, – презрительно бросила Миэллин. – Все свои познания они записывают на кусках кожи, на вощеных дощечках или на каменных табличках и считают это мудростью. Ну, запечатлеешь ты знание на камне, и что толку? Даже мне, совсем юной жрице, известно: мудрость приходит вместе с пониманием, начертанным в сердце. Как можно учиться травознанию по книге? Тут и словами-то всего не расскажешь! Нужно самой отыскивать цветы и травы, изучить их, полюбить их, наблюдать, как они растут. Только тогда ты сможешь использовать их в целительстве – ибо душа растений заговорит с тобою.

– А может, женщины у них более сведущи? – предположила Эйлан. – Я слыхала, что римлянок не учат грамоте. Интересно, какую такую мудрость, неведомую мужчинам, матери передают дочерям?

Миэллин состроила гримаску.

– Они, верно, боятся, что если еще и женщины овладеют книжной наукой, то письмоводители и переписчики на базарных площадях останутся без работы.

– Кейлин тоже говорила что-то в этом роде, вскоре после того, как я сюда приехала, – промолвила Эйлан и поежилась, несмотря на теплый день: ей вспомнилось, как она впервые смотрела в чашу с водой и леденящий ветер пробирал ее до костей. – Но с тех пор я ее почти не вижу. Иногда мне кажется, что она на меня за что-то сердится.

– Не принимай близко к сердцу то, что Кейлин говорит и о чем умалчивает, – предостерегла Миэллин. – Она много страдала, и… да, она бывает порою чересчур резка на словах и в мыслях. Но то, что римляне невысокого мнения о женщинах, – это чистая правда.

– Ну и глупо с их стороны.

– Знаю. И ты тоже знаешь, – промолвила Миэллин. – А вот многим римлянам еще только предстоит осознать собственную глупость. Будем надеяться, что мы с тобой до этого доживем. Наши друиды тоже порою ведут себя неразумно. Кто-то говорил мне, что ты хочешь научиться игре на арфе. А ты слышала, как Кейлин играет на лире?

Эйлан покачала головой.

– Пару раз, не больше. – Девушка снова вздрогнула: ей вспомнилось, как Кейлин наставляла ее в обращении с огнем.

– Право, не обращай внимания на ее странности, – посоветовала Миэллин. – Кейлин очень замкнута и нелюдима. Иногда она по целым дням ни с кем не разговаривает, разве что с Лианнон. Я знаю, что Кейлин к тебе очень привязана; она сама это говорила.

Эйлан оглянулась на подругу – и тут же отвела взгляд. Да, ей тоже так показалось в ту ночь под кровом Майри, когда Кейлин прогнала разбойников и они с ней проговорили до самого утра. Только теперь девушка поняла, что жрица не привыкла открывать душу кому бы то ни было. Наверное, поэтому Кейлин с тех пор ее и избегает.

Миэллин высмотрела под деревом заросли тимьяна и принялась срезать стебельки своим изогнутым ножиком. Эйлан нагнулась собрать траву – и сладкий пряный аромат защекотал ей ноздри.

– Поговори с ней о ее арфе, – посоветовала Миэллин.

– Ты же сказала, что это не арфа…

– О да, Кейлин долго объясняла мне разницу… – Миэллин усмехнулась. – У лиры короб расположен внизу, у арфы струны крепятся сбоку, но звучат эти инструменты очень похоже. Кейлин знает множество напевов Эриу. Они такие странные: точно море шумит. А еще ей ведомы все старые песни, ведь мы обучены помнить куда больше, чем обычные люди. Если бы только женщинам дозволяли перенимать бардовское искусство до того, как столько наших жрецов погибло, возможно, как раз она бы стала бардом. – Миэллин не сдержалась и захихикала. – Глядишь, ее даже избрали бы Верховным друидом после твоего отца… да простится мне это кощунство!

– Арданос – отец моей матери, а вовсе не мой. Его дочь – Диэда, – поправила Эйлан, подбирая последние стебельки тимьяна.

– А твой молочный брат – один из воинов Священного отряда, так? – спросила Миэллин. – Воистину ты – из семьи священнослужителей. Тебя, верно, однажды назначат жрицей-Прорицательницей.

– Первый раз об этом слышу, – отмахнулась Эйлан.

– А ты станешь возражать? – рассмеялась Миэллин. – У всех у нас есть свои обязанности; что до меня, мне достаточно моих трав. Но провидицам – особый почет. Ты разве не хочешь быть гласом Великой Богини?

– Мне Она ничего о том не говорила, – резко оборвала ее девушка.

Миэллин незачем знать, о чем Эйлан втайне мечтает – и что за чувства пробуждаются в ней при виде того, как Лианнон воздевает руки, взывая к луне. Чем дольше жила Эйлан в Лесной обители, тем ярче воскресали в ней детские мечты, и всякий раз, как она несла свои дары в святилище у источника, она вглядывалась в воду, надеясь снова увидеть Владычицу.

– Здесь решать старшим. Они лучше знают волю богов.

– О, кто-то, может, и знает – но не поручусь, – рассмеялась Миэллин. – Вот Кейлин так бы не сказала. Она как-то поведала мне, что учение друидов некогда было даровано всем людям без разбора – и мужчинам, и женщинам.

– И однако ж даже Верховный друид считается с Лианнон, – промолвила Эйлан, нагибаясь срезать несколько листьев с кустика звездчатки, который обнаружился с солнечной стороны от большого камня.

– Или делает вид, – поправила Миэллин. – Но Лианнон не такая, как другие, и все мы перед ней преклоняемся…

Эйлан нахмурилась.

– Кое-кто из женщин говорит, будто даже мой дед не смеет ей перечить.

– Даже и не знаю, – протянула Миэллин, разбирая листья, срезанные подругой. – Режь у самого основания; черешки нам ни к чему. А знаешь, я слыхала, что в старину был такой закон: если срубил дерево, то должен посадить вместо него другое, чтобы леса не редели. Этого не делалось с тех пор, как пришли римляне; деревья рубят и рубят, а новых не сажают, так что настанет день, когда в Британии ни единого деревца не останется…

– Сдается мне, деревьев меньше не становится, – возразила Эйлан.

– Некоторые осеменяются и растут сами по себе. – Миэллин принялась собирать срезанные листья и стебли.

– А как же травы?

– Мы не так много забираем; через день-два вырастут новые стебельки взамен срезанных. Этого достаточно. Кажется, дождь собирается; поторопимся-ка мы назад. Жрица, которая учила меня травознанию, говаривала, что леса и луга – это сад Великой Богини, и люди не вправе пользоваться его дарами, никак не возмещая взятое!

– Я никогда такого изречения не слышала, но, по-моему, очень красиво сказано, – промолвила Эйлан. – Наверное, если задуматься о грядущих веках, а не просто жить сегодняшним днем, то срубить дерево так же неразумно, как убить стельную оленуху…

– И однако ж некоторые мужчины свято уверены – или, по крайней мере, делают вид, – что у них есть право поступать как им заблагорассудится с теми, кто слабее, – посетовала Миэллин. – Не понимаю, как римляне могут творить столько зла!

– Среди римлян тоже есть хорошие люди, которые возмущаются бесчинствами своих соплеменников не меньше нас с тобой, – осмелилась возразить Эйлан. Она думала о Гае. Ведь он, услышав о трагедии на острове Мона, негодовал ничуть не меньше Кинрика. Ей казалось немыслимым, чтобы Гай поднял руку на беззащитных женщин; однако он наверняка прекрасно знает, что за страшная участь ждет рабочих, насильно согнанных на римские рудники: они недоедают, ходят в лохмотьях, дышат ядовитой рудной пылью… на рудниках долго не живут. Такое наказание кажется чересчур жестоким даже для преступников и убийц, но чем провинился муж коровницы?

Несмотря на это, Гай свято уверен, что римляне несут варварам свет цивилизации. Возможно, о рудниках он просто никогда не задумывался, ведь туда не забирали никого из его знакомых. Даже она сама про рудники и не вспоминала, пока злая участь не постигла одного из домочадцев. Но если она, Эйлан, не знала, что там происходит, то ее отец и дед наверняка знали – и ровным счетом ничего не сделали, чтобы покончить с этим злом.

С востока налетел порывистый ветер – и внезапно небеса разверзлись и хлынул ливень. Миэллин завизжала и набросила на голову накидку.

– Да мы тут просто утонем, если задержимся! – воскликнула она. – Хватай корзинку и бежим! Если поспешим, то окажемся под крышей, не успев вымокнуть!

Но к тому времени, как девушки добрались до главного чертога жриц, они промокли насквозь. Эйлан видела: Миэллин рада была пробежаться, пусть даже под дождем.

– Переодевайтесь скорее в сухое, девоньки, а не то схватите насморк и я на вас все свои снадобья изведу! – Латис, которая сама была слишком стара, чтобы ходить в лес за травами, засмеялась кудахтающим смехом и подтолкнула послушниц к двери. – Да только смотрите, потом возвращайтесь: все, что вы мне принесли, нужно перебрать и разложить на просушку, а не то травы сгниют и все труды ваши пойдут прахом.

Растершись докрасна, Миэллин и Эйлан вернулись в кладовую. Это помещение находилось сразу за кухней: благодаря тому, что за стеной топились печи, здесь было тепло и сухо; со стропил гирляндами свисали пучки трав. Под ними покачивались и неспешно поворачивались туда-сюда неглубокие плетеные лотки: на них раскладывали на просушку корни и листья. Вдоль одной стены тянулись полки с расставленными на них глиняными горшками и кувшинами, а вдоль другой стены выстроились мешки и корзины с уже готовыми к употреблению травами, аккуратно помеченные знахарскими печатями. В воздухе разливался резкий пряный запах.

– Ты ведь Эйлан, так? – Латис близоруко вгляделась в нее. Про себя девушка подумала, что морщинистая старуха и сама похожа на иссохший корень. – Помоги нам Богиня, они с каждым годом все моложе и моложе!

– Ты про кого это, матушка? – переспросила Миэллин, пряча усмешку.

– Да про девочек, которых отряжают служить жрице-Прорицательнице.

– А я ей говорила, что ее скоро пошлют обучаться к Владычице Вернеметона, – подхватила Миэллин. – Ну что, Эйлан, теперь-то ты мне веришь?

– Да я в твоих словах и не сомневалась, просто мне подумалось, что выберут кого-нибудь постарше и поопытнее меня.

– Кейлин на это сказала бы, что слишком ученую прислужницу к Лианнон не допустят: а то вдруг эта умница начнет задавать слишком много неудобных вопросов. А если Верховную жрицу заставить задуматься о том, что такое она делает, чего доброго, ее прорицания не всегда будут совпадать с интересами и целями друидов.

– Миэллин, замолчи! – воскликнула Латис. – Ты сама знаешь, нельзя такое говорить – даже шепотом!

– Я говорю правду, а если жрецам это не по нраву, я спрошу их, по какому праву они заставляют меня лгать. – Но голос девушка все-таки понизила. – Эйлан, осторожно – у тебя корзинка наклонилась! Мы столько сил и времени потратили, собирая эти листья, – еще не хватало вывалить их на пол, чтоб запачкались!

Эйлан перехватила корзину понадежнее.

– Некоторые истины не должно облекать в слова – тем более во всеуслышание, – назидательно произнесла Латис.

– Да, так говорят, – не унималась Миэллин, – и, как правило, это как раз те истины, о которых надо бы кричать на всех углах.

– В глазах богов это, возможно, и так, – отозвалась старуха. – Но ты не хуже меня знаешь, что здесь всем заправляют не боги, а мужчины.

– Что ж, если правду нельзя говорить в стенах, возведенных друидами, тогда где же, во имя всех богов, ей место? – твердо стояла на своем Миэллин.

– Одним богам то ведомо! – вздохнула Латис. – Я дожила до седых волос, потому что занималась своими травами и в другие дела не лезла; и тебе то же советую. Травы, во всяком случае, не лгут.

– Эйлан такого выбора не дано, – промолвила Миэллин. – В ближайшие шесть лун ей предстоит неотлучно находиться при Лианнон.

– Оставайся верна себе, дитя. – Старая Латис взяла девушку за подбородок, не давая ей отвернуться. – Если ты знаешь собственное сердце, то у тебя всегда будет хотя бы один друг, который не обманет и не солжет.

Жрица сказала правду. С приходом следующей луны Эйлан отвели к Лианнон и познакомили со сложным церемониалом сопровождения Верховной жрицы на людях – то есть всякий раз, как Лианнон покидала свое жилище в Лесной обители. Девушка научилась облачать Лианнон для праздничных церемоний, что оказалось куда сложнее, нежели выглядело на первый взгляд, ведь с началом обряда никто не имел права коснуться жрицы даже кончиком пальца. Девушка разделяла с Лианнон долгое ритуальное затворничество, в течение которого Верховная жрица готовилась к таинству, и после ухаживала за изнемогшей Прорицательницей, ведь обряд отнимал у нее все силы.

Тогда-то Эйлан и узнала, сколь дорогой ценой платит Лианнон за благоговейное уважение и почести, которыми окружена. Боги взыскивают сполна с той, что дерзает говорить от их имени. Сама Лианнон порою бывала и забывчивой, и рассеянной, но когда она облачалась в одежды Прорицательницы, на нее нисходила некая потусторонняя сила. Эйлан поняла, что Лианнон была избрана не столько за твердость воли или за мудрость, сколько за то, что, когда нужно, она умела отрешиться от собственного «я».

Сбрасывая свою человеческую суть вместе с повседневным платьем, Лианнон всецело открывалась Богине, и Богиня вещала ее устами. В эти мгновения она и впрямь была великой Жрицей – больше, чем человеком, думала Эйлан. А платой за то, что она становилась вместилищем для такой великой силы, были муки телесные и душевные, и Эйлан с каждым днем проникалась все большим уважением к Лианнон, видя, как она платит эту цену, ни о чем не жалея – или, во всяком случае, не жалуясь.

Сопровождая Лианнон, Эйлан впервые покинула Лесную обитель и вышла за пределы окрестного леса. Именно тогда девушка осознала, насколько изменили ее последние несколько недель. Даже Дом дев показался вдруг чужим и далеким. Когда новоприбывшие послушницы разбежались в разные стороны, уступая ей дорогу, она едва скользнула по ним взглядом и лишь потом поняла, что девочки почувствовали в ней ту же нездешнюю безмятежность, что сама она видела в Лианнон.

Наверное, этот праздник летнего солнцестояния ничем не отличался от всех прочих. Эйлан уже много раз доводилось видеть и Игрища, и ярмарку, и громадный костер в честь Солнца. Но после стольких месяцев, проведенных в уединении Лесной обители, неумолчная болтовня и гомон резали ей слух; девушка чувствовала, что задыхается от едких запахов людского пота и лошадей. Даже яркие ткани навесов, воздвигнутых торговцами над прилавками, раздражали Эйлан.

В день середины лета мужи выходили помериться силой в состязаниях, дабы позабавить богов и людей и даровать силу будущему урожаю. Эйлан равнодушно наблюдала за борцами и бегунами: потные тела участников казались отталкивающе грубыми и уродливыми. Сейчас у нее в голове не укладывалось, как она могла когда-то мечтать о том, чтобы возлечь с мужчиной.

Победителя Игрищ увенчали летними цветами и проводили на почетное место. Вспоминая все то, что она узнала о Таинствах, Эйлан смотрела на происходящее новым взглядом. В час нужды, а в некоторых племенах и раз в семь лет, на глазах у нового Летнего короля сжигали его предшественника; даже сейчас в избраннике ощущалось нечто от исконной святости. Империя уничтожила или романизировала наследников бриттских вождей, но пока мужи готовы жертвовать собою во имя своего народа, римлянам не удастся искоренить Священных королей: каждый год они становятся заложниками благополучия всех тех, кто уже не понимает их роли.

Если в грядущем году приключится какое-нибудь великое несчастье и понадобится принести жертву богам, то, невзирая на все запреты римлян, именно этот молодой герой окажется под ударом. А в награду за его готовность умереть за свой народ ему единственному из всех мужчин дозволяется возлечь с любой женщиной, какая ему приглянется – хотя бы даже и с девой из Лесной обители, буде на то его желание.

Эйлан держалась поближе к Лианнон, наблюдая, как воины выхватывают из костра пылающие головни и, состязаясь друг с другом, пытаются подбросить их к небу как можно выше, чтобы посевы лучше росли. Народ вел себя все более шумно и разнузданно: все перепились и расходились не на шутку; праздник близился к концу. Но никто не дерзнет ей докучать, пока она рядом с Верховной жрицей. Даже Летний король на памяти людской никогда не злоупотреблял так своими правами.

Девушка сидела рядом с Кейлин и Диэдой, радуясь, что в присутствии Лианнон и ее грозного телохранителя, дюжего здоровяка Гува, ей бояться нечего. Оставалось только надеяться, что и для остальных жриц, пришедших на праздник с ними вместе, все сошло благополучно.

Лишь несколько недель спустя Эйлан узнала, почему ее подруга Миэллин вернулась с празднества такая бледная и задумчивая и почему ей так часто неможется. Эйлид объяснила ей, в чем дело, когда в один прекрасный день Миэллин исчезла, но к тому времени уже вся Лесная обитель гудела, как пчелиный улей, обсуждая животрепещущую новость.

– Эйлан, она в тягости, – шепотом поведала Эйлид, качая головой, как если бы до сих пор не могла прийти в себя от изумления. – Ее выбрал победитель Игрищ. Лианнон очень встревожилась и рассердилась, узнав об этом, и отослала Миэллин в хижину близ прозрачного озерца – пожить некоторое время в затворничестве и поразмышлять в одиночестве.

– Но это же несправедливо! – вскинулась Эйлан. – Если выбор победителя пал на нее, как могла она ему отказать? Это было бы святотатством. – Или жрецы позабыли свое собственное учение?

– Старшие жрицы говорят, что ей следовало держаться от него подальше. В конце концов, женщин в наших краях хватает. Уж я бы нашла способ от него скрыться, если бы заметила, что он на меня загляделся!

Эйлан вынуждена была признать, что и она постаралась бы как-нибудь избежать внимания Летнего короля. Но у девушки хватило благоразумия не сказать об этом вслух, когда Миэллин снова появилась среди жриц, и ее свободное платье уже не скрывало округлившегося живота.

Лето шло своим чередом; настала вторая годовщина приезда Эйлан в Лесную обитель.

К тому времени ей уже довелось прислуживать Верховной жрице на пяти-шести празднествах, и мысль о том, чтобы самой стать Прорицательницей, утратила для девушки всякую привлекательность. Но Эйлан понимала, что если выбор друидов падет на нее, с ее желаниями никто не посчитается. Она не могла не знать, что жрецы приходят к Лианнон перед каждым обрядом – якобы помочь ее подготовить. Но однажды, когда неплотно прикрытая дверь распахнулась, послушница увидела, как пожилая жрица, погруженная в транс, безвольно обмякла в кресле, а Арданос нараспев твердит ей что-то на ухо.

Той ночью Эйлан напряженно следила за тем, как дух Великой Богини снизошел на Верховную жрицу, и морщилась, словно от боли, когда Лианнон сбивалась и бормотала что-то неразборчивое: одни ответы с трудом можно было понять, зато другие звучали четко и ясно. Это было все равно что наблюдать, как рвется и мечется слишком туго взнузданный конь – словно нечто внутри жрицы вступило в противоборство с силой, ее переполняющей.

«Друиды подчиняют ее себе, – в ужасе осознала девушка, сидя у постели Лианнон той ночью, когда все закончилось. – Они опутывают ее чарами, так, что она может произносить только те слова, которые совпадают с их волей!»

Наверное, именно поэтому Великая Богиня являлась не всегда, невзирая на проведенный ритуал, и свои ответы Лианнон черпала в собственной мудрости или, может статься, просто повторяла слова, которым научили ее жрецы. Эйлан казалось, что такие моменты для жрицы особенно изнурительны. И даже когда Прорицательница погружалась в транс на самом деле, она могла ответить только на те вопросы, что ей задавались; и со временем Эйлан заподозрила, что друиды управляют еще и теми, кому позволено жрицу расспрашивать. Да, истинные откровения тоже иногда случались; но, как обнаружила Эйлан, касались они только самых маловажных дел. Если они и приходили от Богини, то обычно большого значения не имели – ни для тех, кто вопрошал, ни для тех, кто слышал.

Первым побуждением Эйлан было запротестовать и возмутиться, но к кому могла она воззвать? Кейлин рядом не было, ее отправили с посланием от Лианнон к новой королеве одного из племен, а Миэллин слишком переживала из-за будущего ребенка, и Эйлан не хотелось ее тревожить. К тому времени, как у нее нашлось с кем поговорить, ее осенило, что и Кейлин, и Диэда наверняка обо всем знают. Это объясняло и их вечные споры, и ту нежность, с которой Кейлин заботилась о Лианнон, – нежность, к которой подмешивалась и толика раздражения.

А главное, Верховная жрица наверняка понимает, что с ней делают. Лианнон сама решила вступить в Лесную обитель и подчиниться власти жрецов. Если друиды используют ее как своего глашатая, то уж конечно с ее согласия и по ее воле.

Так обстояли дела, когда Эйлан выпало сопровождать Лианнон на празднество Белтайн – почти три года спустя после того, как девушка вручила себя Великой Богине.

Гай уже два года как не бывал в землях ордовиков. Но вот снова настал праздник Белтайн – третий с тех пор, как юноша потерял Эйлан. Отец больше не заговаривал с ним о предполагаемом браке с дочерью Лициния, но откомандировал сына в распоряжение наместника. Всю зиму и осень Гай провел в походе под началом Агриколы и прошел всю Альбу из конца в конец, участвуя в «умиротворении» низинных племен (по крайней мере, римляне от души надеялись, что именно этим кампания и завершится). Разбойники вроде тех, которые перебили семью Бендейгида, представляли немалую опасность, но, что хуже, на севере оставались еще свободные племена, угрожающие владычеству Римской империи над Британией. Для боевого офицера римской армии горе было непозволительной слабостью. Гай ревностно исполнял свой долг, и если при взгляде на какую-нибудь светловолосую девушку с серьезными глазами начинали ныть былые сердечные раны, он старался, чтобы никто не видел его слез.

Гай так хорошо себя зарекомендовал, что, когда военные действия в Каледонии временно приостановились, его отрядили сопровождать группу раненых обратно к месту постоянного расквартирования в Деве, в то время как весь остальной XX легион остался строить новую крепость в каледонских нагорьях. Так Гай снова оказался на юге. Он ехал рысцой во главе отряда регулярной пехоты по дороге к Девичьему холму; рядом с ним трусил центурион.

– Нужно, чтобы кто-то из наших присмотрел за порядком на празднестве, а так уж вышло, что, кроме тебя, мне сейчас послать некого – ты говоришь на языке бриттов достаточно бегло, чтобы сойти за своего. Посмотрим правде в глаза: когда-нибудь тебе все равно предстоит переломить себя, мальчик мой, – отмахнулся от его возражений отец. – И чем скорее, тем лучше.

Но только завидев впереди голую вершину холма с городищем, воздвигшуюся над океаном леса, и заслышав мычание согнанного на праздник скота, Гай осознал, как непросто ему придется. Он осадил коня и огляделся по сторонам. Центурион гаркнул отрывистый приказ; отряд остановился.

– Пока вроде бы все тихо-мирно, – заявил центурион. – Ярмарки-то повсюду одинаковы. Вот когда в дело замешана религия, тут-то безобразия и начинаются. – Солдат рассмеялся. Гай уже имел возможность убедиться, что его спутник болтлив как сорока и в ответах собеседника почти не нуждается. – Первые три года я прослужил в Египте. У них там по богу на каждый день недели, и у любого свой праздник. Стоило двум разным процессиям столкнуться в центре города – и вот тебе, пожалуйста, такой кавардак приключался, что мало не покажется, чуть не до смертоубийства доходило.

– Да неужто? – вежливо откликнулся Гай, которому было глубоко безразлично, служил ли его спутник в Египте или на краю света. Три года назад он входил в эти самые ворота вместе с домочадцами Бендейгида. Ему вспомнилось, как малышка Сенара, смеясь, вприпрыжку бежала впереди всех.

Как и тогда, Гай был одет по-бриттски: ему поручили проследить, не проявятся ли на празднике мятежные настроения. Но той счастливой семьи, вместе с которой он пришел сюда в прошлый раз, больше не существовало.

– Ну и как там, в Египте? – быстро спросил молодой офицер, пытаясь отгородиться от воспоминаний.

– Да как повсюду, – зевнул центурион. – Громадье храмов, сказочно богатые цари, а на рынках нищета страшная. Зато там тепло, – добавил он, поежившись. – Сейчас бы маленько солнышка не помешало: тут, в Британии, уж больно холодно да мокро!

Гай поглядел вверх, на затянутое тучами небо. А ведь центурион прав: день выдался пасмурный, того гляди дождь польет. Что ж, спасибо и на том! Снова увидеть этот холм в сиянии солнечных лучей ему было бы невмоготу.

– А тебя, похоже, такая погодка вполне устраивает, – с завистью промолвил центурион. – Ты ведь здесь родился, да? Я-то сам из Этрурии. В наши дни в легионах коренного латинянина днем с огнем не сыщешь. Я всю Империю объездил, где только не служил – в Египте, в Парфии[20], в Римской Испании… В Парфии мою когорту искрошили в капусту, а меня повысили до центуриона – верно, потому, что из наших в живых-то почти никого не осталось, – и послали сюда. Если эту страну и в самом деле открыл Аполлон, я от его вкуса не в восторге.

– Здесь мы спешимся. – Гай наконец-то взял себя в руки. – Пусть кто-нибудь останется с лошадьми. Внутри для них места нет.

Сзади послышалось мычание: подогнали еще одно стадо. Центурион оглушительно рявкнул, приказывая солдатам расступиться, и вместе с Гаем отошел в сторону.

– Незачем лезть под копыта, – лениво протянул он. – Не знаю, как тебе, а мне ноги еще пригодятся – еще не хватало, чтоб их коровы оттоптали. Ну что, пошли внутрь?

Гай вздохнул. Идти ему отчаянно не хотелось, но он – римлянин и не может больше убегать от собственных воспоминаний. Он поежился и набросил на голову плащ.

– А что тут вообще происходит-то? – полюбопытствовал центурион, когда они вошли в ворота следом за стадом. – Это что-то вроде земледельческого праздника? В Египте тоже такое устраивали – водили по улицам громадного белого быка с гирляндами на шее – его называли богом, – и окуривали скотину благовониями, так, что не продохнуть. Якобы для того, чтоб стада здоровы были.

– А здесь в пламя бросают душистые травы и прогоняют коров между двумя кострами, чтобы призвать на них благословение, – отвечал Гай.

– Забавно, что люди грызутся из-за религии, когда на самом-то деле все верят в одно и то же. Сдается мне, все беды – от жрецов; люди в большинстве своем просто хотят, чтобы урожай был хорош да детишки здоровы, ну и пытаются как-то уживаться друг с другом. А на деле выходит как? Жрецы своими речами приводят толпу в исступление, она и беснуется, точно перепуганное стадо. А здесь на празднике всем заправляют друиды, да?

– Не совсем, – объяснил Гай. – У них есть жрица, что-то вроде весталки, она призывает на народ благословение богов. – На мгновение юноша закрыл глаза: он словно наяву видел закутанную в покрывало фигуру, воздевающую руки к луне.

– А жертвоприношения она совершать будет? – Гай и его спутник медленно продвигались к центральной площади: стадо все еще брело впереди, коровы встревоженно мычали и жались друг к другу, напуганные непривычным зрелищем и незнакомыми запахами.

Гай покачал головой.

– В наши дни друиды, или кто уж там у них совершает обряды, в жертву приносят только цветы и плоды.

– А я слыхал, они и человеческими жертвоприношениями не брезгают, – возразил центурион.

– Нет, клянусь вратами Тартара! – Гай помнил, как возмутилась Эйлан, когда он задал ей такой же вопрос. – На самом деле это вполне безвредный праздник. Я на одном таком был, и…

– Ох ты ж, яйца Калигулы! Кто-то напугал скотину, – воскликнул центурион, пристально вглядываясь вперед. – Этого я и боялся!

Дюжий здоровяк в клетчатой рубахе опрокинул светильник; коровы, беспокойно мыча, шарахнулись в сторону.

Позади него немолодой бритт обращался с речью к толпе: более сотни людей внимали ему, открыв рот. Гай незаметно пододвинулся ближе. За этим его сюда и прислали – на случай, если на мирном сборище кто-нибудь начнет подстрекать народ к мятежу. Слушатели разражались одобрительными возгласами, не обращая внимания на то, что стадо беспокоится все больше.

Мимо промчался паренек с ведром воды, ненароком плеснув на одного из крикунов. Тот с воплем обернулся; стоявшая рядом корова с ревом вскинула голову и боднула крученым рогом соседку.

– Ох, клянусь Аидом, вот оно, началось: стадо сейчас запаникует и побежит куда глаза глядят, – закричал Гай. И верно: одна из коров в первых рядах перешла на неуклюжий галоп, опрокинула погонщика и отшвырнула его вверх тормашками в толпу.

Пожилой бритт продолжал вещать, но слушатели уже вовсю орали друг на друга. Двух-трех сбили с ног, послышался женский визг – и вот уже передние ряды животных, тяжело переваливаясь на ходу, рванулись вперед. Одна корова с ревом свернула в сторону; рог у нее был в крови. Кто-то истошно закричал. Мужчины, женщины и несколько детишек с воплями прянули назад.

Поднялась давка, все спешили подобру-поздорову убраться с дороги. Не прошло и минуты, как на центральной площади началась полная неразбериха: толчея, шум, суматоха. Матери хватали плачущих детей; одного из легионеров, который, верно, никогда не имел дела с коровами, сбили с ног, и он с воем рухнул наземь. Гай устоял на ногах – но юношу оттеснили от его отряда.

Кто-то тронул Гая за плечо.

– Эй, тебе, вижу, силы не занимать, помоги-ка мне, Владычице сделалось дурно. – Высокая темноволосая женщина в синих одеждах ухватила Гая за руку и потащила к краю площади, где две женщины в льняных платьях с венками из зеленых листьев поверх покрывал из некрашеного льна поддерживали потерявшую сознание пожилую женщину в синем плаще.

Гай протянул руки, и женщины бережно передали ему свою ношу. Юноша изумленно заморгал, узнав ту самую Верховную жрицу, которая призывала Богиню два года назад. Он осторожно подхватил ее, удивляясь, какая она хрупкая и невесомая под тяжелыми одеждами. Люди почти все разбежались. Разъяренные коровы носились туда-сюда или разбредались по двое и трое, опустив рога, крутя хвостами, и грозно мычали на тех, кто пытался снова согнать их в стадо.

Тут же на земле недвижно распростерся дюжий великан – тот самый, что повсюду сопровождал Верховную жрицу.

– Что с ним?

– С Гувом-то? Да все с ним в порядке, – равнодушно откликнулась та жрица, что постарше. – Там корова кого-то забодала, а он боится вида крови.

«Тоже мне телохранитель», – подумал про себя Гай. А вслух сказал:

– Надо унести Владычицу с площади, а то коровы затопчут. Показывайте дорогу!

– Сюда. – Рослая жрица уверенно повела всех через завалы опрокинутых палаток и прилавков. Гай перехватил свою ношу поудобнее, так, чтобы голова пожилой женщины покоилась на его плече, и с облегчением услышал ее хриплое дыхание. О том, что его ждет, если Верховная жрица Вернеметона умрет у него на руках, молодому римскому офицеру не хотелось даже думать.

Повеяло пряным ароматом: оказалось, что жрица привела их к палатке, где торговали лекарственными травами. Хозяйка лавки, пухленькая и встревоженная, поспешно отдернула полог, чтобы Гай смог внести Верховную жрицу внутрь. Опустившись на колени, он уложил свою ношу на постель, застланную шкурами.

В палатке царил пыльный полумрак и разливался терпкий и свежий летний запах: со стропил свисали пучки трав; по полкам были разложены холщовые мешочки с целебными сборами. Гай выпрямился, плащ соскользнул с его плеча. Позади раздался изумленный возглас. Сердце юноши глухо заколотилось в груди. Медленно, очень медленно Гай обернулся – сейчас ему внезапно потребовалось куда больше мужества, нежели когда он отбивал атаку дикарей-каледонцев.

Вторая жрица-прислужница – та, что поменьше ростом, – откинула покрывало. В обрамлении темных складок на него смотрела Эйлан. Гай побледнел как полотно; сгустилась мгла – а в следующий миг вспыхнул ослепительный свет, и он снова обрел способность дышать. «Ты же мертва… – думал он. – Ты погибла в огне!» Но даже когда в глазах у юноши потемнело, из мрака ему по-прежнему светили ясные глаза Эйлан. В лицо ему повеяло свежим воздухом, и постепенно юноша пришел в себя.

– Это вправду ты? – хрипло выговорил он. – Я думал, ты сгорела… Я видел, что осталось от твоего дома после набега разбойников.

Девушка шагнула назад, поманив его в дальний конец палатки, пока две другие жрицы хлопотали над Лианнон. Гай поднялся на ноги и последовал за Эйлан: голова у него шла кругом.

– Меня там не было: я уезжала к старшей сестре, ей как раз пришло время родить, – тихо объяснила девушка, понижая голос, так, чтобы их не услышали. – Но дома оставались матушка и малышка Сенара… – Голос ее прервался. Она умолкла и виновато оглянулась на остальных жриц.

В смутном полумраке, облаченная в светлые одежды, Эйлан казалась привидением. Гай протянул к ней руку. Ему с трудом верилось, что она здесь, она жива и здорова. Пальцы его на краткий миг коснулись прохладной льняной ткани, и девушка отпрянула назад.

– Нам нельзя здесь разговаривать, хоть ты и не в римской униформе, – задохнувшись, прошептала она.

– Эйлан, – торопливо проговорил он, – когда я тебя увижу?

– Это невозможно, – запротестовала она. – Я – жрица Лесной обители, мне не дозволено…

– Тебе не дозволено говорить с мужчиной? «Весталка, – думал про себя Гай. – Девушка, которую я люблю, для меня недоступна как весталка».

– Ну, наши законы не настолько строги, – улыбнулась она краем губ. – Но ты – римлянин, и ты сам знаешь, что на это скажет мой отец.

– Еще бы не знать, – подтвердил Гай, мгновение помолчав. А его собственный отец – что скажет он? Неужто префект спокойно смотрел на скорбь своего сына, зная про себя, что горевать не о чем? Нежданная встреча с Эйлан потрясла юношу до глубины души, но теперь изумление уступило место гневу.

Глядя в орехово-карие глаза Эйлан, молодой римлянин внезапно осознал, что впервые с тех пор, как покинул дом Бендейгида, он способен радоваться жизни.

Эйлан смущенно переминалась с ноги на ногу.

– На нас Диэда смотрит, она, чего доброго, тебя узнает. И Кейлин, старшая жрица…

– Я помню Диэду, – резко отозвался он. – Мне и самому пора – надо поскорее отыскать центуриона. Боги! Я так рад, что ты жива, – с жаром выпалил он внезапно, так и не трогаясь с места. Две другие жрицы, обернувшись, наблюдали за ними. Эйлан воздела руку в благословляющем жесте.

– Я благодарю тебя, – произнесла она. Голос ее почти не дрожал. – Для нас Лианнон слишком тяжела, нам ее не донести. Если увидишь Гува и если он уже пришел в себя, пошли его сюда, будь так добр.

– Чтобы уберечь от коров, – съехидничал Гай. На губах девушки мелькнула легкая улыбка.

– Теперь ступай.

– Иду, – кивнул он. В этот миг Лианнон шевельнулась; одна из прислужниц склонилась над госпожой и успокаивающе с нею заговорила; слыша этот негромкий голос, Гай наконец-то со всей отчетливостью осознал, что Эйлан теперь и впрямь жрица друидов.

Спотыкаясь, Гай побрел к выходу и, лишь оказавшись снаружи и щурясь на свету, с запозданием понял, что даже не попрощался с Эйлан и не пожелал ей всего доброго. А счастлива ли она в Лесной обители? Она сама выбрала для себя такую участь или ее принудили? Но полог уже опустился, отрезав его от девушки. Уходя прочь, он услышал голос Диэды:

– Эйлан, о чем ты разговаривала с этим парнем? Он, часом, не римлянин – судя по походке?

– О, не думаю, – задумчиво протянула Эйлан. – Римлянин был бы в униформе, как все остальные легионеры, разве нет?

Гай замедлил шаг, поразившись такому лукавству. А ведь некогда, при первом знакомстве с девушкой, его пленили в ней прежде всего чистота и простодушие!

Ну и куда запропастился этот центурион, черт бы его побрал? Усилием воли Гай заставил себя стронуться с места. Велика ли вероятность, что его спутник проболтается о случившемся Мацеллию? А главное, как бы ему еще раз увидеться с Эйлан? Теперь, когда он снова ее отыскал, он просто не может так вот просто от нее отказаться!

Эйлан застыла у входа в лавку, прижав руки к груди. Быть того не может, чтобы остальные жрицы не услышали, как гулко колотится ее сердце!

Лианнон зашевелилась и тихо пробормотала:

– Что случилось? Кто-нибудь ранен?

– Какой-то дурень напугал скотину, и коровы кинулись бежать куда глаза глядят, – объяснила Кейлин.

– А как… как я здесь оказалась?

– Какой-то прохожий принес тебя сюда. Гув, этот верзила полоумный, грохнулся в обморок, – неприязненно заявила Кейлин. – Нет, твой спаситель уже ушел. Эйлан благословила его от твоего имени.

Слыша их разговор, Эйлан порадовалась про себя, что Гай не надел римскую униформу, хотя и не могла взять в толк почему. Интересно, к лицу ли ему военная одежда? Да уж наверное; он ведь вообще очень хорош собою. Девушка встряхнула головой, зная, что не должна думать о нем в таком ключе, и уж во всяком случае не здесь. Эта часть жизни осталась для нее в прошлом.

– Удостоверьтесь, что с Гувом все в порядке, и приведите его сюда, – приказала Лианнон. – Если коровы разбежались, их, верно, не скоро сгонят в стадо, так что мы пробудем здесь весь остаток дня.

Эйлан вышла на солнечный свет. Гув сидел на земле, бестолково мотая головой и, похоже, плохо понимая, что происходит.

– Священная Госпожа в безопасности?

– Даже если и так, то не твоя это заслуга, – сердито буркнула Эйлан. – Она потеряла сознание, и какой-то прохожий отнес ее в лавку травницы.

– А скотина-то вся где ж?

Эйлан огляделась по сторонам: похоже, Лианнон ошиблась. На площади не осталось ни одной коровы; люди, весело переговариваясь, заново устанавливали поваленные прилавки.

– Одним богам это ведомо, да, может, еще погонщикам; стадо разбежалось – ищи-свищи! – Того бедолагу, которого боднула корова, уже унесли друзья. – Скотина словно взбесилась, вот какой-то прохожий и пострадал от рогов, – коротко пояснила она.

– Это их легионеры напугали, – пробормотал Гув, с трудом поднимаясь на ноги. – Ходят тут строем, топают, бренчат да блестят своими доспехами. Чума на этих римлян: что их вообще сюда принесло? Или скотину благословлять уже запрещено законом? Охохо, не дождутся нынче благословения наши стада, – продолжал он, покачивая головой. – Отнесу-ка я лучше Госпожу домой. Пока здесь римляне ошиваются, того гляди, еще какая-нибудь беда приключится, – добавил он ворчливо, понизив голос.

Не в первый раз Эйлан подивилась про себя, с какой стати Лианнон вообще терпит этого бестолкового увальня. Как от телохранителя толку от него мало; Эйлан казалось, он вообще ни на что не годен. Если она когда-нибудь станет жрицей-Прорицательницей – чего ей совсем не хотелось, – она первым делом избавится от дюжего олуха.

Спустя месяц после Белтайна Лианнон призвала Эйлан к себе. В покоях Верховной жрицы девушка застала какого-то мужчину, неуловимо похожего на Кинрика, и девчушку лет восьми-десяти: ее рыжеватые волосы золотились в лучах солнца.

Эйлан улыбнулась девочке, и та застенчиво подняла на нее глаза.

– Хадрон – из Братства Воронов, – объяснила Лианнон. – Расскажи ей о себе сам.

– Да рассказ-то недолог, – промолвил гость. – Есть у меня молочный брат, он ауксиларий в римской армии, так вот он за меня вступился, а не то бы меня схватили и на свинцовые рудники отправили. Благодаря его заступничеству наказание смягчили: мне оставили жизнь и приговорили меня всего-навсего к десяти годам ссылки за пределы римских владений. Теперь я вынужден бежать на север, а ребенка я туда взять с собою не могу, тем более девочку.

– Тогда за чем же дело стало? – Эйлан знала, что Лианнон обладает властью просто-напросто принять девочку в Лесную обитель, никого не спрашивая. Если она до сих пор не забрала ее к себе, значит, не все так просто.

– По мне, так она слишком мала, чтобы жить с нами, – нахмурилась Лианнон. – Я не знаю, что ему ответить.

– Если это все, то я буду рада позаботиться о ней, пока ее не удастся отослать куда-нибудь на воспитание, – отозвалась Эйлан. – А нет ли у них какой-нибудь родственницы, которой можно доверить ребенка?

– Нет, – покачал головой гость. – Моя жена – римлянка по происхождению, о ее родне я почти ничего не знаю.

– То есть твоя дочь наполовину римлянка? А ты не можешь отослать ее к родственникам жены? – спросила Лианнон.

– Моя жена рассорилась со всей своей родней, чтобы выйти замуж за меня; на смертном одре она заклинала меня не отдавать им нашу дочь. Я и подумал, а нельзя ли оставить ее на попечение жриц… – угрюмо отозвался Хадрон.

– У нас тут не сиротский приют, – строго напомнила Лианнон. – Хотя для воина из Братства Воронов мы, наверное, могли бы сделать исключение.

Глядя на девочку, Эйлан думала о своей младшей сестренке, погибшей от руки разбойников три года назад. А если Сенара жива, кто за ней приглядывает? Девушка так мечтала, что станет заботиться о ребенке Миэллин взамен утраченной сестры, но у ее подруги, беременной от Короля Лета, приключился выкидыш.

– Лианнон, я с радостью возьму на себя заботу о девочке.

– Вот поэтому я тебя и позвала. Здесь, среди нас, на тебя еще не возложено никаких особо обременительных обязанностей, – отвечала Лианнон. – Да, это выходит за пределы обычных требований. Однако ж, если ты согласна, я поручу эту маленькую сиротку тебе. Как ее зовут? – помолчав, спросила она Хадрона.

– Моя жена звала ее Валерией, о Владычица.

– Это римское имя; здесь ее так звать не могут, – нахмурилась Лианнон.

– Моя жена ради меня отказалась от всей своей родни, – возразил Хадрон. – Самое меньшее, что я мог для нее сделать, – это позволить ей дать свое родовое имя ребенку.

– И все равно, если девочка поселится здесь, среди нас, ей понадобится новое имя, – твердо заявила Лианнон. – Эйлан, придумай для нее что-нибудь!

Девочка испуганно глядела на Эйлан. Бедняжка потеряла все, что у нее было, а теперь ей предстоит утратить еще и отца, и даже собственное имя…

– С твоего позволения, я стану звать ее Сенарой, – мягко проговорила девушка.

– Очень хорошо, – кивнула Лианнон. – А теперь ступай; найди ей место в общей спальне и подбери подходящую одежду. Когда она повзрослеет, она сможет дать обеты и стать жрицей святилища, если сама того захочет.

Хадрон ушел. Эйлан снова посмотрела на девочку: та не сводила восхищенного взгляда с Верховной жрицы.

– Эйлан, прости, что возлагаю на тебя это бремя. Я сама никогда не имела дела с такими маленькими детьми. И что же нам с нею делать? – размышляла Лианнон.

– Она будет у нас на посылках. – Эйлан обняла девочку за плечи и улыбнулась. Лианнон кивнула.

– Поскольку обетов она не давала, пожалуй, ее в самом деле можно будет посылать с поручениями за пределы обители.

– Для этого она еще слишком мала, но если ты и в самом деле сомневаешься, оставлять ли ее в обители, наверное, стоит порасспрашивать римлян, – предложила Эйлан. – Что бы там ни говорил Хадрон, может, родственники ее матери захотели бы взять девочку к себе. Нужно хотя бы разузнать, что и как.

– Хорошая мысль, – согласилась Лианнон уклончиво: мысли ее уже отвлеклись на что-то другое. – Займись этим, Эйлан, будь так добра.

Маленькая ладошка доверчиво легла в ее руку, и впервые с тех пор, как Эйлан утратила сестру, ноющая боль в сердце юной послушницы наконец-то начала утихать. Ведя малышку через внутренний двор, она спросила:

– Ты ведь не против, если тебя станут звать Сенарой? Это имя носила моя сестренка.

– Конечно, не против, – отозвалась девочка. – А где твоя сестренка? Она умерла?

– Умерла – или, может статься, ее увезли за моря, – отозвалась Эйлан. – Увы, я не знаю. – Девушка внезапно задумалась: а почему она не спросила Кейлин о судьбе своей сестры и матери, когда старшая жрица прорицала, глядя на воду? Уж не потому ли, что ей хочется верить, будто Сенара умерла быстрой, безболезненной смертью – а не страждет в рабстве?

Эйлан внимательнее пригляделась к девочке, выискивая характерные римские черты, и вдруг подумала про Гая. Как сын префекта, Гай смог бы разузнать хоть что-нибудь о родне малышки. Прежде чем Валерия навсегда станет Сенарой, нужно хотя бы попытаться найти ее близких.

Девушка показала своей подопечной ее постель и подыскала для нее холщовую рубашку послушницы: надо будет только немного укоротить – и в самый раз придется. Но все это время Эйлан размышляла о Гае ничуть не меньше, чем о малышке.

Где-то он сейчас? Вспоминает ли о ней так же пылко, как и она о нем? Уж не заколдовал ли ее этот римлянин, так, что она не в силах думать ни о чем другом – да и не очень-то и хочет? Эйлан вздохнула, вспоминая его исполненный силы голос, его красивое, мужественное лицо и весь его облик; легкий акцент, с которым он произносит ее имя; его долгий поцелуй у костров Белтайна.

«В ту пору я толком и не понимала, что ему от меня нужно, – думала девушка. – Я была слишком юна, я ничего еще не знала – да мне и дела до таких вещей не было. Но теперь я стала старше – и начинаю понимать. От чего же я отказалась?» Внезапно ее пронзила мысль: «Неужто я обречена прожить всю свою жизнь, не зная любви, – пока не состарюсь, никого не любя и никем не любимая, как Лианнон?»

Но кого ей спросить? Кому излить душу? Диэда бы ее поняла, но Диэда сама разлучена с возлюбленным и сочувствовать ей не станет. Кейлин, над которой грубо надругались в детстве и которая девочкой не знала ни любви, ни ласки, просто рассердится. А если уж Кейлин не захочет ее понять, то от кого еще ждать помощи и поддержки?

Ни одной живой душе Эйлан не могла рассказать о своей неутолимой сердечной тоске – о том, как ей хочется увидеть Гая еще хотя бы раз, даже если после того они расстанутся навеки.

На следующее утро, нарезая для Сенары хлеб с сыром, она спросила:

– А ты совсем ничего не помнишь о своих родственниках из римского города?

– Так они живут вовсе не в городе. Кажется, брат моей матушки – какой-то римский чиновник; он писал письма для префекта лагеря и все такое прочее.

– В самом деле? – Эйлан уставилась на нее во все глаза. По-видимому, боги к ним благосклонны, ведь этот человек не иначе как секретарь на службе у отца Гая.

Эйлан уже была готова доверить свою тайну девочке, но, поразмыслив немного, решила, что не стоит. Если жрицу Лесной обители застанут в обществе римлянина, то, как бы ни были невинны и чисты ее помыслы, всем причастным к запретной встрече придется несладко. А в самом ли деле помыслы ее так уж невинны?

В тот же самый день Валерий, секретарь отца Гая, прибежал в крепость запыхавшись, явно расстроенный.

– Только что узнал о смерти сестры, – сообщил он Гаю.

– Расскажи мне, что случилось, – предложил Гай, пока они вдвоем шли через строевой плац.

– Это долгая история, – вздохнул Валерий. – Я потерял связь с сестрой, когда она вышла замуж; с тех пор я ее и дюжины раз не видел за примерно столько же лет.

– Она куда-то переехала?

Валерий коротко рассмеялся.

– Да всего-то навсего в Деву, но она вышла замуж за бритта, и отец от нее отрекся.

Гай кивнул. Если римлянин брал в жены бриттскую девушку, пусть даже королевского рода, это уже считалось зазорным. Юноша слишком хорошо понимал, как римское общество посмотрит на непокорную дочь, сбежавшую с возлюбленным-бриттом.

– О том, что сестра умерла, мне сообщила наша с ней старая кормилица, – продолжал Валерий. – Я навел справки и выяснил, что у ее мужа крупные неприятности. Я с ним виделся-то от силы раз-другой, но его молочный брат служит в ауксилии: он-то и рассказал мне, что Хадрон входит в Братство Воронов и объявлен вне закона. Беда в том, что у сестры осталась маленькая дочка, и я ведать не ведаю, что сталось с ребенком. Ты, случайно, не знаком с кем-нибудь из Воронов?

– Да, кой-кого я знаю, – отозвался Гай, вспомнив о Кинрике. Учитывая обстоятельства его рождения, не приходилось удивляться, что тот принадлежит к тайному обществу мстителей. Молодой офицер думал про себя, что на месте Кинрика сам он поступил бы точно так же.

– Я обязан отыскать дочку сестры, так или иначе. Как я уже говорил, молочный брат Хадрона служит в ауксилии: он не женат и доверить ребенка ему некому, так что, выходит, я – ближайший ее родственник. Ты можешь меня представить в роли опекуна маленькой девочки? Я малышку не видел с тех пор, как она в пеленках была; сейчас ей, наверное, около восьми.

– Сперва нужно ее найти… – медленно протянул Гай. Кинрику, скорее всего, известно, куда уехали Хадрон с дочкой. А между тем Кинрик, который не понаслышке знает о том, как тяжко жить в разлуке с возлюбленной, наверное, помог бы ему увидеться с Эйлан…

– Ты вправду сможешь меня выручить? – Валерий замедлил шаг. Они уже почти дошли до кабинета префекта, а секретарь хорошо знал: Мацеллий решительно настроен против того, чтобы его сын общался с народом своей матери.

– Я попробую… – осторожно проговорил Гай. – Возможно, я знаю того, кто сможет разузнать что-нибудь о девочке.

Гай слыхал, что Кинрика вызвали на юг и он вместе с отрядом легионеров ездил в поход против разбойников, которые сожгли дом Бендейгида. Молодой римлянин был до глубины души изумлен таким известием, ну да месть сводит вместе самых неожиданных союзников. Поговаривали, что Кинрик теперь служит в ауксилиях как проводник и толмач. Гай гадал про себя: изменился ли образ мыслей молодого бритта или он до сих пор состоит в Братстве Воронов?

Если он попытается связаться с Кинриком по армейским каналам, отец непременно об этом прознает, но если походить по тавернам, обслуживающим военный лагерь, то рано или поздно он с юным бриттом непременно столкнется.

– Да благословит тебя Бона Деа! – Валерий порывисто стиснул руку Гая. Но тут открылась дверь, и оба застыли по стойке «смирно».

Не прошло и нескольких дней, как Гай, пробираясь сквозь запруженную народом рыночную площадь Девы, издалека заприметил Кинрика: голова и плечи молодого великана возвышались над толпой. Кудри его слегка потемнели, на подбородке пробилась первая щетина. Гай его окликнул; Кинрик нахмурился, решил, что этого молодого офицера не знает, и повернулся идти дальше.

Гай чертыхнулся, протолкался сквозь толпу и предстал перед ним лицом к лицу.

– Эй, погоди – ты что, совсем меня не узнаешь? – Кинрик опустил взгляд: синие глаза потемнели. Гай ощутимо напрягся. Не может же юнец поставить ему в вину невольный обман – теперь, когда он и сам служит Риму! – Сдается мне, я должен тебе чашу-другую доброго вина за то, что ты тогда вытащил меня из кабаньей ямы, – приветливо предложил он. – Тут есть один погребок; пошли попробуем, чем там у них поят!

Гай облегченно выдохнул: хмурый взгляд Кинрика сменился невеселой усмешкой.

– Вот теперь я тебя узнал, – кивнул он, – но, сдается мне, зовут тебя не Гавен. Как к тебе обращаться, трибун?

– Вообще-то мать действительно нарекла меня Гавеном и звала меня так до самой своей смерти, – промолвил Гай. – Я сказал тебе правду – всю, что мог. Но в римском городе я ношу отцовское имя: Гай Мацеллий Север. Моя мать была из племени силуров; в честь нее я получил прозвание Силурик.

– Кабы я знал обо всем об этом с самого начала, я бы убил тебя, – признался Кинрик. – Но с тех пор много воды утекло. Я выпью с тобою, римлянин, или кем бы ты уж там ни был.

В пыльной полутьме винного погребка Гай промолвил:

– Горько мне было узнать, что твой дом сожжен; если бы эти подонки из Гибернии перебили моих близких, я и то не сокрушался бы сильнее. Я так рад, что твой отец уцелел; и выразить не могу, как скорблю о смерти твоей матери.

– Она была мне приемной матерью, – откликнулся Кинрик, – но я благодарю тебя в память о ней. У нас на севере есть поговорка: кровные узы связуют на три поколения, но узы между воспитанником и приемной семьей – на все семь. Воистину жена моего приемного отца заботилась обо мне как родная мать.

– Она была добра и великодушна, – согласился Гай. – И я горюю о ней вместе с тобою. – Если бы он женился на Эйлан, он был бы рад обрести в Кинрике брата. Однако, в силу своего рождения, они с Кинриком оказались в разных лагерях и обречены были враждовать друг с другом – вплоть до недавнего времени. По крайней мере, бесчинства творят не одни только римляне, подумал Гай про себя. – Я побывал на пепелище твоего дома, но мой отец сразу после того отослал меня на север. Тешу себя надеждой, что я тоже воздал за гибель твоей матери, нанеся каледонцам удар-другой. Я очень порадовался, узнав, что разбойников из Гибернии постигла заслуженная кара.

– По крайней мере, и я сражался с ними – и отомстил за своих. В тот день я впервые в жизни не стыдился того, что в жилах моих течет кровь римлян, – промолвил Кинрик. – Сдается мне, в праздник Белтайн, когда ты гостил под нашим кровом, мы в последний раз были счастливы все вместе. А теперь все те, кому посчастливилось выжить, разъехались кто куда.

– В прошлый Белтайн я был на Девичьем холме, – осторожно проговорил Гай. – Я видел там Диэду и Эйлан, твою молочную сестру. Я был счастлив узнать, что она не погибла.

– Да, – коротко отозвался Кинрик. – Она теперь живет в Лесной обители – она стала одной из жриц Великой Богини. Что до Диэды, она в родстве с Эйлан, да только не со мною! И вряд ли нам суждено когда-нибудь породниться, если она там останется!

– Есть у меня в легионе один друг… – начал Гай.

– Вот уж не удивляюсь, – рассмеялся Кинрик. Гай покачал головой.

– Его сестра вышла замуж за бритта, и вся родня от нее отреклась. У супругов родилась дочка, но сестра моего друга умерла, а муж, как говорят, в бегах. Мой друг хотел бы отыскать девочку.

– В бегах… – задумчиво протянул Кинрик. – Но почему ты меня-то спрашиваешь?

– Потому что, по слухам, он – один из тех, кто летает в полночный час…

– Много разных птиц летает в полночный час. – Кинрик надолго уставился в чашу с вином. – Как звать этого человека?

– Хадрон, – отвечал Гай. – Его жену звали Валерией.

– Я в птицах не то чтобы разбираюсь, но я попробую что-нибудь вызнать, – пообещал Кинрик.

– А что, если девочку забрали в Лесную обитель? Может, твои родственницы знают?..

– Я спрошу, – пообещал Кинрик.

«Я бы сам у нее охотно спросил», – думал про себя Гай, но не знал, как об этом сказать. А с чего он, собственно, взял, что Эйлан захочет снова с ним встретиться? Если она счастлива в Лесной обители, он, чего доброго, только потревожит ее покой, попытавшись с нею там увидеться. Он выполнил обещание, данное Валерию. Не пора ли распрощаться под каким-нибудь благовидным предлогом и снова исчезнуть?

Гай осознал, что молчание слишком затянулось, когда Кинрик подлил себе еще вина и пододвинул кувшин к нему.

– Дело ведь не только в потерянном ребенке, так? – спросил бритт. – Что ты на самом-то деле хотел мне сказать?

– Мне необходимо снова увидеться с Эйлан, – внезапно выпалил Гай. – Клянусь, я не причиню ей зла. Я просто хочу убедиться, что она там счастлива.

Кинрик вытаращился на него во все глаза, а затем запрокинул голову и так зычно расхохотался, что все головы повернулись в его сторону.

– Да ты влюблен! – захлебывался от смеха он. – И как это я сразу не распознал знакомые симптомы? Ведь моя девушка заперта за теми же самыми стенами!

– Но ты для Эйлан родственник, – очень серьезно промолвил Гай. – Тебе позволят с ней переговорить. Ты можешь как-нибудь помочь мне с ней встретиться?

– Почему бы и нет? – усмехнулся Кинрик. – Никогда не понимал, зачем держать жриц в заточении. Это прямо в вашем римском духе. Диэда, с тех пор как она уехала в обитель, не желает ни видеться, ни говорить со мною, но моя молочная сестра – не узница в тюрьме. Я попробую что-нибудь для тебя сделать. – Юный бритт одним глотком осушил чашу. – Через три дня, считая от сегодняшнего, жди в час пополудни в конце тропы, что ведет в Лесную обитель.

День выдался погожий, солнце светило ярко – даже чересчур ярко для начала лета. Но, дожидаясь в лесу близ Священной рощи, Эйлан к своему удивлению обнаружила, что вся дрожит. Сперва, когда Кинрик заговорил с ней о том, чтобы ей встретиться с Гаем, девушке подумалось, что это ответ на ее непривычно жаркую молитву. Но вскоре девушка осознала, что услышанная молитва – дело опасное. Сохранить встречу в тайне ей вряд ли удастся. А если их с Гаем застанут вдвоем, ее объяснениям никто не поверит.

В конце концов она попросила совета у Кейлин.

– Раз уж ты сама его сюда позвала, не прийти на назначенную встречу ты не можешь: уговор придется соблюсти, – отвечала та. – Но я буду ждать в пределах слышимости, чтобы, если меня потом спросят, я смогла бы поклясться, что вы двое не обменялись ни единым словом, которого не подобало бы произнести в присутствии ваших родителей. Ты согласна?

Эйлан склонила голову и повернулась уходить. По правде сказать, она даже испытала некоторое облегчение. Если с Гаем ей предстоит говорить под присмотром другой жрицы, тогда, конечно же, и речи не может быть о том, чтобы он попросил ее о чем-то… небезопасном.

– Погоди, – остановила ее Кейлин. – А почему ты пришла с этим ко мне? Ты ведь не думала, что я тебя одобрю?

– Я не делаю ничего такого, в чем погрешила бы против своих обетов. – Эйлан бесстрашно встретила взгляд собеседницы. – Но я знаю, что досужие языки чего только не наболтают. Я верю, что ты всегда мне посоветуешь, как поступить правильно, неважно, по душе ли тебе мое решение или нет! – С этими словами девушка снова отвернулась и ушла. Но не без удовлетворения отметила про себя, что щеки старшей жрицы вспыхнули ярким румянцем.

И вот теперь Эйлан ждала на условленном месте, зная, что рядом с неумолимой надсмотрщицей бояться ей нечего. Если бы прежде у нее спросили, не опасается ли она Гая, она бы без колебаний ответила: нет. Но по мере того, как тени становились короче, девушка сперва неуютно поежилась, а затем ее захлестнул самый настоящий ужас.

– Ох, Кейлин… – Она обернулась к своей спутнице, которая невозмутимо вышивала, присев на камень у опушки. – Что я ему скажу?

– Меня-то зачем спрашивать? Мне ли советовать девице, как себя вести с мужчиной? – отозвалась Кейлин с язвительной улыбкой.

Эйлан вздохнула. Время шло, а Гая все не было; юная жрица уже поняла, что путь от Девы неблизкий. Она безотчетно вложила руку в ладонь Кейлин.

Может, она вмешивается в дела, которые, в конце-то концов, ее совсем не касаются? Нет, твердо сказала себе Эйлан. Конечно же, ее прямой долг – разузнать все, что можно, о родне девочки. Укрепившись в своем намерении, она ждала. Но вот наконец-то на тропу легла чья-то тень – и сердце девушки гулко заколотилось в груди.

Впервые увидев Гая в униформе и в шлеме римского легионера, Эйлан затаила дыхание: до чего же воинская одежда ему к лицу! В шлеме с алым гребнем он казался выше ростом; цвет плюмажа выгодно оттенял его темные глаза. Вот он вышел из-под деревьев – и внезапно остановился как вкопанный. Если он и удивился, увидев двух женщин вместо одной, то ничем себя не выдал: разве что в глазах его что-то промелькнуло и тут же погасло. Отсалютовав жрицам, он стянул с головы шлем и сунул его под мышку.

Эйлан завороженно смотрела на него. Прежде ей доводилось видеть римских офицеров при полном параде разве что мельком, и сейчас она с особой остротой прочувствовала, сколь многое их разделяет. «И, однако ж, по их законам мы все – римляне», – подумала про себя девушка. Мысль эта явилась для нее неожиданным откровением.

Гай посмотрел на девушку и улыбнулся, и внезапно все то, что Эйлан собиралась ему сказать, вылетело у нее из головы.

Гай перевел глаза на старшую жрицу, пытаясь придумать, с чего бы начать разговор. Ему и в голову не приходило, что девушка явится на встречу не одна. Не для того он рисковал прогневить отца Эйлан и вызвать недовольство собственного отца, чтобы всего-то навсего обменяться несколькими сдержанными словами в присутствии этой драконихи.

Но вот юноша поймал насмешливый взгляд Кейлин, и гнев его поутих. Если Эйлан – непорочная весталка или как бы уж там ни назывались целомудренные служительницы богини на Британских островах, он едва ли вправе осуждать девушку за то, что ей нужна свидетельница, которая после сможет подтвердить: обеты нарушены не были. Гай задумался, как бы дать понять Эйлан, что она для него так же неприкосновенна и священна, как и дева из храма Весты. Он вспомнил, как был покорен ее доверчивостью, когда они сидели вдвоем у костров Белтайна, как его растрогало невинное простодушие девушки.

А вот Кейлин – совсем другое дело; Гай сразу понял, что старшая жрица не доверяет ему – а вернее, им обоим, – и твердо намерена ни на секунду не спускать с них глаз. Гай возмутился до глубины души: ему стало обидно за Эйлан. Надо думать, эта жрица воспитывалась на россказнях о вопиющих бесчинствах римлян. Для женщин Лесной обители довольно уже того, что он – римлянин и мужчина.

И, если уж совсем начистоту, не будь рядом старшей жрицы, он, вероятно, попытался бы поцеловать Эйлан: она казалась такой очаровательной в светлом холщовом платьице, оттенявшем золото ее волос. Наверное, такого рода облачения носили все служительницы святилища: Кейлин была одета в платье точно такого же покроя, но темно-синего цвета, которое ей совсем не шло. У обеих на поясе висело по маленькому изогнутому ножу.

Но вот Эйлан заговорила о малышке, оказавшейся в доме жриц. По ее сбивчивому рассказу Гай сразу догадался, что это, видимо, и есть дочка Валериевой сестры.

– Удивительное дело! – воскликнул он, – Сдается мне, это как раз та самая девочка, о которой я и пришел разузнать – племянница отцовского секретаря. Сколько ей лет?

– Должно быть, сама Богиня направляет нас! – воскликнула Эйлан. – Кажется, девочке лет девять от силы.

– Ну что ж, замуж ей пока рановато, – промолвил Гай. По римским законам девочкам дозволялось вступать в брак только по достижении двенадцатилетнего возраста. – Ну и славно, – шутливо добавил он, – а не то Валерий, пожалуй, посчитал бы своим долгом тут же заняться устройством ее судьбы. А теперь ему просто придется по-быстрому жениться на ком-нибудь, чтобы у девочки был дом.

– В этом нет нужды, – откликнулась Эйлан. – Девочка здорова и счастлива здесь, у нас; ты можешь так ему и передать.

Гай нахмурился; он знал, что для Валерия, который принадлежал к почтенному старинному роду, совершенно немыслимо, чтобы его племянница жила не под защитой и опекой семьи, а невесть где. Но ведь семьи у Валерия пока нет, и поручить ребенка ему некому; может, Валерию будет достаточно настойчивых заверений Эйлан в том, что она сама позаботится о здоровье и благополучии малышки?

В конце концов, в Риме для девочки считалось величайшей честью быть принятой в храм Весты. Пока она остается служительницей богини, ее почитают по меньшей мере как королеву или императрицу. Надо как-то убедить Валерия, что для его племянницы все устроилось не так уж и плохо.

Гай перехватил негодующий взгляд Кейлин – и внезапно осознал, что роняет какие-то пустые фразы о ребенке, которого даже в глаза не видел. Они с Эйлан уже сказали друг другу все то, о чем имели право говорить, и начали повторяться. Настало время прощаться.

Гай умолк и с тоской посмотрел на Эйлан. Вряд ли ему еще когда-нибудь представится возможность поговорить с ней – даже вот так, в присутствии третьего лица. Ему очень хотелось проститься с нею как следует – привлечь к себе, обнять и поцеловать, – но под бдительным присмотром Кейлин он, конечно же, не мог позволить себе ничего подобного. Да и, наверное, не стоит подвергать себя такого рода искушению. Но Эйлан все глядела на него, и в глазах ее читался немой вопрос.

– Эйлан… – пробормотал он, ведь Кейлин тоже не спускала с него глаз. – Ты знаешь, что я хотел бы сказать тебе. – Он протянул руку, не смея коснуться любимой, Кейлин многозначительно кашлянула, и рука тотчас же взметнулась вверх: молодой офицер церемонно отсалютовал на прощанье, сделав вид, что ничего иного в виду не имел. Но по улыбке Эйлан Гай понял, что девушка поняла его.

Юноша ушел, а Эйлан кинулась к Кейлин.

– Значит, вот он, этот римлянин, о котором ты грезишь денно и нощно, так что тебе и матрас набить папоротником нельзя доверить. Не понимаю тебя: по мне, так ничего особенного в нем нет.

– Ну, я и не ждала, что он тебе понравится, но он очень хорош собою, правда? – запротестовала Эйлан.

– По-моему, все римляне одинаковы, – заметила Кейлин. – И все мужчины тоже, если на то пошло. На мой взгляд, твой молочный брат Кинрик куда красивее. У него не такие резкие черты лица, и по нему не скажешь, будто он возомнил себя пупом земли.

О вкусах не спорят, подумала про себя Эйлан; ей самой Кинрик вовсе не казался таким уж привлекательным, а вот Диэда от него без ума. Но Гай, он совсем другой; Эйлан казалось, что он совсем не похож на типичного римлянина. Да и сам Гай, похоже, не слишком высоко ставит свое римское происхождение. «Конечно, ведь одно время он даже готов был отречься от империи, чтобы жениться на мне», – напомнила себе девушка.

Сама Эйлан даже подумать не могла о том, чтобы выйти замуж за кого-то еще, а ведь мужчин в мире полным-полно. Она едва ли сознавала, что мысли и мечты о Гае воздвигли нерушимую преграду между ее прошлой жизнью и всем тем, что теперь казалось ей привычным и само собою разумеющимся.

– Эйлан, ты опять в облаках витаешь, – резко одернула ее Кейлин. – Иди отыщи Сенару и расскажи ей обо всем, что тебе удалось узнать; а потом ступай на урок к Латис. Если только тебе удастся сосредоточиться на занятиях, в один прекрасный день ты будешь разбираться в целебных травах не хуже Миэллин.

Эйлан занялась делами, как ей было велено, но в мыслях снова и снова, как одержимая, возвращалась к разговору с Гаем, вспоминая каждое сказанное ему и услышанное от него слово. Девушка отказывалась верить, что никогда больше не увидит его и не поговорит с ним; даже после того, как они официально распрощались, Гай казался неотъемлемой частью ее жизни.

Тем же вечером, когда настал ее черед прислуживать Лианнон, Верховная жрица недовольно воззрилась на вошедшую.

– Не верю ушам своим! Ты выходила за пределы святилища на встречу с мужчиной? Такое поведение недопустимо для жрицы Лесной обители. Я очень разочарована в тебе, – отчитала она Эйлан.

На щеках Эйлан вспыхнул гневный румянец. Но, в конце концов, именно поэтому она и просила Кейлин быть свидетельницей их с Гаем встречи.

– Я не сказала ему ни единого слова, какого не могла бы произнести в присутствии всех жриц.

Лианнон вздохнула.

– Я и не утверждаю, будто было произнесено что-то недозволенное; однако встречалась ты с ним отнюдь не в присутствии всех жриц, и теперь пойдут разговоры. Хвала Богине, рядом была Кейлин; но ей следовало бы знать, что мы не можем допустить ни тени подозрения, так что наказание понесет она, а не ты. Но очень тебя прошу, прежде чем ты снова совершишь что-то подобное, подумай о том, что ты уже навлекла кару на другого. Ты юна, Эйлан, а юность беспечна.

– Кейлин будет наказана? Но это же несправедливо! Что ты с ней сделаешь? – опасливо спросила Эйлан.

– Бить я ее не стану, если ты об этом, – с улыбкой отозвалась Лианнон. – Даже когда она была совсем мала, я никогда не поднимала на нее руки; хотя, наверное, следовало бы! Что до ее наказания, пусть она сама тебе о нем расскажет, если пожелает.

– Но, матушка, – запротестовала Эйлан, – ты же сама велела мне разыскать родню девочки!

– Я не просила тебя выяснять что-либо у римлян, – раздраженно отозвалась Лианнон. Эйлан не помнила себя от удивления: а как еще могла она разузнать о родственниках ребенка, рожденного от римлянки?

Позже, вернувшись к прочим жрицам, Эйлан улучила минуту переговорить с Кейлин.

– Лианнон сказала, что тебя накажет. Сможешь ли ты простить меня? Тебе очень тяжко придется? Она обещала, что бить тебя не будет.

– Конечно, не будет, – подтвердила Кейлин. – Она, верно, отошлет меня в лесную хижину: поразмыслить в одиночестве над своими прегрешениями, а заодно навести там порядок – расчистить вокруг сорняки и подлесок. Это и наказанием-то не назовешь. Лианнон, скорее всего, не осознает, что для меня это – роскошь: остаться наедине со своей музыкой и своими мыслями. Так что даже и не думай, будто со мной жестоко обращаются.

– Но ты будешь совсем одна в глухом лесу? Разве тебе не страшно?

– А чего мне бояться? Медведей? Волков? Бродяг? Последнего медведя в здешних краях изловили больше тридцати лет назад. Давно ли ты хоть одну волчью шкуру на ярмарке видела? А что до людей, кому, как не тебе, знать, что я могу напугать и прогнать любого, кто придет ко мне не с добром? Нет, жить в лесу я не боюсь.

– А я бы перепугалась до смерти, – удрученно призналась Эйлан.

– Не сомневаюсь; а вот мне наедине с самой собою ничуть не страшно. Я смогу сколько угодно думать о своей музыке, и никаких тебе занятий и обязанностей! Так что мне будет очень даже хорошо, – заверила ее Кейлин. – Такое наказание – если ей угодно так его называть – мне совсем не в тягость.

Эйлан промолчала. Конечно, когда понадобится прислуживать Лианнон, они с Диэдой охотно разделят между собою обязанности Кейлин. Что ж, им это не трудно: девушка любила Лианнон, несмотря на все ее недостатки, и знала, что Диэда тоже к ней очень привязана. Но вот по Кейлин она, Эйлан, будет очень скучать.

Внезапно ей пришло в голову, что, будь на месте Лианнон кто-то другой, ее саму ожидали бы побои или другая суровая кара. Пусть Кейлин и не воспринимает назначенное ей наказание всерьез, это ведь Эйлан навлекла его на старшую жрицу! Девушку мучила совесть – и все-таки она ничуть не раскаивалась, что встретилась с Гаем. Она лишь сокрушалась, что не сказала ему и половины всего того, что хотела, – хотя она и сама толком не знала, что именно.

Когда Кейлин ушла на время из Лесной обители, Эйлан подметила, что ирландку в святилище не особо жаловали. Похоже, искренне ее любили только Миэллин да Эйлид – и, конечно же, Лианнон.

Лето было на исходе, погода менялась. Близилось осеннее равноденствие; зарядили дожди. Однажды поздно вечером, когда обитательницы Дома дев устроились у огня, Эйлан вдруг задумалась о Кейлин. Как ей живется в изгнании? Не протекает ли крыша? Не тоскливо ли ей одной в тишине леса?

Девушки играли в загадки, а когда забава им прискучила, попросили Диэду спеть или рассказать что-нибудь занимательное.

Диэда отнекиваться не стала.

– А о чем бы вам хотелось послушать?

– Расскажи нам об Ином мире, – промолвила Миэллин. – О том, как Бран, сын Фебала, плавал в западную землю. Все барды это предание знают.

И Диэда, временами переходя на напевный речитатив, поведала сказание о Бране и его встрече с морским богом Мананнаном, Повелителем Иллюзий, который обратил море в зеленую рощу, рыб – в птиц, летящих по небу, волны – в цветущие кусты, а морских рыб – в резвящихся ягнят; так что мореходам казалось, будто плывут они по благоуханному лесу. А когда Мананнан выпал из лодки, взбурлили волны: морского бога вынесло на берег, а все остальные утонули.

Все зачарованно слушали, затаив дыхание, словно малые дети. А как только предание подошло к концу, попросили рассказать еще что-нибудь.

– Поведай нам про короля и трех старух, – предложила одна из жриц.

– Давным-давно, в незапамятные времена всяко получше нынешних, когда небо было голубее, трава зеленее, и врат между Иным миром и нашим было куда больше, а кабы родилась я тогда, так теперь меня бы с вами не было… – начала Диэда с зачина, которым предваряется любая сказка, – словом, в глубокой древности, о которой даже самые ветхие старцы уже не помнят, в доме на границе Иного мира жили-были король с королевой…

Случилось это в канун Самайна, когда открываются врата между мирами, во вневременную пору между полуночью старого года и рассветом нового: пришли к дверям три старухи. У одной был свиной пятачок вместо носа, а нижняя губа свисала до колен, так что и платья не разглядишь; у второй обе губы были на одной щеке, а борода ниспадала на грудь; а третья, однорукая и одноногая, была страшней первых двух вместе взятых. Под мышкой она тащила свинью, и рядом со старой каргой свинья казалась прекрасной принцессой.

К тому времени все девушки уже хохотали без удержу. Диэда, улыбнувшись краем губ, продолжила:

– Три старухи вошли в дом и расселись у очага, так что для короля с королевой места у огня не осталось, и пришлось им примоститься у двери.

Первая старуха, та, что с отвисшей нижней губой, заявила: «Меня мучит голод; подавайте-ка на стол!» Хозяева тут же сварили для нее большой горшок овсянки. Старая карга сожрала все, что было, – а ведь каши в горшке хватило бы на дюжину могучих мужей! – и завопила: «Жадины вы, жадины! Я не наелась!»

А надо сказать, что в такую ночь чего бы гость ни попросил, отказа ему ни в чем быть не может. Так что королева призвала служанок, и наварили они для гостей еще каши и напекли овсяных лепешек. Но сколько бы снеди ни ставили они перед старухой, та все ворчала: «Я не наелась!»

А вторая старуха, которая с бородой, пожаловалась: «Меня томит жажда!» И притащили ей бочонок пива, и осушила она его одним глотком, и снова заныла: «Не напилась я!» Тут хозяева испугались, что старухи съедят у них все запасы, заготовленные на зиму, и вышли за двери и принялись советоваться, что с прожорливыми гостьями делать. Тут явилась пред ними женщина-фэйри из волшебного холма и поздоровалась с королевой: «Да хранят тебя боги, добрая госпожа, отчего ты плачешь?» И рассказала королева про трех страхолюдных старух, которые, того гляди, сожрут все, что есть в доме и в усадьбе, а потом, пожалуй, закусят и хозяевами. А женщина-фэйри подсказала ей, как поступить.

И вот королева вернулась в дом и взялась за вязанье. Наконец первая карга полюбопытствовала: «Что ты такое вяжешь, бабуля?»

«Саван вяжу, милая тетушка», – отвечала королева.

«И для кого ж этот саван, бабуля?» – пробубнила вторая карга сквозь бороду.

«Да для первого же бездомного бродяги, который мне только повстречается нынче ночью, милая тетушка».

Спустя какое-то время третья карга, чмокнув свинью в пятачок, спросила: «А когда ж саван пойдет в дело, бабуля?»

И тут в дом вбежал король и закричал: «Черная гора и небо над нею объяты пламенем!»

Услышав это, три старухи завопили: «Увы нам, увы, умер наш отец» – и выбежали за двери. Больше никто и никогда не видел их в тех краях, а если и видел, так мне о том не сказывал.

Диэда умолкла. В наступившей тишине никто не произнес ни слова, только ветер гулко завывал за окном.

– Помню, давным-давно похожую историю рассказывала Кейлин; ты не от нее ли узнала эту сказку? – наконец промолвила Миэллин.

– Нет, не от нее, – отозвалась Диэда. – Я слышала ее от отца, когда еще была совсем мала.

– Наверное, это очень древнее предание, – задумчиво проговорила Миэллин. – А твой отец – один из величайших бардов. Но ты рассказываешь не хуже любого друида. Ты или Кейлин вполне могли бы возглавить школу друидов вместо Арданоса.

– Да уж, всенепременно, – фыркнула Диэда. – А почему бы нам и судьями не стать?

«В самом деле, почему бы и нет?» – подумала про себя Эйлан. У Кейлин нашлось бы что на это ответить, да только Кейлин рядом не было.

Заверив Валерия, что с его племянницей все благополучно – девочка здорова и счастлива в Лесной обители, окруженная заботами Эйлан, – Гай стал прикидывать, как бы ему поскорее уехать из лагеря, пока отец не начал снова донимать его разговорами о выгодном браке. Повидавшись с Эйлан, юноша еще больше укрепился в своем нежелании жениться на какой-то там римлянке. С тех пор как умер император Тит и к власти пришел Домициан, в империи царил хаос, и Гай видел, что отец заинтересован в новых союзах и связях.

Спустя какое-то время юноша снова собрался в город. Утро выдалось теплым и душным, но на западе уже собирались тучи, и волосы ерошил холодный ветер. Один бывалый центурион как-то раз однажды сказал Гаю, что в этой стране есть два способа определить погоду: если на горизонте видны холмы, значит, дождь собирается, а если не видны, значит, уже идет. Старый солдат тогда удрученно хмыкнул: он стосковался по ясным синим небесам Италии. А вот Гай сейчас только радовался ветру и мороси, дыша вольно, всей грудью. Упали первые тяжелые капли, и римляне кинулись под крышу. На улице остался лишь один человек, кроме Гая: он стоял неподвижно, запрокинув лицо к небу.

Гай узнал Кинрика – и не слишком тому удивился.

– Пойдем выпьем по чаше винца? – Молодой офицер махнул рукой в сторону винного погребка, где приятели встречались в прошлый раз.

– Спасибо, но, пожалуй, нет. И лучше не говори никому, что меня видел. Собственно говоря, тебе хорошо бы знать о моих делах как можно меньше. Тогда мне не придется просить тебя лгать.

– Ты, никак, шутишь? – изогнул бровь Гай.

– Эх, если бы! Мне вообще не след тут с тобой разговоры разговаривать; хотя ты, конечно, всегда сможешь, не кривя душою, сказать, что случайно меня встретил.

– Не тревожься, – откликнулся Гай, оглядевшись по сторонам. Налетел порыв ветра вместе с дождем; тугие капли, падая на дорогу, вздымали крохотные столбики пыли. – Все добропорядочные римляне уже попрятались под крышу, им дела нет до двух остолопов, что мокнут себе на улице. Послушай, Кинрик, мне нужно поговорить с тобою об Эйлан…

Кинрик поморщился.

– Умоляю, не надо. Это была моя самая большая ошибка за год: Лианнон рвала и метала. Ничего страшного не произошло, но не пытайся снова увидеться с моей молочной сестрой. – Юный бритт беспокойно заозирался. – Даже если ты можешь себе такое позволить, не должно, чтобы меня видели в обществе офицера имперской армии, а ты к тому же при полном параде. Больше скажу: если мы снова случайно столкнемся на улице, лучше сделай вид, что меня не знаешь. Я не обижусь, – торопливо добавил Кинрик. – Кто-то наконец смекнул, что я по-прежнему связан с Вóронами, и, стало быть, служба в ауксилии дает мне прекрасную возможность поднять мятеж, когда пробьет час. Так что я теперь объявлен вне закона, и если меня обнаружат в пределах двадцати миль от римского города, то отправят на рудники – или куда похуже, если такое возможно. Ну, прощай! – И Кинрик повернулся уходить.

Гай заморгал, внезапно осознав, что в одежде Кинрика и впрямь нет ничего от солдата римской армии. Значит, вот почему он решился говорить так откровенно, без обиняков. Молодой офицер все еще раздумывал над ответом, когда друг его нырнул в переулок и исчез из виду. Гай остался под дождем один, подавив желание кинуться ему вдогонку. Если Кинрик в самом деле враг Риму, то лучше уж быстрая смерть, чем отправка на Мендипские свинцовые рудники.

«Не пытайся снова увидеться с моей молочной сестрой».

В голове юноши эхом звучали слова Кинрика. Значит, конец всем надеждам как-то увидеться с Эйлан или хотя бы дать ей знать о себе? Да, несомненно, Кинрик и его отец правы. Юноша набросил на голову край гранатово-алого воинского плаща и зашагал вниз по улице; щеки его были влажны, и не только от дождя.

Кейлин замешкалась в дверях главной залы и поморщилась, словно от боли, оглушенная гвалтом и смехом. После двух месяцев, проведенных в одиночестве, она и позабыла, сколько шуму поднимают женщины, запертые вместе в четырех стенах. В первое мгновение ей захотелось развернуться и бежать обратно, в тишину хижины под сенью густого леса.

– Что, вернулась? – обронила Диэда, заметив наконец-то вошедшую. – И зачем бы, после того, как Лианнон так с тобой обошлась? Я уж думала, ты так и сбежишь куда подальше, раз уж от нас избавилась!

– А ты-то что здесь делаешь до сих пор? – парировала уязвленная Кейлин. – Твой возлюбленный далеко на севере, Орлы летят по его следу. Разве твое место не рядом с ним?

Лицо девушки полыхнуло гневным румянцем, но ярость тут же сменилась чем-то похожим на отчаяние.

– Ты думаешь, я не кинулась бы к нему, как только он позвал бы меня? – горько осведомилась Диэда. – Но он хранит верность Владычице Воронов, а если я у возлюбленного не на первом месте, я лучше вообще не выйду замуж и принесу пожизненные обеты жрицы! – Все головы повернулись в ее сторону; голос девушки дрогнул. Кейлин поглядела на нее с невольной жалостью и возблагодарила судьбу за то, что никогда не знала любви к мужчине.

– Кейлин… – Эйлид поспешила ей навстречу. – Я так и надеялась, что ты вернешься сегодня! Лианнон у себя в покоях. Ступай скорее к ней. Она не жалуется, но я знаю, что ей тебя очень не хватает.

«Да неужто? – криво усмехнулась Кейлин и зашагала через двор, набросив на голову накидку, чтобы защититься от проливного дождя. – Не сама ли она сослала меня в лесную хижину?»

Как всегда после долгой разлуки, Кейлин до глубины души поразилась невесомой хрупкости Лианнон. «До глубокой старости ей не дожить», – подумала она, глядя на Верховную жрицу. Никаких явных признаков болезни в глаза не бросалось, Лианнон лишь становилась с каждым днем все прозрачнее, но отточенное с годами чутье жрицы подсказывало Кейлин, что внутренний огонь выжигает Лианнон изнутри.

– Матушка, вот и я, – тихонько проговорила она. – Ты хотела меня видеть?

Лианнон обернулась, и Кейлин заметила, что в ее выцветших глазах блестят слезы.

– Я тебя ждала, – негромко промолвила она. – Ты простишь меня за то, что я отослала тебя прочь?

Кейлин покачала головой, чувствуя, что в горле застрял комок, стремительно пересекла комнату и опустилась на колени перед креслом Верховной жрицы.

– Тут нечего прощать, – срывающимся голосом проговорила Кейлин, склонив голову на колени Лианнон. Та погладила ее по волосам, и Кейлин почувствовала, что и у нее самой по щекам текут слезы. – Не следовало мне становиться жрицей, от меня тебе одни только неприятности! – Рука Лианнон легла ей на лоб, и от этого легкого прикосновения преграда, что уже дала трещину, когда, давным-давно, Кейлин излила душу Эйлан, теперь вдруг рухнула окончательно.

– Я так и не осмелилась признаться тебе, – прошептала она, – сперва я ничего не понимала, а потом мне было стыдно. Я не девственна. На Эриу, еще до того, как ты меня нашла, надо мной надругался насильник… – Кейлин захлебнулась словами. Повисло долгое молчание, но вот тонкие пальцы снова принялись ласково поглаживать ее волосы.

– Ох, маленькая, вот, значит, что тебя гнетет? Я ведь чувствовала: что-то не так, но не хотела спрашивать. Да ты еще женщиной не была, когда я увезла тебя с Эриу! Как ты могла согрешить? Мы не говорим о таких вещах только потому, что не все это поймут. Нам необходимо соблюдать приличия. Поэтому мне и пришлось наказать тебя за то, что ты помогла Эйлан. Но послушай, Кейлин, родная моя… все, что случилось с тобой до того, как ты пришла сюда, никакого значения не имеет ни для Богини, ни тем более для меня – пока ты живешь в Ее обители и служишь Ей верно и преданно!

Не унимая слез, Кейлин приподнялась и обняла пожилую жрицу за плечи. Невзирая на то, что ей случалось порою и досадовать, и сердиться на Лианнон, она вдруг поняла, что любит Верховную жрицу так же глубоко и сильно, как могла бы любить мужчину, – пусть любовь эта совсем иного рода. А еще она любит Эйлан, чье сочувствие придало ей мужества посмотреть в прошлое и справиться со страшными воспоминаниями. Но, по крайней мере, любовь к этим двоим никак не противоречит обетам жрицы.

Пока Кейлин жила в затворничестве, Эйлан порою чудилось, что дождевые капли, срываясь с застрех Лесной обители, бьют прямо ей в сердце. Гай уехал, и больше она его никогда не увидит – напрасно и надеяться. Девушка испытала настоящее облегчение, отвлекшись от этих мыслей, когда Кейлин позвала ее к себе.

– Ты здесь! – воскликнула она, раздвигая шерстяные занавеси на входе в комнатку Кейлин. – А мне никто ничего не сказал! Ты давно вернулась?

– Только вчера, – отозвалась та. – Я была с Лианнон.

Эйлан порывисто обняла старшую жрицу и, отступив на шаг, окинула ее придирчивым взглядом. – А затворничество явно пошло тебе на пользу! – Кейлин загорела, поздоровела; морщинка, порою перечеркивающая синий полумесяц, вытатуированный у нее между бровями, разгладилась сама собою. – Тебе ведь простили мое прегрешение?

– Все прощено и забыто, – улыбнулась Кейлин. – Вот поэтому, дитя, я за тобою и послала. Ты живешь здесь уже три года и весьма преуспела в занятиях. Настало тебе время решить, желаешь ли ты в самом деле стать одной из нас и принести обеты.

– Целых три года? Быть того не может! – Трудно было поверить, что дочурка Майри, здоровенькая, крепкая трехлетка, уже встала на ножки, а старшему мальчугану почти пять. И в то же время Эйлан казалось, будто она живет в обители с самого своего рождения. Отчий дом почти позабылся, а когда она вспоминала о Гае, ей грезилось лишь, как он ее обнимает и нашептывает ей что-то на ухо. Она и представить себе не могла, как жила бы с ним в мире римлян.

– А Диэда тоже принесет обеты? – Все знали о том, как разобижена Диэда на Кинрика за то, что он ее якобы бросил; а теперь он еще и объявлен вне закона, и как знать, когда он сможет вернуться в родные края? Кинрик по-прежнему денно и нощно думал о мести, не жалея сил, постигал воинские искусства, и ни для чего другого в его жизни места не было. «Вот точно так же и Гай всецело предан миру своего отца», – думала Эйлан.

– Это между нею и Великой Богиней, – сурово оборвала ее Кейлин. – Сейчас мы говорим о тебе. Ты по-прежнему хочешь остаться с нами, маленькая?

«Диэда принесет обеты, и я тоже, – думала про себя Эйлан. – А почему бы и нет, если ни ей и ни мне не дано быть с любимым?»

– Да, хочу. Если… – девушка замялась, – если я все еще нужна Богине, Она ведь знает, что любовь моя была отдана сперва мужчине, а уж потом Ей.

– Это не имеет значения! – Кейлин просияла улыбкой. – Богине дела нет до того, что с тобой случилось прежде, чем ты принесла обеты. Так объяснила мне Лианнон – я ведь наконец-то рассказала ей о своей беде! Этой благодатью я обязана тебе, родная, и я рада в свой черед поделиться ею с тобой!

– Не все с тобой согласятся, – горько отозвалась Эйлан.

– Пусть это тебя не тревожит. – Кейлин положила руки на плечи Эйлан, заглянула ей в глаза, и девушке померещилось, будто в темных очах жрицы, словно в священном озере, можно увидеть прошлое и будущее.

– Послушай, сестричка, я поведаю тебе истину, что сокрыта в самом сердце Таинств. Все боги, равно как и все богини, едины, будь то Арианрод, или Катубодва, или Дон. Свет Истины един, но мы видим, как свет этот отражается в гранях кристаллов и распадается на многоцветье оттенков. В том, как мужчины и женщины видят своих богов – или богинь, – есть некая доля той истины. Мы, живущие в Лесной обители, удостоены чести лицезреть Великую Богиню во многих ее ипостасях, мы знаем Ее под многими именами, но нам ведома эта первая и величайшая из всех тайн: боги, как их ни называй, все едины.

– Значит ли это, что римляне почитают тех же самых богов и богинь, которым служим мы?

– Воистину так – вот почему, возводя здесь, в Британии, жертвенные алтари, они наделяют изваянные образы своих богов атрибутами наших. Здесь, в Лесной обители, мы отождествляем каждого из богов с тем именем, каким к нему обращаемся, и однако ж мы верим, что поклоняемся Великой Богине в ее первозданной незамутненной ипостаси как божественной сущности, заключенной во всех женщинах. Вот почему мы даем обет служить Ей как Матери, Сестре и Дочери. Вот почему мы порою говорим о том, что Лик Великой Богини отображен в лице каждой из женщин.

На миг воодушевление Кейлин передалось и юной послушнице, но тут же накатил гнев. С какой стати всех так возмутило ее неравнодушие к римлянину, если боги у них одни и те же? Кейлин присутствовала при ее разговоре с Гаем, она знает, как сильно девушка его любит. Как же у нее язык повернулся заявить, что чувства эти утратят всякое значение, едва послушница принесет обеты? Ведь чувства эти – неотъемлемая часть ее души, они так же священны, как и мистический восторг, что порою подчинял себе Эйлан, когда присутствие Богини переполняло ее точно лунный свет, мерцающий на водах заповедной заводи.

– Что от меня потребуется?

– Ты дашь обет жить в целомудрии, если только не станешь избранницей бога. Ты поклянешься, что не станешь выбалтывать тайны святилища непосвященным и что всегда будешь стараться исполнить волю Великой Богини или тех, кто вправе приказывать тебе от Ее имени – а имен у Нее множество.

Кейлин умолкла, не сводя с нее взгляда. Эйлан думала про себя, как сильно ее любит, как привязалась ко всем прочим жрицам и как много значит для нее жизнь в обители. Она посмотрела в темные глаза Кейлин.

– Я охотно дам все эти клятвы.

– Готова ли ты доказать, что в совершенстве овладела искусствами и умениями, которым мы тебя учили, и что Великая Богиня согласна принять твое служение? Как ты понимаешь, описать тебе ритуал посвящения я не могу – более того, говорят, что испытания для всех послушниц разные, так что, даже если бы моя клятва не запрещала мне этого, я все равно ничего не смогла бы тебе поведать сверх уже сказанного.

Эйлан похолодела от страха, но усилием воли сдержала дрожь. Живя в Доме дев, она наслушалась россказней о послушницах, которые не выдержали испытания и были отосланы прочь или, того хуже, исчезли бесследно.

– Я все понимаю, и я готова, – тихо проговорила она.

– Да будет так, – промолвила Кейлин. – От Ее имени я допускаю тебя к испытаниям. – Она поцеловала Эйлан в щеку; девушка вспомнила, как она впервые переступила порог Лесной обители и ее точно так же поприветствовала одна из младших жриц. На какой-то миг два поцелуя слились в один. Эйлан заморгала, голова у нее шла кругом от ощущения, что все повторяется и она уже переживала это мгновение бессчетное множество раз.

– В ночь полнолуния накануне Самайна ты произнесешь свои обеты в присутствии жриц. Лианнон и твой дед будут очень довольны.

Эйлан воззрилась на нее во все глаза. При чем тут Лианнон или дедушка? Кейлин предложила ей выбор, и девушка приняла решение, но потому ли, что именно этого ждут от нее родные – или, может, ее направляют иные силы, те, что смутно мерещатся в непроницаемом мраке?

– Кейлин, – прошептала она, завладев рукою жрицы. – Если я дам обет Богине, то не потому, что я – дочь и внучка друидов, и даже не потому, что Гай для меня навеки потерян. Должно быть нечто большее!

Кейлин неотрывно глядела на нее.

– Когда я впервые тебя увидела, мне почудилось, что тебе предначертана особая судьба среди нас, – медленно произнесла она. – Сейчас я ощущаю это еще более ясно. Но не могу обещать, что ты будешь счастлива, дитя.

– Я этого и не жду… – Эйлан со всхлипом перевела дух. – Лишь бы только во всем этом был хоть какой-то смысл, какая-то высшая цель!

Кейлин вздохнула, обняла девушку, и Эйлан прильнула к ней. Ирландка гладила ее волосы; юная послушница проглотила наконец ком в горле и постепенно успокоилась.

– Высшая цель есть всегда, родная, хотя порою мы далеко не сразу понимаем, ради чего поступаем так, а не иначе, – вот и все утешение, какое я могу тебе предложить. Если Великая Богиня сама не ведает, что творит, то что смысла в этом мире?

– Мне и довольно, – прошептала Эйлан, слушая, как бьется сердце старшей жрицы – ровно, размеренно, у самого ее уха. – Если только ты меня любишь.

– Люблю… – Голос Кейлин звучал еле слышно. – Люблю так же, как любит меня Лианнон.

Полная луна глядела с небес недреманным оком, как если бы Арианрод решила самолично проследить за церемонией. Тягучее пение жриц, которые привели сюда Эйлан, смолкло вдали. В груди у девушки холодело, по рукам пробежали мурашки, хотя ночь выдалась теплая. Уж не надеялась ли она на дождь? Ну да это ничего не изменило бы; если бы друиды позволяли себе отменять обряды из-за непогоды, то немногого же стоила бы их религия! Эйлан понимала, что нужно радоваться: сами небеса благословляют ее посвящение, – но лунный свет вселял в нее смутную тревогу.

По крайней мере, при таком ярком сиянии она с тропы не собьется; а ведь от нее потребовали всего-то вернуться через лес обратно к святилищу – право же, испытание не из сложных! Желая поскорее с ним покончить, Эйлан поспешила под сень деревьев, подальше от беспощадного взора луны.

Шла она совсем недолго – за это время и ярда[21] нити не спрясть, – как вдруг поняла, что заблудилась.

Стараясь дышать глубоко и ровно, Эйлан обернулась. Это, по всей видимости, первая проверка – многому ли она научилась, сумеет ли воспользоваться внутренним чутьем, чтобы отыскать дорогу? Девушка ощутила под ногами незыблемую твердь земли – земля, по крайней мере, ничуть не изменилась, – и вобрала в себя ее надежную силу. Луна и звезды пели над головой, от них расходились незримые волны. Девушка открылась им навстречу, стала словно бы столпом между землею и небом, вдыхая и выдыхая размеренно и ритмично, пока не ощутила себя центром вселенной, и страх ушел.

Глаза ее снова распахнулись. Паника схлынула, но лунный свет, струящийся сквозь листву, сиял словно бы отовсюду, и девушка понятия не имела, в какой стороне святилище. Однако ж, если выбрать какое-то направление и держаться его, то рано или поздно она выйдет из чащи. Эйлан рассказывали, что некогда весь этот остров был покрыт глухими лесами, но теперь его испещрили дороги, поля и пашни. Наверняка ей вскорости повстречается кто-нибудь, кто сможет направить ее на верный путь.

Тихонько напевая себе под нос, Эйлан зашагала вперед. Лишь много позже она поняла, что это была та самая песнь, которой жрицы приветствуют восход луны.

Девушка шла все дальше. Пятна лунного света преобразили мир, и она догадалась наконец о причине своих страхов. Каждая веточка была прорисована серебром, переливчато сверкали листья, серебристые блики танцевали и вспыхивали на каждом камне… но теперь Эйлан поняла, что это нечто большее, нежели лунное зарево. Все живое в здешнем лесу лучилось своим собственным, внутренним светом – сияние становилось все ярче, разливалось все шире – теперь девушка видела так же ясно, как белым днем. Но нет, это не день; в искристом мареве предметы не отбрасывали тени, а краски леса приглушенно мерцали как бледные драгоценные камни. Эйлан поежилась: она поняла, что каким-то образом перешла границу, отделяющую ведомые нам поля от Иного мира.

Правы были ее наставницы: Земля Живущих и мир людей лежат рядом, как складки плаща: там, где они соприкасаются, рубеж пересечь нетрудно. А может статься, миры подходят так близко друг к другу не всегда, но лишь в особые дни – вот как сегодня, после того, как жрицы пропели священные гимны.

В том лесу, в который еще недавно вошла Эйлан, росли дубы, орешник и терновник – словом, как везде. А здесь одни деревья казались знакомыми, а других она совсем не узнавала. Рядом с могучим дубом девушка заметила деревце с серебряной корой и мелкими золотыми цветочками. Рябина была усыпана и белыми цветами, и алыми гроздьями ягод, хотя в мире смертных время цветения миновало, а ягоды на ветках еще не созрели.

Дурманящий цветочный аромат кружил голову. Теперь Эйлан ясно видела тропу, шагала по ней куда более уверенно – и от восторга едва не позабыла, зачем сюда пришла. Девушка смутно осознавала, что, вероятно, такое обольщение чувств таит в себе величайшую опасность, и попыталась вспомнить о своей цели. Не что иное, как обостренное чувство долга, заставило ее остановиться на полянке, где серебристые березы и рябины шелестели под благоуханным ветерком – ни дать ни взять юные девушки, что сошлись на празднество. Эйлан зажмурилась.

– Владычица и госпожа, помоги мне! Духи этого места, я чту вас… – тихо проговорила она. – Прошу, явите мне милость, укажите, куда мне должно идти…

Снова открыв глаза, девушка увидела между деревьями широкую дорогу, по краю отмеченную необтесанными камнями. Она двинулась по ней, ступая с неспешной, выверенной грацией – послушниц обучали такой походке для участия в церемониях. Вскоре Эйлан дошла до того места, где путь пролегал между двух стоячих камней, покрытых резными узорами из спиралей и треугольников. А за ними обнаружилось озерцо: воды его загадочно мерцали, словно отражая свет незримой луны.

Затаив дыхание, Эйлан прошла между двумя менгирами и вгляделась в воду. Этому, по крайней мере, ее обучали – еще в самом начале своего послушничества она овладела умением прозревать прошлое, настоящее и будущее в чаше с водой. Налетевший порыв ветра взбаламутил озерную гладь, а когда рябь улеглась, девушка поняла, что чаша с водой в сравнении с могуществом озера – все равно что свеча рядом с солнцем.

В глубинах озерца Эйлан увидела море – оно переливалось изумрудно-сапфировыми оттенками под синим хрустальным куполом небес. Девушка все глядела, не отводя глаз: и вот озеро, и лес, и камни – все исчезло, а она парила над волнами, словно крылатая птица. Посреди моря лежал остров в обрамлении утесов из красного песчаника; тут и там среди темной зелени рощ белели храмы. На самом высоком холме красовался храм, затмевающий величием все прочие; купол его блестел золотом.

Эйлан устремилась вниз. Вдоль парапета, вглядываясь в морскую даль, расхаживала женщина в белых одеждах. На шее и запястьях женщины блестело золото, золотой венец сверкал на ее челе, волосы полыхали пламенем, но глаза ее были глазами Кейлин. Из храма вышел юноша, опустился перед нею на колени, прижался лбом к ее животу. Жрица благословила его. Эйлан заметила, что на предплечьях юноши вытатуированы извивающиеся драконы. Голос, подобный шуму дождя, запел:

Голос звучал все тише; картина изменилась. Эйлан показалось, что минуло много лет. В самом центре острова внезапно разверзлась пропасть, вверх взметнулось алое пламя, воды вздыбились стеной зеленого стекла – и поглотили деревья, и храмы, и все прочее. Остров обрушился, но в это самое мгновение от берега отчалило несколько кораблей – они понеслись прочь, прыгая по волнам, точно перепуганные чайки. Эйлан последовала за одним из судов – на его парусе был нарисован дракон. Корабль стрелой летел на север, и вот уже яркое солнце потонуло в пелене серебристых туманов, а море потускнело и обрело привычный серо-зеленый оттенок.

Девушка снова видела землю, белые утесы и высокие поросшие травою холмы. Над взгорьями и долинами летела она, и вот добралась до обширной возвышенной равнины, где длинные вереницы людей с помощью веревок перетаскивали, поднимали и устанавливали громадные каменные глыбы. Часть хенджа[22] была уже готова, остальное она с легкостью могла себе домыслить. Ей достаточно часто описывали Хоровод Великанов, так что она сразу узнала огромное кольцо камней. Надзирал за работами мужчина, очень похожий на ее отца, но он в свой черед подчинялся невысокому и смуглому, как большинство силуров, человеку, напоминавшему Гая; сила била в нем через край. Он махнул рукой в сторону хенджа – и вытатуированные на его предплечьях драконы задвигались: под кожей ходуном заходили мускулы.

Налетевший порыв ветра всколыхнул высокие травы, и картина снова преобразилась. Эйлан завороженно наблюдала, как перед ее взором гаснут и вспыхивают все новые видения. Менялись краски, черты и обличья; на острова приходили народ за народом. Но опять и опять подмечала она в ком-нибудь знакомый жест или выражение глаз – дедовскую манеру играть на арфе, царственную грацию Лианнон, а вот и она сама выезжает на колеснице, словно королева. Подле нее – высокий, статный мужчина; Эйлан узнала в нем того, чье прикосновение некогда открыло ей доступ к собственной силе.

А звонкий, чистый голос откуда-то из-за грани мира все пел:

В последнем видении взору Эйлан предстал истрескавшийся гранитный холм, поросший лиловым вереском. С моря налетали стылые западные ветра – и проносились над холмистыми полями. В этом промозглом, насквозь продуваемом месте деревья росли только вдоль пролива: там, где остров глядел на унылый берег большой земли. Эйлан догадалась, что это Мона, и картина тотчас же сменилась. Теперь девушка видела своих соплеменников: друидов, одетых в белое, и женщин в темно-синих платьях. Все эти люди складывали из веток громадные погребальные костры. Лица их были мрачны и угрюмы.

В первое мгновение девушка не поняла, что происходит. Но вот на противоположном берегу замерцали огни. Она заморгала: это сверкали римские доспехи. Обитатели Моны тоже заметили отблеск; миг – и пламя костров взвилось к небесам. Жрицы в танце выступили вперед: они пронзительно выкрикивали заклинания; по земле метались и извивались их черные тени. Поначалу солдаты нерешительно попятились; но офицеры настойчиво подгоняли их вперед, и наконец первая шеренга с плеском бросилась в море. Воды пролива вскипели; легионеры, борясь с волнами, пробивались вперед, к острову. На берег они выбрались мокрые насквозь; в свете костров клинки их отсвечивали алым. С беспощадной решимостью солдаты бросились на друидов, убивая всех на своем пути; по лезвиям мечей текла кровь – еще более кармазинно-яркая, нежели отблики пламени.

Но вот все стихло; воцарилась тишина. Догорающий отблеск пожарища сменился холодным серым рассветом. К месту побоища уже слетелось воронье. На глазах у Эйлан птицы с карканьем взмыли ввысь, пятная небеса черными крыльями.

Пока звучала песня, сердце Эйлан пронзила невыносимая скорбь. Глаза ее наполнились слезами – и видение растаяло.

Когда мир наконец обрел четкость, она увидела, что снова стоит у озерца. Но уже не одна. В воде отражалась чья-то фигура: подняв глаза, Эйлан увидела мужчину в плаще из пятнистой бычьей шкуры и в наголовнике, украшенном крыльями сокола и увенчанном ветвистыми оленьими рогами. Глаза девушки расширились: в этот наряд друиды облачались только для самых священных обрядов.

– Владыка… – с подобающей почтительностью поприветствовала его Эйлан. – Владыка, кто ты? – В первое мгновение незнакомец напомнил ей деда, но теперь она осознала, что друид куда моложе, несмотря на серебряные нити в бороде, а в глазах его сияет такая мудрость и отражается такая сила, каких девушка ни в ком прежде не видела – разве что как мимолетные проблески.

«Таким до́лжно быть Арданосу!» – подумала про себя Эйлан. Вот так же, во время священных обрядов, она порою прозревала в Лианнон отблик истинной сущности великой Жрицы.

Незнакомец улыбнулся, и девушке показалось, будто вокруг стало еще светлее и ярко вспыхнула гладь озера.

– Я сменил множество имен и обличий. Я был Солнечным Соколом и Белым Конем, Златым Оленем и Черным Вепрем. Но здесь и сейчас я – мерлин Британии.

Эйлан сглотнула. Об этом ей рассказывали наставницы: титул мерлина в прежние времена носил архидруид. Но душа, которой титул сей принадлежал по праву, облекается в плоть отнюдь не в каждом поколении, и говорили, что лишь величайшим из друидов доводилось повстречаться с мерлином в Ином мире.

Девушка облизнула пересохшие губы.

– Чего ты от меня хочешь?

– Дщерь Священного острова, готова ли ты служить своему народу и своим богам?

– Я служу Владычице Жизни, – твердо отвечала Эйлан. – Я стану исполнять Ее волю.

– Се – час знамений: много дорог сойдутся вместе, но только с твоего согласия, ибо открывшийся пред тобою путь потребует от тебя отдать все, что имеешь, и ежели последуешь ты этим путем, то не встретишь на нем ни понимания, ни награды. – Мерлин неспешно зашагал вдоль озерного берега.

– И что же говорят знамения – чему благоприятствует этот час? – Его присутствие рядом, такое явственное и осязаемое, подавляло своею мощью. Эйлан порадовалась про себя, что из древних преданий знает, как отвечать мерлину.

– Час сей благоприятствует посвящению в жрицы по древнему обычаю, – мягко проговорил мерлин. – Тебя учили, что жрица должна быть девственна, но это не так. Служительница Богини отдается мужчине в свой час и в свою пору, а когда сила, переполняющая ее, схлынет, возвращает себе верховную власть. Она приносит себя в дар – но овладеть ею не дано никому. Она дарует благодать Священному королю, дабы тот передал благословение своей королеве и земля возродилась к жизни.

– Так ты этого от меня потребуешь? – Эйлан почувствовала, что дрожит. – Но я не смогу… Я не знаю как!

– Не ты, но Великая Богиня, воплощенная в тебе, свершит сие… – От его улыбки у Эйлан перехватило дыхание. – И я призван пробудить Ее.

Он расстегнул плащ, жесткая бычья шкура соскользнула на землю, и девушка увидела, что он совершенно наг: живое воплощение исполненного мужской силы бога. Он пригладил непокорные завитки на ее висках – Эйлан подумалось, что без поддержки этих сильных рук она бы рухнула наземь. Мерлин наклонился и поцеловал ее в лоб.

«Великая Богиня!» – вскричала ее душа. Белое пламя вспыхнуло в сознании и потоком хлынуло вниз: мерлин коснулся поцелуем ее губ, ее грудей и, опустившись на колени, благословил ее лоно. В этот самый миг Эйлан осознала свою истинную суть как никогда прежде, и, однако ж, ее «я» целиком поглотила какая-то иная сила. Но была ли сила эта частью ее самой или сама она стала частью некоего неведомого начала – возможно, что и Великой Богини, – Эйлан не сумела бы ответить. Она бесспорно знала лишь то, что в каком-то смысле больше не одна – и ощущение это оказалось сильнее даже того блаженства, которое девушка испытывала в объятиях Гая.

Эйлан пылала в огне – пылала и не сгорала, и казалось ей, будто тот же самый голос, что она слышала прежде, поет в лад с пламенем:

Перед ее внутренним взором вспыхивали яркие картины кровопролития и великолепия: жестокие битвы и каменные города, зеленая вершина над внутренним морем, огонь и меч, и наконец – светлокудрый воин с глазами, как у Гая, выехал в битву со щитом, на котором изображена была Владычица.

– Я все исполню! – воскликнула девушка. – Только не оставляй меня одну…

«Дочь моя, я всегда здесь, с тобой, – раздалось в ответ. – Ты принадлежишь Мне от века к веку, до скончания Времен».

Эйлан знала: она уже слышала эти слова прежде и сейчас всего лишь возрождает древнюю связь, но любовь, подчинившая ее своей власти, вдруг разлилась морем, грозя утопить девушку; разгорелась ослепительным светочем, испепеляя все прочие чувства и мысли.

Придя в сознание, Эйлан почувствовала, что покачивается на прохладной воде. Она не столько видела, сколько ощущала: вокруг нее темнеют деревья, с небес струится лунный свет, – а в следующий миг множество рук подхватили ее и вытащили на берег. Она изумленно заморгала – и поняла, что лежит подле купели, устроенной в ручье, который протекал неподалеку от Дома дев.

Эйлан попыталась заговорить, но слова не шли с языка. Она понимала: то, что с нею случилось, – это великое таинство, о котором не до́лжно рассказывать вслух, даже здесь. Но неужели никто не видит, что в ней все еще жарко пылает Божественное Пламя – так, что едва ей помогли выбраться из купели, как она тут же обсохла! Женщины молча облекли ее в новое холщовое платье темно-синего цвета – одеяние посвященных жриц.

– Ты странствовала между мирами; ты видела свет, не дающий тени; ты прошла очищение… – Эйлан узнала голос Кейлин. Девушка подняла взгляд: однако ж ей показалось, что рядом с нею стоит женщина, которую она видела у парапета над морем. – Дщерь Великой Богини, восстань, и сестры твои поприветствуют тебя…

Жрицы помогли Эйлан подняться на ноги и отошли назад. А девушка последовала за Кейлин по тропе, уводящей в Священную рощу.

Среди деревьев замерцали факелы – там ждала Лианнон в сопровождении Эйлид. Рядом стояла Диэда. В ее расширенных глазах читалось потрясенное изумление; Эйлан не сомневалась, что и у нее сейчас глаза точно такие же. Волосы Диэды влажными завитками липли ко лбу. «А с нею что произошло?» – задумалась про себя Эйлан. Взгляды их встретились, и все преграды, воздвигшиеся между девушками за последние годы, разом рухнули. Теперь они стали сестрами, а все остальное значения не имело.

«Как хорошо, что мы вместе принесем обеты…» – подумалось Эйлан. Испытание всем назначалось одно и то же, но каждой жрице являлись свои видения, посланные богами. Диэда, наверное, познала суть музыки. Эйлан смотрела на подругу детства, и ей мерещилось, будто из глубины синих глаз ей приветно улыбается Великая Богиня.

Эйлан оглянулась вокруг: здесь были и Миэллин, и Эйлид, и другие жрицы – все, кто обучал и наставлял ее в течение трех лет. Но в чертах каждой из женщин она различала отраженный свет Иного мира, а в некоторых даже нечто большее: неуловимое сходство с теми лицами, что являлись ей в видениях, постоянно меняющиеся и все-таки неизменные.

«Почему люди так боятся смерти, если мы всякий раз возрождаемся к новой жизни?» – подивилась про себя Эйлан. Друиды учили, что в круговерти лет душа сменяет много обличий, и девушка в это верила – или думала, что верит; а вот теперь она убедилась в этом доподлинно.

Наконец-то Эйлан поняла, почему Кейлин всегда безмятежно спокойна и почему в Лианнон ощущается благодатная святость, невзирая на все ее слабости и болезненную хрупкость. Они обе тоже побывали там же, где Эйлан, и никакие случайности смертной жизни не поколеблют этой истины.

Словно во сне Эйлан слышала слова обряда и, не колеблясь, дала обет – ведь самое важное, самое главное обещание, то, что включало в себя все прочие, уже было принесено Великой Богине в Ином мире. Кровь все еще пела и бурлила в жилах девушки, а в глазах сиял свет Владычицы, так что Эйлан почти не почувствовала боли, когда над ее переносицей острым шипом обозначили синий полумесяц – знак посвященной жрицы.

По обычаю Лесной обители, жрицы, пройдя обряд посвящения, какое-то время жили в затворничестве. Эйлан этому только порадовалась. Несколько дней она пролежала пластом, не в силах подняться с постели, точно так же, как жрица-Прорицательница после перевоплощения в Великую Богиню, и даже когда телесные силы вернулись к девушке, она по-прежнему была погружена в себя, пытаясь понять, что же такое с нею произошло.

Порою слова друида казались ей немыслимыми – девушка уже была готова посчитать их безумным сном, порожденным несчастной любовью к Гаю. Но когда жрицы сходились в морозной темноте приветствовать зимнюю луну, Эйлан чувствовала, как дух ее воспаряет к небу вместе с женскими голосами. В такие минуты лунный свет переполнял ее, точно серебряное пламя, и девушка твердо знала, что все пережитое – это не сон.

Иногда она ловила на себе озадаченный взгляд Кейлин, но даже когда старшая жрица познакомила девушек с тайным учением Мудрых, пришедших из-за моря, – а доступ к этому знанию получали только посвященные жрицы, – Эйлан не посчитала себя вправе рассказать о мерлине и о судьбе, которую он ей, по-видимому, предложил. Девушка постепенно убеждалась: какие бы восторги ни довелось испытать всем прочим жрицам во время посвящения, это таинство открылось ей одной. Темная пора зимы миновала, дни удлинялись, настала весна, и знак Великой Богини на челе Эйлан наконец-то зарубцевался.

Гай, вальяжно развалившись на скамье в кабинете отца в Деве, полной грудью вдыхал свежий ветер, залетавший в открытое окно, и гадал про себя, скоро ли ему удастся уехать из лагеря. Он вот уже год служил под отцовским началом, и ему до смерти надоели крепостные стены. В лесах и полях бушевала весна. Повеяло благоуханием цветущих яблонь, и аромат этот напомнил юноше об Эйлан.

– Большинство моих людей попросятся в отпуск на Флоралии[23], но я бы предпочел, чтобы в лагере остался хоть кто-нибудь. – Голос отца доносился словно бы откуда-то издалека. – А когда ты соберешься в отпуск, ты куда отправишься?

– Еще не знаю, – обронил Гай. Некоторые офицеры в свободное время увлекались охотой, но Гаю давно разонравилось убивать живых существ забавы ради. Пожалуй, ему вообще никуда не хочется.

– Почему бы тебе не съездить в гости к прокуратору? – намекнул отец. – Ты ведь еще не знаком с его дочерью.

– И да сохранят меня милосердные боги от этого знакомства! – Гай, очнувшись от грез, резко выпрямился. Мацеллий с укором посмотрел на сына.

– Ну право, если ты хотя бы посмотришь на девушку, что в том дурного-то? – Мацеллию явно стоило немалых усилий держать себя в руках. – Думается мне, ей уже пятнадцать.

– Отец, я знаю, что она достигла брачного возраста. Ты меня что, за полного дурака держишь?

– Я ни слова не сказал о женитьбе, – улыбнулся Мацеллий.

– Зато подумал, – буркнул Гай. Если он не может взять в жены Эйлан, то будь он проклят, если женится на ком-то еще – тем более на девице, которую навязывает ему отец.

– Ну и незачем грубить, – упрекнул отец. – Собственно говоря, я как раз собирался съездить на праздники в Лондиний, и…

– А я не собирался, – отрезал Гай, уже не заботясь о том, что отец подумает о его манерах. Юноша понятия не имел, куда отправиться – лишь бы подальше от Лондиния.

– Надеюсь, ты больше не бредишь об этой бриттской девчонке, – обронил Мацеллий, словно бы читая мысли сына. На этом можно было бы и остановиться, но Мацеллий в сердцах добавил: – Я уверен, у тебя хватило ума выбросить ее из головы раз и навсегда.

Это решило дело.

– Собственно говоря, я подумывал о том, чтобы навестить Клотина, – неспешно протянул Гай. Ведь, в конце концов, он встретил Эйлан после того, как погостил в доме этого богатого бритта. Там, по крайней мере, он сможет без помех предаваться воспоминаниям.

Путешествие на юг оказалось неожиданно приятным: всю дорогу Гай думал об Эйлан и о Кинрике, c которым они могли бы быть друзьями, но волею неумолимых обстоятельств оказались в разных лагерях. Весна наступала стремительно, точно захватническая армия. Погода установилась великолепная: ясным, прозрачным утром подмораживало, так что юноша радовался, что оделся в дорогу потеплее, а дни стояли теплые и солнечные; лишь ближе к вечеру порою моросил теплый дождичек. Клотин оказал гостю радушный прием и очень ему обрадовался, и хотя Гай понимал, что Клотин просто стремится быть на хорошем счету у влиятельных римлян, ему все равно было приятно. Гвенна вышла замуж и уехала, и юноше никто не докучал.

Провести отпуск под кровом Клотина оказалось не так уж и плохо. Кормили вкусно; и даже общество младшей дочки Клотина – ей исполнилось двенадцать или около того, – не было Гаю в тягость. Она сочувственно выслушала юношу, когда тот пожаловался, что отец пытается устроить его брак с девицей, которую он, Гай, в глаза не видел. Может, она и была не прочь утешить его иными способами, но Гай вспомнил – и очень вовремя! – что отец не велел ему путаться с местными девушками. Если она и подавала ему безмолвные намеки, гость делал вид, что ничего не замечает.

Но, если не считать невнятных молитв, обращенных к Венере, Гай никак не мог придумать способа встретиться с Эйлан. Ночами он беспокойно ворочался под одеялом, стонал, а проснувшись, понимал, что снова видел возлюбленную во сне.

«Я люблю ее, – твердил про себя Гай, едва не плача от жалости к себе, когда его захлестывало ощущение безнадежности. – Не то чтобы я собирался соблазнить девушку и бросить. Я был бы счастлив взять ее в жены, если бы только удалось получить дозволение всех этих людей, которые почему-то считают себя вправе распоряжаться нашими жизнями». В конце концов, ему уже двадцать три года, он – офицер в своем легионе, пусть чин его и не высок. Если он недостаточно взрослый для того, чтобы жениться по своему выбору, то в каком же возрасте, скажите на милость, он сможет себе это позволить?

Однажды он выехал верхом под предлогом охоты и, сам не зная, как так вышло, оказался у пожарища, где еще стояли обгоревшие стены – все, что осталось от дома Бендейгида. Где-то совсем недалеко находилась Лесная обитель. Нога у юноши заныла: он вспомнил кабанью яму – кажется, с той поры прошла целая вечность! В тот самый день он впервые увидел Эйлан.

«Я больше не в силах здесь оставаться… – внезапно решил Гай. – Здесь каждое дерево, каждый камень воскрешают мучительные воспоминания». Юноша думать не думал, как тяжко ему придется. В Деве он время от времени встречал старика Арданоса – и ничуть из-за этого не переживал. Пожалуй, ему стоит съездить на юг навестить родственников матери. Мацеллий будет недоволен, ну да прямо сейчас юноше меньше всего хотелось угождать отцу.

Тем же вечером, сидя у очага, он заговорил об этом с Клотином, а тот принялся уговаривать Гая погостить еще денек-другой.

– Сейчас, в преддверии Белтайна, на дорогах народу полным-полно, – напомнил Клотин. – Повремени малость; праздник закончится, и тогда поедешь себе спокойно.

– До людей мне дела нет, но, наверное, в римской униформе ехать и впрямь не стоит, – промолвил Гай. – Я доберусь до места быстрее и буду привлекать меньше внимания, если оденусь на бриттский лад.

– Это верно, – кисло усмехнулся Клотин. – Ты ведь в некотором роде один из нас. Попробую подобрать для тебя что-нибудь подходящее.

На следующее утро домоправитель Клотина принес Гаю одежду, которая пришлась юноше более или менее впору: штаны из дубленой кожи и зеленую тунику – новехонькие, чистые и добротные, пусть и не особо роскошные; а в придачу – широкий темно-коричневый плотный шерстяной плащ.

– Ночами все еще холодно, сынок, – промолвил Клотин. – С наступлением темноты ты ему порадуешься.

Гай переоделся – и словно бы преобразился не только внешне, но и внутренне. Он больше не принадлежал миру римлян.

– В этом наряде ты уже не Гай Мацеллий Север. – Пожилой бритт озадаченно смотрел на него. Гай усмехнулся.

– Я ж тебе рассказывал, мать, пока была жива, звала меня Гавеном; вот теперь я Гавен и есть, и другого имени мне не надо.

Клотин принялся громко восхищаться тем, как Гаю к лицу бриттское платье, но юноша чувствовал: хозяин дома не в восторге от происходящего – представительный римлянин был ему куда больше по душе.

– Если я и пойду на праздник, то только бриттом, – продолжал Гай. – Пожалуй, я попрошу тебя сообщить Мацеллию, что я путешествую переодетым! – Юноша подозревал, что префекту придется не по душе выходка сына, и собирался оправдываться тем, что якобы собирает сведения о настроениях среди местных.

Проснувшись утром, Эйлан никак не могла избавиться от странного чувства, что Гай где-то неподалеку. «Наверное, он думает обо мне», – решила девушка. Ведь сегодня Белтайн, а все их самые судьбоносные встречи случались как раз во время этого праздника. Ну так и неудивительно, что мысли ее обращены к Гаю в тот самый день, когда по всей земле сердца мужей и девушек пробуждаются к любви.

Здесь, в Доме дев, этой обители скромности и непорочности, ей не подобало думать о подобных вещах – или, по крайней мере, полагалось взирать на них с отстраненной снисходительностью жрицы, бесконечно далекой от плотских соблазнов. Зимой это было не так уж и трудно. Эйлан казалось, что страсть, которую пробудил в ней друид из ее видения, освободилась от всего земного и обратилась в чистое, как алтарное пламя, сияние, а обеты целомудрия – не такая уж великая жертва.

Но сейчас, когда в деревьях началось движение соков, распускались почки и раскрывались бутоны, Эйлан уже не была в этом так уверена. Ей вспоминалось ее видение – и девушка горела в огне, а ночами ей грезилось, будто она лежит в объятиях возлюбленного – иногда это был друид, иногда – Гай, а иногда – незнакомец с глазами короля. «Тело мое девственно, но душа утратила невинность, – вдруг подумала Эйлан. – Великая Богиня, как стерпеть эту сладкую боль?»

– Эйлан, ты сегодня помогаешь Лианнон подготовиться к вечерней церемонии? – Голос Миэллин вернул девушку с небес на землю. Она покачала головой. – Тогда пойдем утром с нами со всеми посмотреть на праздник! Тебе полезно подышать свежим воздухом!

Как оказалось, «мы все» подразумевало и Сенару: девочка была рада-радехонька вырваться на волю, за пределы стен. Было солнечно и свежо, боярышниковые изгороди оделись мерцающе-белым цветом, как будто в ветвях запутались лучи солнца. Повсюду толпился народ. Эйлан, после того, как прожила несколько месяцев в затворничестве, болезненно вздрагивала в такой давке. Как быстро она привыкла к тишине и покою – а может быть, это обряд посвящения так изменил ее? Ей всегда было неуютно в толпе, но сейчас она чувствовала себя так, будто с нее содрали кожу.

А вот Сенара, идя между двумя девушками, веселилась от души. Ее восхищало все: и прилавок с круглыми сырами, и столик, на котором продавец стеклянных браслетов разложил свой блестящий товар, – и цветы, цветы повсюду.

Эйлан не видела такого скопления народу со времен прошлого Белтайна, когда она снова повстречала Гая. Девушке казалось, что здесь собрались все до единого жители Британии и островов: толкаются, хохочут, едят и пьют и демонстрируют все мыслимые умения и таланты – от выпечки до плясок на канате.

– А Лианнон придет сюда днем? – спросила Сенара.

Миэллин кивнула.

– Ее будет сопровождать Арданос. Это одна из ее обязанностей – показываться народу во время празднеств. – Помолчав, девушка добавила: – И обязанность не самая приятная, скажу я вам. Между нами, сдается мне, она очень устала. Я вот уже который год думаю, не окажется ли очередной праздник для нее последним.

Заметив, как побледнела Эйлан, Миэллин промолвила:

– Тебя это пугает? Но смерть – такая же неотъемлемая часть жизни, как и рождение; ты же жрица, ты не можешь этого не знать.

Однако в такой толчее Эйлан с трудом могла расслышать, что говорит ее спутница. Люди тесным кольцом обступили вожака с танцующим медведем; Сенара закричала, что тоже хочет посмотреть, и девушки протолкались поближе. При виде синих жреческих платьев зрители расступались, пока подруги не оказались в первых рядах. Медведь, тяжело переваливаясь, ходил по кругу на задних лапах: наверное, это и должно было сойти за танец. Пасть зверя была туго стянута веревкой; выглядел он ужасно несчастным.

– Бедняжка, – прошептала Эйлан, и Миэллин вздохнула.

– Иногда мне кажется, что Лианнон мало чем отличается от этого медведя, – проговорила жрица. – Ее выставляют напоказ, и повторяет она чужие слова. – Эйлан задохнулась: что за кощунственная мысль – сравнить Верховную жрицу с обученным животным!

– А кто же тогда вожатый? – хихикнула Сенара. – Миэллин, нельзя так говорить!

– Почему нет? Правдивость всегда считалась похвальным качеством, – твердо стояла на своем Миэллин. Эйлан вспомнила Кейлин. При виде того, как Арданос обходится с Верховной жрицей, девушке плохо верилось в верховную власть, о которой говорил друид из ее видения.

– Я говорю чистую правду; а когда я вижу, как Лианнон слабеет и тает на глазах, я не могу не задуматься…

Миэллин не договорила: медведь вдруг опустился на все четыре лапы и неуклюже заковылял прямиком к ним. Сенара с визгом отскочила; но толпа напирала со всех сторон. Эйлан отпрянула назад, наступила на чей-то подол – и послышался треск рвущейся ткани.

– Под ноги смотреть надо! – сварливо буркнула женщина. Эйлан извинилась, стараясь стать как можно незаметнее, и тут медведь снова кинулся вперед, вырвав поводок из рук вожака. Кто-то закричал: «Берегись!» Толпа откатилась назад; Эйлан с трудом удержалась на ногах. Она оглянулась в поисках своих спутниц, но Миэллин с Сенарой уже исчезли во всеобщей давке.

Впервые за несколько лет Эйлан осталась на людях одна. Она уже привыкла к тому, что за пределами Лесной обители ее всегда кто-нибудь да сопровождает. А теперь ей пришло в голову, что постоянный присмотр необходим не только ради соблюдения приличий: присутствие сестер помогало удерживать людей на расстоянии – в плане физическом и духовном. Едва девушка оказалась в одиночестве, как на нее, словно ураган, обрушилась свистопляска чужих переживаний и мыслей. Ища защиты, она попыталась вобрать в себя силу земли, но в окружении стольких незнакомых лиц девушку захлестывало смятение. И как только Лианнон может находиться в праздничной толпе, если она всегда в состоянии полутранса и открыта божественной силе? Чужие люди напирали отовсюду, стискивали Эйлан со всех сторон, и все вокруг казалось ей незнакомым – она не видела ни обсаженной дубами дороги, уводящей в Лесную обитель, ни кургана, на котором изрекаются Прорицания.

В какой-то момент она вроде бы заметила в толпе синее платье, но, протолкавшись поближе, поняла, что это плащ на плечах совершенно чужого человека. В другой раз ей показалось, будто она высмотрела группу жриц, но их было четверо. К тому времени, как девушка сообразила, что ее спутницы вполне могли повстречаться с товарками из Лесной обители и теперь все дружно ее ищут, жрицы снова затерялись в толчее и давке. Временная ярмарка казалась Эйлан такой же чужой, как и Иномирье. «Что за вздор – первое, чему нас научили, это отгораживаться от чужих чувств! Нужно просто спросить у кого-нибудь дорогу», – твердила себе она. Но сейчас, уязвимая как никогда, девушка робела заговорить с незнакомыми людьми: что подумают о жрице, которая не в состоянии сама вернуться обратно в обитель?

Эйлан пробиралась сквозь толпу, пытаясь обуздать беспричинный ужас. Если ей только удастся взять себя в руки, она спросит у первого же встречного, в какой стороне Вернеметон. Когда-нибудь она, вспоминая об этом дне, наверняка посмеется над нелепым приключением. Вот только сейчас ей было не до смеха: девушка сознавала лишь, что потерялась – и перепугана до смерти.

Толпа всколыхнулась, и Эйлан едва устояла на ногах: она покачнулась, замахала руками и врезалась в какого-то мужчину в темном плаще. Тот пробормотал что-то себе под нос – и вдруг вздрогнул и изумленно воззрился на нее.

– Эйлан! Это вправду ты? – Сильные руки поддержали ее за локти, и знакомый голос воскликнул: – Откуда ты взялась?

Эйлан подняла глаза – и увидела того, кого меньше всего ожидала встретить. Перед нею стоял Гай Мацеллий.

Потеряв дар речи, девушка прильнула к нему. Чувствуя, что она вся дрожит, Гай прижал ее к себе, словно отгородив от толкотни и сумятицы крепким кольцом объятий.

– Эйлан, – повторил он. – Я и мечтать не смел, что найду здесь тебя!

«Но я-то о тебе мечтала, – промелькнула в голове Эйлан смутная мысль. – Проснувшись нынче утром, я сразу подумала, что ты где-то рядом; почему же я отказывалась поверить?»

Гай крепче стиснул объятия, и Эйлан разом позабыла и все предостережения Кейлин, и собственные опасения и страхи. Она была счастлива – а до остального ей и дела не было.

– Боюсь, я заблудилась, – рассмеялась она ломким, срывающимся смехом. – Я хотела вернуться в Лесную обитель или хотя бы отыскать кого-нибудь из жриц, вместе с которыми пришла на праздник. Но я никак не могла сообразить, куда идти.

– Дорога вон там, – подсказал Гай. Эйлан непроизвольно сделала шаг в нужную сторону, и юноша поспешно запротестовал: – Неужели тебе уже пора назад? Я ведь приехал сюда… в этот уголок мира только в надежде увидеть тебя…

«Я не в силах с нею расстаться!» Его невысказанную мысль девушка слышала так ясно, как если бы Гай произнес эти слова вслух.

– Если ты сейчас уйдешь, мы, верно, никогда больше не встретимся, – выпалил юноша. Голос его дрожал. – Я этого не вынесу – я не могу снова тебя потерять, Эйлан… – Губы его ласкали ее имя; по коже девушки словно бы разливалось хладное пламя. – Не оставляй меня, – прошептал он, уткнувшись в ее покрывало. – Сама Судьба привела тебя сюда одну…

«Ну не то чтобы одну!» – подумала Эйлан, с улыбкой глядя на мятущиеся толпы вокруг. Но ведь это правда: одна только Судьба – или Великая Богиня – могла привести ее сюда, в его объятия. Ее учили, что посвященная жрица в обществе мужчины, который не является ни ее отцом, ни дедом, ни братом, должна скромно опускать очи долу, но Эйлан намеренно отринула правила и посмотрела юноше в лицо.

Ну и что же она ожидала увидеть? На лоб падают крутые завитки волос, подбородок упрямо выдается вперед, топорщится короткая бородка, что отросла со времен последнего военного похода, темные глаза пылают неуемной страстью… Что такого открылось бы ее взору, о чем не знало бы ее сердце? Два образа – внешний и внутренний – внезапно слились воедино: теперь Эйлан одновременно видела и худое, изможденное лицо юноши, почти мальчика, которого она преданно выхаживала четыре года назад, и резкие черты взрослеющего мужчины, и еще – лицо человека, изрядно потрепанного жизнью, разочарованного, давно распростившегося с надеждами юности.

«Бедный мой любимый, – думала Эйлан, – вот, значит, каким тебе суждено стать?»

– Неужели ты уйдешь? – снова спросил Гай, и она прошептала:

– Нет.

Юноша судорожно сглотнул и откинул покрывало с ее чела. И оцепенел, впервые заметив синий полумесяц у нее над переносицей.

– Я жрица, – тихо промолвила она, и Гай вздрогнул, точно от боли. Он все понял. Но объятий он не разомкнул, и она даже не попыталась высвободиться.

От одной только мысли о том, что она, возможно, больше никогда не увидит Гая, для девушки словно бы померк свет небесный. Кейлин, несомненно, велела бы ей немедленно уйти; но в кои-то веки Эйлан собиралась поступить не так, как казалось разумным старшей жрице, а так, как хотелось ей самой. И уж к чему бы ни привело ее своеволие, по крайней мере, накажут за это не Кейлин.

На молодых людей случайно натолкнулись двое гуртовщиков – и тут же попятились, озадаченно глядя на синие одежды Эйлан. Гай нахмурился, набросил на девушку свой коричневый плащ, а покрывало откинул назад, спрятав ее золотистые волосы.

– Давай-ка выбираться из этой толчеи, – пробормотал он. Его крепкая, надежная рука по-прежнему поддерживала ее за плечи. Ни он, ни она не знали, куда идут, – знали только, что они вместе и хотят поскорее оказаться подальше от людских толп.

– Расскажи, как ты здесь оказался. Я знать не знала, что тебя занесло в наши края.

– Мне кажется, я приехал только ради того, чтобы тебя увидеть, – начал юноша. Эйлан прильнула к нему, жадно внимая каждому слову.

– Наверное, меня и впрямь направила сама Судьба – а может быть, мой отец. Во всяком случае, я поехал в сторону, прямо противоположную той, куда он хотел меня отослать! Как поживает малышка Валерия?

– Не Валерия, а Сенара – так ее теперь зовут в Доме дев. С ней все хорошо, она здорова и счастлива.

– Рад это слышать, – отозвался Гай, но девушке было ясно, что про Сенару он тут же позабыл. – А ты знаешь, что Кинрик объявлен вне закона? Я виделся с ним перед его отъездом, он велел мне держаться от тебя подальше…

Голос его дрогнул. «Какого ответа он ждет?» – гадала про себя Эйлан. Может, ему надо просто слышать ее голос, знать, что она о нем думает? Неужто он сам не видит? Девушка стремилась к нему всем своим существом, каждой клеточкой своего тела.

– Может, он и прав. Мой отец решил во что бы то ни стало женить меня на какой-то там римлянке, дочке прокуратора из Лондиния…

– И ты послушаешься отца? – осторожно спросила Эйлан. Кровь стучала у нее в висках. Гай женится! Зачем он сказал ей об этом? Конечно, это ничего не меняет, но почему мысль о его женитьбе так больно ее ранит?

Эйлан с Гаем сами не заметили, как дошли до самого конца ярмарки. Еще шаг – и они скроются среди орешника. Прошлой ночью юноши и девушки бродили здесь между стволов, собирали зеленые ветки и цветы и предавались любви на весенней траве. Лес все помнил: Эйлан и сейчас улавливала отголоски молодой страсти – эхо звучало отовсюду, и заглушить его не мог даже ярмарочный шум и гам.

Гай поглядел ей в лицо.

– Ты же знаешь, я женюсь только на тебе!

– Я не могу выйти замуж, – отозвалась девушка. – Моя жизнь посвящена богам…

– Тогда и я ни на ком не женюсь, – твердо пообещал Гай.

«Женишься…» От его слов девушку захлестнуло бездумное счастье, но неумолимый голос предвидения звучал все громче, все требовательнее. Перед внутренним взором возник образ женщины, которая станет Гаю женой. И с какой стати Эйлан на нее обижаться? Разве в себялюбии своем она хотела бы, чтобы Гай прожил всю жизнь в одиночестве? Или на самом-то деле она мечтает, чтобы Гай увез ее прочь, чтобы горы свернул, но освободил ее от обетов? Да только под силу ли людским словам стереть синий полумесяц с ее чела?

Эйлан споткнулась о корень; Гай ее поддержал. Девушка удивленно заморгала, осознав, что вокруг – лес. Шум толпы затихал вдали, как будто они отошли от ярмарки на много миль, как будто пересекли границу Иного мира. Раскидистые деревья, испещрившие землю пятнами бликов, укрыли их в своей тени. Солнце спряталось за облаком, повеяло холодом. Неужто пойдет дождь? Словно в ответ на невысказанный вопрос, сверху упало несколько капель – но может статься, это просто ветер отряхнул мокрые листья.

– Эйлан… – прошептал Гай, крепче смыкая объятия. – Эйлан – прошу тебя…

Обернувшись к Гаю, Эйлан ощутила всю неуемную силу его желания – и мир словно застыл. С того момента, как толпа разлучила ее с Миэллин, и вплоть до этой самой минуты Эйлан была словно во сне. А вот теперь пробудилась – и с ужасающей ясностью видела и прошлое, и грядущее. Возможно, сюда их с Гаем привела сама Судьба, но от того, какое решение она примет сейчас, зависит его и ее будущее – а возможно, и многие другие жизни. Сознание всплесками рвалось на волю, ширилось, внутренний взор проникал все дальше, охватывая иные времена, – и, наконец, перед Эйлан снова предстал златокудрый воин из ее видения, с Драконами на запястьях и орлиным взглядом, который ей так полюбился у Гая.

Юношу охватила дрожь. Неуклюжими пальцами он откинул покрывало жрицы; ладонь его коснулась ее щеки, на миг задержалась, а затем, как если бы неодолимая сила влекла ее вниз, скользнула по нежному изгибу шеи в вырез платья и легла на округлую грудь. Вокруг расстилался мягкий зеленый дерн. «Великой Богине не поклоняются в храме, возведенном руками человека», – эхом донеслось до Эйлан.

Но ведь это строго-настрого запрещено – еще и полугода не прошло, как она поклялась отдать свою девственность только Священному королю! Но, словно в ответ на ее сомнения, вдруг пришла несокрушимая уверенность. «От этого мужчины, в жилах которого течет кровь двух народов, явится грядущий король…» Вот к чему подготовил ее мерлин. Таково ее предназначение.

Когда они повстречались впервые, она, должно быть, показалась Гаю совсем ребенком, но теперь она несравнимо старше. В памяти эхом зазвучали слова мерлина:

«Служительница Богини отдается мужчине в свой час и в свою пору, а когда сила, переполняющая ее, схлынет, возвращает себе верховную власть».

– Мы не можем пожениться по обряду людей, – тихо проговорила Эйлан. – Готов ли ты взять меня в жены по древнему обычаю – так, как жрицы сочетались с мужами королевской крови перед лицом богов?

Гай застонал: его ладонь обхватила упругую грудь, и сосок напрягся и отвердел под его пальцами.

– В жизни и в смерти, клянусь Митрой и Великой Матерью, – пробормотал он. – Эйлан, о, Эйлан!..

Когда к ней прикасался мерлин, пламя ревущим потоком растекалось от ее макушки вниз, к ногам; но этот огонь словно бы вырывался из земли, выжигая все прочие мысли.

Эйлан коснулась лица юноши, и Гай потянулся к ней. Его неловкая рука запуталась в золотистых волосах, покрывало соскользнуло на землю, но никто этого даже не заметил. Гай припал к ее губам, уже не робко, но жадно и требовательно, точно изнывая от голода. В первое мгновение Эйлан потрясенно замерла в его объятиях, а в следующий миг ее захлестнула ответная жажда, и девичьи губы приоткрылись ему навстречу.

Не прерывая поцелуя, Эйлан обвила руками шею юноши; золотистые волосы, некогда уложенные в прихотливую прическу, в беспорядке рассыпались, шпильки полетели в траву. Молодой римлянин застонал и притянул Эйлан к себе: прижавшись к нему всем телом, девушка в полной мере ощущала его мужскую силу, его мучительное желание. Широкие ладони заскользили с ее плеч вниз по спине.

У Эйлан подкашивались ноги. Она приникла к Гаю – и под ее тяжестью оба рухнули в зеленую траву. Гай целовал ее щеки, ее веки, ее нежную шею, как если бы хотел поглотить Эйлан всю, без остатка; трепеща, она выгибалась дугой. При падении подол ее задрался, дерзновенная рука Гая скользнула ниже, на миг задержалась, лаская податливую кожу, снова устремилась вверх, нырнула под платье и легла в сокровенную ложбинку между бедер.

Гай замер, тяжело дыша. А затем отпрянул: глаза его потрясенно расширились, как будто прямо перед ними вспыхнул и запылал ослепительно яркий свет.

– Госпожа… – прошептал он. Все его тело сотрясала дрожь, но каким-то непостижимым образом он достаточно владел собою, чтобы осознанно, не спеша, избавить ее и себя от докучных одежд; чтобы ласкать ее тело с благоговейным самозабвением – так, словно совершал священный обряд; движения юноши становились все более уверенными и властными, и вот, наконец, и его тоже наполнило слепящее сияние – и Эйлан осознала, что рядом с нею уже не просто Гай.

– Король мой! – прошептала она. Зажженное им пламя пронизывало каждый нерв. – Приди ко мне!

Гай вздохнул, погружаясь в ее объятия – как солнце тонет в морской пучине, вручая себя ей так же, как она отдавалась ему. Откуда-то издалека, словно из иного мира, донеслись крики – девушка поняла, что жрецы зажгли костры Белтайна.

Но внутри нее бушевал огонь еще более неуемный и жаркий: к тому времени, даже если бы Кейлин и все женщины Лесной обители наблюдали за ними, выстроившись в ряд, Эйлан бы этого не заметила – да ей бы и дела до того не было.

Когда Гай наконец-то пробудился, день был на исходе и солнце клонилось к закату. Эйлан неохотно отстранилась от юноши; но римлянин снова притянул ее к себе и крепко поцеловал в губы.

– Мне пора возвращаться в Вернеметон, – мягко проговорила она. – Меня, наверное, уже ищут. – Миэллин, конечно же, сходит с ума от беспокойства. Эйлан думала про себя, что, если ей каким-то образом удастся пробраться в обитель незамеченной, все, скорее всего, решат, что она просто потеряла своих спутниц в толпе и пришла назад одна.

Даже теперь, когда страсть схлынула и в мыслях прояснилось, Эйлан ничуть не жалела о том, что нарушила обеты: Богиня обо всем знала и не вмешалась – не лучшее ли это доказательство того, что она, Эйлан, повиновалась высшему закону? Кейлин вот уже несколько месяцев посвящала ее в тайное учение, в котором, помимо прочего, говорилось, что до прихода римлян жрицам не возбранялось иметь возлюбленных или даже выходить замуж. И лишь с тех пор, как римляне захватили Британию, мужчины имеют дерзость распоряжаться личной жизнью своих женщин. Кейлин не довелось встретить того, кто искусил бы ее преступить обет целомудрия, но, может быть, она все-таки сумеет понять Эйлан. С другой стороны, выбор Эйлан наверняка не придется старшей жрице по душе, так что, пожалуй, не стоит ей ни о чем рассказывать.

– Эйлан, не возвращайся туда. – Гай, приподнявшись на локте, глядел на нее сверху вниз. – Я за тебя боюсь.

– Я – внучка архидруида; кто посмеет тронуть меня хоть пальцем? – отозвалась Эйлан.

Правда, Бендейгид когда-то заявил, что убьет дочь своими руками, если она позволит себе то, что только что произошло между нею и Гаем; но упоминать об этом сейчас явно не стоило. Теперь она – женщина и посвященная жрица и держать ответ обязана лишь перед своими сестрами да перед богами.

– Если я буду рядом, чтобы защитить тебя, то пусть только попробуют, – угрожающе произнес Гай.

– О какой безопасности можно говорить, если мы убежим вдвоем? Куда, по-твоему, мы отправимся? Дикие северные племена меня, может, и примут, а вот твоя жизнь окажется под угрозой; но где ж еще нам скрыться за пределами досягаемости Рима? Ты солдат, Гай, и связан клятвами так же, как и я. Я нарушила один из обетов, чтобы соблюсти закон более важный, но я по-прежнему остаюсь жрицей. Я принадлежу Великой Богине и верю: она обо мне позаботится…

– Это выше сил моих, – отозвался Гай. В глазах у него защипало.

– Чепуха. На войне ты подвергаешься куда большей опасности, чем я! – Едва представив, как холодное железо пронзает сердце, которое сейчас бьется в лад с ее собственным, Эйлан снова порывисто прижалась к любимому. Гай поцеловал ее еще раз, и все мысли о будущем были тут же позабыты. Позабыты – но ненадолго.

После сближения с мужчиной Эйлан не утратила своей магической силы, несмотря на все домыслы, которыми шепотом обменивались послушницы в Доме дев. Во всяком случае, ограждающее заклинание сработало: молодая женщина пробормотала нужные слова, проскользнув в калитку со стороны кухни, и прошла по тропинке к Чертогу жриц; по пути ей встретилось несколько женщин, но никто ее вроде бы не заметил.

Оказавшись в своей собственной комнатке, она сбросила платье, вымылась и спрятала запачканную нижнюю рубашку до тех пор, пока у нее не найдется время замочить ее и отстирать от девственной крови. А потом надела ночную сорочку и развела огонь в очаге, осознав, что совсем закоченела и умирает от голода. Время вечерней трапезы давно миновало. Нужно было пойти на кухню и раздобыть себе поесть; но девушке требовалось время, чтобы осмыслить все то, что произошло между нею и Гаем. Или, может статься, думала она, непривычно посмеиваясь над собою, ей просто хочется закрыть глаза и заново пережить минуты любви.

Она знала – не могла не знать! – что Гай будет пылок и нетерпелив, – но не ждала, что он окажется так нежен: он весь дрожал, как туго натянутый лук, сдерживаясь изо всех сил – чтобы его слишком стремительный натиск не причинил ей боль. Но и ее тело, тело девственницы, трепетало от неменьшего наслаждения. В последние мгновения, когда упоение восторга сделалось почти непереносимым для смертного, Эйлан снова показалось, что Великая Богиня подчинила ее себе – и принимает дар бога.

Эйлан вздохнула, чувствуя, как непривычно ноют ноги и руки, отяжелев от сладостной истомы. «Поразит ли меня Богиня смертью за то, что я нарушила клятву, или в наказание мне суждено отныне рыдать по ночам, вспоминая о том, что никогда больше не повторится? И все-таки это лучше, чем вообще не узнать наслаждения!» Ей было жаль Кейлин, в душе которой оставил незаживающую рану пережитый в детстве ужас от того, что люди зовут любовью.

Дни шли за днями, к Эйлан понемногу возвращалось душевное спокойствие. Она прислуживала Лианнон во время обряда полнолуния – и молния не поразила ослушницу. Принесшие обеты жрицы продолжали обучение – овладевали новым знанием и новыми умениями, доступными только посвященным. По мере того как удлинялись дни, Эйлан с Диэдой встречались со своими старшими наставницами в каком-нибудь из садов или в священной роще, когда позволяла погода.

На одной из полян росло тринадцать священных дубов, двенадцать – по кругу, а самый древний – в центре, затеняя каменный алтарь. Эйлан поднимала взгляд – и ей казалось, что даже в дремотном полуденном тепле эти деревья по-прежнему хранят в себе нечто от той магии, которой облекла их луна несколько ночей назад. Голос Кейлин невнятно журчал где-то вдалеке: Эйлан как завороженная глядела вверх. Свет, мерцающий в кронах, – это ведь не просто солнечные лучи! После Белтайна все чувства юной жрицы словно бы обострились.

Голос наставницы властно ворвался в ее мысли.

– В стародавние времена существовала сестринская община, состоящая из девяти верховных жриц, по одной на каждую область здешней земли. Эти жрицы состояли советницами при королевах каждого племени, наставляя их и поддерживая.

Эйлан сидела, прислонившись к крепкому стволу дуба, вбирая в себя его надежную силу и пытаясь не задремать.

– Значит, сами они королевами не были? – уточнила Диэда.

– Они держались в тени, хотя зачастую происходили из королевского рода. Но они даровали благословение королю: когда новый король приходил к власти, жрица становилась посредницей между ним и Великой Богиней – через жрицу Владычица принимала его служение и наделяла его могуществом и силой, которую он в свой черед передавал своей королеве.

– И девственницами они не были, – язвительно вставила Миэллин. Эйлан разом стряхнула с себя дремоту, вспомнив слова мерлина. Значит, она стала Великой Богиней для Гая? Какая же судьба предначертана ему?

– Жрицы возлежали с мужчинами, когда этого требовало служение Владычице, – бесстрастно отвечала Кейлин. – Но замуж они не выходили; они рожали детей только тогда, когда это было единственным способом сохранить и продолжить королевский род. Жрицы оставались свободны.

– В Лесной обители мы не выходим замуж, но я бы не сказала, что мы так уж свободны, – нахмурясь, заметила Диэда. – Даже при том, что жрица-Прорицательница сама избирает себе преемницу, выбор ее непременно должен быть одобрен Советом Друидов.

– А почему все изменилось? – нетерпеливо спросила Эйлан, живо заинтересованная в ответе. – Из-за того, что произошло на острове Мона?

– Друиды говорят, что теперь мы живем в затворничестве ради нашей же собственной безопасности, – отвечала Кейлин тем же выверенно бесстрастным тоном. – Они утверждают, что римляне будут уважать нас только до тех пор, пока мы блюдем непорочность как весталки.

Эйлан глядела на нее во все глаза.

«Выходит, сблизившись с Гаем, я преступила не Закон Владычицы, но всего-навсего правила, придуманные друидами!»

– И что, нам теперь придется всегда так жить? – невесело спросила Миэллин. – Неужто нет на земле места, где мы могли бы говорить правду и служить Великой Богине без вмешательства мужчин?

Кейлин прикрыла глаза. На миг Эйлан показалось, что даже деревья застыли недвижно в ожидании ответа.

– Только в месте вне времени… – прошептала Кейлин. – В месте, загражденном от мира волшебным туманом. – На краткий миг Эйлан словно бы увидела то, что открылось взору старшей жрицы, – текучую туманную завесу над серебряной гладью вод и белых лебедей, с песней взмывающих ввысь.

Кейлин вздрогнула, открыла глаза, растерянно огляделась. Из-за деревьев донесся звук гонга, созывающий к вечерней трапезе.

Тревоги Эйлан до поры улеглись, но дни удлинялись, близилось летнее солнцестояние, и молодая жрица начала догадываться, почему Богиня не покарала ее сразу. В первый раз, когда ей настала пора уединиться для обрядов очищения согласно обычаям Лесной обители, а кровь так и не появилась, молодая жрица не особо встревожилась: у нее нередко случались задержки. Но когда настал и минул второй месяц, Эйлан поняла, что благодатная магия Белтайна, магия плодородия, сделала свое дело.

Первая, непроизвольная радость тут же сменилась ужасом. Что скажет Бендейгид? Что он предпримет? Юная жрица зарыдала, сокрушаясь, что время не повернуть вспять – если бы только можно было снова вернуться в детство и утешиться в объятиях матери! Затем, по мере того как шли дни, Эйлан испугалась – а вдруг это не беременность, а какой-то страшный недуг, постигший ее в наказание за святотатство?

Всю свою жизнь Эйлан отличалась отменным здоровьем, а теперь ее мутило от любой еды и питья, ее била крупная дрожь, аппетит пропал. Скорее бы уж пора урожая, с тоской думала девушка: может быть, от свежих овощей и плодов ее не затошнит? Единственное, что принимала ее душа, – это глоток-другой жиденькой, кислой пахты. Но ведь ее сестра Майри, нося под сердцем дитя, никогда так не мучилась! Выходит, это все-таки не беременность? В самый длинный день года жрицы сошлись к священному источнику, дабы испить из него и увидеть будущее, но даже от воды Эйлан тут же бросило в холодный пот.

Молодая жрица то и дело ловила на себе внимательный взгляд Кейлин, но той тоже нездоровилось. Эйлан была с ней очень близка – вероятно, ближе всех прочих, – но знать не знала, что за недуг снедает ее наставницу. На все расспросы Кейлин отвечала, что у нее нарушился лунный цикл. И Эйлан испугалась еще больше. Ведь Кейлин-то точно не беременна! Иногда Эйлан задумывалась, не ее ли грех пал проклятием на всю Лесную обитель, не передалась ли ее болезнь Кейлин и не погубит ли со временем всех прочих. Спрашивать Эйлан не смела.

Кейлин сорвала несколько листиков тимьяна с грядки, что Латис устроила во внутреннем дворике, растерла их между пальцами и глубоко вдохнула: в сыром утреннем воздухе разлился сладковатый аромат. Тимьян хорош от головной боли; может, и у нее в мыслях прояснится. Сегодня, по крайней мере, прекратились болезненные маточные кровотечения, которые то и дело беспокоили ее все лето; возможно, это соприкосновение с землей поможет ослабить и неотступное чувство тревоги.

Из уборной по ту сторону стены доносились узнаваемые звуки: кого-то рвало. Кейлин подождала, гадая, кому это не спится в такую рань. Вскоре под арку крадучись проскользнула фигура в белой сорочке. Впервые за много недель в Кейлин пробудилось внутреннее чутье: она безошибочно угадала, кто перед ней, и внезапно со всей отчетливостью поняла, что с молодой жрицей не так.

– Эйлан, поди сюда! – Эйлан была слишком хорошо вышколена, чтобы ослушаться властного приказа старшей жрицы. С трудом передвигая ноги, она побрела обратно. От глаз женщины не укрылось, как осунулось лицо Эйлан и как округлилась грудь. «Я, похоже, разучилась замечать что-либо, кроме собственных горестей», – выбранила себя Кейлин.

– И давно это с тобой? С Белтайна? – спросила она. Эйлан смотрела на нее во все глаза. Лицо ее исказилось от внутренней боли. – Бедное дитя мое! – Кейлин раскрыла объятия, Эйлан порывисто прижалась к ней и зарыдала.

– Ох, Кейлин, Кейлин! Я думала, что больна… Думала, умираю!

Кейлин погладила ее по волосам.

– А месячные у тебя за это время были? – Эйлан помотала головой. – Значит, ты носишь в себе жизнь, а не смерть, – промолвила старшая жрица и почувствовала, как хрупкая фигурка предательски расслабилась под ее ладонями.

Глаза Кейлин в своей черед наполнились слезами. Да, конечно, это просто ужасно, и однако ж она поневоле чувствовала отчаянную зависть, памятуя о том, что собственное тело отказывается ей служить, а она сама не знает, это заканчивается пора плодовитости, которой она так и не воспользовалась, или угасает сама жизнь.

– Кто же с тобой такое содеял, родная моя? – зашептала она, уткнувшись в мягкие волосы молодой жрицы. – То-то ты так притихла в последнее время. Почему же ты мне-то ничего не сказала? Или думала, я не пойму?..

Эйлан подняла покрасневшие от слез глаза. И Кейлин вспомнила, что эта девушка не умеет лгать.

– Это не было насилием…

Кейлин вздохнула.

– Значит, это тот мальчишка-римлянин. – Это не было вопросом, и Эйлан молча кивнула. Кейлин снова вздохнула – и долго глядела куда-то вдаль. – Бедное дитя, – наконец проговорила она. – Если бы я узнала сразу, можно было бы что-нибудь придумать, но ты уже на третьем месяце. Нам придется все рассказать Лианнон.

– Что она со мной сделает? – дрожащим голосом спросила Эйлан.

– Не знаю, – отозвалась ирландка. – Ничего ужасного, полагаю. – Древний закон требовал предать смерти жрицу, преступившую обеты, но не станут же применять его к Эйлан! – Скорее всего, тебя просто отошлют прочь – думаю, ты была к этому готова. Пожалуй, это самое худшее, что тебе грозит, – добавила Кейлин.

«А если они вздумают наказать ее более сурово, им придется иметь дело со мной!» – яростно подумала про себя старшая жрица, чувствуя прилив былой решимости.

– Бесстыдница, грязная тварь! – бушевала Лианнон. На щеках Верховной жрицы проступили красные пятна. Эйлан отпрянула. – Кто это был?

Эйлан помотала головой. Глаза ее пылали.

– Ты сама того хотела – ты не кричала и не звала на помощь? Предательница! Ты решила нас всех опозорить или ты просто головой не подумала? Точно похотливая самка в течке, после всех наших забот о тебе… – Лианнон хватала ртом воздух, задыхаясь от гнева.

Кейлин подозревала, что Верховная жрица рассердится, узнав правду, но она и предположить не могла, что разразится такой скандал. Здоровье Лианнон с каждым днем ухудшалось, она сделалась сварливой и вспыльчивой, и Кейлин уже поняла, что сегодня – неподходящий день для признаний. Но отступать было поздно. Внезапно Лианнон отвесила ослушнице звонкую пощечину.

– Ты, небось, думаешь, это священная страсть? Да ты просто потаскуха!

– Лианнон… – Кейлин обняла пожилую женщину за плечи и почувствовала, как та понемногу расслабилась. – Тебе вредно волноваться. Успокойся, матушка; я сделаю тебе травяной отвар. – Кейлин провела ладонью по ее лбу, и Лианнон обмякла в ее объятиях. Свободной рукой Кейлин налила питье из бутыли в кружку и поднесла ее к губам Лианнон. По комнате поплыл мятный аромат. Верховная жрица сделала глоток-другой и судорожно, со всхлипом, выдохнула.

Эйлан по-прежнему стояла перед нею – оцепенело, не проронив ни слезинки. Для того, чтобы прийти сюда, ей потребовалось все ее мужество. Дальнейшее – в воле богов; в тот момент молодая женщина о будущем просто не задумывалась – так устрашила ее ярость Верховной жрицы. Но вот Лианнон пришла в себя, и гнев ее, по-видимому, схлынул.

– Сядь! – брюзгливо потребовала она. – Сколько можно смотреть на тебя снизу вверх – у меня уже шею свело!

Кейлин жестом указала на трехногую табуретку, и разобиженная Эйлан молча повиновалась. Глаза ее по-прежнему горели неукротимым огнем.

– Ну, ладно, – проговорила Лианнон. Голос ее звучал почти спокойно. – Так что же нам делать? Прости, что я ударила тебя, но это рушит все замыслы… – Нахмурившись, она умолкла на полуслове. – Словом, надо что-то придумать. Наверное, нам следует сообщить Арданосу…

– Хоть убей, в толк не могу взять, при чем тут Арданос, – отрезала Кейлин. «Уж не его ли замыслы оказались расстроены из-за бесчестья Эйлан? – додумала она про себя. – Эйлан далеко не первая, в кого заронили искру костры Белтайна, и уж наверняка не последняя. Конечно, будь Эйлан дочерью простого смертного, это много упростило бы дело. Но Арданосу с Бендейгидом придется как-нибудь это пережить! Кому, как не нам, выносить приговор жрице Вернеметона?» – Ты хочешь сказать, что мы не в состоянии принять правильное решение?

– Я этого не говорила, – раздраженно бросила Лианнон. – Но Арданосу сказать надо.

– Зачем? Какой такой закон этого требует? Разве что закон римлян, согласно которому женщины – всего-навсего имущество своих мужчин! – Кейлин разозлилась не на шутку. – Ты в самом деле настолько чтишь его мудрость?

Лианнон провела рукою по глазам.

– Какой же у тебя резкий голос, Кейлин! У меня того гляди голова разболится. Тебе давно пора бы знать, что это не вопрос мудрости, а вопрос власти. По условиям договора о неприкосновенности святилища за все, что происходит в Лесной обители, отвечает Арданос.

– Очень жаль, – горько бросила Кейлин. – И кто же назначил его богом?

Лианнон потерла левую руку, словно пытаясь унять боль.

– В любом случае он – один из немногих уцелевших родственников Эйлан и имеет право знать, – устало промолвила она.

Кейлин поневоле ей посочувствовала. Конечно же, Лианнон только рада переложить проблему на чужие плечи. Наверное, это и неудивительно, памятуя о ее слабом здоровье.

Эйлан по-прежнему молчала, словно признание исчерпало все ее силы. Взгляд ее был обращен внутрь себя, как если бы все то, о чем говорили женщины, не имело к ней ни малейшего отношения – или ей было уже все равно.

«Да скажи хоть что-нибудь, дитя! – Кейлин пепелила ее негодующим взглядом. – Это ведь твоя судьба решается!»  Ирландка знала, что с ней самой Арданос ничего не сделает; некогда он уже пытался, но Лианнон любила свою воспитанницу, и в конце концов Верховная жрица и архидруид пришли к негласному соглашению, тщательно притворяясь, что никакой Кейлин не существует. Она, в свой черед, старалась не привлекать лишний раз внимания Арданоса и не противоречить ему; но ради Эйлан она все-таки попытается осадить властолюбивого старика!

– Хорошо же, пошли за Арданосом, – вслух произнесла Кейлин. – Но подумай дважды, прежде чем отдавать Эйлан в его руки.

– Ну? – Арданос хмуро глядел на трех женщин, ожидающих его в покоях Верховной жрицы. – Что такого важного стряслось, раз вы за мною послали? – Лианнон казалась необычайно изможденной и хрупкой; Кейлин возвышалась за ее спиной как грозная тень. «Лианнон нездоровится? – подумал старик и внезапно похолодел от тревоги, заметив сидящую у окна Эйлан. Неужто за ним послали, потому что Верховная жрица при смерти? По ее виду не скажешь, и быть того не может, что Эйлан уже обо всем поведали…»

– Я за тобой не посылала, так и знай, – звонко проговорила Кейлин. – Я до последнего вздоха буду отрицать, что ты имеешь какую бы то ни было власть над жрицами.

– Женщина! – прогремел Арданос. – Как…?

– И не смей говорить мне «женщина!» таким тоном, как будто женщины не имеют с тобою ничего общего и как будто не женщина произвела тебя на свет! – яростно парировала Кейлин. – Мужчины, которые не страшатся Великой Богини, – кто они такие, чтобы говорить от Ее имени?

Поморщившись, Арданос снова обернулся к Лианнон.

– Ну давай уже, рассказывай, что тут у вас стряслось, – не слишком-то вежливо буркнул он. – От Кейлин я, видать, объяснений не дождусь.

Не лучшее сейчас время, чтобы уезжать из Девы, раздраженно думал про себя старик. Пока наместник в отъезде и сражается в Каледонии, кое-кто из местных чиновников начинает злоупотреблять властью. Нужно поскорее вернуться в город: там его осведомители сообщают ему обо всем, что происходит, и при необходимости он может воспользоваться своими связями среди римлян, чтобы предотвратить неприятности.

Лианнон издала странный сдавленный звук, закашлялась и попыталась снова:

– Эйлан беременна от сына префекта, и мы не знаем, что делать.

Арданос потрясенно воззрился на Верховную жрицу, затем перевел взгляд на Эйлан.

– Это правда?

– Я всегда говорю правду, – тихо произнесла Эйлан.

– Да уж, – буркнул Арданос, лихорадочно обдумывая услышанное. – Надо отдать тебе должное: ты, девочка, лгать не приучена.

По лицу Эйлан было понятно: она предпочла бы вообще ничего ему не говорить. Кейлин шагнула к ней и покровительственно взяла ее за руку. Арданос понемногу закипал от гнева. «Эти бестолковые курицы вообще представляют, что натворили? Само существование Лесной обители зависит от поддержания мифа о непорочной чистоте жриц! Как им вдолбить это в голову?»

– Зачем спрашивать меня? – прогремел звучный, исполненный магической мощи голос – недаром Арданос считался одним из лучших бардов! – Вы не хуже моего знаете, какое наказание ждет ослушницу. Посвященной жрице дозволено возлечь лишь со Священным королем; та, что нарушила обет целомудрия, обречена на смерть.

Смерть. Воцарилось безмолвие – в комнате, где и без того было тихо, словно бы угасли все звуки. Но вот с губ Лианнон сорвался не то вздох, не то всхлип. Кейлин, молнией метнувшись к Верховной жрице, подхватила ее и поддержала.

– Жестокий, бессердечный старик! – вскричала она. – И подумать только, она сама настояла на том, чтобы все тебе рассказать! – Кейлин прижала к себе пожилую жрицу, нащупала на шее пульс. – Великая Богиня! Сердце у нее скачет как перепуганная лошадь! Но тебе не удалось ее убить – пока еще нет! – Лианнон со стоном пошевелилась – и Кейлин выпрямилась во весь рост. – Ты же знаешь, у нее слабое сердце. Попробуешь еще раз?

Арданос склонился над Верховной жрицей.

– Это только обморок; она скоро придет в себя, – тихо проговорил друид: он и сам не на шутку испугался. – Я не думал, что мои слова окажутся для нее таким потрясением.

Он помог Кейлин поднять пожилую жрицу, удивляясь про себя, какая она невесомая, почти бесплотная под тяжелыми складками одежд; уложил ее на постель и подсунул под голову несколько подушек, чтобы больной было легче дышать. Кейлин добавила в чашу с водой несколько капель какого-то настоя и поднесла питье к губам Верховной жрицы. Мышцы ее шеи зримо напряглись, Лианнон с трудом сделала глоток. Спустя несколько мгновений веки ее затрепетали, ресницы распахнулись.

«А глаза у нее все так же красивы – даже сейчас, когда затуманены болью, – удивленно подумал про себя Арданос. Он будет горевать о Лианнон, когда ее не станет… но это осознание не должно помешать ему исполнить свой долг.

– Только не смерть, – прошептала Верховная жрица. – Неужто нет другого выхода?

Арданос покосился на Эйлан: она сидела на скамье, сжавшись в комочек, прикусив костяшки пальцев и неотрывно глядя на Лианнон.

– Если бы речь шла о моей родной дочери, Диэде, я сказал бы ровно то же самое. Я сперва подумал было, что это она…

– Мы сейчас не про Диэду… – Голос Верховной жрицы окреп. – Нельзя допустить, чтобы Эйлан погибла!

– Конечно, нет, – успокаивающе заверила Кейлин. – Арданос не хуже нас с тобой знает, что такое наказание никогда и ни к кому не применялось. В конце концов, Эйлан не первая, с кем приключилась подобная беда.

– Ну и что же вы предлагаете? – осторожно спросил друид. Он со злорадным удовольствием отметил про себя, как притихла Кейлин. Может, хоть теперь наконец угомонится.

– Миэллин забеременела от Летнего короля; и, в любом случае, у нее случился выкидыш, так что все благополучно разрешилось само собою. Но пять-шесть лет назад то же самое произошло с одной из молодых жриц, и ее без лишнего шума спровадили прочь.

– Это верно, – признал Арданос. – Но та жрица не была дочерью влиятельного друида…

– И внучкой тоже не была, – огрызнулась Кейлин. – Вот мы и дошли до сути: ты просто боишься, что вся эта история отразится на тебе!

– Кейлин, довольно, – одернула ее Лианнон. – Как ты можешь препираться с Арданосом, когда эта бедная девочка, – она оглянулась на Эйлан, – слушает вас, знать не зная, что ее ждет – жизнь или смерть.

Арданос поглядел на внучку: по ее лицу ничего не удавалось прочесть. Она упрямится – или ей в самом деле все безразлично? Старик досадливо покачал головой. Нельзя допустить, чтобы все их труды пошли прахом из-за какой-то глупой девчонки!

– А другие знают? – спросил он. Кейлин покачала головой. – Постарайтесь, чтобы никто ничего не проведал, и, может статься, мы что-нибудь придумаем…

– О, какое великодушие! – саркастически отозвалась Кейлин. – Сделать для родной внучки не меньше, чем для сторонней девицы…

– Молчи, дитя, – устало повторила Лианнон. – Не след так говорить с архидруидом. Я уверена, он изо всех сил пытается помочь Эйлан – и всем нам.

Кейлин скептически сощурилась – но промолчала.

– Как бы то ни было, все это касается не только вас, – мрачно проговорил Арданос. Насилие над священной жрицей – насилие, и не иначе, что бы уж там ни твердила Эйлан! – это факел, с помощью которого можно поджечь всю Британию. Друид запахнулся в плащ и поглядел на женщин сверху вниз. Есть по крайней мере один римлянин, кровно заинтересованный в том, чтобы избежать огласки и уладить дело миром. – Я поеду в Деву и поговорю с Мацеллием; может, и с мальчишкой его тоже повидаюсь.

В течение следующего месяца тошнота у Эйлан прошла; в целом она чувствовала себя не хуже, чем обычно. Свободные одежды скрывали налившуюся грудь; а если носишь первенца, живот заметно округлится еще не скоро.

Эйлан гадала про себя, что сказал Гай, узнав о ее беременности. Она ничуть не сожалела о том, что сблизилась с ним, но теперь понимала, что против нее объединились могучие силы: глупо было с ее стороны надеяться, будто что-то возможно изменить. Она уже не представляла себя великой жрицей: былые видения померкли. Теперь ей хотелось просто нянчить ребенка Гая. Но, даже невзирая на прощальные слова Арданоса, Эйлан не смела надеяться, что им с Гаем позволят пожениться.

По крайней мере, Кейлин с Лианнон, по-видимому, не считали, что ослушницу следует отстранить от участия в ритуалах. Бóльшую часть времени Эйлан вместе с другими посвященными жрицами затверживала церемонию полнолуния.

Для нее стало делом чести доказать себе и миру, что, потеряв девственность, она не утратила способности быть жрицей, – и Эйлан с удвоенным рвением принялась заучивать мельчайшие детали и подробности ритуалов. Ума ей было не занимать; из всех женщин Лесной обители сравниться с ней могла разве что Диэда. Еще детьми они соперничали друг с другом за похвалу Реис, стараясь спрясть более тонкую шерсть или вышить более изящный узор. В те времена Эйлан жалела свою родственницу, ведь Диэда рано лишилась матери, а ее саму всегда окружала материнская любовь и забота, так что девочка старалась почаще уступать подруге. Диэде, в отличие от Эйлан, требовалось непременно быть первой всегда и во всем. Но теперь у Эйлан появился повод превзойти всех прочих.

Способная Эйлан все схватывала на лету и, состязаясь с Диэдой, старалась изо всех сил. Диэда обладала более цепкой памятью, и, конечно, в пении ей не было равных; но из них двоих Эйлан зачастую лучше понимала то, что им объясняли.

Слушая Лианнон, Эйлан жадно ловила каждое ее слово. Верховная жрица совсем истаяла: Эйлан не верилось, что ей пошел всего-то седьмой десяток.

Порою Эйлан задумывалась, кто станет преемницей Лианнон. По праву это должна быть Кейлин, но ирландка как-то обмолвилась, что друиды никогда ее не примут. Миэллин слишком смела на язык; в придачу, потеряв ребенка, она сделалась язвительна и озлоблена; Эйлид слишком застенчива. Может, выберут Диэду, размышляла про себя Эйлан и гадала, каково это – жить под ее властью?

К следующему полнолунию Лианнон, по-видимому, немного окрепла и поздоровела, но пока длилась церемония, слышно было, что голос Верховной жрицы звучит все тише. Она довела ритуал до конца, но все понимали, чего это ей стоило. На следующий день она рухнула без сил, ее уложили в постель, и больше она уже не вставала.

Арданос не без внутреннего удовлетворения рассказал Мацеллию Северу о том, что натворил его сын, но, на что бы уж там старик ни рассчитывал, в префекте он встретил достойного противника. Мацеллий выслушал его со всей учтивостью, а затем невозмутимо сообщил, что Гай отбыл в Лондиний, где вскорости сочетается браком. А как только архидруид ушел, немедленно принялся воплощать желаемое в жизнь.

Мацеллий ни минуты не сомневался в том, что Арданос сказал ему правду. Удивлялся он только самому себе: как это он недооценил силу страсти собственного сына! Упрямство мальчик унаследовал от отца, а вот романтическую жилку – от матери. Мацеллий потер глаза. Моруад стала его женой, не побоявшись навлечь на себя недовольство всей своей родни. Никак не следовало забывать о том, что в жилах сына течет та же необузданная кельтская кровь!

Со строптивым рабом или норовистым скакуном Мацеллий церемониться не стал бы. А вот по всей строгости наказывать Гая у него рука не поднимается – наверное, потому, что глазами сына на него смотрит Моруад. Ну да женить его на добропорядочной римской девушке – парень и остепенится. Как только шаги друида стихли в конце выложенного плиткой коридора, Мацеллий кликнул секретаря.

Поймав хмурый, угрюмый взгляд префекта, молодой Валерий благоразумно удержался от привычных шуток. Он четко отсалютовал и отправился разыскивать Гая. Юноша обнаружился в библиотеке за чтением записок Цезаря о галльских войнах.

– Уже иду. – Гай отложил свиток. – Не знаешь, чего отцу нужно?

– Понятия не имею. Но, сдается мне, он рвет и мечет, – предостерег Валерий. – Сегодня утром у него побывал старый друид Арданос – и Мацеллий вышел из кабинета мрачнее тучи, господин.

– Даже так? И чего только старикану здесь понадобилось? – вслух задумался Гай. По спине его пробежал холодок. Сколько юноша себя помнил, Арданос появлялся в лагере всякий раз, как у местных приключались очередные неприятности. К префекту лагеря постоянно приходили с ходатайствами и просьбами, законными или не очень; какое-нибудь неразумное требование вполне могло вывести Мацеллия из себя. Не было ни малейших причин полагать, будто приказ явиться к отцу как-то связан с тем, что Арданос – дед Эйлан, но, шагая по коридору, Гай не мог избавиться от тревожного чувства.

Север-старший сжимал в руках ворох военных приказов.

– Ты немедленно едешь в Лондиний, – рявкнул он.

Гай недоуменно поднял глаза. Он открыл было рот, чтобы спросить, в чем дело, – и понял, что отец вне себя от ярости.

– Я велел тебе оставить эту девчонку в покое!

Гай начинал догадываться, из-за чего весь сыр-бор. Должно быть, Арданос сообщил префекту, что Гай встречался с Эйлан. Но не она же обо все рассказала! Неужели кто-то видел их вместе? Сам Гай охотно раструбил бы о своей любви по всему свету; это Эйлан настаивала на соблюдении тайны.

– При всем моем уважении, отец, я не думаю…

– Вот именно, не думаешь. В этом-то и беда, – прорычал Мацеллий. – Ты вообще сознаешь, что ничего хуже натворить не мог, даже если бы объехал всю Британию из конца в конец, ища неприятностей на свою голову – ну вот разве что изнасиловал бы Верховную жрицу на священном алтаре при свете дня или срубил бы их Священный Дуб! Ты что, хочешь, чтобы нас всех вырезали под корень?

Ответа Мацеллий дожидаться не стал.

– Здешние только и ждут, чтобы взбунтоваться, – им даже и повода особого не надо. Нет, молчи. – Он властно взмахнул рукой, пресекая попытку Гая заговорить. – Однажды я уже положился на твое слово и впредь такой глупости не совершу. Я и мысли не допускаю, что ты взял эту бриттку силой, но вот в то, что она от тебя беременна, мне верится легко. Не сомневаюсь, что она по-своему очень даже славная девушка и уж всяко не заслуживает того, что с ней случилось по твоей вине. Девственница, принесшая обет целомудрия, и внучка архидруида, подумать только!

Гай медленно закрыл рот. Эйлан беременна! Эйлан носит его ребенка! Он ясно, словно наяву, помнил, как сладки были ее губы, как податливо ее тело, и судорожно сглотнул. Отец продолжал что-то говорить, но юноша его почти не слышал.

– Я не скоро прощу тебя за то, что ты поставил меня в положение, когда мы не можем достойно загладить причиненное зло; учитывая обстоятельства, я даже не могу приказать тебе на ней жениться!

– Но я хочу… – начал было Гай.

Мацеллий покачал головой.

– Если об этой истории прознают, в южных землях вспыхнет восстание, как двадцать лет назад, – и старик это прекрасно понимает. Он уже выторговал у меня изрядные уступки в том, что касается налога людьми, и полагаю, этим дело не ограничится. Но по крайней мере, шантажировать меня тобою ему не удастся. Я сказал Арданосу, что ты в Лондинии, и туда-то, парень, ты сейчас же отправишься. Я дам тебе письмо к Лицинию, и, ежели повезет, то следующий раз мы увидимся не раньше, чем ты будешь благополучно женат.

Гай не верил ушам своим.

– Женат? Но это невозможно!

– Это мы еще посмотрим, – рявкнул отец. – Или ты знаешь другой способ исправить то, что натворил по собственной дурости? Арданос пообещал, что девушку и пальцем не тронут, с условием, что ты оставишь ее в покое; по мне, так женитьба – лучшее средство удержать тебя вдали от твоей зазнобы. Ты ведь помнишь, что мы с Лицинием обсуждали этот союз; никаких трудностей в том, что касается приданого и брачного договора, возникнуть не должно. Если после этой скандальной истории дочка Лициния согласится за тебя пойти, ты на ней женишься, и точка.

Гай покачал головой, пытаясь возразить, и отец ожег его негодующим взглядом.

– Женишься, я сказал, – тихо повторил Мацеллий. Слова его дышали таким гневом, что Гай не посмел запротестовать. – Мне стоило немалых трудов спасти тебя от последствий твоего безрассудства, и я не допущу, чтобы ты теперь сам себя погубил. Выедешь через полчаса. – Префект нацарапал свою подпись на папирусном свитке и поднял глаза на сына. – А если откажешься, я даже представить себе не могу, что они сделают с девушкой. Попытайся в кои-то веки подумать о ней, а не о себе.

Гай во все глаза глядел на отца, пытаясь вспомнить, какая кара по римским законам грозит весталке, нарушившей обет целомудрия; кажется, погребение заживо. Юноша внезапно осознал: любые его возражения, любые доводы будут восприняты как оправдания. Он не вправе подвергать опасности жизнь Эйлан. От страха за любимую слова застряли у юноши в горле.

Мацеллий свернул и запечатал свиток и вручил его сыну.

– Отдашь Лицинию, – наказал он и добавил: – С тобой поедет мой ординарец Капелл. Я послал сказать ему, чтоб укладывал твои вещи.

Не прошло и часа, как Гай уже ехал по дороге на Лондиний, а рядом возвышалась исполинская фигура старика Капелла. Все попытки юноши завязать разговор пресекались учтиво, но твердо. Когда же, вконец отчаявшись, Гай предложил ординарцу денег – ему позарез нужно было остановиться и каким-то образом послать весточку Эйлан – дюжий здоровяк только хмыкнул.

– Без обид, господин, но твой отец предупредил меня, что ты, с вероятностью, попытаешься проделать что-то в этом роде, и хорошо заплатил мне, чтоб я препроводил тебя прямиком в Лондиний, никуда не сворачивая. А я, видишь ли, служу твоему отцу и места лишиться не хочу. Так что успокойся, господин, и делай, как велел префект. Когда ты потом все обдумаешь хорошенько, то сам поймешь: оно только к лучшему, так?

Путь до Лондиния занял почти шесть дней. На третий день к Гаю постепенно вернулось его врожденное жизнелюбие, и он с возрастающим интересом поглядывал на разбросанные тут и там изящные виллы. Только теперь он начинал понимать, что Западная страна – это дикая глушь. А здешние возделанные, ухоженные, аккуратно застроенные земли – дело другое: вот какой должна быть империя! Гай любовался видами – но про себя не был уверен, что они ему так уж по душе.

Уже темнело, когда всадники миновали городские ворота и подъехали к особняку прокуратора, что высился между форумом, где находилось здание казначейства, и новым дворцом Агриколы, еще недостроенным, с его декоративными купальнями. Гая в детстве несколько раз возили в Лондиний, и, конечно же, он приезжал сюда по достижении совершеннолетия, когда облекся в мужскую тогу, но с тех пор, как Агрикола стал наместником, не бывал здесь ни разу.

В летних сумерках улицы мерцали мягким, приветным светом; прохладный ветерок с реки разгонял жаркую сырость дня. Во времена Боудикки Лондиний сгорел дотла, но теперь черные следы пожара почти не бросались в глаза. В планах застройки, утвержденных наместником, уже угадывались благородные пропорции и подлинный размах будущего города. Конечно, с Римом Лондиний никогда не сможет соперничать, но в сравнении с Девой это была прямо-таки метрополия.

У портика гостя встретил осанистый вольноотпущенник. Гай вручил ему письмо, и молодого римлянина пригласили войти и подождать во внутреннем дворе. Здесь было тепло, декоративные кусты и цветы в горшках струили сладкое благоухание. Звенели фонтанные струи; откуда-то из глубины жилых покоев доносился мелодичный девичий смех. Пришел старик садовник и принялся срезать цветы, видимо, чтобы поставить на стол; Гай попытался заговорить с ним на нескольких языках, но садовник то ли в самом деле не понимал ни слова, то ли притворялся. Юноша прошелся по двору, радуясь возможности размять ноги после целого дня, проведенного в седле. А затем присел на каменную скамью и задремал: сказалась усталость многодневного путешествия.

Внезапно в сны его вплелся девичий смех… Вздрогнув, Гай проснулся и с удивлением огляделся по сторонам. Рядом никого не было, кроме плотно сбитого мужчины средних лет, одетого в парадную тогу и опирающегося на костыль. Вспыхнув от смущения, Гай поспешно вскочил на ноги.

– Гай Мацеллий Север?

– Он самый, господин.

– Я мог бы и не спрашивать. – Пожилой римлянин улыбнулся. – Я Лициний; мы с твоим отцом в дружбе сколько себя помним. Его сын для меня – желанный гость. Отец в добром здравии?

– Был в добром здравии, когда я распрощался с ним несколько дней назад, господин.

– Славно. Славно. Что ж, юноша, я, конечно, надеялся, что он сумеет-таки выкроить время и навестит меня сам, но тебе я сердечно рад – добро пожаловать вместо него! Памятуя о нашей с ним договоренности, можешь себе вообразить, как давно мне хочется с тобой познакомиться.

Всю дорогу от Девы Гай твердил себе, что ни за что не согласится на такой скоропалительный брак, но разразиться гневным протестом он никак не мог – нельзя же так вот сразу, с порога, обидеть старого отцовского друга! Он подчинился отцу, только чтобы не подвергать опасности Эйлан, и понимал, что должен быть признателен Лицинию за его доброту.

– Да, господин, – промолвил юноша, пытаясь выиграть время. – Отец и впрямь что-то такое говорил…

– Да уж, надеюсь, – пробурчал Лициний. – Мы ж с ним задумали породниться еще когда ты только на свет появился. Клянусь Митрой, мальчик мой, если бы Мацеллий позабыл тебе сообщить, я б всерьез задумался, что у него там на плечах вместо головы. – Невзирая на грубоватый тон, в голосе хозяина звучали подлинная теплота и дружелюбие, от которых Гай давным-давно отвык, и юноша невольно смягчился. Приятно, когда тебе рады. Наместник принимает его как дорогого друга и будущего зятя – словно иначе и быть не может; в этом доме к нему отнеслись как к родному. Гай с болью в сердце осознал, что последний раз он ощущал себя частью большой семьи, когда гостил под кровом Бендейгида. Эйлан, Кинрик – что с ними будет? Доведется ли ему когда-либо узнать об их судьбе? Всю дорогу до Лондиния Гай изнывал от тревоги за них – не пора бы уже перестать?

– Что ж, сынок, – промолвил Лициний, – тебе, верно, не терпится познакомиться с невестой.

«Говори, не молчи», – приказал себе Гай. Но он так и не смог заставить себя погасить огонек в глазах старика и пробормотал что-то ни к чему не обязывающее. «Если я попытаюсь снова увидеться с Эйлан, ей не поздоровится», – строго напомнил себе юноша. Лучшее, что он может сделать для Эйлан, – это покорно пройти всю эту церемонию до конца. «Или я просто выдумываю оправдания, чтобы избежать открытого столкновения?» – спросил он себя.

Но Лициний уже поманил к себе одного из старших слуг – расторопного, хорошо одетого.

– Пошли за госпожой Юлией, – приказал он.

Гай понимал: самое время сказать, что он на брак по сговору не согласен и не желает иметь ничего общего с этим фиглярством, – но, не дожидаясь ответа, прокуратор тяжело оперся на костыль и поднялся на ноги.

– Она сейчас придет. Я вас, молодежь, оставлю – не буду вам мешать.

И не успел Гай подобрать нужных слов, чтобы задержать его, как Лициний уже захромал прочь.

Юлия Лициния вела хозяйство отца с тех пор, как три года назад умерла ее мать. Она была единственным ребенком в семье и с детства привыкла думать, что выйдет замуж за того, кого выберет для нее отец. Лициний рассказывал дочери, что сговорил ее с сыном Мацеллия; по крайней мере, это означало, что ее не отдадут за какого-нибудь незнакомого патриция в два раза ее старше, как случилось с несколькими ее подругами. Завидев приближающегося отца, девушка с нарочито беспечным видом сорвала спелый инжир с одного из деревьев в горшках, расставленных между колоннами атриума. Лициний просиял широкой улыбкой.

– Он уже здесь, родная, – Гай Мацеллий-младший, твой суженый. Ступай посмотри на него; в конце концов, это ж тебе за него замуж идти. Но ежели наш гость тебе не глянется, так я скажу, что на тебя не угодишь.

Юлия изумленно воззрилась на отца.

– Я не ждала его так скоро.

«И однако ж что смысла тянуть?» – подумала она про себя. Юлии не терпелось обзавестись собственным домом и семьей – чем-то таким, что принадлежало бы ей всецело и полностью; и, уж конечно, когда она родит молодому военному трибуну сына, он станет ценить ее превыше всего на свете. Вести хозяйство она уже привычна, но ей хотелось иметь детей, которые будут любить ее. Ее мать не сумела подарить Лицинию сына, но девушка была твердо намерена оправдать надежды своего мужа.

– Да и я не ждал, – добродушно откликнулся отец. – Я был бы только рад удержать мою девочку при себе чуть подольше. А теперь мне, верно, придется самому жениться на какой-нибудь почтенной вдове – надо же кому-то дом вести. Но наш юнец, как я понимаю, впутался в историю с какой-то девицей из местных, и Мацеллий считает, что женитьба заставит его образумиться. Так что…

«С девицей из местных?» Юлия изогнула брови. Разумеется, большинство отцов не стали бы так откровенничать с дочерью, но Лициний давно привык делиться с нею всем, что у него на уме и на сердце.

– Так что?..

– Так что юноша уже здесь, явился, не запылился, и пора вам, молодежи, наконец познакомиться друг с другом. Тебе, наверное, не терпится на него поглядеть?

– Мне любопытно, отрицать не стану. – Что же за мужа уготовила ей судьба? На одно сомнительное приключение можно посмотреть сквозь пальцы, но если он из тех, кто волочится за каждой встречной красоткой, пожалуй, такой муж ей не надобен.

– Ну, беги, дочка, – подбодрил ее отец. – И уж если ты ему не понравишься, я очень сильно удивлюсь!

Юлию захлестнула паника: на ней же старая туника, а волосы она толком и не уложила!

– В таком виде? – охнула она, сконфуженно пытаясь расправить складки так, чтобы спрятать пятно от ягодного сока.

– Он же приехал посмотреть на тебя, а не на твои наряды, – ласково пожурил ее отец. – Ты просто очаровательна. Он знает, что ты моя дочь, а все прочее значения не имеет. Беги посмотри на него и скажи, как он тебе. Не глупи, дитя.

Юлия понимала: возражать бесполезно. Лициний всегда был добр к дочери и частенько ей потакал, но уж если он что-то вбил себе в голову, сколько бы Юлия ни изводила отца просьбами и уговорами, он оставался тверд как кремень.

До слуха Гая снова донесся негромкий девичий смех, и ему почему-то вспомнилось, как Одиссей нежданно-негаданно повстречал на взморье царевну Навсикаю с прислужницами[24]. Когда же из-за одного из цветущих деревьев выскользнула сама девушка и направилась к нему, он завороженно воззрился на нее во все глаза.

Девушка? Да она совсем еще ребенок, в первое мгновение подумал Гай; он и сам высоким ростом не отличался, но вошедшая незнакомка едва доставала ему до плеча. Изящная головка; густая волна темных кудрей нетуго перехвачена у основания шеи. Глаза тоже темные – бесстрашно смотрят прямо ему в лицо. Девушка, верно, только что рвала и ела ягоды: ее нарядная белая шерстяная туника и губы измазаны розовым соком. Отец говорил, ей пятнадцать, но на вид больше двенадцати не дашь.

– Ты ведь Юлия Лициния?

– Она самая. – Девушка смерила его взглядом. – Мой отец обещал меня в жены какому-то полукровке, наполовину римлянину, наполовину варвару; я пришла посмотреть на него. А ты кто такой?

– Боюсь, я тот самый полукровка и есть, наполовину римлянин, наполовину варвар, – суховато откликнулся Гай.

Девушка невозмутимо осматривала его с головы до пят: Гаю ощущал себя как подсудимый в преддверии приговора. И тут Юлия хихикнула.

– Что ж, с виду ты скорее римлянин, – смилостивилась она. – Я-то боялась увидеть дюжего соломенноволосого варвара, сыновья которого никогда не будут похожи на урожденных римлян. Наш наместник считает нужным обучать сыновей бриттских вождей римским искусствам и благородным манерам, и надо признать, что политика эта себя оправдала, – добавила Юлия рассудительно. – Но те из нас, в чьих жилах течет римская кровь, не должны забывать, кому принадлежит империя. Я отказываюсь рожать детей, лица которых будут выглядеть неуместно среди портретов моих предков.

«Римская кровь или все-таки тосканская?» – ехидно подумал про себя Гай, припоминая, что Лициний родом из этрусской деревни, так же, как и его собственный отец, и выдвинулся благодаря собственным заслугам, а вовсе не знатным предкам. Надо думать, именно общее происхождение так сблизило этих двоих. Гай подумал о Кинрике: в нем же тоже течет римская кровь, пусть Кинрик этому и не рад. Что ж, по крайней мере, он, Гай Мацеллий, выглядит вполне по-римски, и Мацеллий Север-старший приложил все усилия к тому, чтобы его сына признавали за истинного римлянина.

– Наверное, я должен быть благодарен судьбе за то, что так и быть, одобрен? – не без иронии обронил Гай.

– Да ладно тебе, – отмахнулась девушка. – Ты ведь наверняка не меньше меня хочешь, чтобы твои сыновья выглядели как настоящие римляне.

«А как же ребенок Эйлан?» – с болью в сердце подумал Гай. Будет ли он светловолосым, в мать, или унаследует черты отца? Юноша заставил себя улыбнуться в ответ на лукавую усмешку Юлии.

– О, я ни минуты не сомневаюсь, что все наши с тобой сыновья будут истинными сынами империи – и лицом, и доблестью!

Когда вернулся Лициний, молодые люди уже хохотали вовсю. Он вгляделся в порозовевшее личико Юлии, лишний раз убеждаясь, что все в порядке.

– Стало быть, дело слажено, – одобрительно промолвил он.

Будущий тесть крепко стиснул руку Гая. Юноша заморгал: у него было такое чувство, словно его переехала осадная машина. Но рядом стояла всего-навсего Юлия – невысокая, хрупкая, улыбчивая. Она казалась безобиднее ребенка.

«Как же, безобидная», – подумал про себя Гай. Ему хватило одной встречи, чтобы убедиться: этой девушке палец в рот не клади!

– Разумеется, такую свадьбу по-быстрому не сыграешь, – рассуждал прокуратор нарочито шутливым тоном. – Люди подумают, Юлия не иначе как оступилась, раз ее скоропалительно выдают замуж за чужака, неизвестно откуда взявшегося. Местное общество и мои родня должны сперва узнать тебя поближе и оценить по достоинству.

Собственно, эта женитьба ровно затем и задумана, иронически подумал про себя Гай; вот только оступился он, а вовсе не Юлия. Но юноша отлично понимал, что Юлия не захочет очертя голову вступать в брак с – как там выразился прокуратор? – чужаком, неизвестно откуда взявшимся. Ей подобает выходить замуж пристойно и благочинно, с соблюдением всех традиций и условностей, как принято в ее кругу. Сам Гай отсрочке только порадовался: вот она, возможность перевести дух и придумать, что делать дальше! Глядишь, познакомившись с ним поближе, девушка решит, что он ей вовсе не нравится, – тогда даже его собственный отец не станет винить Гая за то, что свадьба не состоялась.

Лициний похлопал по ладони свитком, полученным от Мацеллия.

– Вот этим приказом ты официально откомандирован под мое начало. Ты, наверное, считаешь, что молодому офицеру в финансовых вопросах разбираться незачем: но когда ты станешь командовать легионом, тебе придется куда проще, если ты будешь хоть что-то знать о системе, которая твоих солдат кормит и обувает! Не сомневаюсь, что после пограничной службы новая работа покажется тебе синекурой. Здесь, конечно, не Рим, но Лондиний стремительно разрастается, а местные красавицы тебе проходу не дадут – теперь, когда все молодые офицеры из штата наместника отбыли на север!

Прокуратор умолк и строго посмотрел на Гая.

– Само собою разумеется, пока ты здесь, ни о каких неподобающих вольностях и речи быть не может… Живя с Юлией под одним кровом, изволь относиться к ней как к сестре, меж тем как я постепенно дам людям знать, что ее сговорили за тебя еще в младенчестве. Но до свадьбы…

– Отец, неужто ты думаешь, что я способна опозорить тебя и себя? – запротестовала Юлия.

Лициний поднял глаза на дочь, и взгляд его смягчился.

– Надеюсь, что нет, девочка моя, – проворчал он. – Я всего лишь хотел донести эту мысль до нашего молодого гостя.

– Как можно, ни в коем случае! – пробормотал Гай. Ну да опасность невелика; ему не верилось, что Юлия способна потерять голову от любви. Вот Эйлан совсем не такова – она всегда думала прежде всего о благе Гая, а потом уже о своем собственном, и теперь за это расплачивается!

А вдруг с ней поступят так же, как с ним, с Гаем, – вдруг ее тоже попытаются поскорее выдать замуж за кого-нибудь «подходящего»? Гаю внезапно представилось, как девушку запугивают или даже избивают, принуждая к покорности; она несчастна, она плачет… В конце концов, она же благородного рода – по бриттским меркам, конечно! – и союз с ее семьей сулит немалые выгоды: точно так же, как брак с Юлией окажется политически выгодным для Мацеллия – и, наверное, для него самого тоже.

«Нет, я уверен, если ее только попробуют принудить к браку, Эйлан откажется наотрез, – решил про себя Гай. – Она – натура более сильная, более цельная, чем я». При том, что сближение их было исполнено исступленного восторга, были моменты, когда Эйлан внушала ему почти страх. Или, может, его пугала сила своего ответного чувства?..

Юлия улыбнулась застенчиво и робко. Гай решил про себя, что комедия эта предназначена для отца: за последний час юноша убедился, что робости в ней не больше, чем в боевых слонах Ганнибала. Лициний, видимо, по-прежнему видит в ней кроткую, застенчивую девочку: ну да отцы всегда последними узнают, каковы на самом деле их дети.

Гай снова подумал об Эйлан: Бендейгид, ее отец, доверял гостю, и посмотрите, чем все закончилось! Никак нельзя винить отца Юлии за излишнюю осторожность.

Как оказалось, в обязанности офицера, приписанного к штату прокуратора, входило много всяческих задач, с которыми, вероятно, легко справился бы Валерий, а вот Гая, наставник которого был отправлен на пенсию несколько лет назад, эта умственная работа изматывала не меньше, чем физические нагрузки в первые недели его службы в армии. По счастью, Гая частенько отрывали от кабинетной рутины и отряжали сопровождать приезжих высокопоставленных сановников.

Гай был непривычен к городам, но в Лондинии освоился довольно быстро. Наместник Гней Юлий Агрикола разработал и утвердил для провинции план строительства – и претворять его в жизнь начали с Лондиния. Бритты, народ пастухов и земледельцев, жили небольшими поселениями; но центром жизни римского общества был город с его лавками и термами, игрищами и театрами. Мост соединял Лондиний с южным трактом и другими дорогами, уводящими на север и на запад. По этим артериям в город текли товары из самых дальних уголков провинции; у верфей вставали на якорь корабли, привозившие грузы со всей империи.

Водя гостей по городу, Гай получил возможность хорошо изучить Лондиний – и при этом знакомился и общался с людьми весьма влиятельными. Когда юноша набрался смелости задать вопрос Лицинию, тот подтвердил, что именно так оно и задумано.

– Видишь ли, если брак этот окажется удачным… – промолвил Лициний и умолк, не докончив фразы. – Ты же знаешь, сыновей у меня нет, Юлия – мое единственное дитя, и если все пойдет как надо, ей позволят мне наследовать. Но, разумеется, женщина, какой бы способной она ни была, может только передать все, чем владеет, своему супругу. Вот почему мне так приятно выдать ее за сына моего старейшего друга – глядишь, в один прекрасный день ты займешь место в сенате!

Только теперь молодой офицер вполне оценил замысел Мацеллия. Став мужем Юлии, Гай в будущем сможет по закону занять положение, на которое его отец утратил права из-за своего неблагоразумного брака. Юноша не был бы сыном Мацеллия, если бы остался равнодушен к открывающимся перед ним возможностям – в конце концов, это так по-человечески! Пожив немного в Лондинии, Гай уже смотрел на жизнь другими глазами: он начал понимать, чего лишился бы, если бы сбежал вместе с Эйлан. Но честно ли он поступил с нею? Оставалось только надеяться, что Эйлан понимает – если бы не опасность, нависшая над нею самой, и если бы не воля отца, он ни за что на свете не покинул бы любимую.

Гай и думать не думал, что Юлия осведомлена о его неприятностях, пока девушка сама не завела об этом разговор.

– Отец говорил мне, – промолвила она как-то раз после вечерней трапезы, когда они с Гаем вдвоем сидели на террасе и любовались, как запоздалый летний закат золотит купол базилики, – будто тебя сюда услали потому, что ты впутался в какие-то там отношения с местной девушкой, дочкой изгоя, объявленного вне закона. Расскажи мне о ней. Сколько ей лет?

Гай покраснел до ушей и закашлялся, скрывая смущение. Ему и в голову не могло прийти, что Лициний обо всем расскажет дочери. Ну да, может, оно и к лучшему: между ними с Юлией не должно быть места недомолвкам.

– Несколькими годами старше тебя. – На самом деле Юлии сейчас, наверное, ровно столько же, сколько было Эйлан, когда он впервые ее увидел. При том, что девушки были такими разными, Юлия казалась воплощением целомудренной чистоты – не эти ли чистота и непорочность так пленяли его в Эйлан?

Прокуратор не давал молодому офицеру сидеть сложа руки, а в местном обществе он пользовался немалым успехом. У юноши-полукровки просто голова шла кругом. Когда-то он сказал отцу, будто не честолюбив, но ведь тогда он еще не понимал, сколько выгод сулят нужные связи и богатство.

Юлия сочувственно улыбнулась ему.

– Тебе очень хотелось на ней жениться?

– Мне казалось, что да. Я был влюблен. Я же тогда еще не познакомился с тобой, – быстро добавил Гай, гадая про себя, понимает ли Юлия, что такое любовь.

Девушка посмотрела на него долгим пристальным взглядом.

– Мне кажется, тебе следует еще раз с нею повидаться до того, как мы поженимся, – промолвила она, – просто чтобы убедиться, что ты не станешь тосковать по ней, когда возьмешь в жены меня.

– Я твердо намерен стать тебе хорошим мужем… – начал было Гай, но Юлия либо не поняла, либо притворилась, что не понимает. В ее темных глазах Гаю ничего не удавалось прочесть. А вот у Эйлан глаза ясные и прозрачные, как лесное озеро.

– Видишь ли, – заявила дочь Лициния без обиняков, – мне не нужен муж, который мечтает о другой. Я считаю, тебе в самом деле следует с нею увидеться и решить, как жить дальше. Тогда, когда ты вернешься, я буду знать, что ты действительно хочешь жениться именно на мне.

Рассуждает Юлия в точности как ее отец, когда обговаривает условия очередного контракта, мрачно думал Гай; ее послушать, так брак это своего рода карьера. Но ведь, учитывая, что воспитывалась Юлия в столице, видимо, именно так она на замужество и смотрит – как на способ возвыситься! А какая еще карьера возможна для римлянки? Что она может знать о пламени, которое толчками разливается в крови, когда грохочут барабаны Белтайна, или о тоске, что терзает сердце, словно музыка пастушьих свирелей с холмов?

Как бы то ни было, Мацеллий принял все меры к тому, чтобы Гай никогда больше не смог увидеться с Эйлан. Наверняка даже Юлия пришла бы в ужас, узнав, что его возлюбленная по местным меркам то же самое, что девственная весталка. А Юлия уже вовсю строила планы, и у Гая снова возникло ощущение, будто он стоит на пути атакующей конницы.

– Отец собирается послать тебя на север с депешами для Агриколы…

Гай изогнул бровь: он слышал об этом впервые, но не слишком-то удивился. Юлию обожали все чиновники табулария[25], а они первыми узнают о любых изменениях в приказах. «А последним, как всегда, узнает тот, кого эти приказы касаются более всех прочих», – недовольно подумал юноша.

– По дороге ты сможешь выкроить время и повидаться с этой девицей. А когда вернешься, ты должен быть точно, совершенно точно уверен, что хочешь жениться на мне и ни на ком другом.

Гай с трудом удержался от улыбки: не так уж много она знает, как хочет показать, если вообразила, будто на государственной службе остается время для посторонних разъездов. Ну да он что-нибудь придумает: Гай представил себе, что снова увидит Эйлан, и сердце у него учащенно забилось.

Хвала Венере, Юлия не догадывалась, что за мысли бродят в голове у Гая, – хотя порою ему и казалось, что невеста его обладает способностями Сивиллы. Впрочем, может статься, все женщины немного ясновидящие. А Юлия уже защебетала о своем брачном покрывале[26]: его сошьют из какой-то немыслимо прекрасной ткани, которую караван привезет в Лондиний через полмира.

Пожалуй, вернуться в действующую армию будет немалым облегчением, даже если для этого придется отправиться в каледонскую глухомань, мрачно подумал Гай.

Лето клонилось к закату, близился Лугнасад. Эйлан казалось, что Верховной жрице лучше не становится. У нее болело сердце; ее одолевала усталость. Арданос приходил каждый день; поначалу они с Лианнон о чем-нибудь беседовали, но с течением времени она все больше уходила в себя, а он просто молча сидел у ее постели, и если и говорил, то только с Кейлин или сам с собою. После этих посещений Кейлин становилась задумчива и молчалива; но она всегда отличалась скрытностью и мыслей своих не выдавала никому.

Как это странно, размышляла про себя Эйлан, – в то время как в ее собственном теле зреет новая жизнь, преображается и Лианнон: дух ее вот-вот покинет телесную оболочку, но в каком из миров она возродится, никто не знал. Эйлан скорбела вместе с прочими – но радость при мысли о ребенке, которого она носила под сердцем, приглушала горе. В те дни в Лесной обители воцарилась тревожная тишина: женщины занимались своими повседневными делами, изнывая от волнительного предвкушения и ужаса. Ни одна не смела спросить, кто станет преемницей Лианнон.

По счастью, до Эйлан никому не было дела: все жрицы были слишком встревожены болезнью Лианнон. Но очень скоро живот уже не удастся скрывать под просторной одеждой – и что тогда? Эйлан ни на миг не дозволяли забыть, что над ней тяготеет смертный приговор – во всяком случае, так судил Арданос. Молодой жрице мерещилось, что даже Диэда смотрит на нее с плохо скрываемым презрением.

Миэллин все еще оплакивала потерю собственного ребенка, и на ее поддержку рассчитывать не приходилось. Одна только Кейлин относилась к Эйлан так же, как прежде, – ну да старшая жрица всегда жила по своим собственным правилам. В минуты, когда накатывал леденящий страх, Эйлан утешалась только сознанием того, что Кейлин ее любит.

Эйлан знать не знала, суждено ли ей когда-либо увидеть Гая; но помнила, как, отдаваясь ему, ощутила в нем царственный дух, и не сомневалась: они еще встретятся. Архидруид сказал, будто Гая спешно женили, но Эйлан не хотелось верить деду. Ведь даже среди римлян браки заключаются в торжественной обстановке, с соблюдением всевозможных церемоний, а на это требуется время.

Минул месяц; в ночь полнолуния обряд проводила Кейлин. Теперь уже не осталось никаких сомнений: несмотря на все заботы и снадобья, Лианнон умирала. Ноги у нее распухли так, что она была не в силах даже добрести до уборной. Кейлин ходила за ней, не смыкая глаз: ни одна мать не могла бы похвастаться более преданной дочерью. Но тело недужной отекало все сильнее.

Кейлин поила ее травяными настоями и говорила о водянке. Как-то раз они с Эйлан отправились далеко в луга поискать пурпурные цветы наперстянки: Кейлин сказала, что для больного сердца нет ничего лучше. Эйлан опасливо попробовала приготовленный Кейлин отвар: он был горек, как скорбь.

Но, невзирая на все старания целительниц, Лианнон бледнела и слабела день ото дня; отечность усиливалась на глазах.

– Кейлин…

В первое мгновение Кейлин засомневалась, вправду ли услышала свое имя: оклик был слаб, как дыхание на ветру. Затем скрипнула кровать. Кейлин устало обернулась. Лианнон смотрела на нее. Кейлин протерла глаза, гоня сон, и заставила себя улыбнуться. Недуг иссушил лицо пожилой жрицы: щеки впали, скулы заострились, сквозь кожу с ужасающей отчетливостью проступали кости. «Все почти кончено, – с неожиданной горечью осознала Кейлин. – Скоро останется только бренная оболочка».

– Пить хочется, да? Вот вода; или давай я разведу огонь и заварю тебе травяного настоя…

– Мне б… чего погорячее… – Лианнон с трудом перевела дух. – Ты слишком… добра ко мне, Кейлин.

Кейлин покачала головой. Когда ей было только десять, она едва не умерла от лихорадки: Лианнон тогда вы́ходила ее, вернула к жизни – сделала для нее больше, чем отец с матерью. Ее отношение к пожилой жрице не укладывалось в пределы любви или ненависти. Как возможно передать эти чувства в словах? Если Лианнон неспособна их ощутить во вкусе снадобья или в прикосновении влажной тряпицы ко лбу, она так никогда ничего и не поймет.

– Боюсь, кое-кто думает, что ты так ревностно заботишься обо мне в надежде, что я назначу тебя наследницей… Если запереть женщин вместе в четырех стенах, они становятся мелочны и злоязычны; а ты воистину жрица более великая, чем все они вместе взятые… но ты ведь сама все понимаешь, правда?

– Понимаю. – Кейлин заставила себя улыбнуться. – Мне суждено всю жизнь оставаться в тени, но я поддержу ту, что станет править. И ежели будет на то воля Богини, случится это не скоро!

«И кто знает, надолго ли я тебя переживу?» – подумалось Кейлин. Непонятные кровотечения наконец-то прекратились, но все ее тело сковывала странная усталость: руки и ноги словно бы налились свинцом, добытым на Мендипских рудниках.

– Может, и так… не будь так уверена, что знаешь все на свете, дитя мое. Что бы уж там обо мне ни думали, мое Зрение не всегда подчиняется велению друидов. А я видела тебя в убранстве Верховной жрицы, и вокруг тебя клубился туман нездешнего мира. Тропа жизни вьется и петляет странным образом, и мы не всегда оказываемся там, куда хотим попасть.

Вода в котелке закипела. Кейлин добавила тысячелистника, ромашки и ивовой коры, сняла котелок с огня и поставила рядом с очагом, чтобы питье настоялось.

– Великой Богине ведомо, что так оно и вышло со мною! – внезапно воскликнула Лианнон. – Мы мечтали о великих свершениях, когда были молоды, Арданос и я… но его обуяла жажда власти… и я власть утратила!

«Ты могла бы дать ему отпор, – думала про себя Кейлин. – Ты была Гласом Великой Богини, и целых двадцать лет люди жили по слову твоему. А ты сама не знаешь, что вещала все это время! Если бы ты хоть раз позволила себе вдуматься в то, что говоришь, ты уже не смогла бы бездействовать – тогда ты прорицала бы истинно…»

Но старшая жрица вовремя прикусила язык: ведь Лианнон, сама того не зная, дарила людям надежду, в отличие от Кейлин со всем ее здравомыслием. А это перевешивало все слабости и недостатки Владычицы Вернеметона, чего бы уж там ни говорили злоязычные недоброжелательницы вроде Диэды.

Кейлин добавила в настой чуточку меда, чтобы смягчить горечь, обняла Лианнон за хрупкие плечи и поднесла ложку с питьем к ее губам. Недужная раздраженно отвернулась; на щеках ее блеснули слезы.

– Кейлин, я устала, так устала… – прошептала она. – И мне так страшно…

– Ну полно, полно, родная; мы все тебя любим, – тихо промолвила старшая жрица. – Вот, выпей; тебе станет легче. – Лианнон пригубила сладко-горького питья и вздохнула.

– Я обещала Арданосу, что изберу себе преемницу… согласно его замыслу. Он ждет… – Верховная жрица поморщилась. – Так надо мною и кружит, как ворона над больной овцой. Предполагалось, что это будет Эйлан, но она… ее придется вскорости отослать из обители. Теперь он говорит, что я должна назвать Диэду, но я не стану, да и сама она не согласится, разве что Богиня… – Больную сотряс приступ кашля. Кейлин поспешно отставила чашу с настоем и поддержала Лианнон в сидячем положении, ласково похлопывая по спине, пока дыхание у нее не восстановилось.

– Разве что Богиня явит тебе Свою волю, – докончила за нее Кейлин, и Верховная жрица Вернеметона не сдержала улыбки.

Лианнон умирала. Это понимали все – все, кроме, может быть, Кейлин, которая преданно, с нежностью отчаяния, ухаживала за больной денно и нощно и почти не отлучалась из ее комнаты. Даже те жрицы, которые всегда с подозрением относились к чужеземке из Гибернии, теперь поневоле восхищались ее самоотверженностью. И Диэда, и Эйлан догадывались о том, что конец близок, – но ни одна из них не смела вслух сказать об этом Кейлин.

– Но она ведь так искушена в целительстве, – промолвила Диэда, когда они с Эйлан шли к реке стирать простыни Лианнон. – Она не может не понимать!

– Полагаю, она все понимает, просто не хочет мириться с неизбежным, – отозвалась Эйлан, с любопытством покосившись на родственницу. Диэда, конечно, никак не могла удержаться от ехидных замечаний – мол, грязное белье Верховной жрицы пахнет ничуть не лучше любого другого, и с какой бы стати стирать его должны посвященные жрицы? – но до сих пор выполняла свою работу добросовестно, не жалуясь.

Как странно, что, став жрицами, они с Диэдой так отдалились друг от друга – ведь им, напротив, полагается быть сестрами! Последние несколько недель, пока Кейлин не отходила от умирающей Лианнон, Эйлан трудилась в паре с Диэдой и вспоминала, как они были близки в девичестве. Глубоко задумавшись, молодая женщина споткнулась о древесный корень.

Диэда тут же протянула ей руку и поддержала ее.

– Спасибо тебе, – удивленно откликнулась Эйлан. Диэда свирепо зыркнула на нее.

– Чего уставилась? – буркнула она. – Если ты думаешь, что я тебя ненавижу, то ничуть не бывало!

Щеки Эйлан жарко вспыхнули, а в следующий миг от лица ее отхлынули все краски.

– Выходит, ты все знаешь, – прошептала она.

– Я ж не такая дуреха, как ты, – фыркнула Диэда. – Если живешь безвылазно в этом курятнике и постоянно сталкиваешься с тобой и с Кейлин, так того гляди услышишь что-нибудь краем уха. Но, блюдя семейную честь, я молчала – и буду молчать. Если кто-то из жриц и узнал твой секрет, то не от меня. По крайней мере, беременность у тебя проходит вроде бы легко. Как ты себя чувствуешь?

Эйлан испытала невыразимое облегчение – наконец-то она могла поговорить о чем-то кроме недуга Лианнон! Диэда, похоже, вполне разделяла ее чувства. К тому времени, как юные жрицы вернулись в Лесную обитель, между ними снова воцарилось доброе согласие – впервые за последние годы.

Но настал день, когда даже Кейлин не могла больше отрицать очевидное. Арданос велел созвать всех женщин обители к смертному одру Верховной жрицы. Старик поседел от горя; Эйлан вспомнилось, как Диэда однажды обмолвилась, будто Лианнон и Арданос любили друг друга. Наверное, это было очень, очень давно – или уж больно странная любовь их связывала.

Вот она, Эйлан, не назвала бы это любовью, а уж кому и знать о любви, как не ей! Но Арданос неотлучно сидел рядом с умирающей – она была без сознания – и держал ее за руку. У постели Лианнон по двое и трое дежурили жрицы: они неслышно проскальзывали в спальню и так же незаметно удалялись, а Кейлин заметно нервничала – как бы они не побеспокоили больную.

– Ну что она так изводится? Сдается мне, Верховную жрицу уже ничего не может потревожить, – шепнула Эйлан Диэде, и та молча кивнула.

День клонился к закату, и Арданос вышел за дверь глотнуть свежего воздуха. В комнате больной, как оно обычно бывает, стояла жаркая духота, и Эйлан ничуть не осуждала архидруида за то, что ему захотелось развеяться. Близился Лугнасад, но дни еще не сделались заметно короче, темнело поздно. Комнату заливало закатное зарево, однако солнце опустилось уже совсем низко – вот-вот зайдет за горизонт. Эйлан пересекла комнату, чтобы зажечь светильник, и вдруг заметила, что Лианнон очнулась, смотрит на нее – и в глазах у нее читается узнавание, впервые за много дней.

– Где Кейлин? – еле слышно выдохнула она.

– Вышла заварить тебе травяного настоя, матушка, – отозвалась Эйлан. – Позвать ее?

– Некогда, – закашлялась Верховная жрица. – Поди сюда… ты Диэда?

– Я Эйлан, а Диэда в саду; хочешь, я схожу за нею?

Послышался странный, дребезжащий и сиплый звук: Эйлан поняла, что больная пытается рассмеяться.

– Даже сейчас я не в силах вас различить, – прошептала она. – Ты разве не видишь в этом перст богов?

Не предсмертный ли это бред? Эйлан предупреждали, что перед самым концом больная может впасть в беспамятство.

– Позови Диэду; времени у меня мало, – резко приказала Верховная жрица. – Я в своем уме; я отлично знаю, что делаю, и должна исполнить свой долг до конца прежде, чем умру.

Эйлан побежала за Диэдой. Очень скоро молодые жрицы вернулись и вдвоем подошли к постели умирающей. Лианнон улыбнулась, глядя на них.

– Правду говорят: перед смертью взор проясняется. Диэда, будь свидетельницей. Эйлан, дочь Реис, возьми торквес – вот он, рядом, – да бери же! – Лианнон, задыхаясь, хватала ртом воздух. Дрожащими руками Эйлан взяла с подушки крученое золотое ожерелье. – И витые браслеты… Теперь надень…

– Но ведь одна только Верховная жрица… – начала было Эйлан. Но старуха не сводила с нее пугающе пронзительного взгляда, и молодая женщина, словно подчиняясь чужой воле, с силой развела концы торквеса и надела его на себя. В первое мгновение ожерелье ожгло ее холодом, но потом удобно охватило хрупкую шею и потеплело, словно преисполнившись признательности за то, что снова соприкоснулось с человеческой плотью.

Диэда сдавленно вскрикнула. Но тут в горле у Лианнон что-то заклокотало, заглушая все прочие звуки.

– Да будет так, – прохрипела Верховная жрица. – Дева и Матерь, я днесь прозреваю в тебе Великую Богиню… Скажи Кейлин… – Старуха на миг умолкла, словно ей не хватало дыхания. Кто из них двоих бредит – Лианнон или она сама? – недоумевала Эйлан. Она снова потрогала тяжелое золотое украшение.

– Кейлин вышла, матушка; позвать ее? – спросила Диэда.

– Ступай, – прошептала Лианнон. К ней словно бы ненадолго возвратились силы. – Скажи ей, что я люблю ее…

Диэда выбежала за дверь, а умирающая снова устремила пристальный взгляд на Эйлан.

– Теперь я понимаю, чего добивался Арданос, когда велел мне избрать тебя, дитя, но вместо того боги привели ко мне Диэду. Он ошибался насчет тебя, и однако ж все равно исполнил волю Владычицы! – Губы старухи искривились и задрожали.

«Да она смеется!» – догадалась Эйлан.

– Запомни – это важно! Может статься, даже сама Богиня не сумеет вас различить. И римляне тоже… теперь я вижу… – Лианнон снова умолкла. Эйлан глядела на нее сверху вниз, не в состоянии пошевелиться.

Верховная жрица молчала так долго, что Кейлин, вернувшись, спросила:

– Она спит? Если она смогла уснуть, то, верно, проживет еще месяц… – Кейлин на цыпочках подошла к постели Лианнон – и, тихо охнув, прошептала: – А, больше ей уже не спать никогда…

Кейлин опустилась на колени у постели, поцеловала Лианнон в лоб, а затем очень нежно и бережно закрыла ей глаза. С каждым мгновением лицо усопшей каменело, утрачивая всякое выражение: теперь она уже не казалась спящей; больше того, не походила на Лианнон. Эйлан обхватила себя руками и поморщилась, ощутив под ладонями твердый металл браслетов. Ее пробирала дрожь, голова кружилась.

Но вот Кейлин встала, и взгляд ее упал на Эйлан. При виде золотых украшений глаза старшей жрицы расширились. А затем она улыбнулась.

– Владычица Вернеметона, приветствую тебя именем Матери Всего Сущего!

В комнату следом за Диэдой вошел Арданос. Он нагнулся к усопшей, выпрямился и снова отступил назад.

– Она мертва, – произнес старик незнакомым, лишенным всякого выражения голосом. Он отвернулся, и в глазах его что-то вспыхнуло: он тоже заметил на Эйлан золотые украшения.

Вокруг уже толпились жрицы. Старуха Латис, травница, протолкалась вперед, поклонилась и с непривычной почтительностью, от которой Эйлан бросило в дрожь, промолвила:

– Молю тебя, о Глас Богини, расскажи нам все, что поведала тебе с последним вздохом Священная Госпожа.

– Лианнон, да упокоит ее Богиня, умерла чрезвычайно не вовремя, – резко бросил Арданос. – Для обрядов Лугнасада нам нужна жрица-Прорицательница, а Эйлан со всей очевидностью проводить церемонию не может! – Архидруид мрачно воззрился на сидевших перед ним двух женщин.

Минули три дня ритуального оплакивания, и прах Лианнон предали земле. Арданос не предполагал, что ему будет настолько больно снова увидеть покои, где он обычно встречался с Верховной жрицей, и с ужасающей отчетливостью осознать, что ее больше нет. Наверное, тосковать по Лианнон ему предстоит еще долго – но сейчас архидруид никак не мог себе позволить дать волю горю. Кейлин хмурилась, а Эйлан неотрывно глядела на него своими огромными глазами, в которых ничего невозможно прочесть. Арданос сердито покосился на нее.

– Ты не хуже меня знаешь: то, что якобы только девственница может служить в святилище, – это просто-напросто нелепый предрассудок. Но прямо сейчас Эйлан не вынести силы Великой Богини – это опасно и для ребенка, и для нее самой, – согласилась Кейлин.

Полное воздержание почиталось необходимым при совершении великих магических ритуалов – как, например, когда жрица вручала Великой Богине душу и тело, дабы Она могла вещать устами смертного.

Чтобы божественная сила текла свободно и беспрепятственно, духу должно отрешиться от власти чувств. Поэтому запрещалось делать все то, что усиливает чувственность и заграждает пути силы, как, например, вкушать мясо некоторых животных, пить хмельной мед и другие горячительные напитки и разделять ложе с мужчиной.

– Лианнон должна была об этом подумать, когда ее выбирала, – отозвался архидруид. – Так не годится, знаешь ли. Ей вообще не место в обители. Но беременная Верховная жрица… Невозможно!

– Я могу занять ее место в церемонии… – предложила Кейлин.

– И как же мы объясним это людям? Временную замену можно было оправдать на том основании, что Лианнон больна, но теперь все знают, что она умерла. Переход власти от одной Верховной жрицы к другой – дело тонкое. Люди гадают, переживет ли новая Верховная жрица испытание и снизойдет ли к ним Великая Богиня теперь, когда Лианнон нет.

Арданос потер лоб. Уже много недель подряд все они спали лишь урывками. В темных глазах Кейлин появилось затравленное выражение, и даже Эйлан, так расцветшая во время беременности, напряжена и встревожена. Вот уж не удивительно, подумал старый друид. Задала же им Лианнон задачу, выбрав эту девчонку!

– Я вам так скажу – какое бы безумие ни овладело Лианнон перед смертью, я не позволю уничтожить плоды наших многолетних трудов! – Архидруид вздохнул. – Ничего тут не поделаешь. Нам придется выбирать заново. Такое уже случалось: старая Гельве попыталась передать власть той полоумной бедняжке – как бишь ее звали? – которая потом умерла. И тогда Совет Друидов избрал Лианнон.

– А тебе только того и надо, да? – начала было Кейлин. Но тут Эйлан, молчавшая так долго, что архидруид о ней почти позабыл, вдруг резко вскочила на ноги.

– Но сперва я пройду испытание! – громко заявила она. На щеках у нее проступили красные пятна. Кейлин и Арданос в изумлении уставились на молодую женщину. – Новую Верховную жрицу назначили после того, как избранная не сумела во время ритуала впустить в себя дух Великой Богини, так? Что за разговоры пойдут, если я даже не попытаюсь? В Вернеметоне все знают, что Лианнон назвала своей преемницей меня.

– Но это опасно! – запротестовала Кейлин.

– Ты думаешь, Великая Богиня поразит меня насмерть? Если то, что я содеяла, – в самом деле грех, так пусть Она меня покарает! – воскликнула Эйлан. – Но если я выживу, вы будете знать, что Она воистину выбрала меня!

– Ну, а что прикажешь делать с тобой потом, если ты выживешь? – ядовито осведомился друид. – Твое положение очень скоро перестанет быть тайной: то-то посмеются римляне при виде нашей Верховной жрицы, которая расхаживает вперевалку с огромным пузом, точно стельная корова!

– Лианнон придумала выход, – отозвалась Эйлан. – Это были ее последние слова. Как только испытание завершится, Диэда должна занять мое место, а вы все притворитесь, что это ее, а не меня, пришлось отослать прочь из обители. Ведь даже ты, дедушка, не в силах нас различить, а ты ведь знаешь нас с рождения!

Арданос сощурился, быстро просчитывая что-то в уме. А ведь негодная девчонка, пожалуй, и впрямь подсказала неплохое решение. Если ритуал убьет ее – а скорее всего, так оно и будет, – друиды смогут с полным правом избрать кого-то другого. А если Эйлан умрет в родах, Диэда, уже занявшая ее место, так и останется Верховной жрицей, и никто ничего не заподозрит. «Что Эйлан, что Диэда – любая из них нам подойдет, ведь и та и другая будут ясно понимать, насколько шатко их положение, – сказал себе Арданос. – А если Верховная жрица нуждается в поддержке друидов, она станет делать то, что ей велено».

– Но согласится ли Диэда? – спросил он.

– Предоставь ее мне, – откликнулась Кейлин.

Недоумевая, зачем ее позвали, Диэда предстала перед Кейлин в том самом покое, который столько лет принадлежал Лианнон.

– Арданос согласился, чтобы ты подменила Эйлан после испытания Прорицанием. Диэда, ты должна нам помочь, – промолвила Кейлин.

Диэда покачала головой.

– Какое мне дело до желаний Арданоса, если ему до меня никогда дела не было? Эйлан сама навлекла неприятности на свою голову. Я ни за что не соглашусь на этот обман, так моему отцу и передай!

– Ах, что за громкие слова! Но если ты так твердо намерена во всем поступать наперекор Арданосу, получается, его воля по-прежнему тебя направляет. А если бы я сказала тебе, что он решительно против такого плана, ты бы, наверное, согласилась? – предположила Кейлин.

Диэда растерянно смотрела на старшую жрицу. Голова у нее шла кругом.

– Ему это очень не нравится, знаешь ли, – добавила Кейлин, не сводя с нее глаз. – Арданос предпочел бы избавиться от Эйлан и назначить тебя Верховной жрицей вместо нее. Думается, он дал свое согласие только потому, что знал: ты непременно откажешься…

– Меня – Верховной жрицей? – воскликнула Диэда. – Тогда мне уже никогда не удастся выбраться из Лесной обители!

– Ты ведь подменишь Эйлан только на время, в конце-то концов, – размышляла вслух Кейлин. – Сразу после родов Эйлан вернется к своим обязанностям Владычицы Вернеметона, а тебе в любом случае придется уехать…

– И ты позволишь мне отправиться на север к Кинрику? – подозрительно спросила Диэда.

– Если ты сама этого захочешь. Но мы думали послать тебя на Эриу совершенствоваться в бардовском искусстве…

– Ты отлично знаешь, что это мое самое сокровенное желание! – вскричала Диэда.

Кейлин не сводила с нее пристального взгляда.

– Тогда, выходит, в моих силах кое-что пообещать тебе – или, напротив, кое-что отнять. Если ты согласишься на подмену ради Эйлан – и ради меня, – я позабочусь, чтобы тебе позволили учиться у величайших поэтов и арфистов на Эриу. А если откажешься – Арданос всенепременно назначит тебя Верховной жрицей, а я сделаю все от меня зависящее, чтобы ты так и сгнила в этих стенах.

– Ты не посмеешь, – прошептала Диэда, холодея от страха.

– Посмотрим, – невозмутимо отозвалась Кейлин. – У меня нет выбора. Так пожелала Лианнон, и я исполню ее волю – как все мы до сих пор безоговорочно ей повиновались.

Диэда вздохнула. Она не желала зла Эйлан. Некогда она любила племянницу всей душой, но за последние несколько лет разучилась любить кого бы то ни было. Диэда считала, что подруга ее детства изрядно сглупила. Она познала ту любовь, в которой было отказано Диэде, и сама упустила свое счастье. Не понимала она и того, какое дело до всего этого Кейлин. Но ссориться с ней Диэде совсем не хотелось. Кейлин может быть и верным другом, и опасным врагом – как для нее самой, так, возможно, и для Кинрика. Диэда прожила в Лесной обители достаточно долго, чтобы понять, каким огромным влиянием исподволь пользуется эта ирландка.

– Да будет так, – промолвила Диэда. – Я клянусь подменять Эйлан до тех пор, пока она не родит, если после того ты, в свой черед, позаботишься о том, чтобы я получила, чего хочу.

– Обещаю. – Кейлин воздела руку. – Призываю в свидетели Великую Богиню. Никто из живущих не посмеет обвинить меня в том, что я когда-либо нарушала данную клятву.

Со дня смерти Лианнон минуло полмесяца, настал праздник Лугнасад. Эйлан ждала вместе с Кейлин в отдельном домике, где Верховная жрица обычно готовилась к ритуалам. Тревога обострила слух молодой женщины до такой степени, что она чутко уловила шарканье сандалий у порога. Дверь распахнулась, на пороге застыла фигура в капюшоне – в сумеречном свете вошедший казался настоящим исполином. Позади смутно угадывались силуэты других друидов.

– Эйлан, дщерь Реис, Глас Великой Богини избирает тебя. Готова ли ты всецело предаться Ей? – Голос Арданоса рокотал гулким колоколом. У Эйлан от страха свело живот.

В памяти ее разом воскресли все россказни, которых она наслушалась в Доме дев, и Эйлан разом утратила способность мыслить разумно. И неважно, вправду ли Богине есть дело до того, чем занимались они с Гаем, в отчаянии думала молодая женщина. Пройти через испытание живой и невредимой удастся разве что чудом! «Я-то думала, что бросаю вызов всего-навсего друидам, а бросила вызов Ей Самой и навлекла на себя Ее гнев. Великая Богиня непременно покарает меня смертью! А что станется с моим ребенком?» – гадала Эйлан. Но если Богиня накажет нерожденного младенца за грех его матери, значит, Она – вовсе не та исполненная любви и благодати сила, которой Эйлан поклялась служить.

Арданос ждал ответа – ждали все, глядя на нее с надеждой или с осуждением, – и молодая женщина постепенно успокоилась. «Если я не нужна Владычице такая, какова есть, то мне незачем жить». Эйлан вдохнула поглубже, укрепляясь в решении, которое так непросто далось ей в одну из бессонных ночей после смерти Лианнон.

– Готова. – Голос Эйлан почти не дрожал. Хорошо, что Бендейгид сейчас где-то на севере, вместе с Кинриком. Молодой женщине казалось, она не осмелилась бы посмотреть отцу в глаза.

– И ты заявляешь, что достойна стать сосудом и вместилищем для Ее духа?

Эйлан судорожно сглотнула. Достойна ли? Не далее как прошлой ночью она усомнилась в себе и рыдала на плече у Кейлин, точно перепуганный ребенок.

«Достойна? А кто из людей и впрямь того достоин, если на то пошло? – спросила тогда Кейлин. – Мы все не более чем смертные; но избрана – ты. Иначе зачем же, скажи на милость, ты училась и готовилась столько лет?»

Архидруид не спускал с нее глаз – словно ястреб, что следит с небес, не послышится ли предательский шорох в траве, Арданос ждал, что она запятнает себя лжесвидетельством – и окажется в его власти. Эйлан смутно осознавала, что старик от души наслаждается происходящим.

«Лианнон сочла меня достойной», – напомнила себе Эйлан. Только пройдя ритуал до конца, она сумеет оправдать предсмертную волю Верховной жрицы и свой собственный выбор, который сделала, отдавшись Гаю под сенью дерев. Тогда Эйлан казалось, что она утверждает и провозглашает закон Великой Богини не в пример более древний, нежели тот, что связывает ее обетом целомудрия. Отказаться от испытания означает признать их с Гаем любовный союз грехом. Эйлан гордо вздернула подбородок.

– Я достойна стать священным сосудом и вместилищем для Ее духа. Да разверзнется земля и поглотит меня, да отвратятся от меня боги, коими клянусь я, да обрушится небо на мою голову и сокрушит меня, если я лгу!

– Той, что избрана стать Верховной жрицей, заданы должные вопросы; та, что избрана стать Верховной жрицей, принесла клятву… – объявил Арданос друидам, его сопровождавшим. И обернулся к женщинам. – Теперь пусть пройдет очищение и подготовит себя к обряду.

На миг Арданос задержал взгляд на Эйлан. В глазах старика отражались противоречивые чувства: жалость, удовлетворение и досада. Затем он резко развернулся и вышел за дверь. Друиды последовали за ним.

– Эйлан, да не дрожи ты так, – тихо увещевала Кейлин. – Не дай этому старому коршуну себя запугать, бояться тут нечего. Богиня милосердна. Она нам мать, Эйлан; она – Матерь всех женщин, созидательница смертного мира. Не забывай об этом.

Эйлан кивнула, понимая, что даже если бы все шло заведенным порядком, сейчас, в преддверии испытания, она все равно тряслась бы от ужаса. Ну да если ей суждено погибнуть, то пусть бы от руки Великой Богини и не иначе; не хватало еще умереть от страха накануне ритуала!

Полог колыхнулся; в комнату вошли четверо младших жриц – в их числе Сенара и Эйлид, – неся в ведрах воду из Священного источника. Девушки остановились на пороге, почтительно и робко глядя на нее. «Длань Великой Богини коснулась меня», – подумала Эйлан. В их лицах отражалось то же благоговейное изумление, с которым сама она всегда взирала на Лианнон. Все они были совсем юны; все, кроме Эйлид, младше нее…

Эйлан хотелось кричать: «Ничего не изменилось; я все та же Эйлан…» – но на самом-то деле поменялось все, и в первую очередь она сама. Однако ж, когда ей помогли раздеться, она оглядела себя и с удивлением отметила, что тело ее осталось почти прежним: беременность не слишком-то давала о себе знать.

Но ведь младшие жрицы – девственницы. Неудивительно, что они не видят мелких признаков и черточек, связанных с приближающимся материнством. Девушки помогли Эйлан омыться, так же, как сама она так часто помогала Лианнон. Молодая женщина стояла на сквозняке, вся дрожа; ей чудилось, что прозрачные ледяные струи, обжигающие тело ледяным холодом, и впрямь, как ни странно, несут в себе очищение, словно вода стирает не только последние следы близости с Гаем, но и всю ее прежнюю жизнь.

Эйлан – но только это была уже совсем другая, полностью обновленная Эйлан! – позволила девушкам облачить себя в ритуальные одежды. На чело ей, по обычаю, возложили венок. Вьющиеся стебли туго сдавили ей лоб, голова на миг закружилась. «Уж не первое ли это прикосновение Богини – откуда-то издалека?» – подумала про себя молодая женщина.

Странное чувство овладело Эйлан: она словно бы больше не принадлежала сама себе. В голове шумело; она смутно осознавала, что голодна. Настой из священных трав, который ей предстояло испить в самом начале ритуала, принимать следовало на пустой желудок, иначе расхвораешься. Кейлин как-то обмолвилась, что недуг Лианнон, как ей кажется, был отчасти вызван длительным употреблением этих трав. На краткий миг Эйлан задумалась, не повредит ли снадобье и ее здоровью. Но тут же улыбнулась, решив, что у нее еще достанет времени побеспокоиться о будущем, если она переживет этот вечер.

Ей подали чеканную чашу с магическим зельем Прозрения. Эйлан знала, что в нем есть ягоды омелы и другие священные растения: она не раз видела, как Миэллин собирает нужные листья и травы. А еще в ритуальное зелье добавлялись некоторые виды грибов; простой люд их не собирал, ведь они считались не только священными, но и ядовитыми; в пищу эти грибы, безусловно, не годились. Однако жрицы знали: при употреблении в небольших количествах они многократно усиливают обычную способность ясновидения, которому Эйлан обучалась все эти годы.

Дрожа всем телом, Эйлан приняла чашу из рук Эйлид – как столько раз проделывала на ее глазах Лианнон. Кейлин права, подумала про себя жрица, поднося чашу к губам. Она так часто прислуживала Лианнон при совершении этого ритуала, что и впрямь отлично знала, что нужно делать.

В ходе церемонии от помощницы всегда требовалось символически пригубить зелье, так что Эйлан думала, будто знает, чего от него ждать. Но, уже наклоняя чашу, она вспомнила, что Верховной жрице полагается выпить отвар сразу, одним глотком – иначе осушить чашу до дна не удастся. Настой оказался невыносимо горек; с трудом проглотив его, Эйлан задумалась, а не яд ли это. Ведь Арданосу было бы очень удобно таким образом от нее избавиться! Но Кейлин уверяла, что сама заварит травы и никого к ним не подпустит. Эйлан оставалось только положиться на слово своей наставницы.

В голове у нее помутилось, к горлу подступила тошнота. Итак, возмездие все-таки ее настигло? Нет, сдаваться Эйлан отказывалась. Решительным усилием воли она овладела собою, глотнула воды, чтобы избавиться от привкуса во рту, и, закрыв глаза, стала ждать.

Очень скоро резкий приступ дурноты миновал. Эйлан снова зажмурилась: перед глазами у нее все плыло, мысли мешались. Она села, дожидаясь, чтобы равновесие восстановилось. Ей смутно помнилось, что именно так все и происходило с Лианнон. В ту пору юной жрице казалось, что всему виной старческая немощь. Но ведь Лианнон на самом-то деле было не настолько уж много лет! Неужели она, Эйлан, тоже одряхлеет до срока? Что ж, пока ей остается лишь надеяться на то, что ей суждено состариться!

В комнате возникло какое-то движение, девушки отошли назад. Перед Эйлан стоял Арданос. Она с трудом разлепила отяжелевшие веки – и подняла глаза на гостя. Архидруид смотрел на нее неотрывно, без тени улыбки.

– Вижу, Эйлан, тебя уже подготовили. Ты прекрасна, милая. Люди ни на миг не усомнятся, что к ним явилась сама Великая Богиня… – Ласковые слова в его устах звучали на диво непривычно.

«Не усомнятся? – словно в тумане, размышляла она. – А ты-то сам что думаешь, старик, если вообще веришь в Богиню? Согласно твоим законам, венку должно увять и засохнуть на моем челе!» Но это уже не имело никакого значения. Эйлан казалось, что она выше всех здешних разногласий, интриг и свар, она парит над ними и с каждым мгновением удаляется все дальше.

– Питье быстро на нее действует, – пробормотал Арданос и жестом велел девушкам отойти подальше. – Послушай, дитя мое… я знаю, что ты меня все еще слышишь… – И голос его зазвучал распевным обрядовым речитативом.

Эйлан знала, что он говорит что-то чрезвычайно важное, что-то, что ей непременно должно запомнить… но что именно? Время шло, Арданос куда-то исчез. Да что ей за дело до его слов? Ей чудилось, будто она парит над зеленой тьмой. Даже верхушки самых высоких деревьев остались где-то далеко внизу. Ее куда-то несли – кажется, на носилках, – затем опустили на землю и помогли встать. Она ощущала рядом присутствие Кейлин и еще чье-то, наверное, Латис. Поддерживая ее под руки с двух сторон, жрицы втянули Эйлан в торжественную процессию и повели к кругу факелов, опоясавшему священный холм.

Эйлан в достаточной мере осознавала происходящее, чтобы на миг отпрянуть при виде трехногого табурета. Есть какая-то причина, почему ей нельзя на него садиться: какой-то грех лежит на душе… Но прислужницы настойчиво влекли ее вперед, и Эйлан подумала, что, если не в силах припомнить своей вины, возможно, не так уж она и серьезна.

В жертву уже принесли священного быка – и люди вкусили его мяса. Жрецы разыграли ритуальное действо, в котором молодой бог отвоевывает урожай у старого. Теперь настала пора вопросить о знамениях для грядущей осени. На востоке вставала луна равноденствия – луна урожая, – золотая, как украшения Верховной жрицы.

«Призри на меня, Владычица, – с трудом подбирая слова, молилась про себя Эйлан. – Охрани и защити меня!»

Жрица-прислужница загодя вложила ей в руку маленький ритуальный кинжал – золотой, с изогнутым лезвием. Эйлан воздела клинок над головой – и одним быстрым движением вонзила его в палец. Она ощутила резкую боль; на подушечке пальца тускло блеснула густая кровь. Прислужницы подставили золотую чашу – три тяжелые алые капли упали в нее. Чаша была до краев полна водой из Священного источника, на поверхности плавали листья омелы. Не рука человека сажает это священное растение: омела растет между небом и землей и вбирает в себя саму суть молнии, ее породившей.

Чьи-то руки развернули Эйлан; она ощутила сзади под коленями твердый деревянный край табурета и села. На миг закружилась голова: жрецы подняли табурет и понесли ее к кургану. Жрицы-прислужницы отошли назад.

Друиды запели. Эйлан казалось, будто она падает или, наоборот, возносится ввысь – она улетала на крыльях песни куда-то за пределы обыденной действительности. И чего она так боялась? Здесь она парит в воздухе, не зная желаний, ни в чем не испытывая нужды, довольствуясь просто тем, что существует…

В глаза ей ударил слепящий свет факелов. Внизу, под холмом, собралась огромная толпа, но все лица расплывались, сливались в одно. Взгляды, устремленные на нее, ощущались как тяжкое, давящее бремя, силой возвращали ее в некое место, которое находилось в границах мира и все-таки не принадлежало ему.

– Дети Дон, для чего вы здесь? – Голос Арданоса звучал словно бы откуда-то издалека.

– Мы взыскуем благословения Богини, – откликнулся мужской голос.

– Так призовите Ее!

Ноздри Эйлан затрепетали: вокруг нее заклубился дым, напоенный тяжелым ароматом священных трав. Она непроизвольно вдохнула – и у нее перехватило горло; мир стремительно завращался, она едва не рухнула с табурета; словно со стороны она услышала свой собственный жалобный стон. Откуда-то снизу доносился тысячеустный гул: голоса взывали, взывали…

– Темная Охотница… Светозарная Матерь… Госпожа Цветов, услышь нас… Приди к нам, Владычица Серебряного Колеса…

«Я – Эйлан… Эйлан…» Молодая женщина, пронзительно вскрикивая, крепко цеплялась за свое истинное «я», в то время как молящие голоса звучали все настойчивее, накатывали на нее со всех сторон: их неодолимый натиск она ощущала как физическую боль. И в то же время позади нее – а может быть, изнутри нее – напирала, требуя впустить, иная сила. Эйлан сопротивлялась, тело ее сотрясали судороги, сдавливая и сминая ее собственную сущность; жрицу захлестывал ужас – она задыхалась. «Помоги!» – взывал ее дух.

Эйлан тяжело завалилась вперед: прямо перед нею мерцала вода. Голос, идущий словно бы из глубин ее естества, промолвил:

«Дочь моя, я всегда здесь, рядом. Чтобы увидеть Меня, тебе достаточно поглядеть в Священный источник».

– Посмотри в воду, Госпожа, – раздался властный голос где-то совсем рядом. – Загляни в чашу – и узри то, что явится твоему взору!

На растревоженной поверхности воды постепенно проступал чей-то образ. Рябь улеглась, и Эйлан увидела: в чаше отражается не ее лицо; эти черты были ей незнакомы. Она в панике отшатнулась – и снова послышался голос:

«Дочь моя, теперь отдохни. Дух твой в Моих руках».

Вместе с этими словами Эйлан захлестнула уже знакомая волна любви. Молодая женщина вздохнула – и так же доверчиво, как она некогда вручила себя Гаю, погрузилась в теплые, утешительные объятия Владычицы.

Словно издалека, со стороны, Эйлан почувствовала, как тело ее распрямилось – и вот она уже встала во весь рост, откинула покрывало и воздела руки к луне.

– Се, Владычица Жизни явилась к нам! – возвысила голос Кейлин. – Приветствуйте же ее!

Многоголосый гул нарастал, как прилив: волна подхватила Эйлан и унесла в те далекие пределы, откуда она могла с изумлением, но без страха наблюдать, как говорит и движется покинутая ею телесная оболочка.

Ликующие крики постепенно стихли. Верховная жрица снова опустилась на сиденье: божественная сущность, заполнившая ее бренное тело, с бесконечным терпением ожидала ответа от рода человеческого.

– Люди пришли к тебе с вопросами, – промолвил архидруид, и, поскольку обратился он к ней на древнем наречии Мудрых, Великая Богиня ответствовала ему на том же языке.

Задав очередной вопрос, жрец оборачивался к народу и говорил что-то на языке, всем понятном. Эйлан слушала из запредельной дали; ей казалось странным, что толкования друида – если это, конечно, и впрямь был перевод, – имели так мало общего с речами Богини. Это неправильно, так быть не должно, думала Эйлан. Но может быть, ей просто плохо слышно; кроме того, в тех далеких сферах, где она обрела приют, все это казалось совершенно неважным.

Вопросы следовали один за другим, но по мере того, как шло время, Эйлан осознала, что постепенно утрачивает четкость восприятия. Ей показалось, что Арданос, нахмурившись, склонился к ней.

– Владычица, мы благодарим тебя за твои речи. Пора тебе покинуть телесную оболочку, посредством которой ты возвестила нам свою волю. Хвала тебе и прощай! – Архидруид выловил веточку омелы из золотой чаши и окропил жрицу водой.

На мгновение Эйлан словно ослепла; тело ее забилось в судорогах. Ее пронзила острая боль, и под переливчатый перезвон серебряных колокольцев она погрузилась во тьму.

Первое, что услышала Эйлан, постепенно приходя в сознание, – это пение жриц. Эйлан знала этот гимн; кажется, когда-то его пела и она, но прямо сейчас все ее тело ныло, голова кружилась, она не могла издать ни звука. Тугой венок уже не сдавливал ей голову; кто-то омывал ей лоб и руки. Ей подали напиться воды, чей-то голос зашептал ей на ухо ласковые слова. «Кейлин…» Эйлан почувствовала, как ее подняли и усадили на носилки.

– Хвала тебе! – выводили женские голоса.

– Бриллиант в ночи! – отвечали друиды.

– О краса небес… Матерь ясных звезд… Питомица Солнца… – Жрицы воздевали белые руки к серебряной луне.

– Властительница звезд… – выпевали они, и гулкие мужские голоса припевом вторили: – Бриллиант в ночи!

Придя в себя, Эйлан поняла, что лежит в своей собственной постели в Доме Верховной жрицы – казалось, со времен испытания прошла целая вечность. Свет факелов больше не слепил ей глаза, воздействие священного напитка наконец-то начало ослабевать,  в голове прояснилось. На ум ей неожиданно пришли строки древней баллады:

«И украшенья совлекли с нее, и бросили в огонь священные цветы…» Эйлан не помнила, откуда эти слова, но знала, что венки ее и впрямь сожгли в пламени и в воздухе разлился сладкий аромат. Перед ее внутренним взором постепенно воскресали события той ночи: пение жриц, серебряная луна.

Эйлан знала, что ей задавали вопросы, но оказалось, что она не помнит ни слова из своих ответов. Однако, чего бы уж она ни наговорила, народ вроде бы остался доволен.

«И Великая Богиня тоже, – подумала про себя молодая женщина. – Она все-таки не покарала меня смертью!» Во всяком случае, пока еще нет, хотя, возможно, наступит день, когда она, Эйлан, об этом пожалеет. Желудок ее был все еще расстроен; все тело ныло, как будто ее избивали палками, – а завтра ей наверняка станет еще хуже. Но болел живот, а не лоно. Она прошла испытание – и выжила.

– Доброй ночи, Владычица, – промолвила Эйлид от двери. – Отдыхай, набирайся сил.

«Владычица…» – повторила про себя Эйлан. Значит, это правда. Она стала Владычицей Вернеметона.

Несколько дней спустя Кейлин призвала Диэду в покои Верховной жрицы. Эйлан сидела у огня – бледная и измученная.

– Настало время тебе сдержать слово. Эйлан достаточно окрепла, чтобы пуститься в путь. Мы переправим ее в тайное убежище, и там она останется, пока не родит.

– Но это просто нелепо! Ты вправду думаешь, что никто не заметит подмены? – горько усмехнулась Диэда.

– С тех пор, как она стала Верховной жрицей, она почти не снимает покрывала: мало кто из женщин обители заметит разницу, а если и заметит, то, конечно же, решит, что это обряд на нее так повлиял.

«А вот Кинрик бы сразу понял, что это я», – с тоской подумала Диэда. Ах, если бы он примчался сюда и увез ее прочь! Но она вот уже больше года не получала от него вестей. И даже если бы он узнал правду – неужто он приехал бы к ней?

– Твой отец очень тебе признателен, – обронила Кейлин.

Диэда поморщилась. «Еще бы ему не быть мне признательным! Если бы я настояла на том, чтобы уехать из обители и выйти замуж за Кинрика, чем бы сейчас закончилась эта ваша комедия?»

– Диэда… – Эйлан впервые обратилась к ней сама. – Мы всегда с тобой были все равно что сестры. Ради нашего кровного родства – и еще потому, что ты тоже знаешь, что такое любовь, – пожалуйста, помоги мне!

– По крайней мере, у меня хватило ума не отдаться мужчине, который меня бросит! – язвительно отозвалась Диэда. – Кейлин поклялась отправить меня на Эриу. А ты, сестрица, – что ты мне пообещаешь в обмен на такую услугу?

– Если я останусь Верховной жрицей, я попытаюсь помочь вам с Кинриком. А если я обману твои ожидания – ты знаешь достаточно, чтобы меня уничтожить. Тебе довольно?

– Пожалуй. – Диэда улыбнулась странной улыбкой. Когда она пройдет обучение у друидов Эриу, от одного ее слова кожа ее недоброжелателей пойдет волдырями; она сумеет зачаровать своей песней птицу и зверя; она обретет способности, о которых эти благочестивые святоши и мечтать не смеют. Диэда внезапно осознала, что раздражают ее только ограничения, налагаемые на жриц. А вот от обладания властью она бы не отказалась.

– Хорошо же, я помогу тебе, – промолвила она и протянула руку к покрывалу.

Невзирая на все страшные байки о северных землях, которых Гай вдоволь наслушался в Лондинии, путешествие через северную Британию в конце лета для сильного, здорового юноши вовсе не оказалось таким уж тяжким испытанием. Дождь шел не каждый день, в воздухе разливался аромат свежего сена. Проезжая через восточные области и с каждым днем забираясь во все более глухие дебри, Гай с профессиональным интересом рассматривал леса и холмы, ведь в ходе предыдущей военной кампании он прошел маршем вверх по западному побережью через Ленак, а здешние края были ему внове. Отцовский ординарец Капелл сопровождал Гая и в этой поездке, так что было кому разбить лагерь и позаботиться о лошадях. А сам Гай достаточно хорошо говорил по-бриттски, чтобы местные жители оказывали путникам добрый прием под своим кровом.

Чем дальше на север продвигался Гай, тем больше говорили вокруг о военных кампаниях наместника Агриколы. От одного ветерана, который недавно вышел в отставку и теперь заведовал почтовой станцией, молодой офицер узнал, что в прошлом году, когда у каледонского берега появился римский флот, местные впали в панику, в отчаянии ринулись в атаку – и разгромили и без того ослабленный IX легион, прежде чем конница Агриколы ударила им в тыл.

– Там ужас что такое творилось, сынок, просто ужас, – признавался станционный смотритель, – эти демоны завывали как волки прямо посреди нашего лагеря, а легионеры спотыкались о натянутые веревки палаток и падали, пытаясь добраться до оружия. Но нам удалось-таки сдержать их натиск; вовеки не забуду той минуты, когда вдали внезапно блеснули наши стяги и мы поняли, что победа за нами. – Он глотнул еще кислого вина и вытер губы тыльной стороной кисти.

– Уж тут-то мы воспряли духом, можешь мне поверить! А когда нам на помощь наконец-то подоспел XX легион, мы уже готовы были сказать тамошним ребятам, что к самому веселью они опоздали – мол, возвращайтесь домой, мы и без вас справились! Но у нашего военачальника не забалуешь, он всех к делу приставил. Если бы эти размалеванные черти не разбежались по своим гиблым лесам да болотам, мы бы их под корень вырезали. Ну да надо же было оставить что-то и вам, молодым охотникам за славой! – Он рассмеялся и предложил Гаю еще вина.

Гай с трудом сдержал улыбку. Об этой битве он кое-что слышал от тех, кого отослали назад в Деву, но ему было любопытно узнать подробности от очевидца, который сам находился в лагере, когда напали каледонцы.

– О, наместник – великий человек, поверь моему слову! После событий прошлого лета даже те, кто трусил да ныл, что на севере-де опасно, поют ему хвалу. Он тебе работу найдет, даже не сомневайся: отличишься ты пару раз в настоящем деле, стяжаешь почести, а там и карьера в гору пойдет! Эх, жалею, что не могу поехать с тобой, сынок, право, жалею!

Лициний ни словом не обмолвился о том, что Гаю, возможно, предстоит служить под началом наместника, но Гай внезапно подумал: а не послали ли его на север с депешами в том числе и затем, чтобы привлечь к нему внимание Агриколы? Для наместника провинции Агрикола, как ни странно, неплохо ладил со своими прокураторами. Покровительство Лициния может оказаться небесполезным.

В предыдущей военной кампании Гай был самым обыкновенным молодым офицером, одним из многих: все эти зеленые юнцы рвались к славе и полностью зависели от своих центурионов. Сражаясь под знаменами Агриколы, Гай имел возможность оценить талантливого полководца по достоинству, но тот его, понятное дело, вряд ли запомнил. При мысли о том, чтобы заслужить уважение своего командира, в душе юноши пробудилось честолюбие.

Вскоре охотничьи угодья бригантов остались позади, а Гай оказался в краях еще более диких: тамошние жители говорили на диалекте, которого Гай не понимал. Рим, безусловно, может покорить эти земли, но вряд ли когда-либо сумеет управлять ими, думал про себя юноша, проезжая через бесплодные пустоши и глухие леса. Присутствие здесь римской армии можно было сколько-то оправдать разве что насущной необходимостью положить конец набегам дикарей-каледонцев и их союзников из Гибернии, которые грабили и разоряли плодородные южные земли – как когда-то сожгли дом Бендейгида.

Затяжные северные сумерки уже окрашивали небо в густо-фиолетовый цвет, когда Гай добрался до Пинната Кастра – эту крепость XX легион возводил выше залива Тавы, где прошлым летом грозный римский флот посеял такое смятение среди каледонцев. За крепким частоколом уже поднялись каменные стены, и кожаные палатки походного лагеря сменились деревянными казармами и конюшнями – казалось, этим постройкам не страшна никакая зима даже в здешней глуши. Крепость казалась тем огромнее, что была почти безлюдна.

– А где все? – спросил Гай, въехав в ворота, на которых красовался герб легиона – изображение дикого кабана, – и вручив свое предписание дежурному офицеру.

– Да там, в горах. – Офицер махнул рукой куда-то в направлении севера. – Ходят слухи, что вождь вотадинов по имени Калгак наконец-то объединил племена под своей рукой. Старикан гонялся за ними все лето, отмечая свой путь походными лагерями, словно брод – камешками. Тебе до него еще с неделю ехать, но, по крайней мере, нынче вечером ты поспишь под крышей и согреешь утробу горячим ужином. Не сомневаюсь, что утром префект даст тебе сопровождение; досадно будет угодить в засаду – после того, как ты проделал такой путь!

К тому времени Гай мечтал не столько о еде, сколько об армейской бане, но, вымывшись, весьма порадовался ужину. Префект лагеря, оставленный в крепости с небольшим гарнизоном, явно изнывал от скуки и немного нервничал. Он встретил гостя как родного и, похоже, был очень рад поговорить со свежим человеком.

– Ты ведь слыхал о восстании узипов? – осведомился префект, как только унесли блюдо с остатками тетерева под соусом.

Гай отставил чашу с вином – за столом подавали очень недурное фалернское! – и выжидательно поднял глаза на собеседника.

– Когорту узипов, набранную в Германии, – а это были сущие дикари, сам понимаешь, только-только из своих жутких болот повылезали, – переправили в Ленак. Они восстали, захватили три корабля – и проплыли с запада на восток вдоль всего побережья Британии, обойдя ее кругом.

– Выходит, Британия все-таки остров… – Гай воззрился на собеседника во все глаза. Этот вопрос обсуждался в ходе застольных бесед сколько он себя помнил.

– Похоже на то, – кивнул префект. – В конце концов свебы взяли в плен уцелевших и снова продали их в рабство римлянам по нашу сторону Рейна[27] – вот так мы обо всем и узнали!

– Занятно! – усмехнулся Гай. Вино уже ударило ему в голову, по телу разливалось приятное тепло. Отличная история: будет что рассказать Юлии по возвращении в Лондиний! Молодой офицер сам себе удивлялся: с какой стати ему вдруг захотелось поделиться услышанным с Юлией? Но ведь оценить иронию сумеет только тот, кто сам принадлежит к миру римлян! Вот Эйлан ничего бы не поняла. Гай вдруг осознал, что в нем словно бы уживаются два разных человека – римлянин, который помолвлен с Юлией, и бритт, который любит Эйлан.

На следующий день зарядил мелкий дождик. Гай, шмыгая носом и кашляя, ехал сквозь волглую морось и думал про себя: вот уж не диво, что поговаривают, будто местные дикари умеют при желании растворяться среди вереска. Ведь здесь и холмы растворяются в небесах, леса – в болотах, а сам он вместе с лошадью того гляди исчезнет без следа в жидкой грязи, через которую пробирается с таким трудом.

Хорошо еще, он едет верхом, уныло размышлял Гай. Он искренне сочувствовал легионерам, которым приходилось тащиться по размытой дороге, сгибаясь под тяжестью оружия и снаряжения. Иногда на склоне холма удавалось разглядеть овцу или мелких черных коровок, которых держали местные. Но, если не считать стрелы, что вылетела из-за деревьев и просвистела у Гая над головой, когда маленький отряд переправлялся через очередную речушку, никаких следов неприятеля не обнаруживалось.

– Для нас это хороший знак, а вот для армии, возможно, что и не очень, – угрюмо объяснил декурион, возглавлявший сопровождение. – Если охотничьи угодья не охраняются, это означает только одно: племена и впрямь наконец-то заключили союз. А эти дикари дерутся лихо, если их раззадорить; что правда, то правда. Если бы местные народы сумели объединить силы, когда в Британию пришел Цезарь, границы империи не продвинулись бы дальше побережья Галлии.

Гай кивнул и поплотнее закутался в кирпичного цвета плащ, гадая, какими судьбами Лициний вздумал отправить к наместнику депеши именно в тот момент, когда, возможно, самый крупный за всю историю союз бриттских племен готовится атаковать армию, приведенную Агриколой на север.

– Так ты привез мне вести от Марсия Юлия Лициния? В добром ли он в здравии?

Из просторной кожаной палатки вышел человек в густо-алом, почти пурпурном плаще: он был среднего роста и без доспехов казался почти хрупким. На его седеющих волосах поблескивали капли дождя, а под глазами пролегли темные круги, однако ж, по ощущению властной уверенности, от него исходящей, в нем и без плаща можно было опознать наместника.

– Гай Мацеллий Север Силурик прибыл в твое распоряжение, господин! – Молодой офицер вытянулся в струнку и отсалютовал, не обращая внимания на то, что с кромки шлема капает вода. – Прокуратор благополучен и шлет тебе свой сердечный привет и поклон. Как ты сам сможешь узнать из его писем к тебе, господин…

– Пожалуй. – Агрикола протянул руку за пакетом и улыбнулся. – И прочесть их лучше под крышей, пока чернила не расплылись от сырости. Ты, наверное, тоже вымок насквозь в дороге. Тацит отведет тебя к офицерскому костру и подыщет тебе жилье. – Он жестом указал на высокого угрюмого молодого человека; позже Гай узнал, что тот приходится Агриколе зятем. – Раз уж ты здесь, пожалуй, тебе стоит дождаться завершения боевых действий – отвезешь обратно в Лондиний мое донесение.

И наместник удалился в палатку, а Гай остался стоять, хлопая глазами. Он уже успел позабыть, как обаятелен этот человек, или, возможно, Агрикола не пытался расположить к себе его лично, когда он, Гай, был всего лишь младшим офицером, одним из многих. Тут Тацит взял его под руку, и, поморщившись от боли – за много дней, проведенных в седле, мышцы бедер одеревенели и теперь немилосердно ныли, – Гай последовал за ним.

До чего же приятно было снова сидеть у костра рядом с собратьями-офицерами, есть горячую чечевичную похлебку с сухарями и потягивать кислое вино! Только сейчас Гай понял, как соскучился по армейскому духу товарищества. Другие трибуны, узнав о том, что гонец из Лондиния участвовал в предыдущем военном походе и не только на плацу красоваться умеет, приняли его как своего: по кругу пошел кувшин с вином, и даже дождь, что все еще усеивал каплями плащ, уже не казался таким холодным. Гай чувствовал, что все напряжены до предела, но этого и следовало ожидать; боевой дух был на высоте. Отдраенные доспехи часовых сияли, несмотря на непогоду; видавшие виды щиты покрасили заново. Молодые штабные офицеры, с которыми Гай разделял трапезу, настроены были серьезно, но страха не испытывали.

– Думаете, наместник все-таки вынудит Калгака принять бой? – осведомился Гай.

Кто-то из офицеров рассмеялся.

– Скорее, наоборот – Калгак навяжет бой нам. Ты разве их не слышишь? – Он жестом указал куда-то во тьму, где ярился ветер. – Они все уже там, наверху, точно тебе говорю: завывают как полоумные да разрисовывают себя синей краской! Разведчики сообщают, на горе Гравпий собралось тридцать тысяч воинов – вотадины и сельговы, нованты и добунны, все мелкие кланы, за которыми мы гоняемся последние четыре года, и каледонцы северных племен, названия которых они и сами не знают. Калгак даст нам бой, даже не сомневайся – у него нет другого выхода: ведь все эти дикари того гляди начнут вспоминать былые обиды и передерутся друг с другом!

– А сколько человек у нас? – осторожно спросил Гай.

– Легионеров пятнадцать тысяч: XX Победоносный Валериев, II Вспомогательный и все, что осталось от IX, – сообщил один из трибунов: судя по знаку отличия, он числился во II Вспомогательном.

Гай с интересом пригляделся к нему. Этот трибун вступил в легион уже после того, как Гай уехал в Лондиний, но наверняка здесь есть и другие солдаты и офицеры из отцовского легиона, в том числе и кто-нибудь из знакомых.

– Плюс еще вспомогательная пехота – восемь тысяч ауксилариев, по большей части батавы и тунгры, сколько-то ополченцев из числа бригантов и четыре крыла[28] кавалерии, – добавил один из командиров. Очень скоро он распрощался и ушел к своим.

– Получается, силы примерно равны, так? – бодро отозвался Гай. Кто-то расхохотался.

– Да мы бы их играючи расколошматили, вот только у них преимущество – они заняли высоту.

На верхних склонах горы, которую римляне называли Грапиевой, дул ледяной ветер. У бриттов для этой вершины были другие имена – Старуха, древняя и несокрушимая, Дарительница Смерти и Зимняя Ведьма. Этой ночью Кинрику довелось близко познакомиться с третьей ее ипостасью. Если в долинах порывами налетал дождь, то здесь в лицо хлестал мокрый снег – он обжигал щеки и с шипением падал в огонь.

А каледонцам, похоже, такая погода была нипочем. Рассевшись вокруг костров, они осушали бурдюки с вересковым элем и похвалялись, как завтра наголову разобьют римлян. Кинрик накинул на голову свой клетчатый плащ, в надежде, что никто не заметит, как его бьет дрожь.

– Охотник, который слишком громко бахвалится на рассвете, к вечеру того гляди останется у пустого котла, – раздался тихий голос совсем рядом.

Кинрик обернулся – и узнал Бендейгида: его светлые одежды выделялись во тьме призрачно размытым пятном.

– Наши воины всегда восхваляют себя в песнях накануне битвы – для поднятия духа!

Кинрик отвернулся и окинул взглядом соседей. Здесь собрались нованты из клана Белой Лошади с юго-восточного побережья Каледонии, где длинный залив Салмаэс вдается в сушу и тянется в направлении Лугувалия. А за соседним костром пировали сельговы, заклятые враги новантов. Шум усилился; кто-то подбросил в огонь очередное полено, и вспыхнувшее пламя внезапно высветило фигуру предводителя сельговов. Вождь хохотал, запрокинув голову; ярко-алые блики плясали в его светлых глазах и на рыжих волосах.

– Мы на своей земле, парни, она поможет нам! Алые Плащи ведомы алчностью, но алчность – равнодушный советчик, а в нас пылает пламя свободы! Как же мы можем проиграть?

Нованты, заслышав его слова, поднялись от своего костра и столпились вокруг вождя. Мгновение-другое – и две группы уже слились в общую ликующую толпу.

– Он прав, – заявил Кинрик. – Если Калгак смог убедить всю эту ораву выступить заодно, как мы можем проиграть?

Бендейгид по-прежнему молчал и, несмотря на все свои смелые речи, Кинрик почувствовал, как тревога, что змеей вползла в его душу с наступлением сумерек, снова дает о себе знать.

– Что такое? – спросил он. – Тебе было знамение?

Бендейгид покачал головой.

– Нет, никаких знамений не было. Мне думается, у нас с римлянами равные шансы на победу – настолько равные, что даже боги не поручились бы за исход грядущей битвы. У нас есть преимущество, это правда, но Агрикола – сильный противник. Калгак – великий вождь, но если он недооценивает римского военачальника, это может оказаться роковым для нас всех.

Кинрик тяжело вздохнул. Ему стоило большого труда утвердиться в глазах этих северян, которые поначалу насмехались над ним и называли сыном покоренного народа, даже не зная еще, что в жилах его течет презренная кровь римлян. Так что вызывающая дерзость стала для него второй натурой. Но с приемным отцом ему не было нужды притворяться.

– Я слышу пение, но не могу петь вместе со всеми; я пью, но в животе по-прежнему холод. Отец, не струшу ли я завтра, когда на нас обрушится римская сталь? – В такие моменты Кинрик поневоле жалел про себя, что не сбежал вместе с Диэдой, пока мог.

Бендейгид взял Кинрика за плечи, развернул лицом к себе и заглянул ему прямо в глаза.

– Ты не струсишь, – яростно произнес он. – Эти люди все еще сражаются ради славы. Они не понимают противника так хорошо, как ты. Но в бою отчаяние лишь придаст тебе сил. Помни, Кинрик, ты – Ворон, и завтра ты станешь биться не ради почестей, но во имя мести!

Той ночью Гай долго не смыкал глаз. Он лежал, прислушиваясь к дыханию соседей и недоумевая, почему ему не спится. Впервые за много дней он ночует в сухости и тепле; да и в битвах бывал не раз. Впрочем, до сих пор ему доводилось сражаться лишь в мелких вооруженных стычках, и бой заканчивался, не успев начаться.

Гай попытался отвлечься – и вдруг, неожиданно для самого себя, вспомнил Эйлан. По пути на север он думал только о Юлии, воображал, как позабавит ее какой-нибудь занятной сплетней или армейской байкой. Но Юлии он никогда бы не признался в своих страхах, которые одолевали его сейчас в темноте…

«Здесь столько народу, а мне одиноко… Я хочу склонить голову тебе на грудь, почувствовать, как ты меня обнимаешь… Мне так холодно и пусто, Эйлан, мне так страшно!»

Наконец Гай задремал – чутко, вполглаза, – и во сне ему привиделось, будто они с Эйлан оказались вдвоем в какой-то хижине под сенью леса. Он поцеловал ее и заметил, что живот ее округлился – она носила под сердцем его дитя. Эйлан улыбнулась ему, одернула платье и пригладила ткань на животе, чтобы ему было лучше видно. Гай положил ладонь на тугой изгиб, почувствовал, как внутри толкается ребенок, и подумал, что возлюбленная его прекрасна как никогда. Эйлан распахнула ему объятия и заставила сесть рядом, нашептывая слова любви.

Гай крепко уснул. А когда снова открыл глаза, вокруг уже царило оживление: офицеры просыпались, натягивали туники и на ощупь шнуровали доспехи в серых предрассветных сумерках.

– Почему он не выстраивает легионы в боевой порядок? – вполголоса спросил Гай у Тацита.

Вместе со всем личным штабом Агриколы они загодя выехали верхом на невысокий пригорок и теперь ждали, наблюдая, как под горой легкая пехота разворачивается широким фронтом, фланги которого прикрывает конница. Бледный свет зари поблескивал на гладких макушках бронзовых шлемов и на остриях копий; тускло мерцали доспехи. От подножия и выше протянулись каменистые пастбища, а дальше сухие травы сменялись широкими полосами гранатово-бурого папоротника-орляка и бледно-лилового вереска. Но в целом о рельефе Гравпия можно было только догадываться, ведь повсюду на подступах к горе и на нижних склонах толпились вооруженные люди.

– Потому что легионы недоукомплектованы, – отвечал Тацит. – Ты же помнишь, император, собираясь в поход на германцев, забрал часть людей из всех четырех легионов… В результате три тысячи наших лучших солдат прохлаждаются в Германии, на потеху хаттам и сигамбрам, а Агрикола вынужден выкручиваться как может, чтобы возместить нехватку войск. Он заранее вывел легионы за лагерный вал, обеспечив нам быструю поддержку на случай отступления, но надеется, что до этого не дойдет.

– Но ведь император сам приказал наместнику закрепиться в северной Каледонии, разве нет? – удивился Гай. – Домициан – человек военный. Неужто он не понимает?..

Тацит улыбнулся, и Гай внезапно почувствовал себя несмышленым ребенком.

– Кое-кто сказал бы, что император отлично все понимает, – понизив голос, проговорил Тацит. – Тит воздал нашему наместнику подобающие почести за его успехи в Британии, а когда эта военная кампания закончится, Агриколу отзовут из провинции. Вероятно, император считает, что в Риме двум победоносным полководцам нет места.

Гай оглянулся на военачальника: тот с пристальным вниманием наблюдал за развертыванием войск. Его чешуйчатый панцирь, надетый поверх кольчуги, блестел в разгорающемся свете дня, плюмаж из конского волоса чуть колыхался на легком ветерке. Из-под брони проглядывала белоснежная туника и штаны, плащ зловеще сиял багрянцем в утренних лучах.

Несколько лет спустя, приехав в Рим, Гай прочел отрывок из биографии Агриколы в изложении Тацита, где он подробно описал тот самый день. Молодой римлянин не удержался от улыбки: ради литературного эффекта автор приукрасил и расцветил речи полководцев в лучших традициях ораторского искусства. Ведь если слова римского военачальника они оба слышали прекрасно, то разглагольствования Калгака ветер доносил до них лишь урывками, и Гай, конечно же, понимал их гораздо лучше, чем Тацит.

Калгак начал первым; во всяком случае, Гай с Тацитом заметили, как рослый здоровяк с копной волос цвета лисьего хвоста расхаживает взад и вперед перед строем наиболее богато одетых воинов, и предположили, что это не иначе как Калгак. Эхом отражаясь от горных склонов, через открытую местность до римлян долетали отдельные фразы.

– …Они пожрали землю, и за спиною у нас только море! – Калгак жестом указал на север. – …Уничтожим этих чудовищ, которые продают детей наших в рабство! – Каледонцы одобрительно взревели, и следующие слова потонули во всеобщем гуле. Когда Гаю снова удалось что-то расслышать, неприятельский вождь, похоже, заговорил о восстании иценов.

– …Разбежались в ужасе, когда против них поднялись тринобанты под предводительством женщины – Боудикки!.. даже не хотят рисковать жизнью своих соотечественников, сражаясь с нами! Пусть же галлы и наши братья бриганты вспомнят, как предали их римляне, пусть батавы отступятся от них так же, как узипы! – В рядах ауксилариев возникло какое-то движение – многие из наемников тоже понимали речь Калгака, – но командиры быстро навели порядок. А рыжеволосый вождь между тем все призывал каледонцев сразиться за свою свободу.

Обезумевшая толпа напирала вперед, северяне распевали песни и потрясали копьями. Гай задрожал: эта неистовая, дикая музыка звучала для него призывом, пробуждающим воспоминания настолько древние, что их не удалось бы облечь в слова, – воспоминания о песнях, которые он слышал среди силуров еще грудным младенцем. Некая потаенная сторона его души – наследие матери – рыдала в ответ, ведь Гай своими глазами видел Мендипские рудники, видел, как рабов-бриттов строем гонят на корабли, чтобы продать в Риме; Гай знал, что Калгак говорит правду.

Ряды легионеров негодующе всколыхнулись: слов римляне не понимали, но тон не оставлял места сомнениям. В этот самый момент, когда уже казалось, что того гляди будет подорвана если не преданность, то дисциплина, Агрикола воздел руку, натянул поводья и развернул своего белого скакуна так, чтобы оказаться лицом к солдатам. Офицеры придвинулись ближе, чтобы не упустить ни слова.

Полководец говорил тихим, ровным голосом, как добрый отец, увещевающий взбудораженного ребенка, но слова его разносились над строем римлян из конца в конец и западали в душу. Он похвалил солдат за то, что они уже осилили такой дальний путь и выказали беспримерную отвагу и мужество, дерзнув выйти за рубежи римского мира, и мягко напомнил об опасностях, подстерегающих на пути тех, кто отступает через враждебную страну.

– …Отступление отнюдь не обеспечивает безопасности ни войску, ни полководцу… Вот почему честная смерть лучше позорной жизни… да и пасть на краю земли и природы никоим образом не бесславно[29].

Что до каледонцев, которых Калгак назвал последним свободным народом Британии, в речи Агриколы они стали просто-напросто жалкими беглецами.

– …Осталось лишь скопище трусов и малодушных. И если вы, наконец, отыскали их, то не потому, что они решили помериться с вами силами, а потому, что податься им больше некуда.

Слушая, как этот спокойный, доброжелательный голос развенчивает героику славного образа каледонцев, Гай был почти готов возненавидеть Агриколу. Но не согласиться с его выводами юноша не мог: одержав сегодня победу, римляне положат конец борьбе, которая тянется вот уже пятьдесят лет[30].

Гаю казалось, что этот человек воплощает в себе самую суть истинно римского духа, как себе представляет его Мацеллий. Невзирая на то, что род Агриколы происходил из Галлии и возвысился благодаря успехам на государственной службе сперва до сословия всадников, а затем и до сенаторов, в глазах Гая наместник был сродни древним героям республиканского Рима.

Подчиненные Лициния были искренне к нему привязаны, но в том, как офицеры смотрели на Агриколу, Гай ощущал нечто большее: безоговорочную преданность, которая помогала им сохранять твердость духа даже в такие минуты, как сейчас, когда собравшиеся на горе дикари начали приводить себя в боевое исступление, горланя боевые кличи и колотя по щитам. По-видимому, все, кому довелось служить под началом Агриколы, были готовы идти за ним в огонь и в воду. Гай, глядя на суровый профиль военачальника и слыша, как он говорит – спокойно и невозмутимо, как если бы беседовал с друзьями в своей палатке, – внезапно подумал: «Такая преданность создает императоров». Возможно, у Домициана есть все основания опасаться наместника.

Каледонцы выстроились на ближних высотах, причем ряды их разместились на холмах как бы ярусами, один над другим, нависая над равниной. Но вот неприятельские колесницы, везущие копейщиков, стремительно ринулись вниз по склону. Вокруг носились всадники, низкорослые лошадки, юркие и проворные, мчались во весь опор, возничие раскачивались из стороны в сторону на плетенных из ивняка помостах, а копейщики с хохотом потрясали оружием.

В глазах Гая то было зрелище, исполненное красоты и жути. Он понимал, что взору его вживе явлен воинственный дух Британии – таким, как видели его Цезарь и Фронтин, – и догадывался, что после сегодняшней битвы никогда и никому более не узреть его во всем величии и славе. Колесницы с грохотом летели вперед: в последний момент они развернулись, и метательные копья с глухим стуком ударили в римские щиты. Воины, пробегая вдоль оглоблей и между лошадей, подбрасывали в воздух сверкающие мечи и снова ловили их на бегу. Северяне пришли на битву словно на празднество; торквесы и витые браслеты блестели под солнцем. Мало кто был в кольчуге и в шлеме; большинство сражались в ярких клетчатых туниках или полуобнаженными, по светлой коже вились нарисованные синей краской спиральные узоры. Даже сквозь грохот колес Гай слышал, как каледонцы похваляются своей доблестью, и чувствовал не ужас, но горькую скорбь.

Один из трибунов бурно запротестовал: Агрикола спешился, и подоспевший слуга увел его коня с поля боя. На всех остальных лицах отразилась мрачная решимость. Все понимали: что бы ни случилось с войском, Агрикола спасаться бегством не намерен. «Они станут защищать командира ценой своей жизни, – подумал Гай. – И я тоже», – вдруг осознал он. Несколько штабных по примеру Агриколы тоже спрыгнули с коней; остальные, повинуясь негромким приказам военачальника, легким галопом понеслись вдоль строя. Гай натянул поводья, не зная, что делать.

– Ты! – Наместник жестом поманил его к себе. – Скачи к тунграм и вели им растянуть боевой порядок вширь. Скажи им, я понимаю, что тем самым будет ослаблен наш центр, но я не хочу, чтобы враги обошли нас с флангов.

Гай послал коня в галоп. Он слышал, как дротики глухо ударяют в щиты за его спиной: это бриттские колесницы отъехали назад и первая линия пехоты двинулась в атаку. Пригнувшись к самой шее лошади, Гай погнал ее во весь опор. Расстояние между двумя армиями сокращалось: противники готовились обрушить друг на друга сокрушительный шквал дротиков и стрел – и находиться под ударом не стоило. Впереди блеснул стяг тунгров, ряды расступились, пропуская всадника; а в следующую минуту гонец уже оттараторил приказ, двигаясь позади строя – фронт стал растягиваться в обе стороны, а Гай краем глаза наблюдал, как разворачивается вражеское наступление.

А ведь бритты – доблестные воины, отметил Гай, видя, как ловко те отражают римские копья своими круглыми щитами. Огромные рубящие мечи бриттов, с тупым концом, но остро заточенные с одной стороны, были куда длиннее, нежели даже римские спаты[31]. Взревели трубы, и центр строя Агриколы выдвинулся вперед, на сближение с противником.

Гай понимал, что здесь, на позициях пехоты, делать ему больше нечего, но никаких других указаний Агрикола ему не дал. Внезапно решившись, он коленями сжал круп лошади и поскакал вдоль строя дальше, в расположение кавалерии. Поверх голов ауксилариев он видел, как боевые порядки смешались и противники вступили в беспорядочную рукопашную схватку, в которой каледонцам не хватало места размахнуться своими длинными мечами. А у батавов это был любимый вид боя: они напирали вперед, кололи гладиусами[32] и разбивали врагам лица умбонами щитов. Над строем римлян поднялся торжествующий крик: первая линия каледонцев подалась назад, и центр фронта Агриколы двинулся вверх по склонам горы, преследуя неприятеля.

Пехотинцы с обоих флангов попытались последовать за ним, хотя и с некоторым опозданием, но бриттские колесницы, видя, что строй редеет, и распознав слабину, ринулись туда, грохоча и подскакивая на камнях. Еще миг – и они ворвались в пехотный строй, точно волки в овчарню, и на солдат обрушились удары мечей и копий. Кто-то заорал: «Сомкнуть ряды!», кони, люди и колесницы смешались в кучу. Перед Гаем воздвигся размалеванный синей краской воин, и юноша, не задумываясь, ткнул в него копьем.

В последующие несколько мгновений все происходило слишком быстро: не успевая опомниться, Гай колол и рубил без устали, одновременно отражая сверкавшие вокруг клинки. На него ринулась колесница, лошадь крутнулась на месте, всадник больно ударился о задний «рог» седла. Из руки его вырвали копье; Гай пригнулся, завидев летящий дротик. Дротик с лязгом ударился о шлем, на миг запутался в плюмаже и упал. Молодой римлянин растерянно заморгал: лишь сейчас он понял, почему одни только офицеры надевают в бой шлемы с плюмажем. А лошадь, оказавшись не в пример мудрее хозяина, уже уносила всадника из гущи боя, подальше от опасности.

Оказавшись на миг вне опасности, Гай выхватил из ножен спату и выпрямился в седле. Теперь он видел: колесницы не смогли прорвать рядов римлян и перемешались с ними. Одна из колесниц, кренясь из стороны в сторону на изрытой земле, катилась прямо на Гая; колесо налетело на камень, затрещало дерево, колесница завалилась набок. Возничий принялся лихорадочно рубить постромки. Кони с диким ржанием вырвались на волю и в панике заметались по полю боя вместе с другими лишившимися седоков лошадьми, сбивая с ног и своих, и врагов.

Битва была в разгаре; по склонам Гравпия клокотали и бурлили людские скопища: противники скучивались, расступались и снова сходились вместе – со стороны это зрелище напоминало непрестанно меняющийся гобелен. Но Гаю показалось, что римляне мало-помалу одерживают верх.

Словно из-под земли перед ним выросло копье, а за ним маячило искаженное яростью лицо. Конь встал на дыбы, Гай отбил древко мечом и с размаху рубанул сверху вниз. Лезвие вошло в плоть, по синим узорам потекли алые разводы, лошадь скакнула вперед, оскаленное лицо исчезло. Гай едва успевал наносить и отбивать удары: на раздумья времени не оставалось.

Когда Гай наконец-то улучил мгновение, чтобы оценить ситуацию, римляне уже довольно высоко поднялись на гору. Слева доносились крики; каледонцы, до сих пор наблюдавшие за сражением с вершины, с устрашающей быстротой ринулись гигантскими прыжками вниз по склону, чтобы обойти римлян с тыла. Неужто Агрикола ничего не замечает? Снова взревели римские трубы, и Гай усмехнулся: четыре крыла кавалерии, которые полководец приберегал в резерве, наконец-то были брошены в битву. Конные отряды обошли бриттов с флангов, оттесняя их к пехоте, так что те оказались словно между молотом и наковальней, и тут-то и началась настоящая бойня.

Войско Калгака объял хаос. Кто-то еще пытался обороняться, другие обращались в бегство, но римляне были повсюду: они гнались по пятам за врагами, рубили их, брали в плен и, захватив новых пленников, убивали взятых ранее. Гай заметил, как в гуще боя блеснуло что-то белое, и опознал Агриколу: его охраняли только двое трибунов да один-два легионера. Юноша направил коня туда.

Он подскакал уже совсем близко, когда раздался предостерегающий крик одного из трибунов. Их атаковали трое бриттов в роскошных одеждах, насквозь пропитанных кровью, вооруженные только ножами и камнями. Гай с силой ударил своего скакуна каблуками. Тот развернулся на месте, и юноша рубанул мечом первого нападающего: из рваной раны в груди тотчас же хлынула кровь. Конь споткнулся обо что-то мягкое и рухнул наземь; Гай вылетел из седла, выпустил щит и успел-таки откатиться в сторону. Сверкнул нож, бедро ожгла резкая боль; конь попытался подняться на ноги, нож блеснул снова и вонзился ему в шею. Бедолага дернулся и снова повалился набок.

Гай приподнялся на локте, ткнул бритта в грудь кинжалом и тем же лезвием перерезал горло умирающей лошади. Морщась от боли в бедре, попытался встать и пошарил вокруг в поисках меча и щита.

– Ты в порядке, юноша? – Над ним возвышался Агрикола.

– Да, мой господин! – Гай попытался было отсалютовать, осознал, что все еще сжимает в руке кинжал, и убрал его в ножны.

– Тогда в строй! Бой еще не окончен.

– Слушаюсь… – начал было Гай, но Агрикола, отвернувшись, уже отдавал кому-то очередной приказ. Один из трибунов помог молодому римлянину подняться на ноги. Гай жадно хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться.

Пролитая кровь окрасила папоротник под его ногами в еще более густой и темный алый цвет. Повсюду вокруг валялись трупы, обрубки тел, оружие; уцелевшие враги рассыпались в разные стороны, преследуемые кавалерией, а следом за конниками, изрядно поотстав, спешили пехотинцы. Каледонцы бежали к лесу на противоположном склоне горы. Агрикола приказал части всадников сойти с лошадей и прочесать чащу, пока остальные объезжают лес кругом.

Уже вечерело, когда на опушке леса Гай, стремительно развернувшись, оказался лицом к лицу с врагом, что нежданно-негаданно выскочил на него из-за деревьев. Юноша, не задумываясь, размахнулся мечом, но усталая рука дрогнула, удар пришелся плашмя в висок и опрокинул бритта на землю. Гай выхватил кинжал и склонился над упавшим, чтобы прикончить. Окровавленные пальцы вцепились в его предплечье, римлянин выругался, потерял равновесие и повалился на чужака. Противники покатились по земле, отчаянно сражаясь за кинжал.

Гай почувствовал, что рука у него дрожит: кол, когда-то вонзившийся ему в плечо в кабаньей яме, порвал мышцы, и старая рана до сих пор давала о себе знать. Паника придала юноше сил, и вот наконец пальцы его сомкнулись на горле врага. Еще минуту-другую противники барахтались на земле: бритт тщетно пытался проткнуть кинжалом римскую броню. Но вот он окончательно изнемог и, разом перестав сопротивляться, недвижно распростерся на земле.

Гай, пошатываясь, встал на ноги и забрал кинжал из безжизненных пальцев противника. Нагнулся, чтобы добить его, – и обнаружил, что глядит в затуманенные глаза Кинрика.

– Не двигайся! – приказал Гай по-бриттски. Его противник замер. Юноша быстро оглянулся по сторонам. – Я могу спасти тебя – наши уже берут заложников. Ты согласен мне сдаться?

– Ты, римлянин! – сплюнул Кинрик. И в бессильной ярости прошептал: – Надо было мне бросить тебя подыхать в кабаньей яме! – Только тут Гай понял, что противник тоже его узнал. – Оно было бы лучше и для меня… и для Эйлан!

– Да в тебе столько же римской крови, сколько во мне! – резче, чем следовало, ответил Гай, пытаясь заглушить чувство вины.

– Твоя мать продала свою честь! А моя покончила с собой!

Гай непроизвольно схватился за кинжал – и лишь в последний момент понял, что именно этого и добивается Кинрик.

– Однажды ты спас мне жизнь. Теперь я дарю жизнь тебе – и пусть Аид поберет тебя вместе с твоей треклятой бриттской гордостью! Сдавайся – и когда-нибудь ты сможешь сойтись со мною в честном бою. – Гай понимал, что поступает глупо: даже распростертый на земле в луже собственной крови, Кинрик представлял немалую опасность. Но спасти Кинрика – это единственное, что Гай мог сделать для Эйлан.

– Ты победил… – Кинрик в изнеможении откинулся назад; из ран на его руках и бедрах капля по капле сочилась кровь, – …сегодня… – Взгляды их встретились: в глазах Кинрика пылала непримиримая ненависть. – Но настанет день, когда ты заплатишь за все… – Бритт умолк. К ним уже подъезжала скрипучая телега, на которую грузили раненых.

На глазах у Гая двое легионеров в видавших виды доспехах подняли Кинрика и уложили его к остальным. Молодой офицер уже не радовался победе римлян: он понял, что потерял друга – это так же верно, как если бы Кинрик умер у него на глазах.

С наступлением темноты Агрикола приказал прекратить преследование, не желая рисковать своими людьми на незнакомой местности. Но для уцелевших каледонцев тяжкое испытание еще не закончилось. Римляне до глубокой ночи слышали, как женщины обыскивают поле битвы, призывая невредимых откликнуться. На протяжении последующих нескольких дней разведчики возвращались с сообщениями о том, что кругом, куда ни пойдешь, опустошение и разор. В краю, где еще недавно жил процветающий народ, царило немое безмолвие. Повсюду, глядя незрячими глазами ввысь, лежали мертвые тела детей и женщин: их убили сами каледонцы, чтобы спасти от рабства. Над пепелищами сожженных дворов клубился черный дым, пятная плачущие небеса.

Когда подсчитали итоги сражения, оказалось, что враги потеряли убитыми и ранеными до десяти тысяч человек, а римлян погибло всего триста шестьдесят.

Гай ехал верхом в колонне легиона, идущего на юг, на зимние квартиры, и вспоминал слова Калгака: «Отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовется господством; и создав пустыню, они говорят, что принесли мир».

Север был замирен безусловно и окончательно, и последняя надежда бриттов на свободу погибла вместе с теми, кто защищал ее на горе Гравпий. Именно поэтому – а вовсе не потому, что в доверенных ему донесениях содержится весьма лестный отзыв о его ратных подвигах! – Гай вынужден был признать, что с внутренним разладом покончено: отныне он – римлянин телом и душою.

Надежды Агриколы на то, что одна выигранная битва разом обеспечит «умиротворение» севера, не оправдались. И хотя на улицах Рима люди танцевали при известии о сокрушительном разгроме противника на горе Гравпий, предстояло еще немало потрудиться, чтобы упрочить победу. Среди донесений, которые Гай вез на юг, был и приказ для него лично: вернуться в строй, как только исцелятся его раны. Наместник никак не мог допустить, чтобы такой многообещающий юноша зря пропадал в Лондинии.

Помимо прочего, Гаю поручили посетить лагерь для военнопленных, где содержались наиболее важные заложники. Кинрик все еще находился там, весь в шрамах, озлобленный, но живой. Он не скрывал угрюмой радости: Калгака, который должен был украсить собою триумф Агриколы в Риме, захватить так и не удалось. По всей видимости, никто не знал, что сталось с бриттским вождем. Что до друида Бендейгида, ходили слухи, что он прячется где-то в холмах.

– Меня взяли в бою, с оружием в руках, и пощады я не жду, – промолвил Кинрик, ненадолго смягчившись. – Но если наместник тебя хоть сколько-то ценит, попроси его помиловать старика. Я вытащил тебя из ловчей ямы, но Бендейгид спас тебе жизнь. Сдается мне, ты перед ним в долгу, так?

Гай не мог не согласиться с Кинриком. На самом-то деле он был обязан Бендейгиду куда большим, нежели полагал молодой бритт, и поскольку никаких доказательств того, что Бендейгид сражался против Рима, не было, Агрикола охотно дал знать по всему северу, что друид может спокойно возвращаться домой.

В конце концов, лишь после того, как сам наместник отправился на юг готовиться к возвращению в Рим, Гай получил разрешение отбыть в отпуск. Зима уже была на исходе, когда Гай наконец-то выехал в Деву навестить отца. Только теперь молодому офицеру представилась возможность выполнить наказ Юлии, данный ему много месяцев назад, – повидаться и объясниться с Эйлан.

Зимой на мрачном севере знобкий холод пробирал до костей, над почерневшей землей ярились лютые ветра, а ночи казались бесконечными. Даже здесь, далеко на юге, было зябко, хотя на ветках уже проклюнулись зеленые почки; плащ из волчьей шкуры пришелся куда как кстати. В Британии даже божественный Юлий некогда надевал сразу по три туники, одну поверх другой, чтобы не замерзнуть.

Странно было ехать через страну, где царит мир. Гаю казалось, что с тех пор, как он видел здешние места в последний раз, все наверняка должно было измениться до неузнаваемости, – как если бы он отсутствовал многие годы. Но когда он приблизился к Деве, от устья реки налетел промозглый ветер – такой же, как прежде, а над западным горизонтом нависали темные горы – те же самые сумрачные громады, что наводили на него такой страх в детстве. Молодой офицер проехал мимо высоченного крепостного вала к главным воротам; деревянный частокол лишь самую малость потемнел и растрескался от непогоды. Изменился он сам, Гай.

Шаги Гая звонким эхом разносились по мощенному камнем двору претория[33]. Валерий поднял глаза на вошедшего и в первую минуту нахмурился; Гай сбросил плащ – и секретарь просиял широкой улыбкой. Но вот из кабинета вышел Мацеллий, и Гай понял, что прожитые месяцы сказались не только на нем самом.

– Мальчик мой, ты ли это? Мы уж было забеспокоились, что наместник увезет тебя с собою в Рим. Он высоко о тебе отзывался, сынок, – очень, очень высоко. – Мацеллий крепко прижал сына к груди и тут же, словно устыдившись подобных нежностей, разомкнул объятия.

Но Гай уже успел почувствовать, как крепко стиснули ему плечи отцовские пальцы – словно Мацеллию не верилось, что его мальчик в самом деле здесь, перед ним, живой и здоровый. Не было нужды спрашивать, тревожился ли за него Мацеллий; седины в волосах префекта заметно прибавилось – уж верно, не из-за того, что он всякий день улаживал мелочные дрязги солдатни и офицеров, расположившихся на зимних квартирах, да подсчитывал лагерные запасы провианта и снаряжения.

– И долго ли нам суждено наслаждаться твоим обществом, прежде чем тебя потребуют обратно в Лондиний?

– Мне дали несколько недель отпуска, отец. – Гай выдавил из себя улыбку. – Я подумал, давно пора дома побывать. – Он с горечью отметил, что Мацеллий ни словом не упомянул о его предстоящей женитьбе. «Похоже, старик осознал, что я наконец вырос!»

Но Мацеллию не было нужды задавать вопросы. После битвы при горе Гравпий Гай все чаще думал о своем браке с Юлией как о деле решенном. Но теперь, когда такие знакомые холмы Девы воскресили в его душе былые воспоминания, молодой офицер снова засомневался. Сумеет ли он переломить себя, не пойдет ли в последний момент на попятную? И что тогда прикажете делать?

Но за последние несколько месяцев Гай открыл в себе нечто новое: оказывается, он все-таки честолюбив. Агрикола – великий человек, он был прекрасным наместником, но как знать, кого Домициан пришлет ему на смену? А ведь даже Агрикола никогда не сумел бы постичь до конца саму сокровенную суть этой земли. Былая Британия, Британия кельтских племен, мертва. Ее народам придется измениться и стать римлянами, но разве сможет их понять какой-нибудь галл или испанец? Чтобы эта страна превратилась в подлинную жемчужину империи, нужно, чтобы ею управлял кто-то, в ком течет кровь бриттов и римлян. Кто-то вроде него, Гая, – если сейчас правильно рассчитать каждый шаг.

– …пригласить к нам на ужин нескольких старших офицеров, – рассуждал между тем отец. – Если, конечно, ты не слишком устал.

– Ничуть, – улыбнулся Гай. – После каледонских дорог путешествовать по здешним – одно удовольствие.

Мацеллий кивнул. Как огонь распространяет вокруг себя жар, так и он просто-таки лучился отцовской гордостью. Юноша нервно сглотнул, внезапно осознав, что Мацеллий никогда прежде не дарил его одобрением настолько безоговорочным, – и понял, как ему было нужно увидеть эту теплоту в отцовских глазах.

По окончании великих празднеств Верховная жрица обычно проводила некоторое время в уединении, восстанавливая силы после ритуала. Женщины Лесной обители привыкли к этому еще при Лианнон, и никого не удивляло, что после первого появления Эйлан в роли Верховной жрицы ее выздоровление затянулось.

Когда же она снова встала на ноги, все, возможно, были несколько разочарованы тем, что Верховная жрица почти не участвует в жизни обители и везде появляется только под плотным покрывалом, но не видели в этом ничего странного. Большинство обитательниц Вернеметона не знали других Верховных жриц, кроме Лианнон, а она в последние годы редко покидала свои покои, где ей прислуживала Кейлин – либо избранные помощницы. В любом случае новой Прорицательнице требовалось пробыть определенный срок в затворничестве, общаясь с богами.

Обособленная замкнутость новой Верховной жрицы была куда менее интригующим поводом для сплетен, нежели исчезновение Диэды. Кто-то считал, что Диэда уехала по доброй воле, разобидевшись, что не ее выбрали Верховной жрицей. Другие предполагали, что она сбежала к Кинрику: несколько жриц видели молодого бритта, когда он приезжал в Лесную обитель вместе с Бендейгидом.

Но когда какой-то дровосек проболтался, что в лесной хижине живет беременная женщина, разгадка тайны предстала всем с ужасающей очевидностью. Диэда, по всей видимости, носила во чреве дитя; ее отослали из обители пожить в глуши, пока она не разрешится от своего позорного бремени.

Разумеется, об истинном положении дел никто не догадывался – настолько оно было немыслимым. В конце концов, роль Диэды в этом обмане оказалась не такой уж и обременительной, ведь после битвы при горе Гравпий наместник, опасаясь беспорядков, запретил любые публичные сборища. Так далеко на юг доходили лишь слухи о сокрушительном разгроме каледонцев; здешние жители в большинстве своем были куда более озабочены заготовкой припасов на зиму. На Самайн народу пришлось довольствоваться простеньким гаданием на яблоках и орехах и по пламени в очаге – не было ни ярмарки, ни празднества, ни Прорицаний.

Что до Эйлан, она прожила зиму в укромной круглой хижине под сенью леса. Время от времени ее навещала Кейлин; прислуживала молодой женщине старуха, не знавшая ее имени. Эйлан соорудила у очага небольшой алтарь Богине-Матери, и, наблюдая, как живот ее округляется все больше, она то радовалась новой жизни, что зреет в ее лоне, то изнывала от тоски, не зная, суждено ли ей вновь увидеть отца ребенка.

Но, как уж повелось от века, даже самая долгая зима однажды уступает дорогу весне. Хоть порою Эйлан и казалось, что ей суждено до скончания дней своих ходить с животом, близился праздник Бригантии, когда ребенок должен был родиться на свет. За несколько дней до того в дверях появилась Кейлин. Эйлан так обрадовалась своей наставнице, что едва не разрыдалась – в ту пору она смеялась и плакала из-за любого пустяка.

– Я тут с утра свежих овсяных лепешек напекла, – промолвила она. – Садись отобедай со мною… – Эйлан замялась. – Если, конечно, не считаешь, что тебя оскверняет общество клятвопреступницы.

– Скажешь тоже! – рассмеялась Кейлин. – Если бы дороги не занесло снегом, я бы пришла раньше.

– Как дела в Лесной обители? – полюбопытствовала Эйлан. – Как там справляется Диэда на моем месте? Расскажи мне все; я тут умираю со скуки – только и знаю, что расту вширь, как овощ на грядке!

– Ну, вот еще глупости! – улыбнулась Кейлин. – Скорее как фруктовое деревце, которое даст плоды не по осени, а по весне. Что до Вернеметона, Диэда исправно исполняет твои обязанности – хотя, наверное, у тебя получилось бы куда лучше. Обещаю тебе, что буду с тобой во время родов. Пошли мне весточку со старухой, когда подойдет срок.

– А как я узнаю?

Кейлин рассмеялась, но по-доброму.

– Ты же была рядом с сестрой, когда она рожала второго ребенка. Ты запомнила хоть что-нибудь?

– Все, что я помню о той ночи, – это как к нам вломились разбойники и как ты держала в руках огонь, – смиренно отвечала Эйлан.

– Ну, думается, ждать уже недолго, – улыбнулась Кейлин. – Ты, верно, родишь на праздник Богини-Девы – нынче утром тебе сложа руки не сиделось, а такая неугомонность – верный знак того, что ребенку уже не терпится появиться на свет. А я ведь тебе подарок принесла: венок из белых березовых веток, посвященный Матери. Вот, смотри – я повешу его над твоей постелью, чтобы Она послала тебе удачу. – Кейлин встала и вытащила венок из мешка.

– Может показаться, что боги, которым поклоняются мужчины, отвернулись от тебя, но Великая богиня заботится обо всех Своих дочерях, которые готовятся стать матерью, вот как ты сейчас. Я вернусь после праздника. И, право слово, видеть там Диэду на твоем месте – удовольствие небольшое.

– Спасибо на добром слове, – донеслось от порога. Голос звучал певуче и нежно – тем сильнее жалили речи. – Но если я тебе так не нравлюсь в роли Верховной жрицы, не находишь ли ты, что заявлять об этом поздновато?

В дверях стояла фигура в темно-синих одеждах, под плотным покрывалом. Глаза Эйлан расширились, Кейлин негодующе вспыхнула.

– Зачем ты пришла сюда?

– А почему бы и нет? – отозвалась Диэда. – Разве не великодушно со стороны Верховной жрицы навестить свою падшую родственницу? Все наши дражайшие сестрички не остались в неведении о том, что здесь кто-то живет, и пришли к выводу, что это я. От моего доброго имени незапятнанного лоскутка не останется, когда я «вернусь».

– Ты пришла только для того, чтобы позлорадствовать над моей бедой, Диэда? – дрогнувшим голосом промолвила Эйлан.

– Как ни странно, нет. – Диэда откинула покрывало. – Эйлан, невзирая на все, что произошло между нами, я желаю тебе только добра. Не только ты осталась в одиночестве. Я ничего не слышала о Кинрике с тех пор, как он уехал на север, и он мне даже весточки не прислал. Его заботит только судьба Воронов. Наверное, когда этот обман закончится, мне стоит поехать на север, а не на Эриу, и стать одной из женщин-воительниц, которые служат богине битв.

– Чушь! – резко бросила Кейлин. – Воительница из тебя выйдет никудышная, а вот бардовского таланта тебе не занимать.

Диэда беспомощно пожала плечами.

– Может, и так, но нужно же мне как-то искупить свою вину за содействие вероломным замыслам Арданоса.

– Значит, ты называешь это вероломством? – отозвалась Эйлан. – Я считаю иначе. У меня было время подумать, пока я живу здесь, и кажется мне, сама Владычица назначила Своей Жрице такую участь, чтобы заставить меня понять: все дети этой земли нуждаются в защите. Когда я вернусь, я стану радеть о мире, а не о войне.

Диэда поглядела на Эйлан сверху вниз. И медленно проговорила:

– Мне никогда не хотелось родить ребенка – ни от Кинрика, ни от кого-то другого. И однако ж, сдается мне, если бы я носила под сердцем дитя Кинрика, я бы чувствовала то же, что и ты. – Диэда раздраженно смахнула непрошеные слезы. – Мне пора возвращаться, пока досужие языки не наплели невесть чего. Я пришла просто пожелать тебе удачи, но похоже, даже здесь Кейлин меня опередила.

Диэда отвернулась, снова опустила на лицо покрывало и, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью.

Каждый день темнело все позже. Кора обрела теплый, красноватый оттенок – в ветвях и стволах началось движение соков; лебеди на болотах затеяли брачные игры. И хотя на землю все еще обрушивались порою зимние бури, в воздухе явственно ощущалось дыхание весны. Земледельцы сняли со стропил плужные лемехи, рыбаки принялись конопатить лодки, а пастухи все ночи напролет бодрствовали на холодных склонах холмов: в эту пору ягнились овцы.

Гай выезжал из крепости, прислушиваясь к звукам пробуждающейся повсюду вокруг новой жизни, и считал дни. Они с Эйлан были вместе на Белтайн; с тех пор миновало девять лун. Ей, верно, уже скоро рожать. А ведь случается, что женщины умирают в родах. Молодой римлянин смотрел, как через все небо тянутся стаи перелетных водяных птиц, и знал: женится он на Юлии или нет, но он непременно должен увидеться с Эйлан еще хоть раз.

Чем выше он поднимется среди римлян, тем больше сможет сделать для Эйлан и их ребенка. А если родится сын, с вероятностью, Эйлан позволит ему воспитывать мальчика. Не сможет же она держать его в Лесной обители! В конце концов, ведь родичи его собственной матери охотно отдали маленького Гая отцу и больше его судьбой не интересовались.

Гай поворачивал коня обратно в крепость, а в голове у него по-прежнему крутились одни и те же мысли. Непросто ему будет объяснить Эйлан, что им никак нельзя пожениться – во всяком случае, пока. Если Юлия не подарит ему сына – что ж, иногда ему казалось, что в мире римлян разведенных пар больше, чем женатых. Когда он обеспечит себе достаточно прочное положение, возможно, им с Эйлан и удастся наконец вступить в брак; по крайней мере, он сумеет помочь их с Эйлан ребенку продвинуться в жизни. Поверит ли она ему? Простит ли его? Гай закусил губу, размышляя, что ей сказать.

Но обычно сердце его начинало неистово биться при одной мысли о том, что он снова увидит Эйлан, пусть даже издалека – просто чтобы узнать, что у нее все благополучно.

Разумеется, молодой римлянин по-прежнему не представлял, как именно ему удастся встретиться с Эйлан. В конце концов Гай понял, что придется ему положиться на помощь богов.

Легат, командовавший II Вспомогательным легионом, вышел в отставку прошлой зимой, и как раз сейчас прибыл его преемник. Гай знал, что у отца дел невпроворот – он помогает новому командующему освоиться в лагере. Когда юноша объявил, что уезжает на несколько дней поохотиться, Мацеллий едва выкроил минуту попрощаться с сыном.

И вот настал праздник в честь бриттской богини Бригантии, знаменующий конец зимы. В этот самый день Гай снова проезжал мимо Девичьего холма – как раз когда молодежь, вырядившись в костюмы из соломы, носила изображение Богини от дома к дому, чтобы Она благословила хозяев в обмен на пирожки и эль. Гай слыхал, что во время торжеств жрица, именуемая Гласом Богини, выходит к народу возвестить о наступлении весны. В лесу за деревней Гай переоделся в бриттское платье, предусмотрительно захваченное с собою. И стал ждать появления жриц вместе с прочими. Толпа росла на глазах. Из обрывков разговоров, доносившихся со всех сторон, молодой римлянин узнал, что в этом году людей на праздник собралось куда больше обычного.

– Старая жрица померла прошлой осенью, – рассказала ему одна из женщин. – Говорят, новая-то совсем молода и такая красавица!

– А кто она такая? – спросил Гай. Сердце его гулко заколотилось в груди.

– Да говорят, внучка архидруида; ходят слухи, что выбрали ее совсем не случайно. Но я тебе так скажу: для древних обычаев потребна древняя кровь, и кто лучше справится с таким делом, чем та, чьи праотцы и праматери служили богам до нее?

«Эйлан!» – подумал он. Но как такое может быть? Она потеряла ребенка? А если она и впрямь стала Верховной жрицей, как же ему теперь удастся с нею увидеться? С плохо скрываемым нетерпением Гай ждал наступления темноты. Но вот все смолкли, деревянные ворота Лесной обители распахнулись – и процессия дев в белых одеяниях медленно двинулась к холму по дороге, обсаженной дубами. Во главе процессии шествовала хрупкая женщина в алом плаще, наброшенном поверх белого платья. Под тонким покрывалом поблескивало золото волос. Она шла, коронованная светом, под перезвон арф. «Эйлан… – взывало сердце Гая. – Эйлан, ты чувствуешь, что я здесь, рядом?..»

– Из зимней мглы явилась я… – промолвила она, и слова ее звучали чарующей музыкой. Да, от музыки в них слишком много, подумал Гай; голос Эйлан всегда был мил его слуху, но не отличался такой звучностью. А у этой женщины голос хорошо поставленный, как если бы она обучалась пению. Гай протолкался вперед и пригляделся внимательнее.

– Я несу свет, и я же осеняю милостью. Се! грядет весна; ветви скоро оденутся молодой листвой и радужными цветами. Пусть в изобилии плодится ваш скот, пусть снизойдет благодать на ваши пашни. Примите сей свет, дети мои, и вместе с ним мое благословение!

Жрица наклонилась; с ее чела совлекли убор из горящих свечей и опустили наземь к ее ногам – и только теперь Гай смог разглядеть в ярком свете ее черты. Да, это лицо являлось ему во сне, и однако ж одного мгновения хватило, чтобы он понял: перед ним не Эйлан. И тут он вспомнил, как чудесно пела Диэда.

Он отшатнулся, дрожа всем телом. Та женщина что-то перепутала – или Эйлан стала жертвой какого-то чудовищного обмана?

– Славься, Владычица! – кричал народ. – Слава Священной Невесте! – С ликующими возгласами юноши принялись зажигать от свечей факелы и выстраиваться в процессию, которая понесет обновленный свет в каждую хижину и на каждый хутор. Да, конечно, это Диэда, и она наверняка знает, где Эйлан. Но приблизиться к ней сейчас Гай не мог.

Он отвернулся – и тут в толпе мелькнуло еще одно знакомое лицо. В тот момент об опасности юноша не задумывался.

– Кейлин, – хрипло зашептал он. – Мне нужно поговорить с тобою! Ради всего святого – где Эйлан?

В полумраке Гай чувствовал на себе колючий, недобрый взгляд жрицы.

– Что ты такое говоришь? – послышался шепот. Цепкие пальцы до боли впились в его запястье. – Отойдем подальше от толпы; здесь кругом уши.

Покорно, не сопротивляясь, Гай последовал за Кейлин. Юноше казалось, что даже если его постигнет смерть, то ничего другого он и не заслуживает. Но как только они выбрались из толпы, молодой римлянин резко остановился и обернулся к жрице.

– Госпожа Кейлин, я знаю, как Эйлан тебя любила, – тихим, хриплым голосом произнес он. – Во имя любого из богов, которому ты поклоняешься, скажи мне – где она?

Кейлин указала на возвышение, где стояла женщина под белым покрывалом, возглавлявшая торжества.

– Закричи и выдай меня, если хочешь, но только не лги мне. – Гай неотрывно глядел в лицо жрицы. – Пусть даже все до одного здесь собравшиеся хором поклянутся, что это Эйлан, меня не обманешь. Скажи мне, что она жива и здорова!

Глаза Кейлин расширились, в них читались изумление, гнев и страх. Затем она шумно выдохнула и потащила юношу за собой, еще дальше от круга факельного света, в центре которого стояла Диэда и, воздевая руки, благословляла толпу. Гай послушно следовал за Кейлин в темноту. В горле у него застрял комок, но юноша убеждал себя, что виной тому дым костров.

– Надо бы мне всем рассказать, кто ты такой, чтобы тебя предали смерти, – наконец объявила она. – Но я тоже люблю Эйлан, а она вынесла достаточно боли.

– Она жива? – Голос Гая сорвался.

– Жива – да только не тебя за это надо благодарить, – отрезала Кейлин. – Арданос потребовал казнить ее, когда узнал, что ты натворил! Но старика убедили пощадить ее, а она рассказала мне все. Почему ты за ней так и не приехал? Нам сказали, что ты женился на другой – это правда?

– Мой отец отослал меня прочь…

– В Лондиний, – подтвердила Кейлин. – Значит, архидруид опять солгал, уверяя, что тебя поскорее женили на какой-то римлянке?

– Пока еще не женили, – возразил Гай. – Но я был в действующей армии и приехать никак не мог. Но если Эйлан не наказали, почему же я здесь ее не вижу?

Кейлин испепелила его презрительным взглядом.

– А ты что, думал, она тут танцевать будет, когда она только что родила тебе сына?

У Гая перехватило дыхание.

– Она жива? А ребенок? – Здесь, вдали от костров, было темно, но юноше показалось, что суровое лицо Кейлин смягчилось.

– Она жива, но очень слаба, роды были тяжелыми; я за нее очень боюсь. По мне, так ради такого, как ты, умирать не стоит, но, может, встреча с тобой – то самое лекарство, что ей нужно. Боги свидетели, судить не мне. И мне дела нет до того, что скажет Арданос. Ступай со мной.

Кейлин – теперь она казалась темной тенью в ночи – повела Гая в обход толпы, а затем снова вдоль дороги, прочь от Лесной обители и Девичьего холма. Со временем свет костров исчез из виду – теперь вокруг царила непроглядная мгла.

– Куда ты ведешь меня? – спросил Гай.

– Эйлан сейчас не в Вернеметоне: она живет в лесной хижине с тех самых пор, как стало заметно, что она в тягости. – Помолчав мгновение, Кейлин нехотя добавила: – Мне за нее очень тревожно. Женщины после родов часто бывают угнетены и подавлены, и богам ведомо, что у Эйлан достаточно причин чувствовать себя несчастной. Может, когда она увидит, что ты ее не бросил, она побыстрее поправится.

– Мне сказали, что, если я не буду пытаться ее увидеть, ее никто не тронет и пальцем… – оправдывался Гай.

С губ Кейлин сорвался короткий, злой смешок.

– Арданос, конечно, был вне себя, старый деспот. Он убежден, что вы, римляне, будете защищать наших жриц только до тех пор, пока считаете их чем-то вроде целомудренных весталок. Но выбор Великой Богини пал на Эйлан, и Арданос ничего не мог поделать, раз сама Лианнон, уже испуская дух, подсказала нам эту обманную уловку.

Кейлин надолго умолкла. Спустя какое-то время в кромешной тьме за деревьями замерцал огонек.

– Вот мы и пришли, – шепнула Кейлин юноше на ухо. – Подожди здесь, в тени; надо спровадить старуху.

– Благословение Богини да пребудет с тобою, Эйлан; я пришла побыть с тобой, – воскликнула жрица, отворяя дверь. – Аннис, я о ней позабочусь. Почему бы тебе не сходить на праздник, поразвеяться малость?

Спустя какое-то время старуха, до самого носа закутанная в платки и накидки, вышла за порог и резво заковыляла по тропе в сторону холма. Гай отпрянул под сень ветвей. Кейлин застыла в освещенном дверном проеме. Вот она подала юноше знак, и тот вышел из-под деревьев. Сердце его грохотало так, словно мчался в атаку конный отряд. Жрица обернулась назад, туда, где в глубине дома мягко мерцал золотой отблеск, и тихо произнесла:

– Эйлан, я привела к тебе гостя. – И Гай услышал, как она вышла посторожить у двери.

Гай шагнул из тьмы в яркое сияние очага – и в первое мгновение словно ослеп. А когда глаза его попривыкли к свету, он увидел лежащую на узкой постели Эйлан, а рядом с нею – махонький сверточек. Их с Эйлан дитя!

Эйлан заставила себя разлепить веки. Со стороны Кейлин очень великодушно прийти навестить ее, но гостей-то приводить зачем? Ей не хотелось никого видеть, кроме Кейлин, но она была уверена, что старшая жрица слишком занята на празднестве. В душе шевельнулось праздное любопытство, и молодая женщина открыла глаза.

Между нею и очагом, загораживая свет, возвышалась мужская фигура. Во власти безотчетной тревоги Эйлан крепче прижала к себе ребенка. Малыш протестующе пискнул. Незваный гость быстро шагнул вперед, свет упал на его лицо – и Эйлан наконец-то поняла, кто перед нею.

– Гай! – воскликнула она и залилась слезами. Он покраснел, смущенно переминаясь с ноги на ногу, не в силах встретиться с ней взглядом.

– Меня отослали в Лондиний, у меня не было выбора, – пробормотал он. – Мне очень хотелось приехать к тебе.

– Прости, – всхлипнула она, сама не зная, за что извиняется. – Я последнее время чуть что – сразу в слезы.

Гай быстро вскинул глаза на нее – и покосился на сверточек.

– Это мой сын?

– Он самый, – подтвердила Эйлан. – Или, может, ты думаешь, что если… – внезапно она разрыдалась, да так бурно, что с трудом могла говорить, – …если я отдалась тебе, то готова возлечь с первым встречным?

– Эйлан! – По лицу Гая молодая женщина видела, что такая мысль ему никогда и в голову не приходила, и не могла понять, это для нее лестно или, наоборот, оскорбительно. Молодой римлянин нервно сжимал и разжимал кулаки. – Пожалуйста… дай мне подержать сына.

Слезы Эйлан высохли так же внезапно, как и хлынули по щекам. Она наконец-то рассмотрела Гая как следует: молодой римлянин опустился на колени рядом с постелью, и она передала ему малыша. Ее возлюбленный казался старше и угрюмее, черты его посуровели от перенесенных лишений и тягот, взгляд потемнел, как будто и Гаю довелось изведать боль; щеку прочертил свежий шрам. Но, держа на руках ребенка, он преображался на глазах.

– Мой сын… – прошептал он, завороженно глядя на сморщенное личико, – мой первенец… – Даже если он и в самом деле женится на той римлянке, думала про себя Эйлан, это мгновение принадлежит ей и только ей одной.

Бессмысленный взгляд бледно-голубых младенческих глаз скользнул по отцу – и словно бы задержался на нем. Гай крепче прижал к себе мальчика, как бы ограждая от всех бед. Лицо римлянина утратило суровость; Гай неотрывно смотрел на ребенка, позабыв обо всем на свете, словно готов был любой ценой уберечь от зла малыша, который так доверчиво и беспомощно покоился в его объятиях. Эйлан никогда не видела Гая таким лучезарно счастливым – даже когда они сплетались в любовном объятии. Она прозревала в нем образ Бога-Отца.

– Что за мир ты получишь в наследство, маленький? – прошептал Гай срывающимся голосом. – Как мне защитить тебя, как построить для тебя дом, в котором ты был бы в безопасности? – Одно бесконечно долгое мгновение они с сыном задумчиво созерцали друг друга, но вот малыш вдруг срыгнул и принялся сосать большой палец.

Гай перевел взгляд на Эйлан и снова бережно уложил ребенка на сгиб ее локтя. Молодая мать понимала: даже сейчас, измученная и бледная, в его глазах она предстает Великой Богиней.

– Ну, как он тебе, любимый мой? – мягко проговорила она. – Я назвала его Гавеном – тем же именем, что дала тебе мать.

– Эйлан, он так красив. – Голос Гая дрожал. – Как мне благодарить тебя за этот бесценный дар?

«Давай убежим вместе! – кричало ее сердце. – Увези нас обоих в какую-нибудь землю, где мы сможем на свободе жить все втроем!» – Но на пальце Гая в отблесках светильника зловеще посверкивало кольцо с печаткой, и Эйлан понимала: нет на свете такой страны вне досягаемости Рима.

– Создай мир, в котором он был бы в безопасности, – промолвила Эйлан, эхом повторяя его собственные слова. Ей вспомнилось давнее видение: в этом ребенке кровь Дракона и Орла смешалась с наследием Мудрых; от него пойдет род спасителей Британии. Но чтобы это произошло, мальчик должен успеть возмужать.

– Порою я сомневаюсь, что это возможно. – Гай погрузился в глубокую задумчивость, и взгляд его снова потемнел, словно от боли.

– С тех пор, как мы с тобой расстались, ты побывал в битве, – мягко проговорила Эйлан. – Этот шрам ты получил не в Лондинии… Расскажи мне все.

– Ты слыхала про сражение под горой Гравпий? – В голосе Гая зазвучали резкие ноты. – Так вот, я там был. – И молодой офицер принялся взахлеб рассказывать, живописуя яркие картины битвы, одну за другой, – Эйлан слушала его, содрогаясь от ужаса, жалости и страха.

– Я знала: что-то случилось, – тихо промолвила она, когда Гай умолк. – Однажды ночью, спустя одну луну после праздника Лугнасад, я вдруг поняла, что тебе грозит страшная опасность. Весь следующий день я места себе не находила, я холодела от ужаса, но с наступлением темноты вдруг успокоилась. Я тогда подумала, что ты, верно, сражаешься в битве, но поскольку я больше не испытывала тревоги, я была уверена: ты выжил! Ты ведь часть меня, любимый! Если бы ты погиб, я бы непременно это почувствовала!

Гай непроизвольно потянулся к ней и завладел ее рукой.

– Это правда. Мне снилось, будто ты меня обнимаешь. Эйлан, ты одна живешь в моем сердце, никакой другой женщине оно отдано не будет! Никакая другая женщина не подарит мне первенца! Но… – Голос его сорвался. – Я не могу признать его. Я не могу на тебе жениться!

Изменившись в лице, Гай поглядел вниз, на ребенка.

– Когда я никак не мог узнать, что с тобой сталось, я все корил себя за то, что мы не убежали вдвоем, пока у нас была такая возможность. С тобой вместе я мог бы жить и в изгнании – но что это за жизнь для тебя или вот для него? – Гай протянул руку и осторожно коснулся младенческой щеки. – Какой он кроха, какой хрупкий, – изумленно выдохнул он. – Сдается мне, я голыми руками убил бы того, кто попытался бы его обидеть! – Молодой римлянин перевел взгляд на Эйлан и покраснел до ушей, словно застыдившись собственных чувств.

– Ты велела мне создать для него безопасный мир, – вполголоса продолжал молодой офицер. – Сегодня я вижу к этому только один путь. Но от тебя потребуется столько же мужества, сколько от матроны времен республиканского Рима. – В тот момент ни Эйлан, ни Гаю не показалось странным, что, невзирая на стольких великих императоров, всякий раз, как требуется привести пример высокой добродетели, римляне неизменно ссылаются на эпоху Республики.

– Ты пытаешься сказать мне, что женишься на этой своей римлянке, – резко бросила Эйлан. И снова расплакалась.

– У меня нет выбора! – воскликнул Гай. – Ты разве не понимаешь? Гора Гравпий стала для племен последним рубежом. Ваш народ может ждать милости только от правителей, в которых течет и римская, и бриттская кровь, как во мне, но моя единственная надежда обрести власть в римском мире – это породниться с каким-нибудь влиятельным семейством. Только не плачь, – взмолился он прерывающимся голосом. – Мне так больно видеть твои слезы, маленькая моя. Подумай вот о нем. – И Гай указал на спящего младенца. – Ради него мы сможем вынести все то, что назначила нам судьба.

«Тебе не придется вынести столько, сколько терплю я, – подумала она, борясь со слезами, – столько, сколько я уже выстрадала!»

– Ты не останешься одна на всю жизнь, я тебе обещаю, – говорил между тем Гай. – Я приеду забрать тебя, как только смогу. И, – добавил он неискренне, – ты ведь знаешь, что в нашем народе брак нерасторжимым не считается.

– Да, я об этом слыхала, – ядовито промолвила Эйлан, нимало не сомневаясь: если уж он женится на девушке из знатной семьи, то родня, конечно же, позаботится о том, чтобы этот союз ни при каких обстоятельствах расторгнут не был. – А какая она, эта твоя римлянка? Она красивая?

Гай печально посмотрел на молодую женщину.

– Она и вполовину не так красива как ты, желанная моя. Она маленькая и хрупкая, но очень решительная. Иногда мне кажется, что меня безоружным бросили на арену к боевому слону или к диким зверям, как, по слухам, поступают с преступниками в Риме.

«Значит, она ни за что от него не отступится», – подумала Эйлан, но заставила себя улыбнуться.

– Выходит, ты ее… на самом деле не любишь?

– Родная моя! – Гай опустился на колени у ее постели, и в голосе его прозвучало такое явное облегчение, что Эйлан с трудом сдержала смех. – Не будь ее отец прокуратором, даю тебе слово, я на нее дважды и не посмотрел бы. С его помощью я смогу стать сенатором, а может быть, в один прекрасный день, даже наместником Британии. Ты только представь себе, сколько всего я тогда смогу сделать для тебя и для малыша!

Гай склонился над сыном, и во взгляде его снова сверкнула неистовая решимость защитить ребенка от любого зла. Почувствовав, что Эйлан за ним наблюдает, он снова поднял голову.

А Эйлан все не сводила с него глаз – пока Гай опять не почувствовал себя неуютно. «Кейлин была права, – с горькой обреченностью думала молодая женщина. – Он влюбился в иллюзию и убедил сам себя, что это и есть действительность – как это у них, у мужчин, водится!» Ну что ж, тем легче ей будет сказать ему то, что он должен услышать.

– Гай, ты знаешь, что я люблю тебя, – начала она, – но поверь, даже если бы ты был свободен предложить мне стать твоей женой, я бы не смогла согласиться. – В его глазах мелькнуло недоумение. Эйлан вздохнула.

– Я – Верховная жрица Вернеметона, Глас Богини, разве тебе не сказали? В своем народе я уже достигла той высоты, на которую ты мечтаешь подняться среди римлян! Гай, я рисковала жизнью, чтобы доказать, что достойна стать преемницей Лианнон, и прошла испытание не менее опасное, чем битва, в которой сражался ты. Я не вправе отречься от своей победы – так же, как и ты не можешь бросить на ветер добытые в бою почести.

Молодой римлянин нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное, и Эйлан поняла, что на самом-то деле у них с Гаем гораздо больше общего, нежели ему кажется. Но только им движет честолюбие, а она – если, конечно, это тоже не иллюзия! – повинуется воле богов.

– Значит, мы будем трудиться заодно, неведомо для всех прочих, – проговорил наконец Гай, снова задержав взгляд на ребенке. – А с такими родителями, как наместник Британии и Верховная жрица, этот малыш чего только не достигнет! Как знать, может, в один прекрасный день он и сам станет императором?

Малыш открыл глазки и уставился на обоих родителей бессмысленным взглядом, не делая между ними разницы. Гай снова подхватил его на руки и неловко прижал к себе. Младенец недовольно забарахтался.

– Ну тише, тише, Властелин Мира, – зашептал Гай, – дай подержу тебя немножко.

И при мысли о том, что эта розовая кроха когда-нибудь вырастет и станет императором, Гай с Эйлан не сдержали смеха.

Гай возвращался в Лондиний как в тумане – ему было и больно, и сладко. Он нашел Эйлан – и потерял ее. Ему пришлось покинуть их с Эйлан ребенка – и, однако ж, у него есть сын! По мере того, как расстояние до столицы и Юлии все сокращалось, на него то и дело накатывало желание поворотить коня и галопом помчаться обратно к Эйлан, но Гай так и не смог придумать, как им жить вместе одной семьей. Он помнил, как посуровело лицо молодой женщины, когда она объясняла, как много для нее значит быть Верховной жрицей. В те несколько мгновений он просто не узнавал свою Эйлан – она казалась чужой, незнакомой! Гай холодел от страха, думая, какой опасности она подвергалась, доказывая, что достойна быть Владычицей Вернеметона. Она поставила под угрозу жизнь его сына!

И все-таки при расставании она плакала. Да и он тоже, если уж начистоту. Если Эйлан считает, что ему так уж приятно думать о женитьбе на Юлии Лицинии, она глубоко заблуждается. Перевалив через последний холм, Гай увидел внизу черепичные крыши домов, согретые полуденным солнцем, и напомнил себе, что соглашается на этот брак только ради Эйлан и сына.

К тому времени, как он добрался до особняка Лициния, уже сгустились сумерки. Прокуратор еще не вернулся из табулария, но Юлию Гай застал в атриуме. При виде жениха Юлия просияла и оживилась: никогда еще она не казалась Гаю такой хорошенькой. Нет, конечно, до Эйлан ей далеко; но такая красавица, как Эйлан, в целом свете одна. Однако ж и Юлия, вероятно, со временем очень похорошеет.

– Ты, никак, вернулся из Западной страны, Гай, – скромно потупив очи, промолвила она.

– Ну, если я скажу тебе, что я все еще на севере, ты ведь мне вряд ли поверишь?

Юлия захихикала.

– Я слыхала, духи убитых порою являются к тем, кого покинули в мире живых. – Внезапно девушка испугалась; голос ее разом посерьезнел. – Гай, скажи, что ты просто дразнишься – я ведь действительно вижу тебя перед собою наяву, живого и невредимого, правда? – И Гай вдруг остро осознал, что она, в сущности, еще совсем ребенок.

– Это в самом деле я, – устало промолвил он. С тех пор, как он был здесь в последний раз, он не раз смотрел смерти в глаза и сеял смерть вокруг себя; он видел свое будущее в глазах новорожденного сына. Прежде он был мальчишкой. А сейчас он – мужчина, он научился думать и рассуждать, как подобает зрелому мужу. Неудивительно, что Юлия сбита с толку происшедшей в нем переменой.

Юлия шагнула к нему и коснулась его руки.

– Да – ты живой, – промолвила она уже более уверенно. – А ты повидался со своей бритткой? – Она вопросительно подняла глаза.

– Повидался… – начал было он, подбирая слова, чтобы рассказать ей обо всем, что случилось. Юлия имеет право знать, что за муж ей достанется.

Но не успел он заговорить, как послышались спотыкающиеся шаги Лициния и постукивание костыля по мозаичному полу, и момент был упущен.

– Вот ты и вернулся, милый мой мальчик! – Лициний, казалось, искренне ему обрадовался. – Полагаю, это значит, что у нас тут скоро быть свадьбе!

– Надеюсь, что так, мой господин, – отозвался Гай. Ему хотелось верить, что его нерешительность сочтут за скромность. Хорошо бы, коли так, – ведь если Юлия откажется за него пойти, как же он сможет выполнить обещание защитить Эйлан и сына?

Юлия просияла улыбкой. Возможно, женитьба на этой девушке имеет свои преимущества. Она поймала взгляд жениха и залилась румянцем.

– Пойдем, посмотришь на мое свадебное покрывало, – нежно позвала она. – Я его несколько месяцев вышивала. Отец, правда ведь, Гаю уже можно показать? – Девушка умоляюще подняла глаза на Лициния.

– Конечно, можно, родная, но мне все равно кажется, что тебе следовало довольствоваться простым льняным покрывалом. Что было достаточно хорошо для девушек времен Римской республики, то и тебе отлично подошло бы, – проворчал прокуратор.

– Ну и где она теперь, эта ваша Республика? – дерзко возразила Юлия. – Я мечтала о покрывале, изысканнее и великолепнее которого в целом свете не сыщешь, – и, не сомневаюсь, ты тоже хотел для меня самого лучшего!

Покрывало и впрямь оказалось на диво роскошным: из невесомого огненно-алого шелка, по которому Юлия вышила золотой нитью цветы и плоды.

Как только девушка вышла, Лициний потихоньку отвел Гая в сторону.

– Я назначил официальную помолвку на конец месяца, до наступления несчастливых мартовских календ. Твой отец приехать не сможет, но в апреле – когда мои авгуры[34] определят благоприятный день для свадьбы – легат наверняка сумеет какое-то время обойтись без него. Время, конечно, поджимает, но думаю, мы все успеем. Иначе придется отложить свадьбу до второй половины июня[35], а ведь моей дочери и так пришлось прождать лишний год, пока ты был в отъезде, добывая славу в сражениях с каледонцами. – Прокуратор благодушно улыбнулся. – Ты ведь не возражаешь, мой мальчик?

– Нет-нет, все замечательно… – еле слышно промолвил Гай. Любопытно, что они все стали бы делать, если бы он сказал: «Возражаю!» Зачем Лициний вообще удосужился поинтересоваться его мнением?

В атриум вернулась Юлия и подошла к нему, и Гай понял, что не может предать доверия, которым светятся эти темные глаза. Их с Эйлан любовь была изначально лишена будущего; может, он сумеет дать счастье хотя бы этой юной римлянке.

В дверной проем струился водянисто-бледный солнечный свет: незадолго до того прошел дождь. Эйлан медленно бродила по дому. Одеваясь, она непроизвольно прислушивалась к тихим звукам, что ребенок издавал во сне. После приезда Гая молодая женщина быстро пошла на поправку, но движения все еще причиняли боль. Роды истерзали ее тело; она легко уставала.

Малыш, запеленутый в старую накидку, мирно спал в своей корзинке. Эйлан на мгновение остановилась, залюбовавшись сыном. Ей казалось, будто в курносом носишке и в темных перышках бровей она смутно различает черты Гая – и от этого маленький Гавен казался ей еще красивее.

Эйлан ненадолго присела, не сводя глаз с детского личика. «Гавен… – повторяла про себя она. – Мой юный король!» Что бы подумал Мацеллий, если бы однажды узнал о внуке? Ей захотелось взять малыша на руки, но ведь предстояло переделать еще столько дел, а ребенок крепко спал. Так крепко, что Эйлан наклонилась поближе, прислушиваясь к его тихому дыханию. Успокоившись, она снова выпрямилась.

С трудом натягивая на себя по одному предмету одежды за раз и подолгу отдыхая, Эйлан наконец-то привела себя в порядок и расчесала и заплела свои длинные волосы. Обычно ей помогала Аннис, но сегодня Эйлан услала старуху в деревню пополнить запасы еды. Молодая женщина сохраняла свою тайну так долго; нечего служанке здесь делать, когда явится Арданос!

Эйлан обвила косу вокруг головы – по-новому, как почтенная матрона. Может, уверенности у нее поприбавится, если Арданос увидит в ней взрослую женщину, а не перепуганную девчонку?

Что старику здесь понадобилось? Здравый смысл подсказывал, что он прикажет ей возвращаться в Лесную обитель, – но снова и снова накатывал леденящий страх. Неужто архидруид все-таки надумал отослать ее прочь?

В голову Эйлан закралась отчаянная мысль убежать к Гаю, если тот еще не женился. Или, может статься, она сможет укрыться у Майри – лишь бы отец не воспротивился. Кейлин рассказала, что Бендейгид вернулся с севера, тощий, точно изголодавшийся за зиму волк, и такой же озлобленный – после того, как надежды бриттов потерпели крах. Но пока он тихо-мирно живет под кровом своей старшей дочери, римляне его вряд ли потревожат.

Как только к Эйлан вернутся силы, она сможет сама позаботиться о себе и своем ребенке, нанявшись на какой-нибудь хутор. Здоровый мальчишка всегда себя прокормит. Однако мудрее будет утаить, кто его отец. А сама она привычна к любой работе по дому: умеет ткать и прясть, доить коров и сбивать масло; она сумеет содержать и себя, и сына, если понадобится. Эйлан вздохнула и присела на постель, понимая: все это только пустые фантазии.

Эйлан слыхала, что римские весталки имеют право покинуть храм по достижении тридцати лет, но освободить Верховную жрицу может только погребальный костер. Она не забыла, как Арданос, впервые услышав о ее беременности, приговорил к смерти ее саму и ее нерожденное дитя; а Бендейгид когда-то грозился задушить дочь своими руками. Но, право, если бы друиды и впрямь собирались ее убить, то им незачем было ждать так долго.

К тому времени, как на порог упала тень Арданоса, Эйлан была ни жива ни мертва от страха.

– Я рад видеть, что ты идешь на поправку, – лишенным всякого выражения голосом произнес Арданос, глядя на нее сверху вниз.

– О да, дедушка, мне уже гораздо лучше.

– Верно, я тебе дед, и не советую об этом забывать! – мрачно нахмурился он.

Арданос подошел к корзинке, мгновение-другое смотрел на ребенка сверху вниз, потом наклонился и подхватил его на руки.

– Ты эту кашу заварила, а нам всем теперь расхлебывать. Этот фарс слишком затянулся. Трех дней хватит, чтоб у тебя пересохло молоко; затем ты вернешься в Лесную обитель готовиться к весенним обрядам. Что до твоего сына, отдадим его на воспитание в какую-нибудь семью. – Архидруид отвернулся и зашагал к выходу.

– Остановись! – пронзительно закричала Эйлан. – Куда ты его уносишь? – Горло ее сжалось от боли: она вспомнила, как горестно выла их гончая сука, когда Бендейгид унес топить ее щенков, потому что она нагуляла их от соседского терьера.

Арданос устремил на нее немигающий взгляд.

– Поверь, лучше тебе не знать. Даю тебе слово, что мальчик будет в безопасности: о нем хорошо позаботятся. Возможно, если ты станешь беспрекословно выполнять все, что тебе велят, мы позволим тебе иногда с ним видеться.

И как это она прежде не замечала, какая жестокая у Арданоса улыбка, какие длинные и острые зубы!

– Ты этого не сделаешь! – зарыдала Эйлан. – Я сама буду его растить! Не отнимай его у меня! Прошу тебя, умоляю…

Арданос сдвинул кустистые брови.

– А что, собственно, тебя вдруг так удивляет? – язвительно осведомился он, не повышая голоса. – Или ты рассчитывала, что тебе разрешат с ним нянькаться в Доме дев, на глазах у всех жриц? Будь же благоразумна!

– Отдай мне ребенка! – закричала Эйлан. – Ты его не получишь! – Она попыталась вырвать запеленутый сверточек из рук деда, малыш проснулся и громко заплакал.

– Дуреха, отпусти его!

У Эйлан подкосились ноги, но она вцепилась в колени деда.

– Прошу тебя, умоляю, дедушка, не отбирай его… – всхлипывала она. – Не отнимай у меня сына!

– Это мой долг – и я исполню его, – сурово отрезал Арданос, дернул коленом и рывком высвободил полы своей мантии. Эйлан рухнула на пол – и друид с орущим младенцем на руках исчез за порогом.

Остались только солнечные блики – такие же невинно смешливые, как детская улыбка.

– Вот, значит, какую месть ты задумал, чудовище! – Кейлин с грохотом захлопнула за собою дверь и ворвалась в комнату. Охваченная яростью жрица даже не отметила про себя, что в римском городе архидруид живет в доме с дверью. По римским меркам, домик был маленьким и непритязательным; прямые, оштукатуренные стены и острые углы на бриттский взгляд казались холодными и неуютными.

Арданос, позабыв про трапезу, вскинул глаза на нежданную гостью – и открыл от изумления рот. Всю дорогу от Вернеметона Кейлин обдумывала, что ему скажет, – и теперь слова полились неостановимым потоком.

– Ты, гнусный старый злодей! Перед смертью Лианнон взяла с меня обещание помогать тебе. Но я тебе не рабыня и не палач!

Друид попытался было что-то сказать, но возмущенная Кейлин не давала ему и слова вставить.

– Как ты можешь так обращаться с Эйлан – с ребенком твоей родной дочери? Говорю тебе, я отказываюсь в этом участвовать: отдай ей сына, или… – Кейлин перевела дыхание. – Или я напрямую воззову к народу, и пусть нас рассудит Великая Богиня!

– Ты не посмеешь… – начал было Арданос.

– А вот увидишь! – неумолимо отрезала Кейлин. – Я полагаю, она тебе зачем-то нужна, иначе ты не оставил бы ее в живых, – уже более сдержанно произнесла жрица. – Так вот, знай: если Эйлан не вернут ее ребенка, она умрет.

– Дурости этой девчонки я нимало не удивляюсь, но вот от тебя я такого не ожидал, – буркнул архидруид, когда Кейлин наконец-то остановилась перевести дух. – Хватит преувеличивать. Женщины от такой ерунды не мрут.

– Ах, не мрут? У Эйлан вновь открылось кровотечение. Ты едва не потерял ее, старик, и что бы тогда сталось со всеми твоими замыслами? Или ты всерьез надеешься, что Диэда станет беспрекословно выполнять все твои веления?

– Во имя Великой Богини, чего ты от меня хочешь, женщина?

– Не смей даже упоминать о Богине; я слишком много раз имела возможность убедиться, что ты о Ней знаешь еще меньше, чем ничего! – сердито оборвала его Кейлин. – До сих пор я помогала тебе только ради Лианнон, которая – одним богам ведомо почему! – любила тебя и верила в твои замыслы. Но меня запугать тебе не удастся, в отличие от Лианнон, и угрожать мне без толку! Мне ведь терять нечего. Я охотно пойду к жрецам – пусть они нас рассудят! Вступать в сговор с римлянами и препятствовать Прорицаниям – дело непохвальное; во всяком случае, друидам это очень не понравится… – Кейлин ехидно усмехнулась. – Им ведь твоих «высших целей» не понять!

– Но ради чего ты так стараешься? Эйлан ведь тебе не родня! – Арданос глядел на жрицу во все глаза, как будто и в самом деле не понимал, что на нее нашло.

Кейлин вздохнула. Она любила Лианнон как родную мать и все отчетливее сознавала, что Эйлан для нее все равно что сестра или дочь, которой у нее никогда не было – и не будет, теперь, когда ее лунные крови прекратились. Но, сама будучи бесплодной, она понимала страстное желание Эйлан не разлучаться с сыном – хотя в юности Кейлин, вероятно, рассуждала бы иначе.

– Тебе достаточно знать, что остановить меня не удастся. Предлагаю тебе, Арданос, поверить мне на слово: ты потеряешь куда больше, чем я. Или ты думаешь, что жрецы твоего ордена не зададутся вопросом, а почему вообще ребенка оставили в живых? Ты обладаешь властью над Эйлан, пока она понимает, что ты в любой момент можешь отобрать у нее дитя; а надо мною – хвала всем богам! – у тебя никакой власти нет.

Арданос призадумался. В груди у Кейлин затеплилась надежда, что ей удалось-таки убедить старика. Но жрица тотчас же осознала, что немного покривила душой, утверждая, что у архидруида нет над нею власти. Угрожая Эйлан, Арданос угрожал и ей.

– Верни ей сына, Арданос. – Голос Кейлин смягчился: за столько лет, проведенных с Лианнон, жрица научилась проявлять уступчивость. – Даже если ребенок останется при Эйлан, они оба по-прежнему будут в твоей власти. По-твоему, держать в кулаке жрицу-Предсказательницу – это пустяк?

– Пожалуй, я и впрямь несколько поторопился… – наконец согласился Арданос. – Но я девчонке не солгал. Если она вздумает выставлять напоказ своего сына в Лесной обители, мы с тем же успехом можем объявить о ее позоре всему миру. Ну и как нам, по-твоему, поддерживать обман, если я позволю ей растить ребенка в Вернеметоне?

Плечи Кейлин устало поникли: жрица поняла, что победила.

– Я кое-что придумала…

День свадьбы выдался ясным и солнечным. Гай проснулся, когда в окно уже вовсю било весеннее солнце, и заморгал: в глаза ему сверкнула белоснежная тога, разложенная на спинке стула. В прошлом году ему приходилось надевать тогу на светские и дипломатические приемы, куда он сопровождал будущего тестя, и молодой человек попривык управляться с бесчисленными складками, однако ж по-прежнему ощущал себя в такой одежде неловко и скованно. Агрикола похвалялся, что научил сыновей бриттских вождей носить тогу, но Гай в этом сомневался. Его самого воспитывали как римлянина, но даже он чувствовал себя куда свободнее в униформе или в бриттской тунике и клетчатых штанах.

Молодой римлянин приподнялся на постели и в ужасе воззрился на тогу. Мацеллий, приехавший из Девы днем раньше, ночевал в одной комнате с сыном: он перевернулся с одного бока на другой и вопросительно изогнул бровь.

– Уж могли бы придумать для торжественных случаев одежду получше, – проворчал Гай, – или хотя бы более удобную.

– Тога – это больше, чем одежда, – сурово напомнил ему Мацеллий – Это символ. – Он сел и, к превеликому изумлению сына, который с утра обычно бывал не в ударе, принялся пространно излагать славную историю тоги.

Постепенно Гай начинал понимать. Даже здесь, на задворках империи – а может быть, здесь – особенно! – право носить белую тогу римского гражданина отличало хозяев мира от тех, кого они завоевали и покорили. Узкая пурпурная полоса на тунике Гая, свидетельствующая о принадлежности к сословию эквитов, – это знак отличия, завоеванного дорогой ценой. В глазах таких людей, как его отец, подобные символы очень важны. В сравнении с ними удобство одежды никакого значения не имеет.

И как бы Гаю ни хотелось вышвырнуть постылый кусок ткани в окно, тому, кто соединил свою судьбу с Римом, приходится много с чем смириться, в том числе и с тогой. По крайней мере, она из шерсти, так же, как и нижняя туника. Он не замерзнет на холодном апрельском ветру, даже если налетит дождь.

Тяжело вздыхая, молодой человек вверил себя заботам слуги-вольноотпущенника: тот помог ему вымыться и побрил его. Гай надел тунику и сандалии – и взялся за тогу, пытаясь сообразить, как этой штуковиной обмотаться. Отец наблюдал за ним с совершенно каменным лицом: Гай был уверен, что тот едва сдерживает смех. Наконец Мацеллий не выдержал и отобрал у сына тогу. Он умело и ловко уложил на нем белую шерстяную ткань складками так, чтобы они ниспадали с левого плеча, задрапировал полотно на спине, пропустил его под правой рукой, а конец аккуратно расправил на груди и перебросил через левое плечо в другую сторону, чтобы ткань изящными волнами обвивала руку.

– Ну вот, так-то лучше! – Мацеллий шагнул назад и снисходительно оглядел сына. – Перестань сутулиться – и с тебя можно будет хоть статую ваять.

– Да я себя изваянием и чувствую, – пробурчал Гай, боясь пошевелиться – как бы все это сложное сооружение не развалилось. На сей раз Мацеллий расхохотался в голос.

– Не переживай; жениху простительно волноваться. Ты почувствуешь себя куда лучше, когда все закончится.

– А ты – волновался? – вдруг спросил Гай. – Когда ты женился на моей матери, тебе было страшно?

Мацеллий замер; на мгновение глаза его затуманились от боли.

– Я себя не помнил от счастья в тот час, когда она стала моей, и каждый день нашей совместной жизни вплоть до ее смерти… – прошептал он.

«То же самое чувствовал и я, держа в объятиях Эйлан… – с горечью подумал Гай. – Но я сам согласился на это фиглярство, и теперь у меня нет выбора – я обязан дойти до конца».

При виде гаруспика, которого призвали для совершения ауспиций, настроение Гая нимало не улучшилось. В лучах полуденного солнца гадатель, с лысой красной макушкой и длинными голенастыми ногами, походил на одну из своих куриц. Гай цинично усмехнулся: уж какие бы там пятна ни обнаружились в потрохах злополучной птицы, они, конечно же, покажут, что день нынче самый что ни на есть благоприятный. Учитывая, что здесь собрались все высокопоставленные сановники Лондиния, отменить празднества было бы чрезвычайно неудобно. Тем более что о выборе подходящего дня с авгурами посоветовались несколько недель назад.

В атриуме, между колонн, увитых зелеными гирляндами, толпилось устрашающее множество народу. Гай узнал двух престарелых вдовиц с лицами морщинистыми как черносливины, – за последние месяцы он несколько раз встречался с ними в доме Лициния. Невероятно, но старухи улыбались – даже если и не напрямую ему, то глядя куда-то в его сторону. Может, радуются за Юлию… знали б они, какой сомнительный трофей ей достался, они бы, небось, неодобрительно хмурились!

В надлежащий срок гадатель объявил, что знамения благополучны, с чем собравшихся и поздравил. День, выбранный Юлией для вступления в брак, просто не посмел бы не оправдать ожиданий!

Над толпой поднялся гул, останки распотрошенной гаруспиком птицы убрали, и вошла невеста, опираясь на руку отца. Из-под легендарного оранжево-алого покрывала – фламмеума – виднелся разве что краешек белой туники. Один из секретарей Лициния развернул свиток и гнусаво зачитал текст брачного контракта. Почти все его условия были оговорены во время церемонии помолвки: размер coemptio – «выкупа», предложенного Гаем; сумма приданого Юлии; тот факт, что она останется «под рукой» отца как законный член его семьи и сможет распоряжаться своей собственностью. Гаю уже объяснили, что в настоящее время такая форма брака более распространена[36] и никоим образом не умаляет его достоинства. В отдельном положении специально уточнялось, что он не имеет права развестись с Юлией, кроме как в случае «неподобающего поведения», которое должно быть засвидетельствовано по меньшей мере двумя почтенными матронами. Будь Гай сейчас в состоянии смеяться, он расхохотался бы в голос: чтобы благонравная скромница Юлия да вдруг повела себя неподобающе – такое просто в голове не укладывалось! Она слишком ясно давала понять, что очень хочет этого брака – не станет же она подвергать его опасности! Сегодня, даже несмотря на всю ее чинную, степенную манеру держаться, в глазах Юлии светилось неприкрытое торжество.

– Гай Мацеллий Север Силурик, согласен ли ты с условиями оглашенного контракта и желаешь ли ты взять в законные жены эту женщину? – вопросил его отец. Гай сознавал, что все взгляды устремлены на него, и все-таки, как ему показалось, прошла целая вечность, прежде чем он сумел выговорить:

– Желаю…

– Юлия Лициния? – Отец девушки повернулся к ней и повторил вопрос. И уж она-то с ответом не задержалась. Секретарь подал контракт на подпись жениху и невесте и унес документ в архив для регистрации.

Гаю казалось, что вместе с брачным контрактом от него уплывает свобода, но от него и не требовалось улыбаться – к римской тоге прилагалась несокрушимо-торжественная серьезность. Вперед выступила миловидная женщина – как оказалось, дочь Агриколы, – взяла Юлию за руку и подвела ее к Гаю. Тонкие пальчики невесты крепко переплелись с его пальцами, и Гая пронзило чувство вины.

Потом возносили бессчетные молитвы богам, взывая к Юноне и Юпитеру, Весте и всем прочим, кто хоть каким-то боком покровительствовал домашнему очагу и семье. Гаю с Юлией вручили чашу с зерном и кувшин с маслом – эти дары полагалось предать жертвенному огню на алтаре. Пламя громко затрещало – и тут из обеденной залы, примыкающей к атриуму, потянуло аппетитными запахами стряпни; правда, смешиваясь с ароматами горящих благовоний, они обретали привкус довольно-таки тошнотворный. Пора было приступать к свадебному пиру. Юлия откинула с лица покрывало. Гай взял лепешку, испеченную из полбы грубого помола – он от души надеялся, что на пиру накормят чем-нибудь повкуснее, – разломил ее и вложил кусочек в рот Юлии. Она повторила его действо и произнесла полагающиеся слова, соединившие их с Гаем нерушимыми узами. Церемония шла своим чередом; теперь от Гая требовалось только исправно играть свою роль.

На протяжении всего роскошного свадебного пиршества – Лициний не поскупился, а гордость Юлии не знала удержу! – Гай был как в тумане. Столы ломились от яств. К новобрачному то и дело обращались с поздравлениями; престарелый друг Лициния пространно распространялся о достоинствах невесты, и Гай охотно с ним соглашался: да, ему сказочно повезло заполучить в жены такую чудесную девушку! Но старик-сенатор вцепился в него мертвой хваткой: он знал Юлию с самого ее рождения, так что Гаю, хочешь не хочешь, а пришлось выслушать несколько смешных историй из ее раннего детства. Где-то рядом два магистрата вполголоса обсуждали предстоящий военный поход императора в Германию.

Рабы, тоже бормоча слова поздравлений, разносили угощение – не мясо жертвенных животных, понятное дело, но нежную жареную курятину и свинину и вкусные лепешки из пшеничной муки тонкого помола. Вино лилось рекой, Гаю подносили чашу за чашей, он осушал их до дна и вскорости решил, что напиток весьма недурен. Поток гостей не иссякал: каждый считал своим долгом подойти поздравить новобрачного; а ему не часто доводилось видеть Мацеллия таким счастливым.

А пир заканчиваться и не думал. Гай призывал на помощь всю свою учтивость и все свое самообладание, но про себя гадал, что бы подумала обо всей этой чепухе Эйлан – узнает ли она когда-нибудь и оценит ли, на что он пошел ради нее и сына?

Юлия хихикала над непристойными шутками комедиантов, которые развлекали гостей, но Гай очень сомневался, что она понимает, о чем речь. Эта традиционная часть церемонии должна была вдохновить новобрачных на любовные игры во имя продолжения рода; фигляры из кожи вон лезли, чтобы смысл происходящего дошел до всех и каждого. На угощение Гай уже смотреть не мог, но продолжал делать вид, что ест, и в сотый раз соглашался с тем, что Юлия – прелестная девушка, а ему несказанно повезло.

У Юлии слипались глаза; она выпила второй, а затем и третий кубок вина, гораздо более крепкого, чем то, что обычно подавали за столом у Лициния, так что ее обычная живость поумерилась. Гай ей позавидовал: сам он, к сожалению, все еще сохранял ясную голову.

Темнело. Снаружи донеслись крики; распорядитель церемонии объявил, что пришло время проводить невесту в дом жениха, и Гай глупо ухмыльнулся. Все это казалось до смешного нелепым, ведь у Мацеллия своего дома в городе не было, и новобрачным предстояло просто-напросто перейти в дальнее крыло особняка Лициния, но Юлия, по всей видимости, твердо вознамерилась соблюсти все до единой традиции в этот знаменательный день своей жизни.

Хорошо, что на самом-то деле похищать невесту ему не нужно, подумал про себя Гай, с наигранной грубостью хватая Юлию за запястье и увлекая ее за собою. Он так нетвердо стоит на ногах, что от него отбилась бы даже дряхлая старуха с хромой собакой!

Распорядитель церемонии вручил новобрачному мешочек с позолоченными грецкими орехами и мелкими медными монетками, чтобы тот бросил их нищим, которые, как водится на свадьбах, толпились у входа в надежде на щедрую мзду. В руках у Юлии был такой же мешочек, в цвет алого покрывала. Носильщики подхватили паланкин, и торжественное шествие двинулось от дома Лициния вниз по улице до форума, мимо табулария и нового дворца наместника. Паланкин сопровождали факелоносцы; впереди шли певцы и флейтисты. Наконец, описав круг, процессия возвратилась ко входу в новый дом, уже подготовленный для новобрачных. Гай, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, швырял монеты в толпу; нищие призывали благословение на его голову. Оставалось потерпеть еще чуть-чуть, еще совсем немного…

Факел из боярышникового дерева ронял мерцающий отблеск на порог, разгоняя тени и злые чары. «Жаль, что развеять воспоминания факелу не под силу», – подумал про себя Гай: в голове у него на прохладном воздухе слегка прояснилось. Кто-то вручил Юлии чашу с оливковым маслом: она смазала дверной косяк и обвила его полосками белой шерстяной ткани.

Престарелые вдовушки расцеловали Юлию, бормоча пожелания счастья, и, с минуту подумав, расцеловали и Гая – тем самым подав пример остальным: в следующий миг на новобрачных обрушился настоящий шквал объятий, поцелуев и поздравлений. Слегка захмелевший Мацеллий – Гай впервые в жизни видел, чтобы отцу вино ударило в голову! – обнял молодых. Лициний расцеловал Юлию и Гая и объявил, что свадьба удалась на славу.

Гай подхватил Юлию на руки, в который раз подивившись, какая она легкая, почти невесомая, перенес ее через порог и пинком захлопнул за собою дверь.

В воздухе разливался сладкий дух благовоний и аромат цветов Юлии; от стен тянуло запахом свежей краски. Девушка замерла перед Гаем. С нежностью, которой он сам от себя не ожидал, молодой муж снял с нее фламмеум.

Венок новобрачной уже увядал; шесть прядей, заботливо уложенных прислужницей вокруг головы, развились и рассыпались, обрамляя шею. Юлия казалась совсем девочкой – слишком юной для замужества. Не успел Гай заговорить, как она уже подошла к алтарю в центре их собственного атриума и выжидательно застыла, глядя на мужа.

Гай набросил край тоги на голову и отсалютовал маленьким терракотовым статуэткам домашних богов.

– Огнем и водой приветствую тебя как мою супругу и жрицу моего дома, – хрипло проговорил Гай. Он полил водой ей на руки и подал полотенце, а затем вручил ей тонкую восковую свечу, от которой полагалось зажечь огонь.

– Да благословят нас боги на брачном ложе и за трапезным столом, да помогут мне родить тебе многих сыновей, – ответила ему Юлия.

Брачная постель стояла у стены. Гай подвел к ней жену и неловкими пальцами принялся развязывать особый сложный узел на ее шерстяном поясе[37], гадая про себя, сколько пылких новобрачных, потеряв терпение, просто-напросто разрезали эту штуковину. По крайней мере, теперь и он может освободиться от тоги с ее бессчетными складками.

Юлия лежала на широком ложе, натянув покрывала до самого подбородка, и не сводила с него глаз. Поутру вдовам торжественно предъявят окровавленные простыни – как свидетельство того, что брак совершен; но Гаю при этом присутствовать не обязательно. В любом случае он не сомневался, что Юлия, практичная до мозга костей, заранее припасла мешочек с куриной кровью – на случай, если муж ее будет слишком пьян, чтобы исполнить супружеский долг. Ему рассказывали, что на это сообразительности хватает почти у всех невест.

Однако ж Гай хоть и захмелел, но не настолько, а если и ласкал жену скорее умело, нежели страстно, то, во всяком случае, был с нею нежен, а Юлия, юная и невинная, большего и не ждала.

Эйлан возвратилась в Вернеметон только в марте: хоть Кейлин и обещала, что сына ей отдадут, молодая мать снова слегла – таким потрясением стало для нее расставание с ребенком. Выплакав свое горе, Эйлан постепенно осознала, что, даже когда малыша вернут, все будет уже не так, как раньше.

Спустя несколько дней грудь перестала ныть. Эйлан поняла – теперь ее сына будет кормить другая женщина. Другая женщина станет укачивать его долгими ночами, похлопывать по спинке, чтоб срыгнул, успокаивать его; другая женщина возьмет на себя отрадный труд купать маленькое упругое тельце. Другая женщина, склонясь над колыбелькой, станет убаюкивать малыша песнями, которым когда-то научила ее мать. Другая, но не Эйлан. Она не может – не должна – нянчиться с сыном, или утратит все, ради чего столько выстрадала.

Чтобы скрыть подмену, объявили, что Верховная жрица больна; однажды глубокой ночью Эйлан перевезли обратно в Лесную обитель, а Диэду тайно отправили совершенствоваться в бардовском искусстве на Эриу, как обещали. Заговорщики надеялись, что к тому времени, как она вернется, все позабудут, что когда-то в Вернеметоне были две девушки, похожие друг на друга как две капли воды. Кинрик все еще находился в плену, так что Диэда не смогла бы с ним воссоединиться, даже если бы захотела. В конце концов, Диэда вроде бы примирилась с тем, что поедет учиться у бардов в стране, не затронутой влиянием Рима.

Лишь теперь, снова приступив к обязанностям жрицы-Прорицательницы, Эйлан осознала, что отныне и впредь ей предстоит почти все время проводить в одиночестве. Ведь теперь она занимала высокое положение Владычицы Вернеметона; кроме того, и Диэда, заступив на ее место, почти не покидала своих покоев, дабы обман ненароком не раскрылся. Воспользовавшись своим правом, Эйлан оказала честь Кейлин, Эйлид, Миэллин и юной Сенаре, назначив их своими приближенными прислужницами, но с другими жрицами почти не виделась, кроме как во время церемоний.

В прошлом иногда случалось, что Лесная обитель давала приют женщинам или детям вроде Сенары, которые нуждались в заботе и помощи. Потому, когда архидруид принес в обитель грудного младенца, привел для него кормилицу, молодую женщину по имени Лиа, и обоих их поселили в круглом гостевом домике рядом с сараями, где хранились целебные травы, все сочли это делом необычным, но не то чтобы неслыханным. Никто особо не удивлялся, что Кейлин время от времени относит малыша к Верховной жрице, говоря, что Эйлан, верно, немного воспрянет духом, если покачает на руках ребеночка.

Воссоединившись с малышом, Эйлан в первые минуты себя не помнила от счастья – а потом залилась слезами: ей казалось, что Лиа, кормилица Гавена, теперь с большим правом может считать его своим сыном, нежели она сама. Тем не менее Эйлан казалось чудом, что Арданос, пусть и под принуждением, сдержал слово. Она то и дело задавалась вопросом, как именно Кейлин удалось его уломать, но спрашивать не смела.

Разумеется, привязанность Верховной жрицы к ребенку вызвала пересуды. Но Кейлин загодя приняла меры предосторожности: под строжайшим секретом сообщила старухе Латис о том, что это-де сынишка Майри, сестры Эйлан: та родила его неизвестно от кого и отправила в обитель, потому что собирается снова выйти замуж. Не прошло и недели, как сплетня облетела весь Вернеметон, как оно и было задумано. И хотя кое-кто считал, что на самом деле мать ребенка – Диэда, Эйлан не подозревал никто. И очень скоро большинство женщин уже души не чаяли в малыше.

Эйлан мучилась угрызениями совести из-за того, что запятнала доброе имя как родной сестры, так и девушки, которая всегда была ей как сестра. Но, в конце-то концов, обе они на это согласились, пусть и неохотно. Куда сильнее Эйлан терзала невозможность признать ребенка своим. Но она не имела права – она знала, что никогда этого не сделает, – и, по мере того как неделя проходила за неделей, свыкалась с этой мыслью.

Эйлан казалось, что эта тревожная передышка тянется уже целую вечность. Арданос возвратился из Девы и не без злорадства сообщил, что сын Мацеллия женился на дочери прокуратора в Лондинии. Эйлан знала, что этому суждено случиться, но с трудом сдержала слезы, хотя и твердо решилась не плакать при Арданосе.

Ей оставалось только верить, что они с Гаем приняли правильное решение, но она не могла не задумываться про себя о женщине, в которой неизбежно видела соперницу. Красива ли она? Говорит ли ей Гай слова любви, хотя бы иногда? Эйлан – мать его первенца; это ведь чего-нибудь да стоит? Или Гай уже позабыл ее? А если и так – как она об этом узнает?

Но время шло своим чередом – как оно и повелось от века, уж к каким бы хитростям и уловкам ни прибегали люди, стараясь этого не замечать, – и вот настал праздник Белтайн, когда ей снова предстояло прорицать как Гласу Великой Богини.

До сих пор Эйлан полагала, что, став Верховной жрицей, разрешила все свои сомнения. Но теперь они накатили снова – возможно, из-за ребенка. Во тьме ночи она спрашивала себя, не постигнет ли ее на сей раз кара за святотатство, хотя при свете дня к ней снова возвращалась способность рассуждать разумно: если она благополучно пережила испытание, то вряд ли Богиня сочтет себя оскорбленной теперь, спустя столько времени. Если та Сила, которая овладела Эйлан при посвящении, на самом деле просто иллюзия, значит, она напрасно отказалась от Гая. Но если Арданос не верит в Великую Богиню, которой служит, значит, святотатство совершает он, а не Эйлан. И если она намерена исполнять роль Верховной жрицы и дальше, необходимо выяснить наверняка, что тут является ложью – сама Великая Богиня или толкования архидруида.

Готовясь к церемонии и совершая обряд очищения, Эйлан подумала, что испить из золотой чаши ей следовало бы на глазах у народа – это произведет впечатление куда более сильное. Она решила при первой же возможности поговорить об этом с Арданосом. Архидруид охотно согласился на это изменение в ритуале, словно удивившись, что Эйлан вообще задумывается о таких вещах.

На сей раз Эйлан сама смешала снадобье, которое ей предстояло выпить в ходе церемонии, и кое-что изменила в составе: те травы, которые усиливают способность ясновидения, оставила, а те, что притупляют чувства и подавляют волю, добавлять не стала. В результате она живо ощущала, как собравшуюся толпу объяла безбрежная тишина, как люди замерли в благоговейном ожидании. Эйлан понимала: для общенародного зрелища это вполне естественно; люди отзываются на ее красоту так, как никогда не отзывались на поблекшие прелести Лианнон. Но ведь когда-то и Лианнон тоже была молода и прекрасна. Неужели все это – и сейчас, и в прошлом – просто-напросто действо, придуманное и разыгрываемое жрецами, во главе которых стоит ее дед? Однако Эйлан не сомневалась: когда она выступала Гласом Богини впервые, ее устами в самом деле вещала некая Сила – подлинная и настоящая!

Эйлан выпила зелье, и сей же миг накатило знакомое ощущение – будто она проваливается в никуда и снова воспаряет ввысь: она погружалась в транс. Памятуя, как подействовало на нее снадобье в прошлый раз, она обмякла на стуле и полуприкрыла веки, чтобы Арданос не заметил ее осмысленного взгляда. И на сей раз, внимая заклинаниям архидруида, она сознавала, что в напевный речитатив вплетаются четкие указания. Было понятно, чего он хочет – и зачем.

Вот теперь Эйлан поняла, зачем Арданосу жрица-Прорицательница, которая не полагается на вдохновение свыше. Ей и прежде доводилось слышать, как архидруид рассуждает о том, какие блага и выгоды сулит Британии цивилизующее влияние римлян. Собственно, Арданос говорил что-то подобное под кровом ее отца в тот достопамятный вечер, когда она еще не знала, кто такой на самом деле Гай. По крайней мере, архидруида не упрекнешь в непоследовательности.

В последнюю свою встречу с Гаем Эйлан узнала достаточно и готова была согласиться – до поры до времени, – что Арданос, возможно, и прав. В мудрых руках Прорицание может послужить могучим средством для того, чтобы принести в Британию мир. Пока Арданос остается архидруидом и проводит разумную политику, возможно, то, что они творят – не такой уж и великий грех. Но если Эйлан не намерена быть просто послушным орудием в руках Арданоса, она должна понимать, что происходит в мире за пределами стен обители. Ведь глядя правде в глаза, Верховная жрица Вернеметона обладает властью не в пример большей, нежели предполагает роль Прорицательницы. А теперь, узнав, что делает ее дед, она также приняла на себя ответственность за решение, помогать ли его замыслам – и до какого предела.

Эйлан не сомневалась: прежде ее устами вещала отнюдь не ее же собственная подспудная воля. Но никому из смертных не дано вместить в себя всю силу богини. Когда в телесную оболочку входит божественный дух, он становится не только доступен для восприятия, но принимает на себя и часть ограничений этого тела; приходится работать с тем материалом, который есть.

«Великая Богиня, помоги мне! – взывала душа Эйлан. – Если Ты и впрямь существуешь, Госпожа, если ты не обман моих чувств, научи меня, как исполнить Твою волю!»

Арданос умолк, нетерпение толпы нарастало. Над кострами заклубился дым от священных трав; Эйлан чувствовала, как все ее существо заполняет некая неодолимая Сила.

«Владычица, я в Твоей власти». Эйлан со вздохом расслабилась, отрешаясь от собственной воли. Ей казалось, ее баюкают ласковые руки, и в то же время она сознавала, что, сидя на табурете, выпрямилась, расправила плечи – и Та, чей дух заполнил сейчас ее тело, ослепительно улыбнулась Арданосу.

«Берегись, отец отца моего! – подумала она. – Или ты не видишь, Кто ныне пред тобою?» Но нет, Арданос ничего не замечал: повернувшись к народу, он нараспев читал заклинание, а люди хором вторили ему. Тогда Эйлан обратилась внутрь себя. «Смилостивься, о Богиня, – взывала душа молодой жрицы. – Он трудится на благо своего народа – даруй ему мудрость поступать правильно – ради нас всех!»

И Эйлан померещилось, будто в безмолвии тех нездешних пределов, где она пребывала, прозвучал ответ:

«Дочь моя, я радею обо всех Моих детях, даже когда они ссорятся; радею во все времена, а не только теперь, в пору твоей жизни. Мой Свет может показаться тебе тьмой; а твоя зима обернется преддверием Моей весны. Согласишься ли ты с этим во имя грядущего блага?»

«Соглашаюсь, но только не оставляй меня – Ты все, что у меня есть», – отозвалась Эйлан, и снова внутри нее зазвучал Голос:

«Как могу я тебя оставить – разве тебе не ведомо, что я люблю тебя так же, как ты любишь свое дитя?»

Любовь Владычицы окружала ее со всех сторон. Эйлан покоилась в ней, точно в материнских объятиях. Словно бы откуда-то издалека до нее доносились вопросы Арданоса. Она помнила, какие ответы он велел ей дать, но теперь указания архидруида утратили всякое значение. К ней пришло откровение свыше; она сознавала, что именно отвечает, на сей раз – на языке племен, и однако ж устами ее вещала не она сама, не Эйлан, но некая иная Сущность.

Эйлан ведать не ведала, долго ли все это продолжалось. Времени для нее просто не существовало. И однако ж настал миг, когда она снова услышала свое имя. Она застонала и попыталась отвернуться. Зачем ей возвращаться? Но вот в лицо ей повеяло прохладным дуновением, на лицо и руки упали капли воды – и отрешиться от этих ощущений было невозможно. Ее вернули обратно в тело.

Она содрогнулась, хватая ртом воздух – и вновь стала самой собою. Широко раскрытыми глазами Эйлан глядела на столпившихся вокруг людей. Во всех лицах читалось благоговейное изумление.

«Ступайте же с миром», – наставлял Арданос. Он удовлетворенно улыбался – и в улыбке его ощущалась толика самодовольства.

«Он так ничего и не понял, – подумала Эйлан. – Он думает, будто это он все устроил…» Но если архидруид не осознает могущества Великой Богини, которой якобы служит, так не ей его вразумлять. Она может лишь положиться на то, что Владычица знает, что делает, и не оставит их Своей милостью.

На протяжении первых месяцев семейной жизни Гай никак не мог избавиться от ощущения, что его брак основан на лжи. Он подозревал, что Юлия не то чтобы влюблена в него, в Гая: ей просто нравится положение замужней матроны. Но молодая жена была с ним неизменно весела, нежна и приветлива, и пока он выказывал ей должное внимание, ее, по-видимому, вполне устраивало его общество. Ему оставалось лишь благодарить богов за то, что в силу своей неискушенности или, может статься, неспособности сильно и глубоко чувствовать, Юлия даже не подозревала, что в отношениях между мужчиной и женщиной должно быть нечто гораздо большее.

Лициний считал, что молодоженам в первый год семейной жизни расставаться ни в коем случае не следует, и устроил Гая на должность эдила[38], ответственного за общественные здания в Лондинии: ведь для продвижения карьеры молодому человеку необходимо было приобрести опыт государственной службы. Поначалу Гай отговаривался недостатком нужных познаний и гадал про себя, не для того ли тесть подыскал ему это место, чтобы Юлия продолжала вести хозяйство отца, но потом обнаружил, что, хотя штат рабов и вольноотпущенников прекрасно справлялся с работой как таковой, для общения с властями им требовался авторитет человека высокопоставленного. Вскорости выяснилось, что Гай, который провел все детство в военном лагере и часто слышал, как его отец решает повседневные проблемы крупной крепости, оказался неплохо подготовлен к новым обязанностям.

– Пока что у вас с Юлией есть возможность пожить вместе – цени это время, мальчик мой, – говаривал Лициний, похлопывая его по плечу, – ведь в будущем вам частенько придется разлучаться, особенно если тебя откомандируют в Дакию или еще куда-нибудь на дальние границы. – Оба знали: путь к высоким постам лежит через всю империю; долгосрочные должности провинциального прокуратора или префекта лагеря становились наградой за безупречную службу только в конце карьеры.

В жизни любого молодого человека однажды наступает решающий период: самые важные годы, когда имя, что он себе составит, и связи, которыми он обзаведется, определят, насколько высоко он поднимется. Так случилось и с Гаем. Очень скоро ему предстояло провести некоторое время в Риме: молодой офицер уже заранее предвкушал эту поездку. А пока что он добросовестно пытался разобраться в том, как работает правительственный аппарат в Лондинии – этом уменьшенном отображении имперской столицы.

Год пролетел быстро – никто и оглянуться не успел. Время от времени из Рима приходили тревожные вести. Император добился избрания на должность консула еще на десять лет и на должность цензора – пожизненно, в придачу ко всем прочим своим полномочиям. Патриции угрюмо перешептывались, что это заговор с целью прибрать к рукам сенат, но дальше недовольного ропота дело не шло, потому что на тот момент армия была от императора в восторге: недавно он на треть повысил военным жалованье. Против этого Гай, будучи офицером, нимало не возражал, но было ясно, куда дует ветер. Домициан даже больше, чем его предшественники, считал, что демократические институты Рима – те немногие, что еще сохранялись, – давно устарели, и, само собою, они ему мешали.

Спустя несколько месяцев после свадьбы Юлии с Гаем Лициний нанял учителя – как сам он говорил, главным образом, для Юлии, чтобы она могла поупражняться в греческом и усовершенствовать свои познания в латыни, и Гай, к немалой его досаде, тоже был вынужден присутствовать на этих уроках.

– Ведь если ты поедешь в Рим, тебе будет необходимо бегло изъясняться и по-гречески, и на образцовой классической латыни, на которой говорят в знатных семьях, – объяснял Лициний.

Гай, уязвленный в лучших чувствах, попытался было воспротивиться. Мацеллий некогда настоял, чтобы сын его занимался с учителями с самого раннего детства, так что на латыни он говорил так же бегло, как и на кельтском языке народа своей матери.

– Мне вполне довольно разговорной латыни, – протестовал он.

– Да, конечно, для военного лагеря и разговорная латынь сгодится, – увещевала мужа Юлия, – но поверь мне, к сенату лучше уж обратиться на одном из кельтских языков, нежели на том вульгарном диалекте, который звучит в Деве.

Гай собирался уже было возразить, что он-де говорит на латыни ничуть не хуже Мацеллия, но ведь Мацеллию и впрямь никогда не приходилось выступать в сенате. Пожалуй, ему, Гаю, и впрямь стоило бы усовершенствоваться в языке, на котором говорят образованные люди всего мира, а им был и будет греческий. Впрочем, уроки долго не продлились. К концу лета Юлия забеременела, ее все время тошнило, так что от услуг учителя пришлось отказаться.

Но к тому времени Гай уже использовал любую возможность, чтобы поговорить по-гречески с домашними рабами-греками, в том числе и с Харидой, прислужницей Юлии, которая родилась на Митилини – острове самого Аполлона. А один из вольноотпущенников, работавший под началом Гая, некогда приехал в Британию секретарем предыдущего наместника: он был только рад возможности заработать несколько лишних сестерциев, поправляя Гаю произношение и заставляя его переписывать речи Цицерона как образец безупречного стиля.

Гай твердо вознамерился далеко превзойти жену в познаниях к тому времени, когда Юлия наконец родит и достаточно окрепнет, чтобы возобновить занятия – если, конечно, это когда-нибудь произойдет.

Так прошла зима. К первой годовщине свадьбы Юлию перестала мучить тошнота. Она не воспротивилась, когда ее отец предложил Гаю съездить затравить кабана в лесах к северу от Лондиния, эскортируя богатого сенатора, сколотившего состояние на виноторговле: тот уверял, что проделал такой далекий и опасный путь только ради славной охоты. Лициний в его геройство не слишком-то верил, но знал, что тот обладает немалым политическим весом, и польстил гостю, отрядив ему в сопровождающие собственного зятя.

Юлия не только не обиделась на его отлучку – но даже испытала некоторое облегчение, выпроводив мужа из дома. Подобно большинству мужчин, Гай, по всей видимости, воспринимал любую жалобу как мольбу о помощи. А поскольку помочь жене он не мог – более того, был невольным виновником ее нынешнего состояния, – он досадовал и раздражался всякий раз, как она заговаривала о своем недомогании или тревоге. Отец ее был ничем не лучше, а гордость не позволяла Юлии изливать душу перед рабынями.

Так что однажды утром Гай отбыл на охоту, а Юлия отправилась в храм Юноны. Ее служанка Харида заныла было, что придется тащиться пешком в этакую даль, но хотя Юлия сделалась к тому времени грузной и неуклюжей, она опасалась, что в тряской повозке или в раскачивающемся паланкине на нее снова накатит тошнота.

Евнух-привратник предупредил ее, что придется немного подождать, пока жрица не освободится. Но Юлия ничуть не возражала. Внутри храма царила прохладная полутьма, такая отрадная после пыльной улицы и палящего солнца. Юлия с облегчением опустилась на скамью и устремила взгляд на раскрашенную статую.

«Владычица и госпожа… – молилась она. – Я-то думала, все будет так просто. Но рабы, когда полагают, что я не слышу, сплетничают про женщин, умерших в родах. Богиня, я не этого боюсь, но вдруг умрет мое дитя? Вдруг со мной будет так же, как с моей матерью, у которой все дети, кроме меня, не доживали и до года? Мой отец обладает политической властью, а Гай сражается в битвах. А я только и могу, что подарить им законного наследника. – Она опустила на лицо покрывало, чтобы никто не видел ее слез. – Помоги мне родить здоровенького сына… прошу тебя, Богиня, умоляю!»

Евнух тронул ее за плечо. Юлия вздрогнула, утерла глаза и, не обращая внимания на ноющую боль в пояснице, последовала за ним во внутреннее помещение храма.

Верховная жрица Юноны оказалась женщиной средних лет, сильно нарумяненной, чтобы казаться моложе. Она скользнула жестким, оценивающим взглядом по наряду и драгоценностям Юлии – и поприветствовала гостью с таким пылким радушием, что молодая женщина тут же насторожилась.

– Тебе скоро рожать, и ты тревожишься… – Жрица успокаивающе похлопала ее по руке. – Это твой первый ребенок – не удивительно, что тебе страшно…

Юлия отступила на шаг, подозрительно глядя на жрицу. Она что, не понимает, что будущая мать боится не за себя?

– Я хочу родить сына, – начала она и закашлялась: жрица придвинулась к ней ближе, и Юлию захлестнул тяжелый аромат духов.

– Конечно, конечно! Сделай пожертвование в храм, и Богиня поможет тебе.

– Какое животное нужно купить для жертвоприношения?

– Видишь ли, милая… – Жрица покосилась на ее кольца. – На самом-то деле жертвенных животных у нас хватает. Но рядом с набережной как раз возводят роскошный храм Исиды; будет обидно, если в сравнении с нею Юнона покажется бедной родственницей. Богиня непременно даст тебе то, о чем ты просишь, если ты принесешь щедрые дары ее святилищу.

Юлия бросила на жрицу красноречивый взгляд – ей все было ясно! – и тяжело поднялась на ноги.

– Воистину, – сухо проговорила она. – Мне пора идти. Благодарю тебя за добрый совет.

Юлия резко развернулась, жалея про себя, что невысока ростом – а так хотелось уйти эффектно! – и направилась к дверям. Жрица глядела ей вслед, открыв рот. Молодая женщина переступила порог – и тут ноющую поясницу пронзила боль, да такая острая, что у Юлии перехватило дыхание.

– Госпожа моя… – Харида бросилась поддержать ее.

– Ступай найди мне паланкин, – приказала ей Юлия, прислонясь к колонне. – Пожалуй, обратно я пешком не дойду.

Гай возвратился в Лондиний только к ночи: он расстарался, чтобы сенатор заполучил-таки свой охотничий трофей – и не без облегчения распрощался с высоким гостем. В доме царил хаос: в отсутствие мужа у Юлии начались преждевременные роды, и она произвела на свет дочь. Новость новоиспеченному отцу сообщил Лициний: все уже закончилось пару часов назад, и Юлия уснула.

«Самое время выпить за твоего первенца!» – возгласил Лициний, сдувая пыль с глиняной амфоры с греческим клеймом. Невооруженным глазом было видно, что прокуратор уже начал праздновать, не дожидаясь возвращения зятя.

– Не знаю, как и благодарить тебя за этот великий дар, – пробормотал он слегка заплетающимся языком. – Я всегда мечтал стать дедом; и даже если это всего-навсего девочка, так я ничуть не против; Юлия мне милее сорока сыновей и привела в семью тебя. Не сомневаюсь, следующим у вас непременно родится мальчик.

– Я всей душой на это надеюсь, – кивнул Гай. И не его вина, если Юлия не сумеет родить мальчика; ведь один сын у него уже есть!

– Я припрятал это вино, когда родилась Юлия, – до того самого дня, когда на свет появится мой первый внук или внучка, – приговаривал Лициний, откупоривая амфору. – Выпей со мной, сынок, да смотри, не добавляй слишком много воды – не порти добрый напиток!

Гай еще не ужинал и куда охотнее выпил бы кружку эля и подкрепился тушеными бобами или жареной птицей, но в доме царил такой беспорядок, что ему удалось бы разжиться разве что холодным мясом с хлебом, и то если повезет загнать в угол кого-нибудь из домашних рабов. Так что Гай смирился с мыслью о том, что спать пойдет навеселе, – и присоединился к тестю.

– За твою дочь, – возгласил Лициний. – И да будет она тебе такой же хорошей дочерью, какой всегда была для меня Юлия.

Гай осушил кубок, и старик предложил зятю выпить за сына. Тот поперхнулся и недоуменно заморгал. А тесть, как ни в чем не бывало, пояснил:

– У вас обязательно родится сын, не пройдет и года.

– А, ну да, конечно!

Но, подливая себе еще вина, Гай думал об Эйлан и о том сыне, что у него уже есть. Сейчас мальчику около года. Наверное, уже встал на ножки! Посветлел ли темный пушок на его головенке до золотистого оттенка?

Затем тесть с зятем, понятное дело, подняли кубки за Юлию. Если бы в тот момент не вошла прислужница и не сообщила, что Гай может повидать жену, молодой отец в самом деле напился бы допьяна. Порадовавшись возможности отвлечься от празднования, он последовал за служанкой в спальню.

При виде Юлии у Гая невольно сжалось сердце: какая она хрупкая, маленькая и бледная! На руках у роженицы покоился крохотный спеленутый сверточек.

Юлия подняла глаза на мужа и залилась слезами.

– Прости меня, прости… Мне так хотелось подарить тебе сына… я была так уверена…

При мысли о сыне Эйлан, который растет где-то далеко, в западных краях, Гай почувствовал прилив великодушия. Он нагнулся и поцеловал жену.

– Не плачь, – промолвил он. – В следующий раз у нас непременно родится мальчик, если будет на то воля богов.

– Значит, ты ее признаешь?[39]

Рабыня взяла ребенка у матери и протянула его Гаю. Все взгляды выжидательно обратились на него. Спустя мгновение молодой отец догадался, что именно от него требуется, и неловко взял малышку на руки. Он глядел сверху вниз на сморщенное личико, ожидая, чтобы его захлестнула нежность – как в тот раз, когда он впервые прижал к груди сына. Но сейчас он не чувствовал ничего, кроме изумления: неужели эта кроха – живая и настоящая? Просто немыслимо! Гай тяжело вздохнул.

– Именем моих предков я признаю это дитя своей дочерью, – громко произнес Гай. – Имя же ей да будет Мацеллия Северина.

Сразу после Белтайна Бендейгид обратился к Владычице Вернеметона с просьбой о встрече. К тому времени Эйлан уже вполне сжилась с ролью Верховной жрицы, но так и не привыкла к мысли о том, что ее собственный отец, могущественный друид, нуждается в дозволении, чтобы посетить ее. Однако ж она отправила ему столь же церемонный ответ, уведомляя, что охотно его выслушает, – и когда после полудня Бендейгид появился в ее внешних покоях, Эйлан постаралась оказать ему радушный прием.

По правде сказать, особой радости Эйлан не испытывала. Она так и не смогла простить отцу того, что он наотрез отказался выдать ее за Гая: пусть она ныне живет в довольстве, пусть окружена почестями, но это по вине Бендейгида она стала чужой для родного сына. Гавена Эйлан загодя услала с глаз подальше на весь день. Ведь кто-кто, а Бендейгид отлично знает, что детей у Майри только двое; Гавен же с каждым днем все больше походил на отца.

Верховная жрица велела Сенаре наполнить кувшин свежей водой из Священного источника и дала знак Гуву впустить гостя. Могучий телохранитель грозно возвышался у входа: Эйлан не без удовольствия скользнула по нему взглядом. Рядом с этим исполином даже ее отец, дюжий здоровяк, казался тщедушным карликом. Прежде Эйлан казалось, что от собачьей преданности Гува ей будет не по себе. Как только она вышла из предписанного ритуалом затворничества и снова стала появляться среди жриц, Гув, некогда беззаветно служивший Лианнон, охотно перенес свою верность на новую Верховную жрицу – однако он ей не мешал и не докучал. Он просто был рядом, и со временем Эйлан оценила своего телохранителя по достоинству: он избавлял Верховную жрицу от нежеланных гостей или, как сейчас, держал их в благоговейном страхе.

– Чем я могу услужить тебе, отец мой? – невозмутимо осведомилась Эйлан, не потрудившись встать. Обращалась она к нему тем же тоном, к какому прибегла бы в разговоре с любым высокопоставленным друидом. За то время, что он провел на севере, Бендейгид очень изменился. Он всегда отличался могучим телосложением, но сытую упитанность и гладкость утратил, сделавшись костистым да жилистым.

Бендейгид застыл как вкопанный и озадаченно воззрился на нее. «Что же он во мне видит?» – гадала про себя Эйлан. Уж верно, не ту дочь, что ему помнится. Лицо, которое теперь смотрело на нее из Священного озера, утратило девичью округлость; затененные ресницами глаза смотрели настороженно – сказывались перенесенные страдания и тяжкая ответственность, что легла ей на плечи. Но, пожалуй, эти едва уловимые признаки зрелости не так бросаются в глаза, как золотые украшения и полумесяц между бровей.

Молодая женщина загодя откинула с лица легкое покрывало из темно-синего льна: тонкая ткань складками обрамляла ее чело и ниспадала на плечи. Диэда, замещая ее, всюду появлялась под покрывалом, чтобы обман не раскрылся, и Эйлан, вернувшись в обитель, вела себя так же. К тому времени, когда необходимость таиться отпала, она уже привыкла заграждаться от всех глаз. Покрывало словно бы придавало ей величия – и, конечно же, одевало ее ореолом таинственности.

– Я приехал засвидетельствовать тебе свое почтение, дочь моя – или, вернее сказать, Владычица, – отозвался друид. – Мы очень давно не виделись. Мне просто хотелось убедиться, что ты благополучна.

«Долго же ты собирался», – мрачно подумала Эйлан. Но она видела: за прошедшие несколько лет отцу тоже пришлось несладко. Бендейгид словно усох; волосы друида совсем поседели, на лбу и вокруг губ пролегли новые морщины. Его облик всегда отличался суровостью, но сейчас в глазах Бендейгида темным пламенем пылала упрямая решимость.

Бендейгид принял из рук дочери деревянную, окованную серебром чашу и присел на скамью. Эйлан опустилась в массивное резное кресло.

– Но ты ведь не только затем приехал, отец мой, – невозмутимо обронила она.

– Лианнон была уже стара. – Друид заглянул в чашу и снова поднял глаза на дочь. – Я хорошо понимаю, почему ей не хотелось, чтобы в стране заполыхала война, – наверное, поэтому все последние годы Великая Богиня призывала к миру. Но настали новые времена, у нас новая Верховная жрица. Ты ведь слыхала о битве под горой, которую римляне называют Гравпий? Ведомо ли тебе, что земли вотадинов превратились в бесплодную пустыню, где немногие уцелевшие только что не камни гложут? – а ведь раньше там жило процветающее племя!

Эйлан опустила взгляд. Да, она слыхала об этой битве – от очевидца, который сам в ней сражался. Гай рассказал ей, как зимой изголодавшиеся бритты – те, кому удалось выжить, – приходили к воротам крепости за куском хлеба. Римляне – захватчики, это так; но Эйлан знала: побежденные бритты в отчаянии сами сжигали свои деревни и резали скот, лишь бы добро их не досталось легионерам.

– Глас Богини, поведай мне – слезы пленных женщин льются дождем, а кровь наших павших воинов вопиет к мести, так почему же Она не внемлет? Почему Великая Богиня не отвечает на наши молитвы и почему Прорицания по-прежнему велят нам сохранять этот унизительный мир?

Бендейгид вскочил, простирая к ней руки; Гув тяжело шагнул в комнату. Эйлан глубоко вдохнула, пытаясь скрыть изумление, и жестом отослала телохранителя прочь. Она всегда полагала, что отец ее посвящен во все замыслы архидруида. Возможно ли, что Бендейгид знать не знает, как Арданос все эти годы использовал жрицу-Прорицательницу в своих целях?

– Воистину отцу моему ведомо – я изрекаю только те Прорицания, что вложены в мои уста, – примирительно проговорила Эйлан. «Если он все знает, значит, я не солгала ему, – а если не знает, так я не сказала ему ничего нового».

Действительно, в словах ее заключалось больше правды, нежели догадывался сам Арданос. Да, архидруид перетолковывал ответы жрицы-Прорицательницы так, как считал нужным, но когда Великая Богиня овладевала Эйлан и говорила с народом напрямую, именно Богиня решала, соглашаться с политикой архидруида или нет. По крайней мере, до сих пор Ее советы были достаточно миролюбивыми, так что Арданос их и не оспаривал.

Бендейгид принялся нервно расхаживать по комнате туда-сюда.

– Тогда я должен просить тебя: умоли Богиню покарать врагов наших. Духи женщин с острова Мона до сих пор взывают о мщении.

Эйлан нахмурилась.

– Это Кинрик тебя ко мне прислал? – Ей было известно, что Гай захватил Кинрика в плен и спас ему жизнь: молодой бритт вошел в число заложников. Но что с ним сталось потом, Эйлан не знала.

– Кинрик был в плену, – проворчал ее отец. – Его собирались отправить в Рим на забаву императору, но он убил стражников и сбежал.

– И где же он сейчас? – встревоженно спросила Эйлан. Если Кинрик попадется в руки римлян, лучшее, на что он может надеяться, – это быстрая смерть.

– Не знаю, – уклончиво промолвил друид. – Но на севере все громче слышен гневный ропот, о дочь моя. Римляне отступают. Не все Вóроны погибли в той битве; раны их затягиваются. Если Великая Богиня не поднимет страну против римлян, будь уверена, это сделает Кинрик.

– Но я говорю только с теми, кто приходит на празднества к Девичьему холму, – опасливо промолвила Эйлан. – Это прежде всего корновии и ордовики, потом еще деметы и силуры, ну и кое-кто из тех диких племен, что живут в холмах. Что нам до Каледонии?

– Может ли быть, что ты не понимаешь всей силы своего влияния? – Друид поглядел ей прямо в лицо. – Римляне отняли наши земли, ниспровергли наших вождей, наложили запрет на почти все наши религиозные обряды. Прорицательница Вернеметона – это одна из тех немногих святынь, что у нас еще остались, и если тебе не приходит в голову, что слова Великой Богини передаются из уст в уста по всей Британии, – ты просто глупа!

«Он не знает, что Арданос пытается влиять на Прорицания, – но подозревает», – подумала про себя Эйлан. Пока она изображает неведение, Бендейгид не дерзнет открыто попросить ее поддержать мятеж. Но долго так продолжаться не может – напряжение нарастает, и рано или поздно наступит развязка.

– Я живу очень уединенно, – мягко произнесла она. – Но к священному источнику приходят помолиться паломники. Пусть те, кому есть что сообщить, являются испить воды в новолуние каждого месяца: их встретит жрица под покрывалом, и если она заведет речь о вóронах – пусть посланцы поговорят с ней.

– А, дочь моя! Я знал, что ты не предашь свою кровь! – воскликнул Бендейгид. Глаза его вспыхнули непримиримым огнем. – Я скажу Кинрику…

– Передай ему, что я ничего не обещаю, – перебила она. – Но если ты хочешь, чтобы я молила Богиню о помощи, я должна знать, о чем просить! А уж как и что Она ответит – я ручаться не могу…

Этим Бендейгиду и пришлось удовольствоваться. Друид ушел – а Эйлан еще долго сидела в задумчивости. Со всей очевидностью Кинрик изо всех сил пытается поднять мятеж, но без ее поддержки неминуемо потерпит крах.

Но Бендейгид, бесспорно, осознал также и то, что она – взрослая женщина и сама принимает решения. Пожалуй, стоило столько страдать ради того, чтобы теперь говорить с отцом с позиции силы! Но вместе с силой пришла и неизбежная ответственность, от которой ей нельзя отречься – ведь, того гляди, настанет день, когда ее отец и молочный брат сойдутся с отцом ее ребенка на поле битвы.

«А если такое случится, что делать мне? – Эйлан в тоске закрыла глаза. – Богиня-заступница, что же тогда делать мне?»

Дочурка Юлии подрастала. Все в доме называли ее Целлой – ведь длинное имя Мацеллия Северина применительно к такой крохе звучало просто смешно. Но Гай напрасно ждал, чтобы в груди его проснулась привязанность к дочке – то неодолимое чувство внутреннего родства, что он испытал к маленькому Гавену, когда впервые увидел его на руках у Эйлан. Может статься, такая тесная связь возникает только между мужчиной и его сыном и первенцем? Или все дело в том, что он не ощущает душевной близости с матерью девочки?

Во всяком случае, Юлия, по-видимому, не находила странным, что отец так мало интересуется дочкой. Целла была спокойным ребенком, хорошела день ото дня, и дед в ней души не чаял. Молодая мать целыми днями возилась с малюткой и наряжала ее в богато вышитые одежки, что Гаю казалось пустой тратой времени. К тому времени, как девочке исполнился год, Юлия снова забеременела. На сей раз она не сомневалась: у них родится долгожданный сын. По просьбе Юлии посоветовались с авгуром: тот пообещал, что на свет появится мальчик, но Гай отнюдь не был в этом так уверен.

В конце концов, на сей раз ему даже не пришлось разделять страдания беременной жены. Военная кампания в Дакии оказалась провальной. Гай с болью в сердце узнал, что II легион решено отозвать, а крепость, построенную легионерами на севере, разрушить. Наверное, всем наконец-то стало ясно: для того, чтобы удержать северные области, требуется гораздо больше сил и ресурсов, нежели империя может выделить. Сколько жизней удалось бы сохранить, мрачно думал про себя Гай, если бы у кого-то хватило ума это понять тремя годами раньше!

Теперь почти все свое свободное время Гай проводил в военном гарнизоне, жадно прислушиваясь к новостям. По приказу императора новый наместник, Саллюстий Лукулл, распорядился вывести войска из всех северных крепостей, снести стены и сжечь деревянные постройки, чтобы ничего не досталось врагу. XX легион вернулся с севера на свои прежние квартиры в Глеве, но никто не знал, надолго ли.

Однако в Дакию откомандировали II легион, из Девы. Мацеллий, объявив, что он уже слишком стар таскаться по империи из конца в конец, решил выйти в отставку и занялся постройкой собственного дома в Деве. А Гай неожиданно получил приглашение от нового командующего легионом перейти под его начало и отплыть вместе со штабом. К превеликому удивлению Гая, даже Лициний не стал возражать, когда молодой офицер признался, что хотел бы принять это предложение.

– Мы будем скучать по тебе, сынок, – промолвил старик, – но теперь, когда ты завел семью, пора тебе уже заняться карьерой. Не затем ли я пел тебе дифирамбы по всему Лондинию? Жаль, конечно, что твой второй ребенок родится в твое отсутствие, но этого следовало ожидать. За Юлию не тревожься – я о ней позабочусь. А ты исполняй свой долг – и возвращайся, увенчанный славой!

Диэда вернулась в Лесную обитель в середине мая – с тех пор, как она уехала в изгнание на Эриу, прошло чуть больше четырех лет. В кои-то веки день выдался солнечный, и Эйлан приняла ее в саду, надеясь про себя, что здесь, в непринужденной обстановке, встреча пройдет не так напряженно. Однако она все-таки на всякий случай попросила Кейлин побыть рядом. Завидев наконец входящую в ворота Диэду, старшая жрица бросилась к ней. Эйлан села прямее; покрывало соскользнуло на плечи.

– Диэда, дитя мое, как же приятно снова тебя увидеть! Сколько лет, сколько зим… – Женщины церемонно обнялись, соприкоснувшись щеками.

На Диэде было свободное белое холщовое платье в ирландском стиле, украшенное богатой вышивкой, а поверх – небесно-голубой плащ барда с золотой бахромой, сколотый золоченой брошью. Волосы ее, перехваченные узорчатой лентой, кольцами рассыпались по плечам. Невзирая на праздничный наряд, держалась Диэда как-то скованно.

– Ох, я и позабыла, как тут спокойно и тихо, – промолвила Диэда, оглядываясь на глянцевито-зеленые заросли мяты и серебристые куртинки лаванды, где среди лиловых цветов гудели пчелы.

– Боюсь, в нашей тиши ты того гляди соскучишься, ведь на Эриу ты общалась с королями да с принцами! – Эйлан наконец-то снова обрела голос.

– Эриу воистину чудесная страна, там ценят певцов, поэтов и всех, кто творит музыку, но спустя какое-то время начинаешь скучать по родине.

– Что ж, в голосе твоем и впрямь звучат напевные ноты Эриу, дитя мое, – заметила Кейлин. – И музыка эта воистину отрадна моему сердцу!

«Вот теперь, стоит Диэде заговорить, и нас точно никто не перепутает», – подумала Эйлан. И дело тут не только в характерном выговоре. Голос у Диэды и раньше был красивый, но теперь обрел новую глубину и тон, зазвучал как хорошо настроенный инструмент. Даже недобрые слова, произнесенные таким дивным голосом, простить куда легче.

– Чтобы перенять эти интонации, времени у меня было с лихвой, – промолвила Диэда, оборачиваясь к Эйлан. – Мне кажется, я полжизни провела вдали от здешних мест.

Эйлан кивнула. Она и сама чувствовала, будто на целое столетие старше той девочки, которую Лианнон избрала своей преемницей пять лет назад. Губы Диэды обиженно изогнулись. Неужели она все еще сердится на то, что ее услали прочь?

– Да, ты долго пробыла вдали от нас – за это время в обитель пришло с полдюжины новых послушниц, – невозмутимо проговорила Эйлан. – Очень многообещающие девушки – думаю, почти все они рано или поздно принесут обеты и станут жрицами.

Диэда вскинула глаза.

– А от меня ты чего ждешь?

– Обучи этих девушек всем искусствам, которыми владеешь сама! – Эйлан подалась вперед. – И я имею в виду не только гимны, что украсят наши церемонии, но и древнее знание, сказания о богах и героях.

– Друидам это не понравится.

– Это их не касается, – отрезала Эйлан. Глаза Диэды изумленно расширились. – В наши дни вожди нанимают учителей латыни для своих сыновей, чтобы те декламировали наизусть Вергилия и разбирались в итальянских винах. Они из кожи вон лезут, чтобы наши мужчины уподобились римлянам, а вот до женщин им дела нет. Возможно, последний оплот древней мудрости нашего народа – здесь, в Вернеметоне, и я не допущу, чтобы знания эти были утрачены!

– Воистину с тех пор, как я уехала, многое переменилось. – Диэда впервые улыбнулась. Но тут что-то привлекло ее внимание: она пристально всмотрелась куда-то вдаль – и изменилась в лице.

К ним бежал Гавен, а за мальчиком, далеко отстав, поспешала няня. Эйлан судорожно комкала край покрывала, борясь с неодолимым желанием протянуть руки и схватить сына в объятия.

– Лунная госпожа! Лунная госпожа! – закричал Гавен, и вдруг остановился как вкопанный и вгляделся в лицо Диэды. – Нет, ты не Лунная госпожа! – укоризненно заявил он.

– Уже нет, – обронила Диэда со странной улыбкой.

– Это наша родственница Диэда, – проговорила Эйлан, поджав губы. – Она очень красиво поет – прямо как птица!

Мальчуган озадаченно нахмурился, переводя взгляд с Диэды на Эйлан и обратно. Глаза у него были того же изменчивого орехового оттенка, что у Эйлан, а вот волосы – темные, вьющиеся, как у отца, и лоб с годами станет таким же широким.

– Простите, госпожа моя, – тяжело дыша, выговорила Лиа, поравнявшись, наконец, со своим подопечным, и попыталась взять его за руку. – Он от меня удрал!

Нижняя губка Гавена предательски задрожала, и Эйлан, видя, что мальчуган того гляди расплачется, жестом велела няне оставить его в покое. «Наверное, мы его безбожно избаловали, – подумала она, – но он такой кроха, и мне так скоро предстоит с ним расстаться!»

– Ты по мне соскучился, сердечко мое? – ласково спросила она. – Сейчас мне играть некогда, но приходи на закате, мы сходим покормить рыбок в Священном озере. Хорошо, милый?

Гавен очень серьезно кивнул. Молодая женщина погладила сынишку по щеке: малыш просиял улыбкой, и на подбородке у него обозначились ямочки. У Эйлан перехватило дыхание. А затем, так же стремительно, как он прибежал сюда, мальчуган метнулся к няне и позволил увести себя прочь. С его уходом словно бы померк свет солнца.

– Это и есть тот самый ребенок? – в наступившей тишине произнесла Диэда, едва няня с ребенком ушли. Эйлан кивнула. В синих глазах Диэды полыхнула ярость. – Ты с ума сошла – держать его здесь! Если вскроется правда, все мы погибли! Для того ли я прожила четыре года в изгнании, чтобы ты здесь наслаждалась материнским счастьем заодно с почестями, причитающимися Верховной жрице?

– Он не знает, что я его мать, – сдавленно прошептала Эйлан.

– Но ты с ним видишься! И тебя, и его оставили в живых! И ты обязана этим мне, о Лунная госпожа Вернеметона! – Диэда принялась расхаживать взад-вперед, дрожа от ярости, словно туго натянутая струна своей арфы.

– Диэда, имей же ты хоть каплю жалости! – сурово одернула ее Кейлин. – Мальчика через год-другой отдадут куда-нибудь на воспитание, и никто ничего не узнает.

– И кого же считают его матерью? – бросила через плечо Диэда. – Бедняжку Майри или, может статься, меня? – В лицах собеседниц она без труда прочла ответ. – Вот, значит, как. Я отбыла ссылку вместо тебя, а теперь, по возвращении, мне придется еще и нести клеймо твоего позора. Что ж, когда меня увидят с мальчишкой, возможно, слухи поутихнут. Предупреждаю: я детей терпеть не могу!

– Но ты останешься и будешь держать язык за зубами? – прямо спросила Кейлин.

– Да, – промолвила Диэда, помолчав. – Потому что я верю в дело, которому ты здесь служишь. Но запомни, Эйлан, ведь я уже говорила тебе это, когда соглашалась на подмену, – если ты однажды предашь наш народ, берегись – я стану тебе судьей и палачом!

Народившийся месяц уже повис в закатном небе, роняя серебристый блик на переливчатую опаловую гладь Священного озера. Крупные рыбины – а в озере водился лосось – приплыли на приманку и выхватывали кусочки лепешки едва ли не из рук Гавена. Но вот детская болтовня затихла вдали: ничего больше не нарушало вечернего безмолвия. Эйлан опустила на лицо покрывало и зашагала по тропинке к святилищу над источником, питавшим озерцо.

Жрицы, попеременно сменяя друг друга, встречали в святилище тех, кто приходил в Лесную обитель за советом. В свой черед поднималась к источнику и Эйлан – в глазах прислужниц это была величайшая милость со стороны Владычицы Вернеметона. Довольно часто от Эйлан ничего другого и не требовалось – только сочувственно выслушать горемыку или отослать того, кто нуждался в какой-то определенной помощи, к травницам или заклинательницам. Но с тех пор, как Эйлан узнала о намерении Кинрика поднять мятеж, она всякий раз поднималась по тропе с замирающим сердцем, страшась, что в одну из таких ночей обнаружит на условленном месте посланца, который зашепчет о вóронах и восстании.

В святилище было прохладно; Эйлан поплотнее закуталась в плащ. Журчание воды ее успокаивало. Тонкая струйка сочилась из трещины в камне и с плеском изливалась в каменный сток, уводящий к колодцу и к Священному озеру. В нише над камнем высилась свинцовая статуя Великой Богини.

«Источник жизни… – молилась Эйлан, наклоняясь, зачерпывая горстью ледяную воду и поднося ее к губам и ко лбу. – О священные воды, вечно прибывающие, неиссякаемые, даруйте мне умиротворение и покой». Она зажгла светильник у подножия статуи и приготовилась ждать.

Месяц поднялся уже высоко над горизонтом, когда послышались чьи-то тяжелые шаги: тот, кто поднимался по тропе, с трудом волочил ноги, как будто был болен или смертельно устал. У Эйлан перехватило горло: в дверном проеме возникла темная фигура. Незнакомец кутался в плащ из грубой шерсти и сошел бы за земледельца, вот только под плащом штаны были в пятнах засохшей крови. Завидев Верховную жрицу, он облегченно выдохнул.

– Отдохни, утоли жажду, прими благословение Владычицы… – пробормотала она. Незнакомец рухнул на колени и зачерпнул из стока воды, пытаясь собраться с силами.

– Я только из боя… над полем битвы летали вóроны, – прошептал он, поднимая на нее глаза.

– Вороны летают и в полночный час, – отозвалась Эйлан. – Что за вести ты мне принес?

– Восстание… было назначено на день середины лета. Алые Плащи каким-то образом прознали – и напали на нас… – Он провел рукою по глазам. – Позапрошлой ночью.

– Где Кинрик? – быстро спросила Эйлан, понизив голос. Жив ли еще ее молочный брат? – Что ему от нас нужно?

Незнакомец обреченно пожал плечами.

– Кинрик? В бегах, наверное. Возможно, сюда еще подтянутся такие же, как я, – ища, где бы укрыться, чтобы залечить раны.

Эйлан кивнула.

– За кухнями в лес уходит тропа. Она ведет к хижине, где наши жрицы иногда уединяются для размышлений и молитвы. Ступай туда. Переночуешь, выспишься, поесть тебе принесут. – Плечи беглеца поникли. «А достанет ли у него сил добрести до лесного прибежища?» – задумалась про себя Эйлан.

– Хвала Великой Богине, – пробормотал он. – Будь благословенна и ты, за то, что помогла мне. – Он с трудом поднялся на ноги, почтительно поклонился статуе – и скрылся в ночи – на удивление тихо, почти беззвучно.

А Эйлан еще долго сидела там, у источника, прислушиваясь к плеску воды и завороженно следя, как мерцает на стене отблеск светильника.

«О Богиня, – молилась она, – сжалься над беглецами; сжалься над нами всеми! Через месяц настанет праздник летнего солнцестояния; Арданос потребует, чтобы я велела народу примириться с этим последним ударом, а мой отец захочет, чтобы бритты восстали и отомстили за Воронов огнем и мечом. Что мне сказать людям? Как принести в эту землю мир?»

Эйлан прождала долго – как ей показалось, целую вечность! – но никаких видений взору ее явлено не было: только вода непрестанно сочилась из трещины в камне и утекала вниз по холму.

Гай писал письмо у себя на квартире в крепости Колонии Агриппины, прислушиваясь к шуму дождя. Наверное, в Нижней Германии на самом-то деле не сильно мокрее, чем в Британии, но весна выдалась дождливая. Два года, проведенные в чужих краях, пролетели незаметно, словно неделя-другая, – сперва ему случилось повоевать в землях к северу и к западу от Италии, а теперь вот судьба забросила его сюда, где Рейн вырывается из ущелья и, петляя по заболоченным равнинам, устремляется к северному морю. Но сегодня на Гая вдруг накатила тоска: казалось, он не был дома вот уже целую вечность.

Он обмакнул перо в чернильницу и принялся выводить следующую фразу – буква за буквой. Писал он Лицинию. «За два года регулярного обмена посланиями я научился владеть пером не хуже своего раба-секретаря», – криво усмехнувшись, подумал про себя Гай. Поначалу пришлось попотеть, но со временем он оценил пользу личной переписки.

«…закончился суд над последними легионерами, которые год назад примкнули к мятежу Сатурнина[40]; почти все они переведены в другие легионы, – аккуратно водил пером Гай. – Новый приказ императора, согласно которому в каждом лагере должно стоять не больше одного легиона, порождает некоторые неудобства, а инженеры перегружены работой. Не знаю, удастся ли таким образом предотвратить заговоры, но, наверное, равномерно растянуть наши силы вдоль границы и в самом деле неплохо. А в Британии этот приказ выполняется?»

Гай на миг отвлекся, прислушиваясь к мерному стуку подбитых железом сандалий по каменной мостовой, – мимо прошел отряд стражи. Молодой офицер снова склонился над письмом.

«Поговаривают, что маркоманы и квады опять вздумали своевольничать: Домициан вынужден был прервать свой поход на Дакию, чтобы их утихомирить. Я бы посоветовал по возможности заключить союз с королем Децебалом – и пусть даки сами разбираются с маркоманами. Однако ж император до сих пор не ввел меня в избранный круг своих советников, так что не могу знать, что он предпримет».

Молодой офицер улыбнулся, зная, что Лициний оценит шутку. Еще до того, как Гая, служившего во II легионе в Дакии, перевели в Германию командовать отрядом конницы, ему несколько раз случалось бывать в присутствии императора, но Гай очень сомневался, что Домициан подозревает о его существовании.

«Обучение моего крыла проходит успешно. Дислоцированные здесь бриганты – бесстрашные наездники и весьма рады, что их командир говорит с ними на их родном языке. Бедолаги, должно быть, так же стосковались по дому, как и я. Передавай от меня привет Юлии и детям. Целла, наверное, уже совсем большая девочка; даже не верится, что малышке Секунде пошел второй год».

«Британия мне представляется мирной гаванью в сравнении с германским пограничьем, – продолжал он, – но, наверное, это только иллюзия. Я тут краем уха слышал, как кто-то из новобранцев упомянул про воронов – и мне внезапно вспомнилось тайное общество, о котором мы столько слышали несколько лет назад…»

Гаем вдруг овладела непонятная тревога. Он снова отложил перо, твердя себе, что беспокоиться нет причин: это просто затяжной дождь действует ему на нервы. Но не успел он вернуться к письму, как раздался стук в дверь: его требовал к себе легат. Гай завернулся в плащ и вышел, теряясь в догадках.

– Пришел новый приказ, трибун, – сообщил командующий легионом. – Должен признать, мне жаль с тобой расставаться – ты у нас на превосходном счету…

– Крыло перебрасывают куда-то еще? – Гай недоуменно глядел на легата: обычно о перемещениях такого рода в лагере узнавали из слухов и сплетен задолго до официального приказа.

– Только тебя, юноша, – к превеликому моему сожалению. Тебя переводят под начало наместника Британии. Похоже, там какая-то местная заварушка и понадобился человек с твоим опытом.

«Вóроны…» – подумал Гай, и перед его внутренним взором возникло лицо Кинрика – угрюмое, искаженное ненавистью, – каким запомнилось ему по последней встрече. «Впредь буду больше доверять предчувствиям». Понятно, что к этому вызову приложил руку Лициний. Таких офицеров, как он, Гай, на границе полным-полно, и привлечь к себе внимание влиятельного покровителя ему удалось бы разве что по невероятно счастливой случайности. Но если он сумеет предотвратить бунт…

Лициний наверняка уже поздравляет себя с тем, что изыскал для зятя прекрасную возможность выполнить долг и одновременно продвинуться по службе. И один только Гай знал и понимал, что ради этого он должен уничтожить человека, который когда-то был ему другом. Он с трудом выдавил из себя учтивый ответ, пропустил мимо ушей прощальные напутствия легата и вернулся на квартиру укладывать вещи.

Дни шли за днями, близился праздник летнего солнцестояния; повсюду перешептывались о несостоявшемся восстании Воронов. Эйлан понадеялась было, что в качестве ответной меры наместник наложит запрет на публичные сборища. Но, по-видимому, власти решили делать вид, будто ничего ровным счетом не произошло – чтобы народ не выступил в поддержку бунтовщиков. От беженцев Эйлан узнала, как все было: Кинрик вернулся к своим друзьям на север, сколотил там вооруженный отряд из уцелевших в битве под горой Гравпий, а во главе отряда поставил Воронов. Это оказалось нетрудно: ведь римляне просто отступили из разоренной земли, не оставив тамошним жителям ничего, кроме ненависти.

Но потом Кинрик попытался поднять на борьбу Бригантию, область, где некогда было жестоко подавлено восстание Венуция, после чего римляне попытались отстроить королевство заново. Вероятно, бунтовщиков предал кто-то из бригантов, – возможно, даже женщина (Эйлан подумала о Картимандуе[41]), – решив, что жить в относительном достатке под игом римлян всяко лучше, чем погибнуть от римского меча.

По одному и по двое Вóроны пробирались на юг, истерзанные горем и почерневшие от отчаяния. Эйлан поручала позаботиться о них своим самым доверенным жрицам: женщины обители лечили и выхаживали раненых, снабжали их одеждой и под новыми именами отсылали дальше. Беглецы рассказывали, что Кинрик до сих пор скрывается на севере с горсткой тех, кто вышел из боя целым и невредимым; за ними вдогонку выслан особый отряд легионеров. Каледонцы снова укрылись в своих холмах, но Вóроны, эти бездомные изгои, не принадлежали ни к какому клану; им некуда было податься теперь, когда сражаться они больше не могли.

Те, что приходили в Лесную обитель, были ровесниками Кинрика, но перенесенные невзгоды и мытарства превратили их в стариков. Эйлан с тоской глядела на них, ведь во многих лицах, как и во всем облике ее сынишки Гавена, безошибочно угадывалось римское происхождение. В давнем достопамятном откровении ей было явлено: кровь римлян должно смешать с кровью бриттских племен. Но мерлин не объяснил, произойдет ли это между двумя дружественными народами или из поколения в поколения мужчины, заронив свое семя, будут сражаться и гибнуть, оставляя безутешных женщин выживать как знают.

Арданос и Лианнон, помня о трагедии на острове Мона, предпочли политику примирения и соглашательства как меньшее зло; ее отец и Кинрик явно считали, что смерть предпочтительнее рабства. Глядя на подрастающего Гавена, Эйлан знала одно: она хочет защитить своего ребенка во что бы то ни стало.

А дни все удлинялись – и вот наконец настал праздник летнего солнцестояния, и жрицы Лесной обители отправились к Девичьему холму для совершения обряда.

Еще с дороги Эйлан заметила над вершиной холма зарево громадных костров и огненные арки, выписываемые факелами на фоне темного неба. Барабаны рокотали все более напористо, дробный грохот нарастал и разносился над холмом раскатами грома. Деревенские юноши состязались друг с другом – кто выше всех подбросит факел. Короли и воинства приходят и уходят, но настоящая битва – Эйлан порою казалось, что только эта борьба и имеет смысл! – велась каждый год за то, чтобы защитить поля и взрастить новый урожай.

Вдалеке слышалось мычание скота: стада уже освятили, прогнав между священными кострами. Пахло древесным дымом и жареным мясом; от венка на челе Эйлан исходил резкий, пряный аромат полыни и зверобоя.

– Ох, смотрите! – воскликнула Сенара рядом с нею. – Смотрите, как высоко подбрасывают факелы – они похожи на падучие звезды!

– Да поднимутся посевы так же высоко, как взлетают факелы! – отвечала ей Кейлин.

Для Эйлан поставили скамейку – и она благодарно устроилась посидеть в ожидании того часа, когда начнется обряд Прорицания. Вокруг нее журчали негромкие голоса: прислужницы негромко переговаривались между собою. А ведь подрастают-то не только посевы, подумала Эйлан, прислушиваясь к болтовне Сенары. Перепуганная восьмилетняя малышка, порученная ее заботам пять лет назад, вытянулась, превратилась в длинноногую, голенастую девочку-подростка – кость тонкая, янтарного оттенка волосы… да она скоро станет настоящей красавицей!

Над холмом в последний раз оглушительно громыхнуло – а в следующий миг костры словно бы взорвались и рассыпались искрами во все стороны: парни выхватывали из пламени горящие головни и разбегались вниз по холму во всех направлениях, неся в поля охранительную, благотворную силу солнца. Теперь барабанный бой зазвучал размеренно и усыпляюще, в такт сердцебиению. Эйлан ощутила знакомый трепет, предваряющий погружение в транс.

«Скоро все свершится, – думала Эйлан, – и труды этой ночи останутся позади – к чему бы уж они ни привели». Впервые за годы она добавила в зелье самые сильнодействующие травы – опасаясь, что иначе ее собственные страхи не позволят Великой Богине в нее вселиться. Жрица знала: Арданос тоже тревожится, хотя лицо его оставалось совершенно бесстрастным. Он похож на каменное изваяние, думала Эйлан; на раковину, в которой дух еле теплится, вспыхивая и вновь угасая; она видела, как тяжело архидруид опирается на свой дубовый посох. Однажды – возможно, очень скоро, – его не станет. Бывали времена, когда Эйлан ненавидела деда, но за последние несколько лет они пришли к молчаливому согласию. А ведь неизвестно, каков окажется его преемник.

Но с этим страхом она справится после, когда закончится сегодняшняя ночь. Торжественная процессия стронулась с места. Кейлин поддержала Верховную жрицу, помогая ей подняться на ноги, и жрицы двинулись по тропе вверх к вершине холма.

Зазвучал хор друидов: в теплом воздухе вибрировал распевный речитатив:

Даже теперь, спустя пять лет, тот первый миг, когда Эйлан вдруг захлестывало нетерпеливое возбуждение собравшейся толпы, всегда заставал ее врасплох. Она успела напрочь позабыть, как накатывает дурнота и как тошнотворно мутится сознание, когда зелье начинает действовать. Земля ушла из-под ног; усилием воли Эйлан обуздала легкую панику. Она же намеренно погружала себя в забытье – вера или трусость тому причиной, она не знала сама, но на сей раз ей действительно хотелось отрешиться от мира.

«Владычица Жизни, Тебе вверяю я дух свой. Матерь, будь милосердна ко всем Своим детям!»

Благодаря многолетним упражнениям она в совершенстве овладела приемами сосредоточения и дыхания, которые высвобождают дух, позволяя ему покинуть тело. Травы, добавленные в питье, этому способствовали – голова ее словно бы раскололась, точно треснувшая чаша, так, чтобы Иная сущность могла заполнить телесную оболочку и отшвырнуть прочь ее сознание, как быстрый ручей подхватывает и уносит сухой листок.

Эйлан почувствовала, как жрицы усаживают ее на табурет; потом ей показалось, будто она падает, – хотя на самом-то деле она знала, что ее поднимают и несут. Дух ее витал между небом и землей; она ощутила легкий толчок – табурет установили на вершине холма, и она обрела свободу.

Она парила в золотистом тумане, и поначалу просто довольствовалась ощущением безопасности и защищенности: здесь она чувствовала себя дома. Эта уверенность служила ей опорой; страхи, оставленные позади, в земном мире, казались преходящими и даже нелепыми. Но серебряная нить все еще привязывала ее дух к телу; и вот – постепенно, неохотно, – туман поредел достаточно, чтобы она снова могла видеть и слышать.

Она поглядела вниз, на беспорядочную груду синих одежд поверх высокого табурета, и поняла, что это – ее тело, справа и слева смутно подсвеченное догорающим отблеском громадных костров. Жрецы и жрицы обступили ее кругом, отгородив от толпы: светлые одежды с одной стороны и темные с другой образовали два громадных изгиба света и тени. Склон холма почернел от собравшихся на праздник бессчетных толп; в лагере, что раскинулся вокруг, огоньками перемигивались ларьки и палатки. А дальше протянулись поля и лес, и тускло белели дороги, проложенные между деревьев. Безо всякого любопытства Эйлан отметила про себя, что среди толпы в одном месте возникло какое-то оживление, а еще дальше на дороге от Девы тоже наблюдается движение, куда более упорядоченное, и в свете заходящей луны блещет металл.

Друиды призывали Великую Богиню, сплетая все путаные и невнятные людские представления в единый исполненный могущества образ, – цельный и при этом столь же многоликий, как и люди, эхом вторящие зову. Эйлан воочию видела ту силу, что они пробуждали, – как вихрь многоцветного света, и сострадала хрупкой смертной оболочке, которую эта сила заполняет. Тело ее почти сокрылось от глаз; дух обретал форму; взору Эйлан предстала женская фигура, грозная, величественная и статная, хотя черты ее пока еще оставались неразличимы.

Эйлан приблизилась, гадая, какое обличье примет Владычица для собравшихся на нынешнее празднество.

В этот миг суматоха в толпе переместилась в самый центр. Эйлан заметила алые отблики на мечах; послышались охрипшие от горя мужские голоса:

– О Великая Королева, услышь нас! Катубодва, мы призываем тебя – Владычица Воронов, отмсти за сынов Своих!

Лицо Арданоса исказилось от ярости. Он обернулся к нарушителям спокойствия, дабы заставить их замолчать, но исступленная сила мольбы уже сделала свое дело. В кругу жрецов и жриц заметались темнокрылые тени, дохнул ледяной ветер, раздувая пламя, а восседающая на табурете фигура словно бы выросла едва ли не до неба, резко выпрямилась и отбросила с лица покрывало.

– Я слышу ваш призыв; я пришла, – проговорила она на языке бриттских племен. – Кто дерзнул воззвать ко Мне?

Испуганный ропот над толпою умолк, воцарилось гробовое молчание. В круг света, прихрамывая, вышел какой-то мужчина. Голова у него была стянута окровавленной повязкой, в руке он сжимал обнаженный меч.

– О Великая Матерь, это я обращаюсь к тебе – я, верный слуга твой! Владычица Воронов, восстань ныне в гневе!

Табурет заскрипел; восседающая на нем фигура подалась вперед. В свете костров Ее лицо и Ее волосы пламенели ярче Кинрикова меча. Арданос переводил взгляд с Богини на Кинрика, пытаясь остановить происходящее, но слишком мощна была связующая их сила, и архидруид не посмел вмешаться.

– Воистину славно ты послужил Мне… – раздался в тишине ее скрежещущий голос. – Подношения твои – отрубленные головы и изувеченные тела; кровавыми возлияниями орошаешь ты землю. Рыдания женщин и стоны умирающих – твои гимны; ритуальные костры складываешь ты из мертвых тел… Ты звал Меня, красный ворон. Я пришла: говори – чего ты хочешь?

Богиня улыбнулась жуткой улыбкой, и хотя была середина лета, ветер внезапно пробрал до костей стылым холодом, как будто вместе с Катубодвой пришла тьма, поглотившая солнце. Толпа отхлынула назад. С места не стронулись только Кинрик, Арданос и две жрицы-прислужницы.

– Уничтожь захватчиков; истреби разорителей земли нашей! Я требую, чтобы ты даровала нам победу, о Госпожа!

– Победу? – Богиня войны разразилась отвратительным хохотом. – Я – невеста-воительница, я всепожирающая матерь; единственная победа, которую ты обретешь в Моих объятиях, – это смерть! – Она воздела руки – и полы ее плаща взметнулись вверх черными крыльями. На сей раз отпрянул даже Кинрик.

– Но ведь наше дело – справедливое… – запинаясь, пробормотал он.

– Справедливость! Да есть ли место справедливости в людских войнах? Сколько бы зла ни причиняли вам римляне, мужи твоей крови точно так же поступали друг с другом и с народами, кои жили в этой земле до вас! Ваша кровь напитает землю, независимо от того, умрете ли вы на соломе или погибнете в бою, – мне все едино!

Кинрик ошеломленно помотал головой.

– Но я сражался за свой народ. Скажи мне хотя бы, что наши враги однажды поплатятся…

Богиня наклонилась вперед, неотрывно глядя на Кинрика, так, что он не смел отвести взгляда.

– Вижу… – прошептала она. – С плеч светозарного бога вспорхнули вороны – более не советчики они ему. Теперь бог привечает орла. Он сам станет орлом, он предаст, и предадут его, суждено ему томиться в кроне дуба, пока он снова не обратится в бога…

Вижу, как белый конь мчит галопом через море и гонит орла. Орел вступает в союз с красным драконом, вместе бьются они с белым жеребцом, а жеребец сражается против драконов с севера и львов с юга… Вижу, как один зверь убивает другого и в свой черед восстает на защиту земли. Все они напитают землю своей кровью, кровь их смешается, и люди не смогут уже сказать, кто тут враг…

Богиня договорила; в кругу воцарилась тишина, словно собравшиеся не понимали, надеяться им или страшиться. Издалека донеслось мычание скота и какой-то новый звук, похожий на барабанную дробь, хотя никто из музыкантов не стронулся с места.

– Скажи нам, Госпожа… – прокаркал Кинрик, как будто слова давались ему с трудом. – Скажи, что нам делать…

Владычица откинулась назад и рассмеялась – на сей раз негромко, словно забавляясь.

– Бегите, – шепнула она. – Бегите не медля, ибо враги ваши идут на вас. – Она вскинула голову и обвела взглядом толпу. – Вы все, расходитесь быстро и без шума, и останетесь в живых… на какое-то время.

Кое-кто попятился назад, подальше от костров, но остальные, словно зачарованные, застыли недвижно, не сводя с Богини глаз.

– Ступайте! – она взмахнула рукой, и над толпой простерлось крыло тьмы. Люди внезапно ожили и принялись выбираться из толпы, расталкивая друг друга, – так катятся по склону первые камешки, предвестники горного обвала. – Кинрик, сын Юния, беги! Беги, Орлы летят! – вдруг пронзительно выкрикнула она.

Народ бросился врассыпную – а отдаленная барабанная дробь вдруг раскатилась громом: римская конница ринулась в атаку.

Увлекаемый бешеной скачкой, Гай стрелой летел вперед, стараясь не думать ни о чем, кроме как о своем горячем скакуне, о всадниках, несущихся по обе стороны от него, об уходящей вверх тропе, о мелькающих повсюду силуэтах бегущих мужчин и женщин и о дымном зареве пламени. Он гнал воспоминания, окрашивающие его восприятие в иные тона, но все равно в воображении своем видел полную луну, хоровод танцующих, Кинрика рука об руку с Диэдой и зардевшееся личико Эйлан в свете костров Белтайна.

Склон становился все круче; «рога» седла то и дело поддавали всаднику под зад. Стиснув коленями конские бока и взявшись за копье и щит, Гай бдительно высматривал вооруженных людей. Приказ был четок и ясен – не причинять вреда мирному населению, но не дать уйти затесавшимся в толпу беглым мятежникам. Как это можно проделать во всеобщей суматохе и в темноте, легат, понятное дело, не объяснил.

По-прежнему проклиная судьбу, отправившую его в погоню за Кинриком и Вóронами именно сюда, на Девичий холм, Гай краем глаза заметил отблеск металла и бледное как полотно лицо, искаженное страхом или яростью. Десять лет воинской службы не прошли даром: молодой офицер не задумываясь выбросил вперед руку. Резкий толчок, рывок; острие пронзило плоть; Гай тут же выдернул копье; лицо исчезло.

Атака замедлялась; отряд достиг плоской вершины. Там почти никого не осталось: но повсюду, куда ни глянь, люди толпами мчались вниз по склонам. Гай коротко отдал приказ опциону, и всадники бросились вдогонку за беглецами. Конь Гая привстал на дыбы: какой-то человек в белом, неистово размахивая руками, вопил что-то насчет освященной земли. Гай, крепче сжав колени, послал коня легким галопом по периметру холма, ища Кинрика. С другой стороны центральной площадки послышался лязг металла, и молодой офицер поскакал туда.

Вдруг конь его стремительно прянул вперед и в ужасе заржал: над ним нависло крыло тьмы. Послышался пронзительный вопль. В нем слышался не испуг, но гнев и боль: он вобрал в себя ужас, и страх, и ярость всех сражений на свете; этот крик разжижал внутренности и леденил кости. Лошади, его заслышавшие, на миг сходили с ума, а в душах людей поселялся одуряющий страх. Гай выпустил поводья, выронил копье и судорожно вцепился в конскую гриву; мир стремительно завращался вокруг него. Перед глазами Гая возник лик Фурии в обрамлении шевелящихся и извивающихся блестящих волос.

Обезумевший скакун вынес Гая в круг света от беснующегося пламени костра. Повсюду вокруг люди застыли на месте, точно во власти какого-то заклинания. И тут конь его, дрожа, встал как вкопанный, а люди пришли в движение; в глазах у них отражался ужас. Гай глубоко, всей грудью, вдохнул, сознавая, что преимущество внезапности утеряно, и огляделся по сторонам.

Несколько друидов поддерживали человека в белом. Да это Арданос, потрясенно осознал Гай. Как же он постарел! Жрицы в синих одеяниях осторожно приподнимали с табурета, установленного на вершине кургана, нечто, похожее на груду одежды. Битвенная ярость иссякла; молодой офицер вдруг почувствовал, что смертельно устал.

К Гаю подъехал его опцион.

– Они разбежались, господин мой.

Гай кивнул.

– Далеко не уйдут. Отправь людей прочесать окрестности. Пусть потом доложатся мне: я буду ждать здесь.

Он неуклюже перебросил занемевшую ногу через лошадиную шею, соскользнул на землю и зашагал вперед; конь затрусил за ним. Арданос встрепенулся и умоляюще воззрился на Гая.

– Я тут ни при чем, – забормотал он. – Мы призывали Богиню – и тут, откуда ни возьмись, появился Кинрик!

Гай кивнул. Он достаточно хорошо знал, какой политики придерживается архидруид, и нимало не сомневался в том, что Арданос говорит правду. Всему виной женщина, чей пронзительный, душераздирающий вопль обездвижил солдат, так что мятежники успели смешаться с толпой. Трибун, не останавливаясь, направился к группе жриц. Одна из них обернулась и вызывающе глянула на него; почему-то Гай ничуть не удивился, узнав в ней Кейлин. Но ему хотелось рассмотреть женщину, безжизненно распростертую на земле.

Римлянин сделал еще шаг – и вгляделся в мертвенно-бледное лицо. Женщина была без сознания, черты ее лишь отдаленно напоминали ту Фурию, что не так давно явилась его взору. И однако ж Гай с тошнотворной ясностью понимал – это Она, и вместе с тем видел перед собою Эйлан.

После битвы на Девичьем холме римляне еще не один день преследовали Вóронов. Гаю казалось, будто внутри него живут два разных человека. Один бесстрастно докладывает о разгроме повстанцев командующему легионом в Деве, а затем возвращается в Лондиний и повторяет все то же самое наместнику. А второй все пытается примириться с тем, что образ любимой женщины подменила собою жуткая личина Фурии – там, на холме. Юлия обхаживала его, как подобает заботливой жене, но после первого же ночного кошмара оба согласились, что им лучше будет какое-то время спать отдельно.

Юлию, похоже, это вполне устраивало. Она была все так же нежна и ласкова с мужем, но за те два года, что он пробыл вдали от дома, смыслом ее жизни стали дети. Девочки быстро подрастали, превращаясь в миниатюрные копии своей матери, хотя порою Гаю казалось, что в глазах старшей дочери порою сверкает упрямая решимость Мацеллия. Девочки были послушны и почтительны – но Гай чувствовал, что он для них чужой. Его немного обижало, что стоит ему войти в комнату, как детский смех разом умолкает. Если бы у него только нашлось время узнать дочек получше, то, возможно, эта отчужденность исчезла бы, думал про себя Гай.

Но он никак не мог заставить себя сблизиться с детьми – тем более теперь, когда сердце твердило ему: сверхъестественная Сила, вселившаяся в Эйлан, разметала и уничтожила последние крупицы их любви. Гай от всех скрывал свою боль – и от этого невыносимого напряжения ему порою просто хотелось выть. Он с облегчением выдохнул, когда командующий легионом в Деве вызвал его к себе посоветоваться по некоторым вопросам. В приписке говорилось, что Гаю нет нужды останавливаться в крепости: Мацеллий выстроил себе в городе новый дом и надеется, что сын погостит у него. Гай надеялся, что хоть там сможет преодолеть терзающий его душевный разлад.

– А еще кого-нибудь из беглых мятежников, причастных к заговору Воронов, захватить удалось? – Мацеллий налил Гаю вина и передал ему чашу: добротную, но не броскую, как и сама столовая, как и весь особняк. Отцовский дом был одним из лучших зданий, построенных вокруг крепости – как наглядное свидетельство того, что обстановка в замиренной стране становится все спокойнее. Гай покачал головой.

– Этот Кинрик – он ведь у них вождем, верно? – промолвил Мацеллий. – Ты вроде взял его в плен под горой Гравпий?

Гай кивнул, отхлебнул кислого вина и поморщился: подживающий шрам на боку заныл от резкого движения. Он тогда и не заметил, что кто-то задел его мечом, пока битва на холме не закончилась. Рана была не опасная – на границах Германии ему доставалось куда хуже, – но причиняла некоторые неудобства. Гораздо мучительнее было вспоминать, что Фурией, проклявшей их всех, оказалась Эйлан. Гай так глубоко задумался, что не сразу осознал: отец ждет ответа.

– Да – но он потом сбежал.

– Похоже, бегать он мастер, прямо как этот прохвост Каратак, – отметил отец. – Но Каратака мы в конце концов поймали, так что и этого твоего Кинрика рано или поздно выдаст кто-нибудь из своих же…

«Твоего Кинрика»? Гай неуютно поежился: хорошо бы отец не вспомнил, что Кинрик – приемный сын Бендейгида. Убей он Кинрика, когда ему представилась такая возможность, всем жилось бы куда спокойнее, мрачно подумал про себя молодой офицер.

– Ладно-ладно, никто тебя не винит в том, что он удрал, – продолжал Мацеллий. – Что ж, куда бы уцелевшие заговорщики ни подались, здесь они вряд ли объявятся. – Он обвел взглядом столовую и не без самодовольства хмыкнул.

– Вряд ли, – охотно согласился его сын. – Тебе здесь правда хорошо? – Выйдя в отставку, Мацеллий отстроил себе особняк, почти сразу же был избран декурионом[42] и быстро сделался столпом местного общества.

– О да, место тут приятное. Вот уже несколько лет в Деве все тихо-мирно, город растет. Амфитеатр – это, конечно, огромное преимущество. Торговые лавки прямо на глазах множатся, и я только что выложил кругленькую сумму на постройку нового храма.

– Прямо Рим в миниатюре, – улыбнулся Гай. – Не хватает только колизея для игрищ.

– Да хранят меня боги! – с хохотом отмахнулся Мацеллий. – А то мне бы и за него платить пришлось. Быть отцом города – не столько почетно, сколько накладно. Я уж даже двери боюсь открывать – все наперебой спешат предоставить мне великую честь вложиться в какое-нибудь новое начинание!

Но говорил он посмеиваясь, и Гай подумал, что никогда еще не видел отца таким довольным.

– А вот на что я бы никаких денег не пожалел – так это на то, чтобы отправить тебя в Рим, – продолжал между тем Мацеллий. – Давно пора, знаешь ли. Ты прекрасно себя показал в той заварушке с Вóронами: наместник даст тебе хорошую рекомендацию. А ведь чтобы подняться выше, тебе нужны более могущественные покровители, чем мы с Лицинием. Твой тесть что-нибудь говорил на этот счет?

– Он упоминал об этом, – осторожно проговорил Гай. – Но я не могу уехать, пока здесь неспокойно.

– Прямо жалею, что Веспасиан не прожил дольше, – нахмурился Мацеллий. – Надо отдать ему должное, скаредный старый лис в людях разбираться умел. А этот его щенок, Домициан, похоже, намерен править как восточный деспот. Я слыхал, он изгнал философов. Вот скажи мне, что за вред в унылых старых занудах?

Гай, вспомнив, как изнывал от скуки, пока его старик-наставник бубнил о Платоне, про себя решил, что отчасти солидарен с императором.

– Как бы то ни было, придется тебе произвести на него впечатление – если хочешь продвинуться по службе. И хотя мне будет тебя не хватать, следующей ступенью в твоей карьере должна стать должность прокуратора в какой-нибудь из старых провинций.

– Я тоже буду по тебе скучать, – тихо произнес Гай. Это было правдой. Однако ж он сознавал, что ни по Лицинию, ни даже по Юлии с дочками особенно тосковать не станет. На самом-то деле, решил Гай про себя, он будет только рад на какое-то время уехать из Британии туда, где ему ничто не станет напоминать ни о Кинрике, ни об Эйлан.

В августовские иды[43] Гай наконец-то отбыл в Рим. Его сопровождал раб, грек по имени Филон, подаренный тестем. Лициний уверял, что Филон хорошо умеет драпировать складки тоги, так что благодаря ему Гай каждое утро будет выходить из дома в приличном виде, как оно и подобает человеку благородному. В переметной суме лежал годовой отчет прокуратора о состоянии экономики в провинции, что наделяло Гая статусом правительственного курьера и давало право пользоваться армейскими почтовыми станциями.

Погода стояла хорошая, но путешествие оказалось весьма утомительным. Чем дальше на юг они ехали, тем жарче и суше становилось вокруг – глазам северянина здешние края казались настоящей пустыней, хотя офицеры на почтовых станциях смеялись над словами Гая и принимались рассказывать о Египте и Палестине, где среди песков высятся монументы еще более древние, нежели Рим. Гай подумывал о том, чтобы скоротать время за сочинением мемуаров, как Цезарь; но ведь даже если бы он прождал сорок лет, прежде чем взяться за перо, вряд ли кого-то заинтересуют его записки.

Сейчас Гай порадовался бы даже болтовне Юлии, хотя в последнее время все ее разговоры сводились только к детям. Но ведь он и женился на Юлии ради детей, напомнил себе Гай; ради детей и ради положения в обществе. Так что пока все идет более или менее по плану. Вот только пока он ехал по бесконечным дорогам Галлии, милю за милей, мимо поместий, на полях которых трудились рабы, Гай поневоле задавался вопросом, а стоит ли того погоня за должностями и званиями. А потом он добирался до очередного постоялого двора или очередной виллы, принадлежащей кому-то из друзей Лициния. В объятиях какой-нибудь пригожей рабыни, которую посылали согреть гостю постель, Гай забывал и Юлию, и Эйлан, а поутру внушал себе, что сомнения его вызваны просто усталостью – или, может статься, вполне понятной тревогой о том, что его ждет в Риме.

Как только он добрался до Рима, полил затяжной дождь, словно наверстывая упущенное. Родственник Лициния, у которого Гай остановился, был весьма гостеприимен, но молодой офицер быстро устал от его вечных шуточек насчет того, что он-де привез с собою британскую погоду. Тем более что, по чести сказать, это неправда: ведь в Британии дожди настоящие, прохладные, а в Риме не столько холодно, сколько душно и противно от всепроникающей тлетворной сырости. Столица империи навсегда запомнилась Гаю щелочным запахом влажной штукатурки и вонью мокрой шерсти.

Рим – это грязь и закопченные небеса; зловоние Тибра и дым кухонных очагов, пропитанный экзотическими запахами стряпни сотен разных племен и народов. Рим – это белый мрамор, и позолота, и дурманящие ароматы духов; оглушительный трубный рев и пронзительные крики рыночных торговок, и почти за гранью слышимости – неумолчный многоязычный гомон немыслимого множества людей, заполонивших семь холмов, контуры которых давным-давно исчезли под этими напластованиями. Прежде Гай и не подозревал, что на свете существует столько разных наречий! Пульсирующее сердце мира – вот что такое Рим.

– Так ты впервые в Риме? – Красавица, с которой беседовал Гай, удостоила его серебристым смешком – мелодичным, как перезвон серебряных браслетов на ее запястьях. Двоюродный брат Лициния давал прием; в его атриуме толпились женщины с затейливо уложенными прическами и элегантно задрапированные мужчины. Гул разговоров не умолкал, словно гудение пчел в саду. – И что ты думаешь о Властительнице Народов, о жемчужине империи? – Она кокетливо опустила накрашенные веки. Этот вопрос Гаю задавали так часто, что ответ он затвердил наизусть.

– Великолепие города меркнет пред красотою его обитательниц, – любезно отозвался он. Если бы Гай разговаривал с мужчиной, он бы сослался на «мощь» и «славу».

За свою учтивость Гай снова был вознагражден заливистым смехом. Но тут на выручку к нему подоспел хозяин дома и увел гостя в перистиль[44], где тут и там, подобно скульптурным группам, расположились мужчины в тогах. Гай с облегчением присоединился к ним. В мужском обществе таились свои опасности, но, по крайней мере, мужчин Гай понимал. А перед римскими женщинами цепенел, как при первой встрече с Юлией.

Но в сравнении с римлянками Юлия, по крайней мере, отличалась прямотой и откровенностью. Одна-две прозрачно намекали, что не прочь разделить с ним ложе, но острое чувство самосохранения удерживало Гая от таких ловушек. В Рим стекалось все самое лучшее; если ему понадобится женщина, тут есть куртизанки, которым от гостя ничего не нужно, кроме его денег; в объятиях этих многоопытных жриц любви можно позабыть о тревогах, хотя бы ненадолго.

Вращаться в римском обществе было все равно что вести в атаку конницу по обледенелому полю – от безумной скачки дух захватывает, но никогда не знаешь, на каком предательском участке поскользнешься и вылетишь из седла. Интересно, смогла бы Юлия остаться верной себе среди этих женщин? А что до Эйлан – это все равно что представить себе дикую антилопу или даже дикую кошку в табуне чистокровных скаковых кобылиц: и та, и другие прекрасны по-своему, но они – существа разного порядка.

– Я слышал, ты воевал под командованием Агриколы в Каледонии…

Гай заморгал от неожиданности: к нему обращался один из мужчин постарше. На тунике сверкнула широкая пурпурная полоса, и Гай вытянулся в струнку, как перед старшим офицером, лихорадочно пытаясь вспомнить имя гостя. Большинство друзей хозяина дома принадлежали к сословию всадников; повстречать здесь сенатора – это большая удача!

– Да господин мой. Я имел честь служить под его началом. Я надеялся навестить его здесь, в Риме.

– Насколько я знаю, в настоящий момент он проживает в своем родовом поместье в Галлии, – ничего не выражающим голосом проговорил сенатор. Марцелл Клодий Маллей, вот как его зовут, вспомнил наконец Гай.

– Трудно представить его на отдыхе, – широко усмехнулся Гай. – Я-то полагал, что он вселяет страх божий в недругов Рима где-нибудь на границах или утверждает Римский мир – Pax Romana – в одной из провинций.

– Да, ему это подходит куда больше. – Тон сенатора заметно потеплел. – Но мудрее было бы воздержаться от таких речей, пока ты не уверен в своем собеседнике.

Гай помертвел, снова подумав про скользкий лед, но Маллей продолжал улыбаться как ни в чем не бывало.

– Здесь, в Риме, многие способны оценить по достоинству таланты Агриколы – таланты, которые вызывают тем большее восхищение всякий раз, как мы узнаем о провале очередной военной кампании кого-нибудь из наших полководцев.

– Тогда почему же император не поставит во главе армий Агриколу?

– Потому что император радеет не столько о победе римского оружия, сколько о том, как удержаться у власти. Чем больше народу требует, чтобы Агриколе вручили верховное начальствование над войском, тем больше наш «господин и бог» его подозревает. В следующем году Агриколе предстоит получить по жребию должность проконсула, но в сложившихся обстоятельствах друзья советуют ему отказаться от этой чести.

– Понимаю, – задумчиво проговорил Гай. – Агрикола слишком честен и совестлив, чтобы умышленно потерпеть неудачу, но, если он станет одерживать победу за победой, его успех – угроза для императора. Что ж, в Британии о нем будут вспоминать с уважением, что бы уж там ни происходило в Риме.

– Тацит порадовался бы таким словам, – отозвался Маллей.

– О, так ты с ним знаком? Мы вместе служили в Каледонии. – Разговор перетек в общее обсуждение северной кампании – Марцелл Клодий Маллей, как оказалось, был неплохо осведомлен о подробностях. И только когда гостей увели в сад полюбоваться на вифинских танцовщиц[45], беседа между сенатором и Гаем снова приобрела доверительный характер.

– Через три недели я устраиваю небольшой званый ужин… – Маллей дружески положил руку Гаю на плечо. – Ничего из ряда вон выходящего, приглашены только несколько человек; думаю, тебе было бы небезынтересно с ними познакомиться. Почтишь ли ты мой дом своим присутствием? Корнелий Тацит тоже обещался быть.

После того дня Гаю начало казаться, что бесконечная череда легковесных вечеринок и развлечений, которая уже начинала раздражать его, обрела новую глубину и смысл. По-видимому, перед ним наконец-то слегка приподнялся занавес, которым римское общество отгораживалось от чужаков. И даже если открылась ему лишь одна, небольшая часть этого общества, причем, возможно, водить знакомство с этими людьми было небезопасно, оно всяко предпочтительнее, чем умирать со скуки!

Несколькими днями позже двоюродный брат Лициния, по прозвищу Коракс, то есть Ворон, взял Гая с собою на Игрища в новый Колизей – Домициан возводил его на том самом месте, где некогда высился вычурный дворец Нерона.

– Неудивительно, что строить решили именно здесь, – заметил Коракс, когда они расположились на трибуне, отведенной для Всадников, – ведь сам Нерон устраивал тут Игрища, в Риме прежде невиданные, особенно когда пытался убедить народ, что виновники великого пожара – христиане, – ну, эта странная иудейская секта, ты о ней наверняка слышал!

– Так это их рук дело? – Гай оглядывался по сторонам. Они приехали в перерыве между поединками, и рабы как раз сгребали залитый кровью песок и засыпали новый.

– Для того, чтоб в этом городе что-нибудь загорелось, умышленного вредительства и не требуется, – криво усмехнулся Коракс. – Почему, как ты думаешь, в каждом квартале есть пожарная охрана и мы все так охотно оплачиваем ее содержание? Но тот пожар был и впрямь страшен, и императору понадобился козел отпущения, чтобы положить конец слухам, будто бы он сам поджег Рим!

Гай недоуменно уставился на собеседника.

– Новые здания, мальчик мой, новые здания! – объяснил Коракс. – Нерон возомнил себя великим архитектором, а владельцы домов в том квартале, где начался пожар, продавать свою собственность упрямо отказывались. Но огонь распространялся все дальше, потушить его не удавалось, и императору понадобилось на кого-то свалить вину. Что за Игрища он тогда устроил, прямо мороз по коже – никакого тебе искусства, просто толпа бедолаг, которые умирали как овцы на бойне.

«Все-таки хорошо, что Кинрику удалось сбежать!» – порадовался про себя Гай. Такого могучего бойца всенепременно отправили бы сюда, а он этого не заслуживает – хотя уж Кинрик-то показал бы себя на арене не овцой, а волком или медведем.

Взревели трубы; бесчисленные зрители замерли в предвкушении. Сердце Гая забилось чаще; все это, как ни странно, напоминало ему тот миг перед началом боя, когда многотысячное войско ждет сигнала и все собираются с духом в преддверии кровопролития. Ведь прежде он оказывался в таком скоплении народа только на поле битвы. Но, по крайней мере, на войне обе стороны подвергаются одинаковой опасности. А эти римляне собрались проливать чужую кровь, не свою.

Дома, в Британии, Гаю, конечно, доводилось полюбоваться на медвежью потеху – излюбленное развлечение легионеров. Любопытно было посмотреть, как стравливают разных диких зверей, привезенных в Рим специально для Игрищ: например, льва с жирафом или дикого вепря с пантерой. Коракс рассказал, что однажды на арену выпустили супоросую свинью: дралась она свирепо и в предсмертных судорогах даже опоросилась. Но сегодня внимание зрителей было приковано к самому опасному из зверей – к человеку.

– Вот теперь мы полюбуемся на подлинное мастерство, – заявил Коракс, когда потешные бои закончились и на арену вышел первый из гладиаторов: кожа и доспехи его блестели от масла. – Только ради этого и стоит приходить на Игрища. Когда на арену выталкивают необученных военнопленных или преступников, или даже женщин и детей, это просто-напросто бессмысленная бойня. А тут у нас, к примеру, самнит и ретиарий[46]. – Коракс указал на первого из гладиаторов, в поножах и в шлеме с забралом и с султаном из перьев, вооруженного коротким мечом и большим прямоугольным щитом, и на его верткого противника, потрясающего сетью и трезубцем.

Гай умел оценить по достоинству хорошего бойца: в нем пробудился профессиональный интерес. Гладиаторы яростно атаковали; повсюду вокруг делали ставки – на трибунах кипели страсти не менее жаркие, чем на арене. Коракс не уставал объяснять, что происходит. И только когда самнит был повержен и «сеточник» приставил трезубец к его горлу, Гай понял, что человек, который, опустив большой палец, подает знак «добить» из разубранной пурпурными тканями ложи, – это сам император.

Ретиарий резко ударил трезубцем сверху вниз, самнит забился в конвульсиях и затих, ярко-алая кровь залила песок. Гай откинулся назад, облизывая пересохшие губы; горло саднило от приветственных криков. Видимо, он и впрямь не на шутку увлекся боем, раз не услышал труб, возвестивших о появлении императора. С такого расстояния молодой римлянин различал только фигуру в пурпурной тунике и в раззолоченной мантии.

Позже тем же вечером, пока массажист Коракса растирал и разминал его тело после бани, Гай прочувствовал, как болят и ноют сведенные мышцы – в таком напряжении провел он несколько часов, наблюдая за Игрищами. На трибуне он этого даже не заметил!

А еще Гай испытал невыразимое чувство освобождения. Побывать в Колизее было все равно что сразиться в битве – когда реальность бытия сводится к одной-единственной схватке, а солдат забывает о своем «я» и становится частью чего-то неизмеримо большего. Молодому офицеру казалось, что он наконец-то понял, почему римляне так страстно любят эти кровопролитные зрелища. При всей извращенной жестокости и бессмысленности Игрищ, ими, по-видимому, движет та же могучая сила, которая помогла легионам завоевать полмира.

Вечер, на который был назначен званый ужин у Маллея, выдался холодным и ветреным, но на улицах, как обычно, толпились торговцы всевозможной снедью, цирюльники, разносчики, горшечники, надеясь дораспродать товар, прежде чем наступившая темнота всех разгонит по домам. Носильщики паланкина прокладывали путь через толпу к Авентину[47], и Гаю вдруг пришло в голову, что он почти привык к неумолчному гвалту, так же, как и к громыханию окованных железом тележных колес по мостовой, отчего ночью было почти так же шумно, как и днем.

Но едва они свернули на главную улицу, послышался какой-то новый звук. Паланкин остановился, и Гай, раздвинув занавеси, выглянул наружу. По дороге тянулась религиозная процессия: одетые в белое жрецы с бритыми головами и женщины под покрывалами. Женщины громко стенали и сетовали, их причитания перемежались свистящим шорохом систров[48] и гулкими раскатами барабана.

Невзирая на теплую тогу, Гай почувствовал, что дрожит: эта неизбывная скорбь разбередила в нем нечто, глубоко упрятанное за светским лоском и за непринужденной уверенностью, которая никогда не покидала его дома.

Даже не понимая причин этой скорби, молодой римлянин ощущал, как она болью отзывается у него в сердце. Это походило на оплакивание в Митреуме[49], когда приносят в жертву быка. Мимо прошествовала еще одна группа жрецов, потом снова женщины – их скользящая поступь напомнила ему бриттских жриц, – а потом на носилках пронесли золотую статую коровы под черным покровом. Еще несколько мгновений гремела оглушительная барабанная дробь, а затем процессия удалилась.

Добравшись наконец до особняка Маллея, Гай пришел к выводу, что на этом званом приеме представлено все то лучшее, чем может похвастаться римское общество. Блюда – простые, но превосходно приготовленные; приглашенные гости, учтивые, широко образованные, поражали глубиной суждений. Гай чувствовал, что эти люди далеко его превосходят – но он мог у них многому научиться.

В качестве темы для застольной беседы предложили «пиетас»[50]. Вино наполовину разбавляли водой, что позволяло собравшимся сосредоточиться на серьезном обсуждении.

– Напрашивается вопрос: что, если истинная религия на самом деле не одна? – заявил Гай, когда настала его очередь высказаться. – Разумеется, каждый народ имеет право держаться своей веры, но здесь, в Риме, у вас поклоняются великому множеству богов – о некоторых я прежде даже не слыхивал! Не далее как сегодня вечером, по пути сюда, я видел некую процессию – по всей видимости, это были служители какого-то восточного культа, – но большинство участников на вид казались римлянами.

– Должно быть, сегодня Исия – праздник в честь Исиды, – заметил Геренний Сенецион, один из наиболее важных гостей. – В это время года почитатели Исиды возвещают о том, как богиня отправилась на поиски разрубленного на куски тела Осириса. Сложив все части воедино, она ненадолго оживила мертвого мужа и зачала дитя – Гора, бога солнца.

– По-моему, бриттские племена в это же время справляют какой-то свой праздник, не так ли? – спросил Тацит. – Мне вспоминается, как от деревни к деревне ходили целые шествия, люди были в масках и в устрашающих нарядах из шкур и костей.

– Верно, – подтвердил Гай. – На праздник Самайн белая кобыла вместе со своей свитой обходит все дома, и люди призывают души предков снова возродиться во чреве у женщин племени.

– Вот вам и ответ, – подхватил Маллей. – Хотя мы все называем богов разными именами, по сути своей все они – одно и то же, а значит, почитать любого из них – это и есть благочестие.

– Например, знаки бога, которого мы называем Юпитером, – дуб и молния, – промолвил Тацит. – Германцы тоже ему поклоняются, но под именем Донар, а у бриттов он зовется Танарос или Таранис.

Гай не был в этом столь уверен. Казалось немыслимым, чтобы какому-то кельтскому божеству поклонялись в огромном храме – вроде того, что воздвигли на форуме в честь Юпитера. На одном из приемов он видел женщину, про которую сказали, что она весталка, и с любопытством к ней пригляделся. Но хотя она держалась с достоинством и, уж конечно, куда более пристойно и чинно, нежели большинство знакомых ему римлянок, в ней не ощущалось того внутреннего благородства, той одухотворенности, которое отличало женщин Лесной обители. Как ни странно, египетская Исида, шествие в честь которой Гай только что видел, имела больше сходства с Великой Богиней, которой служила Эйлан.

– Сдается мне, наш британский друг уловил самую суть проблемы, – промолвил Маллей. – Наверное, именно поэтому наши отцы так яростно противились тому, чтобы в Риме утвердились чужеземные культы, такие, как культ Кибелы или Диониса. Ведь даже храм Исиды был сожжен.

– Если империя вбирает в себя все народы мира, – возразил Тацит, – тогда нам должно также признать и их богов. И я на этом настаиваю: я считаю, что в чертоге любого германского вождя вы встретите куда больше благородства, чистоты нравов и того, что мы называем благочестием, нежели в римских особняках. И ничего дурного в этом нет, пока ритуалам, на которых зиждется государство, отводится первоочередная роль.

– Вероятно, именно поэтому божественный Август распространил культ императора по всей империи, – ответил Маллей. Повисла пауза.

– Dominus et Deus…[51] – тихо проговорил кто-то, и Гай тут же вспомнил, что именно так теперь принято обращаться к императору. – Он слишком далеко зашел! Или мы возвращаемся в те времена, когда Калигула приказывал поклоняться своему любимому коню?

Гай оглянулся и с некоторым удивлением обнаружил, что слова эти произнес Флавий Клемент, родственник императора.

– Пиетас – это почтение к богам и долг перед ними, а не низкопоклонничество перед смертным! – воскликнул Сенецион. – Даже Август требовал, чтобы ему поклонялись заодно с Римом. Мы чтим не человека, но его гений: божественное начало, в нем заключенное. Верить, будто простой смертный обладает достаточной мудростью и могуществом, чтобы править империей, – это воистину нечестие.

Воцарилось неловкое молчание.

– Однако ж в провинциях культ императора становится объединяющей силой, – с жаром заговорил Гай. – Когда никто не знает, каков император на самом деле, остается только поклоняться самой идее Божественного Правителя. Все, сплотившись воедино, воскуряют фимиам императору – какую бы религию кто бы про себя ни исповедовал.

– Все, за исключением христиан, – заметил кто-то, и гости дружно рассмеялись. Не присоединился к общему веселью один только Флавий Клемент.

– По мне, так христиан вовсе незачем преследовать и создавать новых мучеников, – промолвил Тацит. – Их вера обращена главным образом к рабам и к женщинам. И у них столько всяких сект, что они сами друг друга уничтожат, если мы только оставим их в покое!

Подали сыры и сладости, и разговор перешел на другие темы. В конце концов, здесь собрались люди цивилизованные, чуждые религиозному пылу. Но Гай поневоле размышлял про себя, а достаточно ли благочестия, долга и взаимных обязательств, чтоб напитать душу человеческую. Наверное, именно бесплодная сухость государственной религии толкает людей к чужеземным культам, таким, как культы Исиды или Христа. А может, подлинной религией Рима стали кровавые ритуалы Колизея?

А еще Гай постепенно осознавал, что среди мыслящих людей Вечного города – людей, чье общество он с каждым днем ценил все больше, – нарастает недовольство императором. Эти связи не принесут ему желанного покровительства для продвижения по службе. А если придется делать выбор между честолюбием и честью – то как он поступит?

Вскоре после прибытия Гая деловитые вольноотпущенники из штата имперского прокуратора принялись изучать присланный Лицинием отчет и оценивать его содержание с точки зрения интересов императора. Однако ж отцы города пока еще сохранили за собою достаточно власти, чтобы в свой черед ознакомиться с этими сведениями. Гай обнаружил, что его новые друзья весьма влиятельны: они добились для него приглашения выступить в сенате и после того предстать перед императором.

Утром великого дня Гай побрился с особым тщанием – пусть порою ему и казалось, что сам он куда больше смахивает на варвара, нежели бородатые Арданос и Бендейгид, но вряд ли он сумел бы объяснить это отцам-сенаторам.

В сенат Гай прибыл задолго до начала заседания; ему отвели место под статуей божественного Августа. Изваянный из мрамора император глядел со своего пьедестала холодно и недовольно – примерно так же чувствовал себя и Гай. В зал по одному и по двое входили сенаторы, негромко переговариваясь между собою; за ними следовали секретари, нагруженные вощеными дощечками, готовые записывать дебаты и решения дня. Здесь владыки мира решают судьбы народов, думал про себя Гай. На этих самых мраморных плитах когда-то обсуждали планы обороны от Ганнибала и вторжение в Британию. Река времени катила свои бурные волны через этот зал; и даже тщеславие цезарей – это не более чем легкая рябь на поверхности воды.

С началом вступительной речи прибыл император – в роскошной пурпурной тоге, снизу доверху расшитой блестящими золотыми звездами. Гай непроизвольно зажмурился. Он слыхал о toga picta – так называемой разукрашенной тоге, но ему казалось, ее носят только полководцы-триумфаторы. Здесь этот великолепный наряд производил скорее тягостное впечатление. Домициан хочет, чтоб в нем видели победителя, или просто любит пышность и блеск? – гадал про себя Гай. Он впервые видел императора так близко. Младший сын великого Веспасиана был по-солдатски широкоплеч и мускулист, с бычьей шеей, но губы капризно изгибались, а во взгляде читалась подозрительность.

Незадолго до полуденного перерыва Гая вызвали зачитать отчет Лициния о финансовом положении в Британии. Ему задали несколько вопросов, главным образом об источниках доходов, а вопрос от Клодия Маллея дал Гаю возможность упомянуть о своем участии в подавлении недавнего восстания. Несмотря на то, что в преддверии своего выступления Гай взял несколько уроков риторики, он, по всей видимости, утомил собрание своей речью. Но в конце концов ему для виду немного поаплодировали и – как и предвидел Лициний – подтвердили, что в следующем году значительный процент налоговых поступлений разрешено будет оставить в Британии. Посколько Лициний послал зятя в Рим в первую очередь за этим, Гай почти не удивился.

Беседа с Домицианом продлилась недолго. Императора ждали другие дела, и он уже спешил прочь, на ходу снимая роскошную тогу, но задержался ровно настолько, чтобы небрежно поблагодарить Гая.

– Ты ведь служил в армии? – уточнил он.

– Трибуном во II легионе. Я имел честь сражаться под твоим началом в Дакии, – тщательно выбирая слова, ответствовал Гай.

– Хммм… Что ж, придется нам подыскать для тебя какую-нибудь должность в провинциях, – равнодушно обронил император и отвернулся.

– Dominus et Deus, – рявкнул Гай, отдавая честь, и возненавидел сам себя за эти слова.

Домой Гай возвращался в одном паланкине с Клодием Маллеем. Им впервые за весь день предоставилась возможность поговорить с глазу на глаз.

– Ну, как тебе сенат? – полюбопытствовал Маллей.

– Побывав в сенате, я еще больше горжусь тем, что я римлянин, – не покривив душою, ответил Гай.

– А что ты думаешь об императоре?

Гай молчал. Спустя какое-то время сенатор вздохнул.

– Ты сам видишь, как обстоят дела, – тихо проговорил он. – Я не могу открыто тебе покровительствовать, во всяком случае пока. Дружба со мною навлекает на тебя опасности, хотя сулит и выгоды, и если ты готов рискнуть, я буду рад принять тебя в число своих клиентов[52]. Я могу добиться для тебя должности прокуратора, отвечающего за снабжение армии в Британии. Так-то тебя бы отправили служить в какую-нибудь другую провинцию, но я думаю, что нам ты будешь куда полезнее в земле, которую лучше всего знаешь.

Равнодушное безразличие императора расхолодило Гая, но это доверительное «нам» вновь пробудило лучшие чувства в его душе. Может статься, нет больше того Рима, почтение к которому внушали юноше отец и Лициний, но Гаю казалось, что с такими вождями, как Маллей и Агрикола, истинный дух Рима еще удастся возродить.

– Для меня это большая честь, – в наступившей тишине проговорил Гай, зная, что этот выбор отныне и впредь будет определять весь ход его жизни – так же, как решение, принятое после битвы при горе Гравпий.

Жрицы вышли поклониться молодой луне в Священную рощу, что начиналась сразу за Лесной обителью. Не мужчины придумали этот обряд; мужчинам не дозволялось его видеть. Послушницы вереницей прошествовали за ворота и выстроились в круг. Наблюдая за ними, Кейлин чувствовала себя курицей-наседкой, пересчитывающей своих цыплят. Облачения девушек бледно мерцали в сумерках – при виде них на ум скорее приходили лебедята, которые вот-вот превратятся в прекрасных лебедиц.

Круг замкнулся; воцарилась тишина. Кейлин шагнула к груде камней, что служила им алтарем, Диэда заняла место по левую руку от нее, Миэллин – по правую, там, где обычно стояла она сама. Но сегодня вечером Эйлан занемогла, и исполнять ее роль в церемонии пришлось Кейлин. Так странно было стоять там – и не ощущать знакомую силу, что исходила от Верховной жрицы и уравновешивала ее собственную.

Диэда воздела руку; в тишине послышался переливчатый перезвон серебряных колокольцев.

– Славься, о молодая луна, путеводный алмаз кротости и доброты, – пели юные девы. Их было около дюжины – все они вступили в Лесную обитель уже после того, как Эйлан стала Верховной жрицей. Тех, что пришли последними, приманила музыка Диэды. Когда старик Арданос устроил так, чтобы его дочь и внучка обе оказались в Вернеметоне, он, сам того не подозревая, оказал обители великую услугу. Кейлин прислушивалась к чистым юным голосам, восхваляющим небеса, и вздыхала от чистого, незамутненного удовольствия.

Юная луна, царица ночи!

Выпевая каждую строку, девы то склонялись до земли, то выпрямлялись и приподнимались на носках, не сводя молящих глаз с серебристого серпа в небесах, так, что их песнопения превращались в танец. Но вот они двинулись посолонь по кругу, простирая руки к небесам.

Взгляд Кейлин утратил четкость, ритм песнопений все глубже погружал ее в транс. С каждым разом ей это давалось все легче. Было время, когда для нее все в жизни словно бы утратило смысл. Но, благодарение Великой Богине, этот бесплодный период упадничества вроде бы миновал. С окончанием ее лунных циклов отверзлись врата духа, и по мере того, как сменялись времена года, Кейлин все отчетливее ощущала прилив силы.

«Это все благодаря тебе, Эйлан, – думала жрица, мысленно переносясь в Лесную обитель, что темнела за стеною деревьев. – Слышишь ли ты, как дивно поют твои дочери?»

Кейлин безотчетно раскинула руки; хоровод дев словно бы одело мерцающее марево.

Снова переливчато зазвенели колокольцы, пение смолкло. Воцарилась напряженная тишина – тишина эта вибрировала, полнилась неведомой силой. Кейлин шагнула вперед, а в следующий миг нахлынуло ощущение завершенности: Диэда и Миэллин с двух сторон сжали ее ладони. Недвижное безмолвие снова дрогнуло: девы взялись за руки в кругу.

– Узнайте же, о сестры мои, что могущество луны – это Власть женщин, свет, что сияет во тьме, приливы и отливы, подчиняющие себе сферы духа. Дева-луна направляет рост всего сущего и повелевает всеми истоками, началами начал; вот почему мы черпаем ее мощь для тех целей, где требуется наша помощь. Сестры, готовы ли вы вложить свою силу в наши нынешние труды?

Над хороводом дев зашелестел шепот: «Да, мы готовы». Кейлин шире расставила ноги в прохладной траве.

– Мы призываем Великую Богиню, Владычицу Жизни, облачение ее – звездные небеса. Она – непорочная невеста, Она – матерь всего живого, Она – мудрость за пределами кругов мира. Она воплощает в себе всех богинь, и все богини едины в Ней одной; во всех Ее ипостасях, во всех наших лицах – как сияет Она в небесах, так сияет Она в нас всех! – Кейлин задыхалась: в лицо ей словно бы ударил ветер. – Великая Богиня, услышь нас… – воззвала она.

– Великая Богиня, пребудь с нами… – эхом откликнулись юные жрицы.

– Великая Богиня, услышь нас ныне! – Напряжение сделалось почти непереносимым; Кейлин ощущала, как оно пульсирует в пальцах Диэды и Миэллин, сжимающих ее руки.

– Мы призываем эту силу, дабы исцелить Беток, мать Амбигатоса!

Диэда пропела первую ноту исцеляющего аккорда: четверть круга вторила ей – низкий звук, вибрирующий как струна арфы, но глубже, сладостнее, громче, длился, не умолкая. К первой ноте добавилась вторая; теперь пела половина круга; высокая третья нота дополнила и завершила гармонию – а над нею чистым звенящим дискантом воспарил голос Диэды – точно жаворонок в небеса. Такие созвучия использовали арфисты Эриу в своей магии, но это Эйлан придумала разложить их на разные голоса, а Диэда разработала технику исполнения и обучила послушниц. Слышать такое пение повсюду вокруг себя – все равно что оказаться внутри арфы. По мере того как голоса девушек сливались в общий хор, Кейлин все отчетливее ощущала связь с их душами.

«Я воспаряю ввысь на крылах света». Кейлин не знала, чью мысль она слышит, но это было и неважно – ведь в тот миг всеобщего единения она чувствовала то же самое.

«Я вижу радужный ореол вокруг луны… в солнечных лучах… над водопадом… весь мир переливается и мерцает…»

«Прохлада воды… тепло огня… мягкий пух утенка… материнские объятия…»

В этом слиянии звуков смешались все чувства. Только Диэда сохраняла ясность разума: она придирчиво следила за происходящим словно бы со стороны – все еще не вполне довольная тем, что слышит.

«Вдохните глубже – и задержите дыхание… У Танаис голос дрожит. Стойте, стойте – здесь должна вступать Риан с пятым звуком – вот, так лучше. А теперь выше, выше – идем вверх по гамме – слушайте меня, вы все, не выбивайтесь вперед! – держите гармонию!»

Последние шероховатости исчезли. Хор женских голосов устремился ввысь – становясь Гласом Великой Богини. Даже внутренний монолог Диэды на время смолк. Кейлин почувствовала, как Диэда позволила себе слегка расслабиться: аккорд завибрировал нечеловеческой мощью. И хотя Кейлин в музыке была самоучкой и не смогла бы описать словами правильность звучания, пела она достаточно неплохо, чтобы понимать, с каким восторгом опытный музыкант воспринимает полную гармонию.

Кейлин с усилием взяла себя в руки, открылась навстречу незримым волнам, что колыхались вокруг нее, и вобрала эту силу в себя, удерживая в уме образ недужной женщины, ради которой жрицы сейчас трудились сообща. Вот теперь Кейлин воочию видела сияющее марево силы, что разгоралось все ярче с каждым вдохом.

Старшая жрица направила Силу внутрь, на образ страдалицы. Теперь уже все видели мерцающую дымку над каменным алтарем. Звук нарастал – Кейлин казалось, она уже не в силах его выносить. Она вскинула руки – все непроизвольно последовали ее примеру. Мощная струя Силы ударила вверх столпом яркого света, волной чистого звука – посылая исцеление недужной женщине. Миг – и видение погасло. Все уронили руки, тяжело дыша, словно после долгой пробежки; зная, что преуспели.

Тем вечером жрицы еще дважды призывали Великую Богиню для исцеления страждущих, а в последний раз пропели заклинание очень мягко, негромко, чтобы восстановить собственные утраченные силы. Когда обряд завершился, даже в глазах Диэды читалось умиротворение. Под конец, прошептав слова благодарности, послушницы вереницей удалились в Лесную обитель – ужинать и спать. Но Кейлин, как бы она ни устала, направилась к отдельно стоящему домику, в покои Верховной жрицы – сообщить Эйлан о том, как прошла церемония.

– Можешь ничего мне не рассказывать, – промолвила Эйлан, едва старшая жрица переступила порог. – Я даже отсюда вас слышала – даже отсюда я ощущала Силу. – Кейлин словно светилась изнутри.

– Это правда, Эйлан! Вот оно, наше истинное предназначение! Когда я еще девочкой прислуживала Лианнон, я о чем-то таком и мечтала, но потом друиды заперли нас здесь, и видение сгинуло. При всех моих познаниях я ведать не ведала, как воскресить его снова, пока ты не показала мне путь.

– Ты обошлась бы и без меня… – Эйлан села на постели и вымученно улыбнулась. Ей все еще нездоровилось, все тело ныло, как оно нередко случалось под новолуние. Молодая женщина все больше и больше убеждалась, что в далеком прошлом, много веков назад, Кейлин была одной из величайших жриц. Многие из новых обрядов и ритуалов, совершаемых ныне в Лесной обители, возникали словно бы сами собою, как некая безусловная данность, как будто жрицы их не придумывали, а вспоминали. Эйлан полагала, что она и сама когда-то была жрицей; но при том, что она обладала ясновидением, Кейлин порою случалось пробудить невероятно могучие силы. – Я часто думаю, что Верховной жрицей следовало избрать тебя, а не меня.

Кейлин бросила на нее быстрый взгляд.

– Когда-то мне тоже так казалось, – призналась она. – Но теперь мне это даром не нужно.

– Здравомыслия тебе не занимать! Но тем не менее, если тебе все-таки придется взять на себя это бремя, ты справишься. – В темных волосах Кейлин появилось больше серебряных нитей, размышляла про себя Эйлан, но в остальном она почти не отличается от той женщины, что принимала у Майри роды десять лет назад.

– Ну, во всяком случае, сейчас мне примерять на себя эту роль нет нужды, – отмахнулась Кейлин. – Разве что для того, чтобы заставить тебя принять решение по вопросу-другому! К нам тут обратились с очень необычной просьбой. Какой-то странный старик из той римской секты, служители которой называют себя христианами, хочет поселиться в старой лесной хижине. Называет себя отшельником. Разрешить ли ему остаться или отослать прочь?

– Да пусть живет, – решила Эйлан, подумав. – Я не намерена отправлять туда наших женщин в наказание за провинности, да и ты, верно, этого делать не станешь, а все Вóроны уже нашли себе тайные пристанища. – У молодой женщины заныло сердце при мысли о том, что в домишке, где она родила и кормила свое дитя, поселится какой-то чужак. Но Эйлан тут же себя одернула: еще не хватало расчувствоваться из-за пустяка!

– Хорошо же, – кивнула Кейлин. – А если Арданос вздумает возражать, я напомню ему о сходном случае, когда христианам позволили построить часовню под сенью белого терновника на Острове Яблок близ Священного источника.

– А ты там была? – полюбопытствовала Эйлан.

– Давным-давно, еще в молодости, – кивнула Кейлин. – Летняя страна – странное место: кругом болота, луга и озеро. Стоит полить дождю, и Тор превращается в остров. Порою все заволакивает туманом, и кажется, будто того гляди свернешь не туда – и окажешься в Ином мире. А в следующий миг солнечный луч пронзает облака – и глазам открывается священный Тор с его кругом камней.

Эйлан завороженно слушала – и перед ее внутренним взором Летняя страна вставала как наяву. А в следующий миг молодая женщина и впрямь увидела ее воочию – яркий проблеск неожиданно вспыхнул и тут же погас. Но в картине этой была и Кейлин: она плыла сквозь туманы к холму на лодке-плоскодонке; лодку направляли, отталкиваясь шестами, смуглые, низкорослые обитатели холмов, а на корме жались друг к дружке несколько юных послушниц. Кейлин стояла, выпрямившись во весь рост; на шее и на челе ее сверкали золотые украшения.

– Кейлин… – промолвила Эйлан. Должно быть, отблеск недавнего откровения отразился в ее лице: глаза старшей жрицы изумленно расширились. – Ты станешь Верховной жрицей на Острове Яблок. Я это видела. Ты уведешь туда женщин.

– Но когда… – начала было Кейлин. Эйлан покачала головой.

– Не знаю! – Молодая женщина вздохнула: смутные, неясные образы, как это часто случалось, мелькнули и пропали. – Но, судя по твоему рассказу, это безопасное место, надежно сокрытое от глаз римлян. Наверное, нам стоит подумать о том, чтобы поселить там нескольких жриц.

В новой должности Гаю приходилось постоянно разъезжать по стране. Поскольку на тот момент главная база снабжения находилась в Деве, где сейчас располагался XX легион, Гай решил перевезти семью в уютное поместье под названием вилла Северина к югу от города. Юлии очень не хотелось уезжать из Лондиния, но она со стоическим самоотречением принялась обустраиваться в провинции и спустя год после переезда на запад произвела на свет девочек-двойняшек, которых нарекла Терцией и Квартой – попросту, без затей. Кварта уродилась такой крохотной, что вскоре все привыкли называть ее Квартилла, то есть «четвертиночка».

– Но почему? – недоумевал Лициний. Старик приехал в гости к дочери с зятем – посмотреть на новорожденных внучек.

– Ты разве сам не видишь? – со всей серьезностью объяснила Юлия. – Будь она кружкой, мы бы назвали ее от силы восьмушкой, но никак не четвертинкой. – Лициний озадаченно посмотрел на дочь, и Юлия поняла, что шутка получилась так себе – ну да и сама Квартилла, признаться, не бог весть что.

Юлия так и не смогла проникнуться к двойняшкам теплыми чувствами. Когда живот ее вырос до таких громадных размеров, она преисполнилась уверенности, что наконец-то родит Гаю здоровенького крепыша-сына. Роды были тяжелыми – и как тут было не впасть в уныние, если, вытерпев столько мук, она родила всего-то навсего двух дочек, причем одна из них – хилый да хворый недорослик?

Выздоравливала Юлия медленно – так истерзали ее роды; когда же стало ясно, что молока у нее недостаточно, она без сожалений передала двойняшек на руки кормилицам. Чем скорее тело ее окрепнет для новой беременности, тем скорее она снова попытается подарить Гаю сына. Лекарь-грек намекнул, что это может оказаться для нее опасным, но ведь он был всего лишь рабом: Юлия хорошенько припугнула его и запретила говорить что-либо отцу или мужу.

«В следующий раз, – поклялась она про себя, – я построю в Деве храм Юноны, если понадобится, – но непременно рожу мальчика!»

Однако ж, по мере того как дети подрастали, Юлия попривыкла бóльшую часть года жить среди пологих холмов к югу от Девы: к отцу в Лондиний она переезжала только на зиму. Лициний обожал внучек и уже присматривал им женихов, перебирая в уме подходящие семейства.

Гай был довольно-таки равнодушным отцом, но Юлия большего и не ждала. Она знала, что, когда ей нездоровится, он порою спит с какой-нибудь рабыней, но пока он исправно исполнял супружеский долг в ее постели, возражать она не могла. Юлия вышла замуж, чтобы обрести завидное положение матроны и подарить отцу наследника. Ее отношения с Гаем строились на взаимном уважении и приязни; ведь для римлянки из хорошей семьи все прочее просто неприлично.

Наблюдая повсюду вокруг скандалы и разводы – даже в Лондинии, этом бледном подобии римского общества! – Юлия думала, что они с Гаем – одна из немногих супружеских пар, которым удалось сохранить исконные моральные ценности Рима. Брак ее оказался удачным; порою, любуясь, как дочки играют в саду на вилле и яркие их туники пестреют среди зелени, словно цветы, Юлия говорила себе, что мать из нее получилась неплохая.

Вскоре после того, как двойняшкам исполнилось два года, Юлия снова забеременела.

После долгих затяжных дождей, когда дети капризничали и ныли, не желая сидеть взаперти, наконец-то распогодилось. Юлия расположилась на веранде, которую пристроили к фасаду, когда добавили два новых крыла с обеих сторон дома. Она делала вид, что просматривает домашние счета, а на самом-то деле дремала в солнечных лучах. Руки ее легко покоились на округлившемся животе – она чувствовала, как толкается ребенок: конечно же, это сын! В последнее время он попритих: наверное, разомлел от тепла – так же, как она сама.

Юлия полулежала неподвижно, прикрыв глаза от яркого света и прислушиваясь к щебетанию птиц и голосам домашних рабов, занятых по хозяйству. Гай частенько говаривал, что Юлия ведет дом так же четко, деловито и сноровисто, как легионеры разбивают походный лагерь. Она всегда знала, где находится и чем занят тот или иной из ее слуг в любой час дня, – ей даже проверять нужды не было.

– …играют в саду! – раздался голос рослой галльской девицы: ей полагалось присматривать за детьми.

– Ничего подобного! – отозвалась старуха Лидия, заботам которой была вверена детская. – Близняшки полдничают, Целла помогает кухарке печь пирожки. А вот за Секундой нужен глаз да глаз: в ее возрасте дети вечно ищут приключений на свою голову…

– Она была в саду… – неуверенно оправдывалась прислужница.

– А ты где была? Опять любезничала с господским конюхом? – негодовала Лидия. – Ладно, малышка не могла далеко уйти. Беги отыщи ее, а я пошлю кого-нибудь из слуг тебе в помощь. Но обещаю, если с головы девочки хоть волос упадет, я лично прослежу, чтоб тебя выпороли! И о чем ты только думала? Ты же знаешь, госпоже нельзя волноваться, в ее-то положении!

Юлия нахмурилась, раздумывая про себя, не встать ли и не поговорить ли с прислужницами. Но эта беременность выпила все ее силы и волю… наверняка Секунда скоро найдется!

Вдалеке послышались еще голоса и знакомые интонации Гая – он встревоженно расспрашивал домочадцев. «Вот и хорошо, – сказала себе Юлия, – пусть тоже пойдет поищет. Давно пора ему хоть пальцем пошевелить ради детей».

Она снова откинулась к спинке кресла, понимая – ей нужно успокоиться и расслабиться ради ребенка, которого она носит под сердцем. Но время текло, и напряжение нарастало. Юлия резко выпрямилась. Голосов было почти не слышно. Не могла же Секунда убежать так далеко?

Длинная тень на солнечных часах сместилась вперед почти к следующей часовой отметке, когда до Юлии донеслись приглушенные голоса и под тяжелыми шагами захрустел гравий на дорожке. Значит, девочку нашли… но почему так тихо? Секунда должна бы громко плакать – отец ведь наверняка отшлепал ее хорошенько, и по заслугам! Юлию пробрала холодная дрожь. Из-за деревьев появилась маленькая процессия, и молодая женщина с трудом поднялась на ноги, цепляясь за колонну.

По темным волосам она узнала Гая, попыталась его окликнуть, но слова не шли с языка. Садовник отступил в сторону, и Юлия разглядела, что Гай несет Секунду на руках. Она уснула? Но даже во сне малышка никогда не замирала так неподвижно.

«Почему она не шевелится?» Губы Юлии беззвучно подергивались.

Гай подошел ближе. По его искаженному лицу струились слезы. Розовая туника Секунды промокла насквозь, темные кудряшки прилипли к голове. Потрясенная Юлия не сводила глаз с дочери и мужа; кровь застыла у нее в жилах.

– Я нашел ее в ручье на краю поля, – хрипло проговорил Гай. – Я пытался вдохнуть в нее жизнь. Пытался… – Он сглотнул, глядя сверху вниз на маленькое безжизненное личико, бледное как мрамор.

Нет, отрешенно думала Юлия, Секунда не сделает больше ни единого вдоха. Молодая женщина зажмурилась, не понимая, почему в глазах у нее вдруг потемнело. И тут живот скрутила резкая, непереносимая боль.

Следующие несколько часов прошли в смятении, горе и муках. Юлия смутно помнила, как Гай кричал, что с галльской девчонки живьем кожу сдерет, и как Лициний все пытался его урезонить. Что-то случилось с Секундой… Юлия порывалась встать и поспешить к дочери, но служанки удерживали ее на постели, не давая подняться. А потом в животе вновь пробуждалась тупая, ноющая боль. В моменты просветления Юлия понимала: что-то пошло не так. Она знала о родовых схватках не понаслышке, но она же только на седьмом месяце! «Боги, если в вас есть хоть капля милосердия, остановите это! Вы забрали у меня дочь – не дайте мне потерять сына!»

Уже почти рассвело, когда Юлия забилась в судорогах и между бедер у нее в последний раз струей хлынула горячая кровь. Лидия, бормоча проклятия, склонилась над ней. Молодая женщина почувствовала, как старуха подкладывает ей между ног чистые тряпицы, чтобы унять кровотечение. Но в какой-то миг Юлия краем глаза заметила кое-что еще – маленький, багрово-красный, недвижный комочек.

– Мой сын. – Шепот ее звучал не громче вздоха. – Дай его мне, прошу тебя!

Лидия, всхлипывая, принесла пропитанный кровью сверточек и положила ей на сгиб локтя. Личико младенцу уже омыли, и Юлия рассмотрела крохотные безупречные черты, словно лепестки погибшей розы.

Она все еще держала дитя на руках, когда к ней наконец-то допустили Гая.

– Боги ненавидят меня, – прошептала Юлия. Из глаз ее неудержимо текли слезы.

Гай опустился на колени у ее постели, убрал со лба жены влажную прядь волос и поцеловал – Юлия никак не ждала от мужа такой нежности. Мгновение он смотрел на мертворожденного младенца, затем осторожно прикрыл ему личико краем тряпицы и взял на руки. Юлия судорожно дернулась, чтобы остановить его, но бессильно уронила руку. Минуту Гай постоял с ребенком на руках, как и положено отцу, готовому признать своего первенца, затем передал недвижный сверточек Лидии, и старуха унесла его прочь.

Юлия зарыдала, уткнувшись лицом в подушку:

– Дайте мне умереть! Я не оправдала твоих надежд, я не хочу жить!

– Неправда, бедная ты моя девочка! У тебя есть еще три маленькие дочки, ты нужна им. Не надо так убиваться.

– Мой малыш, мой мальчик умер!

– Тише, тише, родная! – Гай попытался ее успокоить, умоляюще глядя на тестя, который вошел в комнату следом за ним. – Любовь моя, мы ведь не так уж и стары. Если будет на то воля богов, у нас с тобой народится еще много детишек…

Лициний наклонился и в свой черед поцеловал дочь.

– А если ты так и не родишь сына, детка, что с того? Поверь, ты мне дороже десятка сыновей.

– Подумай о наших дочках, – увещевал Гай. Юлию захлестнуло отчаяние.

– Да ты на Секунду никогда и внимания-то не обращал! Что тебе теперь до остальных дочерей? Тебя заботит только то, что я не смогла родить тебе сына.

– Нет, – очень тихо проговорил Гай. – У меня нет нужды в сыне. А теперь тебе надо поспать. – Он поднялся на ноги, глядя на жену сверху вниз. – Сон исцеляет все горести, поутру ты почувствуешь себя лучше.

Но Юлия его словно не слышала: ей все вспоминались тонкие, безупречные, словно изваянные резцом черты ее малыша.

Потекли неделя за неделей. Юлия выздоравливала медленно. Гай с удивлением обнаружил, что он не столько печалится о потере, сколько переживает за жену, которая все никак не утешится. Когда Секунда появилась на свет, он был в отъезде – и не питал к ней особенно глубокой привязанности. Кроме того, долго сокрушаться об утрате одной из четырех девочек у него не получалось.

Однако ж, когда он думал о сыне, которого они с Юлией потеряли, он поневоле вспоминал о своем ребенке от Эйлан. В римском обществе при отсутствии наследника нередко усыновляли здорового мальчугана из другой семьи. Если у Юлии детей мужского пола не будет, а после беседы с лекарем это выглядело очень вероятным, она вряд ли станет сильно возражать, если муж признает сына Эйлан. Он ведь и дочек тоже любит, хотя и не испытывает по отношению к ним того неодолимого чувства душевной близости, что тесно связало его с сыном и первенцем.

Ну да будет еще достаточно времени об этом подумать, когда Юлия окончательно окрепнет. Надеясь хоть чем-то отвлечь ее от горестных мыслей, Гай согласился свозить Юлию в паломничество к святилищу Богини-Матери под Вентой, но путешествие не поправило ее здоровья и не утолило печали. Когда же Гай предложил всей семьей переехать обратно в Лондиний, Юлия отказалась.

– Здесь похоронены наши дети, – заявила она. – Я их не покину.

В душе Гай считал, что это по меньшей мере глупо. При том, что местные племена верили, будто вход в Иной мир открывается в земле силуров, молодому римлянину казалось, что нет на земле такого места, которое находилось бы дальше от Страны Мертвых или ближе к ней, нежели все прочие. Однако Гай уступил прихоти жены, и семья осталась на вилле Северина.

В конце года пришло известие о смерти Агриколы.

«Как любит повторять Тацит, – писал Лициний Коракс, – “человеческой природе свойственно питать ненависть к тем, кому мы нанесли оскорбление”. Но даже наш Божественный Император не нашел, чего можно было бы поставить Агриколе в вину, дабы оправдать свой гнев, так что нашему другу удалось избегнуть открытой опалы. Более того, во время последней болезни Агриколы император проявлял по отношению к нему необыкновенную заботу, и хотя ходят слухи, будто военачальника отравили, сам я думаю, что у него разбилось сердце при виде бесчестья Рима. Возможно, ему повезло, что он вовремя умер, а нам очень скоро придется пожалеть, что та же участь не постигла и нас. Радуйся, что ты в Британии, вдали от всех глаз…»

В следующем году Лициний вышел в отставку и переехал жить к дочери и зятю, так что к вилле Северина пристроили еще одно крыло. А для Гая это был последний год службы в должности прокуратора, отвечающего за снабжение армии. Прежде он надеялся, что по окончании этого срока сенатор Маллей сумеет добиться для него назначения на пост более высокий, но новости из Рима поступали тревожные. Император день ото дня становился все более деспотичным и подозрительным. Домициан показал себя неплохим военачальником, но, по-видимому, счел свои победы свидетельством божественного покровительства и теперь вовсю усердствовал (как писал двоюродный брат Лициния Коракс), пытаясь лишить сословие патрициев последних остатков власти.

Гай задумался, не вспыхнут ли от этой искры тлеющие угли мятежа, но тут пришли известия о том, что Геренний Сенецион и еще несколько человек казнены по обвинению в измене.

Гай понял, что о карьере до поры можно забыть. Его покровителю сенатору Маллею никаких обвинений предъявлено не было, но он счел благоразумным удалиться в свои владения в Кампании. Так что Гай дослужил положенный срок прокуратором, отложил назначенную поездку в Рим до лучших времен и решил, по примеру своего покровителя, заняться возделыванием собственных земель.

Наконец-то Гай ближе сдружился с оставшимися тремя дочерьми, но Юлия по-прежнему была подавлена и то и дело прихварывала. Хотя супруги и разделяли ложе, становилось все более очевидно, что сына она Гаю не родит.

А ребенку Эйлан, кажется, уже десять. Отец – даже при том, что император ему не слишком-то благоволит, – сможет обеспечить сыну куда лучшую будущность, нежели бриттская жрица, вынужденная скрывать само существование ребенка. А Юлии наверняка приятнее будет растить сына Гая, нежели чужого мальчика, – хотя, признаться, Гай не всегда понимал чувства жены. Ну да в конце концов он ее заверит – ни словом не погрешив против истины! – что Гавен был зачат еще до того, как он, Гай, впервые увидел Юлию.

До Лесной обители недалеко – за полдня можно обернуться. Подумать только, его сын, верно, живет за следующим холмом, размышлял Гай, глядя на юг сквозь просветы между деревьями. Но встреча с Эйлан его отчего-то пугала. Что, если она ненавидит Рим? Что, если она и его, Гая, возненавидела? Девушка, которую он полюбил совсем еще мальчишкой, исчезла навсегда, превратилась в грозную жрицу Вернеметона. Порою Гаю казалось, что и той женщины, на которой он женился, тоже больше нет – игривая веселость Юлии, некогда его пленившая, умерла вместе с сыном.

Гай сделал неплохую карьеру, хотя отцовские мечты ему пока воплотить не удалось. Но тут он со внезапной остротой осознал, как мало досталось ему любви. В жизни Гай часто страдал от одиночества, однако прежде он был слишком занят, чтобы об этом задуматься, – отец воспитывал его в строгости, а в армии царила железная дисциплина. Но шли месяцы, и Гай обнаружил, что повседневные дела и заботы по управлению поместьем закаляют тело, а вот мысли блуждают на воле – и в грезах он то и дело возвращается в детство.

Целые дни он проводил в трудах, управляя поместьем, – поэтому-то, наверное, в нем воскресали воспоминания о том возрасте, когда весь мир кажется новым и удивительным. Ребенком Гай запрещал себе думать о матери, но сейчас она ему то и дело снилась. Она ласково обнимала сына, пела ему нежные колыбельные; Гай просыпался в слезах, умоляя мать не уходить, не бросать его одного.

Но мать ушла в Страну Мертвых, Эйлан оставила его ради служения своей Богине, а вот теперь и Юлия от него отдаляется. Гай вздохнул. Найдется ли хоть кто-нибудь, кто просто полюбит его на всю жизнь – таким, какой он есть, не пытаясь его переделать или изменить?

А потом Гай вспоминал, каково это – держать на руках сына. Но всякий раз, как он принимался размышлять о том, как бы разыскать мальчика, его охватывал страх: а вдруг, когда они встретятся, окажется, что сын не испытывает к нему ровным счетом никаких чувств? И Гай ничего не предпринимал.

Однажды Гай выехал прогнать диких свиней, что повадились рыться в его саду, и сам не заметил, как добрался до леса, примыкающего к Вернеметону. Не задумываясь, он свернул на тропу, уводящую к той самой хижине, где Эйлан родила сына. Гай понимал, что Эйлан там вряд ли застанет, но, может, встретит кого-нибудь, кто про нее знает. Даже если Эйлан его ненавидит, не откажется же она рассказать ему о сыне!

Сперва ему показалось, что хижина стоит заброшенной. Под первым дыханием весны на ветвях набухли тугие зеленые почки, но соломенная крыша обтрепалась и потемнела под дождем и ветром, на земле среди сухой прошлогодней листвы повсюду валялись сучья и ветки, сорванные недавней бурей. Но тут Гай заметил, что сквозь кровлю просачивается дымок. Лошадка зафыркала, всадник натянул поводья. Из хижины выглянул какой-то мужчина.

– Добро пожаловать, сын мой, – промолвил он. – Кто ты и зачем пожаловал?

Гай назвался, с любопытством разглядывая незнакомца.

– А ты сам-то кто? – в свой черед спросил римлянин. Незнакомец был высок ростом, лицо – загорелое, обветренное; волосы – черные как смоль, одет в длинный нескладный балахон из грубой козьей шерсти, поверх которой топорщилась неопрятная борода.

Не иначе, какой-нибудь бездомный бродяга нашел приют в пустующей хижине, подумал про себя Гай. Но тут он заметил на шее незнакомца скрещенные палочки на ремешке. Да это, никак, христианин – видимо, один из тех отшельников, которые за последние два-три года стали появляться тут и там по всей Империи! Гай слыхал, они есть в Египте и в Северной Африке; а вот здесь, в Британии, встретить христианского отшельника никак не ждешь!

– Что ты тут делаешь? – поинтересовался римлянин.

– Я пришел порадеть о заблудших Божьих душах, – отвечал отшельник. – В миру меня знали как Ликия; теперь меня называют отец Петрос. Верно, сам Господь послал тебя ко мне в час нужды. Чем я могу тебе помочь?

– А откуда ты знаешь, что меня к тебе послал Господь? – спросил Гай, поневоле улыбнувшись наивному простодушию отшельника.

– Но ты ведь здесь, так? – откликнулся отец Петрос. Гай пожал плечами, а отшельник как ни в чем не бывало продолжил: – Поверь, сын мой, в мире ничего не случается без ведома Господа, который поместил звезды на тверди небесной.

– Ничего? – произнес Гай с такой горечью, что сам себе удивился. Он вдруг осознал, что за последние три года утратил веру в богов. В какой же момент это произошло – может статься, при известии о смерти Агриколы или при виде страданий Юлии? – Тогда ты, верно, объяснишь мне, что же это за бог такой, если отнял сына и дочь у любящей матери?

– Вот, значит, в чем твоя беда? – Отец Петрос распахнул дверь шире. – Войди, сын мой. Такое в двух словах не объяснишь, да и бедная твоя лошадка с ног валится.

Гай тут же виновато вспомнил, какой долгий путь проделала его лошадь. Римлянин привязал ее так, чтобы она могла дотянуться до пожухлой травы, и вошел в дом.

Отец Петрос расставлял чашки на грубом выщербленном столе.

– Чем тебя угостить? У меня есть бобы и репа и даже вино; погоды здесь стоят такие, что я не могу поститься так же часто, как в теплых краях. Сам-то я не пью ничего, кроме воды, но мне дозволено предлагать мирскую пищу своим гостям.

Гай покачал головой, поняв, что имеет дело с философом.

– Я отведаю твоего вина, – промолвил он, – но скажу, положа руку на сердце: тебе никогда не удастся меня убедить, будто твой бог всемогущ и при этом благ и добр. Ведь если он всемогущ, почему он допускает страдания? А если он может предотвратить страдания и не делает этого, зачем ему поклоняться?

– А! – воскликнул отец Петрос. – Судя по твоему вопросу, ты воспитан на философии стоиков; это их слова. Но философы неверно понимают природу Бога.

– А ты, конечно же, понимаешь правильно? – вызывающе осведомился Гай.

Отец Петрос покачал головой.

– Я всего лишь смиренный слуга тех детей моих, что ищут моего совета. Единородный Сын Божий был распят на кресте и восстал из мертвых, чтобы спасти нас; вот и все, что мне нужно знать. Те, что в Него уверовали, будут жить вечно во славе.

Да это же просто очередная наивная восточная сказочка, подумал про себя Гай, вспоминая все то, что слышал об этом культе в Риме. Пожалуй, не удивительно, что она находит отклик у рабов и даже у некоторых женщин из хороших семей. Внезапно Гаю пришло в голову, что эта ахинея может заинтересовать Юлию – или, по крайней мере, даст ей пищу для размышлений. Он отставил чашу.

– Благодарю тебя за вино, отец, и за твой рассказ тоже, – промолвил римлянин. – Не позволишь ли ты моей жене навестить тебя? Она горько сокрушается о смерти нашей дочери.

– Я буду рад ей в любое время, когда бы она ни пришла, – учтиво отвечал отец Петрос. – Мне только жаль, что тебя я не убедил. Ведь не убедил, верно?

– Боюсь, нет. – Отшельник так искренне опечалился, что Гай поневоле смягчился.

– Неважный из меня проповедник, – вздохнул отец Петрос. – Вот будь тут отец Иосиф, он бы тебя наверняка обратил.

Гай про себя счел это весьма маловероятным, но вежливо улыбнулся. Он уже собрался уходить, когда в дверь постучали.

– А, это ты, Сенара? Заходи, заходи, – промолвил отшельник.

– Вижу, у тебя гость, – раздался девичий голос. – Я тогда загляну в другой раз, если позволишь.

– Нет-нет, я уже ухожу. – Гай откинул кожаный полог, прикрывавший дверной проем. Перед ним стояла юная девушка, прелестнее которой он в жизни не видывал – во всяком случае, с тех самых пор, как много лет назад взгляду его впервые предстала Эйлан. Ну да он и сам тогда был совсем еще мальчишкой. На вид девушке было около пятнадцати лет, волосы – цвета медных опилок в огне кузнечного горна, глаза – ярко-синие. Одета она была в платье из некрашеного льна.

Гай пригляделся – и понял, что уже видел эту девушку прежде. Волосы, цвет лица – все эти живые краски она взяла от кельтов, но форма носа и линия скул явственно напоминают Валерия, бывшего отцовского секретаря. Вот откуда она знает латынь.

Уже отвязывая лошадь, Гай с запозданием сообразил, что надо было спросить у Сенары – так, кажется, ее назвал отшельник? – нельзя ли ему устроить встречу с Эйлан. Но дверной полог за девушкой уже опустился. Гай плохо разбирался в женщинах – а с тех пор, как женился на Юлии, и вовсе разучился их понимать, – однако даже он знал: расспрашивать одну женщину о другой весьма неразумно.

К тому времени, как Гай вернулся на виллу, солнце давно село. Юлия поздоровалась с ним хоть и сдержанно, но вполне приветливо. Лициний уже ждал их в столовой.

Мацеллия и Терция резвились на веранде: нарядив ручную обезьянку Юлии в детские одежки, они пытались запихнуть ее в игрушечную колесницу. Гай вызволил зверушку и передал ее Юлии. Порой он просто в толк взять не мог, как три маленькие девочки и одна взрослая женщина, с помощью всего-то семерых слуг, умудряются устроить в доме такой кавардак.

– Папа! Папочка! – заверещали девочки. Подбежала и Квартилла. Гай сгреб дочек в охапку, крепко обнял всех вместе, кликнул Лидию, поручил детей ей, а сам отправился в столовую вместе с женой.

Обезьянка все еще сидела у нее на плече. Она была размером с младенца – и почему-то Гаю было неприятно видеть ее разряженной «под девочку». Он отказывался понимать, зачем Юлии понадобилась эта зверушка. Она же привычна к жаркому климату, ее надо холить и лелеять как ребенка. Такой домашний любимец для Британии совершенно не подходит; даже летом для обезьянки тут слишком холодно.

– Когда ты уже избавишься от этой паршивки? – раздраженно бросил он, усаживаясь за стол. Глаза Юлии тут же наполнились слезами.

– Секунда так ее любила, – прошептала она.

И Гай уже не в первый раз задумался, а не повредилась ли Юлия в уме. Секунда погибла в шестилетнем возрасте – насколько Гай помнил, до обезьянки ей никакого дела не было. Но если Юлии приятно так думать… Перехватив предостерегающий взгляд Лициния, сидевшего напротив, он вздохнул и не стал продолжать эту тему.

– Ну, что ты сегодня поделывал? – спросила Юлия, изо всех сил изображая жизнерадостную веселость. Слуги подали ужин: вареные яйца, блюдо с копчеными устрицами и соленой рыбой и салат из зелени, приправленный оливковым маслом.

Гай быстро проглотил кусочек лука и закашлялся, мысленно выстраивая приемлемый вариант рассказа о событиях дня. И потянулся через стол за ароматной свежевыпеченной лепешкой.

– Да вот, погнался за дикими свиньями и, сам не знаю как, оказался по ту сторону холмов, – начал он. – В старой лесной хижине поселился новый жилец – какой-то отшельник.

– Христианин? – подозрительно уточнил Лициний. О восточных культах, постепенно наводняющих Рим, он всегда отзывался крайне неодобрительно.

– Похоже на то, – равнодушно откликнулся Гай, отдавая прислужнице тарелку. Внесли утку под соусом из слив, вымоченных в сладком вине. Гай окунул пальцы в чашу с ароматной водой и вытер руки. – Во всяком случае, он верит, что его бог восстал из мертвых.

Лициний фыркнул, но в глазах Юлии блеснули слезы.

– Неужели? – Ее беспомощный взгляд разрывал Гаю сердце – и вместе с тем изрядно его раздражал. «Чем бы жена ни тешилась…» – Он отложил утиное крылышко и повернулся на пиршественном ложе лицом к ней.

– Как думаешь, он позволит мне прийти поговорить с ним? А ты меня отпустишь? – умоляюще проговорила Юлия.

– Юлия, родная моя, делай все, что пожелаешь, лишь бы тебя это утешило. – Гай говорил со всей искренностью. – Я хочу одного: чтобы ты была счастлива!

– Ты так ко мне добр… – Глаза ее снова наполнились слезами. Юлия виновато всхлипнула – и выбежала из комнаты.

– Не понимаю я ее, – посетовал Лициний. – Я воспитывал в ней добродетель и почтение к предкам. Я тоже любил малышку, но ведь все мы однажды умрем, рано или поздно. Хорошего мужа выбрал я для своей дочки, – добавил он. – Ты к ней добрее, чем даже я сам, хоть она и не родила тебе сына.

Гай вздохнул и подлил себе еще вина. Он чувствовал себя гнусным обманщиком, но держал язык за зубами. Он взял на себя ответственность за счастье этой женщины, и ему никоим образом не хотелось задеть ее чувства. Но он не мог избавиться от мысли, что Эйлан никогда не купилась бы на бредни христианского монаха – уж она-то не настолько глупа!

Со стола убрали десерт, и Гай пошел в детскую: Юлия присматривала за тем, как девочек укладывают спать. Обезьянки, к радости Гая, нигде не было видно. Он малодушно понадеялся, что зверек сбежит и, если уж совсем повезет, попадет в зубы бродячей собаке.

Рабыня подрезала фитиль в светильнике; Гай с Юлией постояли минуту, глядя, как мягкий свет мерцает на гладких щечках и темных ресницах. Юлия благословила дочерей и тронула висящий на стене оберег от пожара. В последнее время она сделалась очень суеверна. Конечно, пожар – это страшное бедствие, но ведь дом совсем новый, без сквозняков. При борьбе с огнем Гай скорее полагался бы на расторопность домашних рабов, нежели на богинь или амулеты.

– Пожалуй, пойду лягу, – промолвила Юлия, когда супруги вышли в коридор.

Гай потрепал ее по плечу и поцеловал в подставленную щеку. Собственно, он ожидал чего-то подобного. К тому времени, когда придет ложиться и он, Юлия уже крепко заснет – или притворится, что крепко спит, – так что Гай, понятное дело, не станет ее тревожить. С тем же успехом у него могло бы и вовсе не быть жены. И как, скажите на милость, она рассчитывает зачать от него ребенка, если отказывает мужу в супружеской близости?

Но выговаривать ей – только даром время терять. Гай пожелал жене доброй ночи и отправился к себе в кабинет, находящийся в другом крыле виллы. Там его дожидался свиток с последней частью «Жизнеописания Агриколы» Тацита.

Там-то и обнаружилось, куда подевалась обезьянка Юлии. Хвостатая тварь восседала на столе – загадив все документы и свитки зловонными испражнениями. С возмущенным воплем Гай схватил звереныша за шкирку и с силой вышвырнул во двор. Послышался странный хруст, короткий визг – и все стихло.

Отлично. Если эта пакость убилась насмерть, рыдать он не станет; а завтра без зазрения совести скажет жене, что обезьянку не иначе как собака загрызла. Пусть Юлию христианский священник утешает; хотя, по слухам, монахи стараются не иметь дела с женщинами. В тот момент Гай был готов им позавидовать.

Гай проснулся с первым рассветным лучом. Сегодня он во что бы то ни стало должен приступить к поискам сына. Арданос наверняка общается с внучкой. Гаю не очень-то хотелось просить о помощи старика друида – тот, небось, в своем роде такой же фанатик, как отец Петрос, но другого выхода римлянин не видел. Оставалось только понять, где искать Арданоса – ведь архидруид уже не жил в окрестностях Девы.

Гай лежал в постели, обдумывая, что делать. Но тут в парадные ворота требовательно постучали, и домоправитель, недовольно ворча, пошел открывать. Гай набросил на себя тунику и потихоньку, чтобы не разбудить Юлию, выскользнул из постели. В вестибуле – переднем дворе – дожидался посланец от Мацеллия: тот просил сына приехать. Гай недоуменно изогнул бровь. Официально отец его вышел в отставку, но Гай знал, что бывший префект лагеря стал доверенным советником при молодом командующем XX легионом.

Гай подумал, что если уедет из дома до того, как Юлия узнает о гибели обезьянки, ему не придется видеть женины слезы. Он проехал верхом через весь город прямиком к воротам крепости и обменялся приветствиями с часовым: тот знал Гая со времен его пребывания в должности прокуратора.

– Твой отец так и сказал, что ты, скорее всего, приедешь еще до полудня, – промолвил часовой. – Он в претории, у легата.

На скамейке перед кабинетом командующего сидела усталая, изможденная бриттка – темноволосая и бледнокожая, подобно силурам, соплеменникам матери Гая. На ней было шерстяное платье шафранного цвета, богато расшитое золотом. Ей, верно, лет тридцать – тридцать пять, предположил Гай. Интересно, что же она такого натворила? Дежурный легионер проводил гостя в кабинет командующего легионом, где уже находился и Мацеллий, и молодой римлянин задал этот вопрос вслух.

– Ее имя Бригитта, – с неудовольствием произнес отец. – Она называет себя королевой деметов. Ее муж, умирая, завещал свое состояние в равных долях ей и римскому императору, и она, по-видимому, полагает, что это дает ей право взять в свои руки власть над мужниным королевством. Звучит знакомо, не так ли?

Гай облизнул пересохшие губы. Это считалось обычной практикой: богатые люди обычно делили свое состояние между семьей и императором в надежде, что венценосный сонаследник позаботится о том, чтобы родные усопшего тоже получили свою долю. Точно так же поступил и Агрикола.

Легат переводил взгляд с Гая на его отца. Он явно не понимал, о чем речь.

– Боудикка, – коротко бросил Гай. – Ее супруг попытался проделать то же самое, но ицены задолжали огромные суммы нескольким влиятельным сенаторам. После смерти короля римляне заняли его земли, и Боудикка попыталась оказать сопротивление. С нею и ее дочерьми… эгм, дурно обошлись, она подняла племя на восстание, и нас едва не вышвырнули из этой страны! – Глядя на несчастную женщину, сидящую у кабинета, Мацеллий словно наяву видел жуткий призрак тогдашнего бунта, тем более что в племени деметов наследование шло по материнской линии.

– А, эта Боудикка! – пожал плечами легат. Звали его Луций Домиций Брут. Гаю казалось, что для такой ответственной должности он слишком молод, но поговаривали, что тот в дружбе с самим императором.

– Эта Боудикка, – с отвращением повторил Мацеллий. – Теперь ты понимаешь, господин мой, почему трибун из Моридуна сгреб ее в охапку, как только зачитали завещание, и почему мы не можем просто-напросто выполнить условия документа как есть, сколь бы они ни были выгодны императору.

– С другой стороны, – промолвил Гай, – ясно, что обращаться с этой женщиной надо бережно, как с хрупкой стеклянной вазой. Уверяю вас, все местные до единого, затаив дыхание, ждут, что мы предпримем. – Тут в голову ему пришла новая мысль. – А детей у нее, часом, нет?

– Я слыхал, где-то есть пара дочек, – устало промолвил Мацеллий. – Не знаю, что с ними сталось; им вроде бы года по три-четыре – к несчастью для нас, а то бы я их честь честью выдал замуж за римских граждан. Не лежит у меня душа к этой войне против женщин и детей; но если женщины лезут в политику, что ж нам делать? Ходят слухи, будто она – или те, кто ее использует, – уже послали гонцов в Гибернию с предложением союза.

Гай содрогнулся, вспоминая нападение разбойников на дом Эйлан.

– Отвезите женщину в Лондиний, – предложил он. – Если отослать ее в Рим, деметы решат, что она у нас в плену. Но если поселить ее в богатом доме в столице, люди, скорее всего, подумают, что она предала свой народ. Скажите ей, что либо она поселится в Лондинии, либо не получит ни единого сестерция из мужнего наследства.

– Может, оно и сработает, – проговорил Мацеллий, подумав. И обернулся к легату: – Я согласен с предложением сына. Ты ведь собираешься послать подкрепление в Моридун, чтобы усилить тамошний гарнизон. Вот и отправь сообщения вместе с этим отрядом.

– Стало быть, женщина становится нашей заложницей, – подвел итог Домиций Брут. Это он, по крайней мере, понял.

Уже выходя из кабинета, Гай сообразил, что дочери королевы деметов, пусть они еще совсем малы, все равно представляют опасность. Женщина выглядела такой одинокой и несчастной, что молодой римлянин поневоле ей посочувствовал.

– Где твои малышки? – спросил он по-бриттски.

– Там, где ты, римлянин, их никогда не найдешь, и слава богам, – отрезала она. – Думаешь, я не знаю, как ваши легионеры обращаются с девушками?

– Ну не с детьми же! – воскликнул Гай. – Полно тебе, я и сам отец, у меня три маленькие дочки, примерно тех же лет, что и твои. Самое большее, что мы можем сделать, это подыскать им подходящих опекунов.

– Не трудитесь, – свирепо отрезала Бригитта. – Мои дочери в надежных руках.

Подошедший легионер тронул ее за плечо. Женщина вздрогнула.

– Пойдем, госпожа – и давай уже мирно, без лишнего шума, – приказал он. – Не хотелось бы тебя связывать.

Женщина в панике заозиралась по сторонам. Взгляд ее упал на Гая.

– Куда вы меня увозите?

– Всего лишь в Лондиний, – успокаивающе заверил римлянин. Лицо ее сморщилось, от облегчения или разочарования – не понять, но за легионером она последовала послушно, не сопротивляясь.

Часовой проводил женщину взглядом.

– Посмотреть на нее сейчас, так никогда не подумаешь, что она якшается с отъявленными смутьянами, – промолвил он. – Но когда мы ее схватили, нам сообщили, что ее видели в обществе скандально известного бунтовщика: как бишь его – Конмор, Кинрик или как-то так. Говорят, он прячется в здешних краях.

– Я его знаю, – промолвил Гай.

– Ты, господин? – изумленно вытаращился легионер.

Гай кивнул, вспоминая храброго и веселого юношу, который вытащил его из кабаньей ямы. А общается ли сейчас Кинрик с Эйлан? Если мятежника схватят, Гай сможет спросить у него, как бы ему повидаться с Эйлан наедине.

– О боги, – выдохнул Мацеллий, закрывая за собою дверь в кабинет легата, и поспешил следом за сыном по коридору. – Стар я стал для таких дел!

– Что за чушь! – отмахнулся Гай.

– Легат хочет, чтобы я как-нибудь успокоил местных. «Воспользуйся своими старыми связями», – говорит.

А пожалуй, этот Брут не так уж и глуп, как кажется на первый взгляд, подумал про себя Гай. Об умении Мацеллия находить общий язык с местными племенами в свое время слагали легенды.

– Но мне надоело таскать для других каштаны из огня. Пожалуй, переберусь-ка я в Рим. Я ж невесть сколько лет Вечного города не видел! Или, может, в Египет съезжу, хоть согреюсь в кои-то веки.

– Не говори глупостей, – отчитал его Гай. – А как же мои девочки без деда останутся?

– Да полно, они обо мне и не вспомнят, – отмахнулся Мацеллий. Однако ж видно было, что слова Гая – бальзам на его сердце. – Дочки – они такие; то ли дело – сын.

– Я… знаешь, а может, у меня скоро и сын появится, – неожиданно для себя самого выпалил Гай. Мацеллий сам некогда сообщил ему о том, что Эйлан беременна. Но когда Гай встретился с ней в лесной хижине и увидел младенца, стало ясно, что рождение мальчика держали в строжайшей тайне. Если Мацеллию неизвестно, что Эйлан родила Гаю сына, пожалуй, говорить об этом отцу пока не стоит.

Эйлан снилось, будто она идет по берегу озера в сумерках – не то вечерних, не то предрассветных. Над водой нависала легкая дымка, скрывая противоположный берег; серебрился туман – и поверхность озера тоже отливала серебром; на берег с тихим плеском накатывали легкие волны. Казалось, будто над озером летит песня… и вот из тумана выплыли девять белых лебедиц, прекрасных, как девы Лесной обители, приветствующие луну.

Эйлан в жизни не слышала ничего прекраснее. Она подошла к самой кромке воды, протянула руки, и лебедицы медленно описали круг.

– Возьмите меня с собой¸ я хочу уплыть с вами! – воскликнула Эйлан. Но лебедицы ответили:

– Мы не можем взять тебя с собою, твои одежды и украшения потянут тебя на дно. – Белые птицы поплыли прочь, а сердце Эйлан разрывалось от боли утраты.

Эйлан совлекла с себя тяжелые одеяния, покрывало и плащ, сняла золотой торквес и браслеты Верховной жрицы. Тень ее замерцала на воде – и обрела очертания лебедя. Эйлан бросилась в озеро…

Серебристые воды сомкнулись над ее головой… и тут она проснулась – в знакомом бревенчатом домике Лесной обители. Светало. Эйлан села на постели, протирая глаза. Не в первый раз снились ей озеро и лебеди. И с каждым разом возвращаться было все труднее. Молодая женщина никому не рассказывала о своей тревоге. Она – Верховная жрица Вернеметона, а не какая-нибудь малолетняя глупышка, чтобы испугаться непонятного сна. Но с каждым разом сон казался все более живым, ярким и осязаемым, а та роль, что она играла наяву, при пробуждении, – все более иллюзорной.

Кто-то гулко колотил в дверь. Как ни странно, стучали в калитку ее садика. Словно бы издалека донесся протестующий голос молодой жрицы-привратницы:

– Что ты о себе возомнил, грубиян этакий? Явился из ниоткуда, свалился как снег на голову – и требует встречи с Верховной жрицей, да еще в такой час! Ступай прочь!

– Прощения прошу, – прогудел гулкий бас. – Она ж для меня по-прежнему молочная сестренка, а не Верховная жрица. Молю, спроси у нее, не согласится ли она поговорить со мною!

Эйлан закуталась в накидку и выбежала на крыльцо.

– Кинрик! – воскликнула она. – А я думала, ты где-то на севере! – Она остановилась как вкопанная. Кинрик держал на руках темноволосую малышку лет двух-трех: она крепко обвила ручонками его шею. Вторая девчушка, годов пяти от роду, пряталась у него под плащом. – Это твои?

Кинрик покачал головой.

– Это дети одной несчастной женщины. Я пришел умолять тебя приютить их во имя Великой Богини.

– Приютить? – недоуменно повторила Эйлан. – Но почему?

– Потому что они в этом нуждаются, – отвечал Кинрик, как будто речь шла о самой обычной услуге.

– Я имею в виду, почему здесь? У них что, никакой родни нет? Если это не твои дети, то почему ты за них в ответе?

– Их мать – Бригитта, королева деметов, – неохотно признался Кинрик. – По смерти мужа она попыталась заявить о своих правах на королевство, и теперь она – пленница Рима. Мы опасались, что если ее дочери угодят в руки римлян, их ждет участь заложниц – или чего похуже.

Эйлан смотрела на девочек и думала о своем собственном сыне. Она всей душой сочувствовала их матери, но что скажет Арданос? Сейчас Эйлан как никогда нуждалась в совете Кейлин, но старшая жрица уехала в Летнюю страну к Священному источнику.

– Ты же понимаешь, они еще слишком малы, чтобы служить Богине.

– Я прошу лишь, чтобы вы приютили и укрыли их у себя! – начал было Кинрик. Но не успел он договорить, как за калиткой опять послышался шум.

– Госпожа, к Великой жрице нельзя. У нее гость.

– Тем больше причин мне быть рядом с нею, – возразил женский голос, и в сад вошла Диэда. При виде Кинрика она вскрикнула; он порывисто обернулся к ней. Диэде рассказали о похождениях Кинрика, когда она вернулась с Эриу, а вот теперь она увидела возлюбленного воочию – впервые за много лет. Она побледнела как полотно – и тут же снова жарко вспыхнула до корней волос.

– Это не мои дети, не мои! – запротестовал Кинрик. – Королева Бригитта отослала дочерей сюда, прося для них убежища.

– Значит, их нужно отвести в Дом дев, – промолвила Диэда, овладев собою, и протянула руку. Но она по-прежнему не сводила глаз с Кинрика.

– Погоди, – промолвила Эйлан, – я должна подумать. Лесная обитель не может себе позволить впутываться в политику.

– То есть без дозволения римлян ты и шагу ступить не можешь? – презрительно бросил Кинрик.

– Тебе легко насмехаться, – начала Эйлан, – но не забывай, что Лесная обитель еще стоит только по милости тех самых римлян, от которых ты готов отмахнуться. Нам следует хотя бы посоветоваться с архидруидом, прежде чем мы ввяжемся во что-то такое, что можно расценить как поддержку мятежников.

– С Арданосом? – сплюнул Кинрик. – А почему не с легатом в Деве? Может, нам съездить к наместнику Британии и попросить разрешения у него?

– Кинрик, я многим рисковала и рискую ради тебя и ради дела, которому ты служишь, – сурово напомнила ему Эйлан. – Но я не могу поставить под удар Лесную обитель, принимая у себя политических беженцев без дозволения Арданоса. – Она коротко приказала что-то прислужнице, и та со всех ног побежала по тропе к домику архидруида, построенному неподалеку.

– Эйлан, ты понимаешь, на какую судьбу обрекаешь этих девочек? – спросил Кинрик.

– А понимаешь ли ты сам? – резко парировала она. – Почему ты так уверен, что Арданос будет против?

– О чем речь? – раздался новый голос. Все обернулись. Эйлан нахмурилась, Кинрик вспыхнул гневом, Диэда побледнела – но что за чувства обуревали ее, Эйлан не знала. – Твоя прислужница столкнулась со мной уже у калитки, – пояснил Арданос.

Эйлан указала на детей.

– Бригитте я ничем помочь не могу, – отрезал Арданос, выслушав Верховную жрицу. – Ее предупреждали о том, что случится, если она попытается взять власть в свои руки. Но с ней обойдутся мягко; даже римляне не повторяют одних и тех же ошибок чаще, чем раз в сто лет. Что до девочек, тут я в замешательстве. В будущем от них можно ждать беды.

– Но не сейчас, – решительно заявила Эйлан. – Я считаю, что дети не отвечают за проступки родителей. Сенара и Лиа могут позаботиться о малышках. Если мы дадим им новые имена и ни в чем не будем выделять их среди других детей, на какое-то время они будут здесь в безопасности. Никто ничего не заподозрит. – Верховная жрица горько усмехнулась. – В конце концов, я славна тем, что подбираю бесприютных сироток!

– Ну, может быть, – с сомнением протянул Арданос. – Однако Кинрику лучше убраться отсюда подальше. Я давно заметил: где он, там и неприятности. – Друид сердито воззрился на молодого бритта. Диэда побледнела. – Возможно, римлянам дела нет до девчонок, но тебя они наверняка ищут!

– Пусть только ко мне сунутся – вот тогда и впрямь неприятностей не оберутся, – свирепо заявил Кинрик.

Эйлан вздохнула, подумав про себя, что Кинрику надо бы зваться не вороном, а буревестником. Но она слишком хорошо знала: спорить с Кинриком или с Диэдой – только зря время терять. Все, что она может, – это попытаться сохранить мир еще хоть на какое-то время. Порою ей казалось, будто на плечи ей мучительным бременем легла судьба всей Британии – а ее родственники словно сговорились промеж себя не дать ей сбросить эту тяжесть.

Позвали Сенару, и девушка отвела детей в их новое жилье, а Эйлан вернулась к своим повседневным заботам, оставив Диэду с Кинриком попрощаться наедине. Ближе к вечеру, проходя мимо сарая, где сушились целебные травы, Эйлан услышала рыдания. Это была Диэда.

Едва приоткрылась дверь, молодая женщина вскочила, глаза ее полыхнули огнем – но, разглядев вошедшую, Диэда уронила руки и словно поникла. Эти две женщины давно уже не были близкими подругами, но Диэде, по крайней мере, не было нужды притворяться. Эйлан знала, с кем имеет дело: она не обняла Диэду и не стала пытаться ее утешить.

– Ну, что такое? – спросила она.

Диэда отерла глаза краем покрывала, отчего они покраснели еще больше.

– Он звал меня уехать с ним…

– А ты отказалась, – нарочито ровным голосом проговорила Эйлан.

– Жить изгоями, хорониться в лесах, шарахаться от каждого звука, в страхе ждать, что завтра его того гляди уведут в цепях или зарубят мечами? Эйлан, я такого не выдержу! Здесь у меня по крайней мере есть моя музыка и труды, в которые я верю! Как я могла уехать?

– Ты ему это объяснила?

Диэда кивнула.

– А он сказал, что я, значит, не люблю его по-настоящему, что я предаю наше общее дело… Он сказал, что я нужна ему…

«Конечно, этот идиот именно так и сказал, – подумала про себя Эйлан, – и ни на миг не задумался, а нужен ли он ей!»

– Это все ты виновата! – воскликнула Диэда. – Если бы не ты, я бы давным-давно вышла за него замуж. И тогда, может статься, он не оказался бы вне закона…

Эйлан с трудом удержалась от того, чтобы напомнить Диэде: та по доброй воле дала обеты жрицы – ее ведь никто не принуждал! А потом, когда Эйлан, родив Гавена, вернулась в Лесную обитель, Диэда могла бы уехать не на Эриу, а к Кинрику. Но бедняжке ни к чему разумные доводы, ей просто нужно обвинить кого-то во всех своих несчастьях.

– А теперь я в силах думать только о том, как он на меня смотрел! Пройдут месяцы или даже годы, прежде чем получу от него весточку! А если бы я уехала с ним, я хотя бы знала, жив ли он! – сокрушалась Диэда.

– Не думаю, что ты нуждаешься в моем одобрении – в любом случае, – тихо проговорила Эйлан. – И мне тоже приходилось делать выбор, и не раз – и как бы ты к моим решениям ни относилась, ты видишь, что я научилась принимать последствия и жить дальше. И я тоже рыдала ночами, гадая, верно ли поступила. Диэда, ты, возможно, так никогда и не узнаешь наверняка, права ты была или нет, – все, что ты можешь сделать, это выполнять назначенную тебе работу и надеяться, что однажды Богиня объяснит ее смысл.

Диэда стояла, отвернувшись, но Эйлан показалось, что рыдания ее постепенно стихают.

– Я скажу девушкам, что тебе нездоровится и сегодня вечером ты не сможешь с ними позаниматься, – промолвила Верховная жрица. – Они наверняка будут только рады немного отдохнуть от пения.

Эйлан уже решила было, что с детьми Бригитты все благополучно уладилось, но спустя несколько дней перед вечерней трапезой прислужница сообщила Верховной жрице, что с ней хотел бы увидеться какой-то римлянин.

«Гай!» – сразу подумала Эйлан. Но по здравом размышлении поняла, что Гай никогда не посмел бы явиться в Вернеметон.

– Узнай, кто он такой и что у него за дело, – невозмутимо проговорила она.

Не прошло и минуты, как девушка уже возвратилась.

– Госпожа, это Мацеллий Север, и он почтительно испрашивает разрешения переговорить с вами. Он некогда был префектом лагеря в Деве… – добавила прислужница.

– Я знаю, кто он такой. – Лианнон случалось пару раз принимать его у себя, но ведь Мацеллий с тех пор вышел в отставку. Что, во имя всех богов, ему понадобилось от Верховной жрицы? Выяснить это можно было только одним способом: спросить напрямую. – Пусть войдет, – велела Эйлан. Она оправила платье и, мгновение подумав, опустила на лицо покрывало.

Очень скоро, задев плечом о косяк, вошел Гув – а следом за ним и римлянин. «Отец Гая… дед ее сына…» Эйлан с любопытством разглядывала его сквозь покрывало. Она никогда прежде не видела Мацеллия – и однако ж узнала бы его где угодно. Образы накладывались один на другой: суровые, обветренные черты старика, резкие, волевые линии носа и лба, что повторились в его сыне и только-только начинали проступать в округлом, по-детски пухленьком личике ее собственного ребенка.

Гув занял свое место у двери; Мацеллий остановился перед Верховной жрицей. Он расправил плечи, поклонился, и Эйлан сразу поняла, у кого Гай унаследовал свою гордость.

– Госпожа… – Мацеллий использовал римское обращение, Domina, но в целом он изъяснялся по-бриттски вполне сносно. – Благодарю тебя за то, что любезно согласилась принять меня…

– Не стоит благодарности, – ответствовала Верховная жрица. – Что я могу для тебя сделать? – Наверное, речь пойдет о приближающихся празднествах, ведь к Лианнон префект приезжал именно по такому поводу.

Мацеллий откашлялся.

– Мне стало известно, что ты предоставила убежище дочерям королевы деметов…

Эйлан порадовалась, что предусмотрительно набросила на лицо покрывало. Как бы ей сейчас понадобилась помощь Арданоса или Кейлин!

– А если и так, – медленно произнесла она, – что за дело до этого тебе?

– Если так, – эхом подхватил Мацеллий, – нам хотелось бы знать причину.

В памяти тут же всплыли слова Кинрика.

– Мне сказали, что они нуждаются в убежище. Есть ли причина весомее?

– Нету, – согласился Мацеллий, – и однако ж их мать – мятежница, которая угрожала поднять на бунт против Рима все западные области. Но Рим милосерден. Бригитту отослали под охраной в Лондиний; с ее головы и волоса не упадет. Мы не стали требовать смерти и для ее родни.

«Вот малышки обрадуются, узнав, что их мать в безопасности!» – подумала про себя Эйлан. А то бедные девочки ходят не по-детски молчаливые, притихшие, словно в воду опущенные. Но почему римляне не стали принимать жестких мер? Возможно ли, что Мацеллий стремится к миру между Римом и бриттами так же, как и она сама?

– Если это правда, я рада, – промолвила Эйлан. – Но чего ты хочешь от меня?

– По-моему, это очевидно, госпожа. Эти девочки не должны стать поводом для будущих мятежей; нельзя, чтобы вокруг них сплотились недовольные. Сама Бригитта никакой важности не представляет, но в смутные времена любой предлог сгодится.

– Думаю, на этот счет ты можешь быть спокоен, – откликнулась Эйлан. – Если девочки останутся среди послушниц Лесной обители, никто не сможет использовать их в политической игре.

– Даже когда они вырастут? – уточнил Мацеллий. – Можем ли мы быть уверены, что их не отдадут в жены мятежникам, которые тут же заявят, что брак с королевой наделяет их правом встать во главе деметов?

А ведь он не зря тревожится, подумала Эйлан. Именно на это и рассчитывает Кинрик.

– Что же ты предлагаешь?

– Лучше всего было бы отдать девочек на воспитание в благонамеренные римские семьи, а когда подрастут, найти им хороших, надежных мужей из числа сторонников Рима.

– И это все, что с ними случится, если девочек передадут в руки римлян?

– Это все, – подтвердил Мацеллий. – Госпожа моя, не веришь же ты, что мы воюем с младенцами и малыми детьми?

Эйлан молчала. «Именно это мне с детства и внушали».

– Или тебе угодно, чтобы мы всю жизнь расплачивались за зверства, совершенные нашими предшественниками? Как, например, за то, что случилось на священном острове? – промолвил Мацеллий, словно прочитав ее мысли.

«Так считает Кинрик, но решение здесь принимаю я. Это мне Великая Богиня говорит, что делать». Эйлан помолчала минуту-другую, приводя себя в состояние внутренней отрешенности, чтобы услышать ответ свыше.

– Не угодно, – промолвила она. – Но я утрачу доверие своего народа, если людям покажется, будто я слишком охотно верю твоим словам. Я слыхала, будто дочери Бригитты еще слишком малы, и ни о каком замужестве пока не идет и речи. Они много выстрадали. Милосерднее было бы оставить их там, где они сейчас, на несколько месяцев или даже на год, пока волнения улягутся. К тому времени все будут знать, как обошлись с их матерью. Страсти поутихнут, и даже если станет известно, что дети в ваших руках, люди воспримут это куда спокойнее.

– Но отдадут ли нам детей по прошествии этого срока? – нахмурился Мацеллий.

– Если все будет так, как ты говоришь, я клянусь богами своего племени, что да, отдадут. – Эйлан тронула торквес на своей шее. – Готовься принять их в своем доме в Деве на следующий год, в день Бригантии.

Лицо гостя просветлело. У Эйлан перехватило дыхание: на изборожденном морщинами лице мелькнула улыбка Гавена. Если бы она только могла рассказать Мацеллию, кто она такая, и показать ему внука – крепенького, здорового мальчугана!

– Я тебе верю, – промолвил Мацеллий. – Остается надеяться, что легат поверит мне.

– Вернеметон – залог моей честности. – Эйлан широким жестом обвела комнату. – Если я нарушу слово, мы все в его руках.

– Госпожа, твой телохранитель больно подозрительно на меня косится, а не то я бы расцеловал руки тебе, – промолвил Мацеллий.

– Сие не дозволено, – возразила она, – но я признательна тебе за доверие, господин мой.

– Прими и ты мою признательность. – Мацеллий снова поклонился.

Гость ушел, а Эйлан осталась сидеть в тишине, размышляя, предала ли она свой народ или спасла его. Уж не для этого ли боги привели ее сюда? Для этого она и родилась на свет?

На следующий день, ближе к вечеру, из Летней страны возвратилась Кейлин – усталая, но окрыленная. Как только она помылась с дороги, Эйлан послала к ней Сенару и пригласила старшую жрицу к своему очагу – отужинать вместе.

– Надо же, как девочка вытянулась! – заметила Кейлин, когда Сенара вышла подать на стол. – Кажется, ее привезли к нам сюда только вчера, а ей уж столько же лет, как было тебе, когда мы с тобой впервые встретились. А красавица-то какая – почти как ты!

Не без удивления Эйлан осознала, что Сенара и впрямь превратилась в юную девушку, уже достаточно взрослую, чтобы принести обеты; очень скоро она станет посвященной жрицей! Римские родичи девушки не давали о себе знать вот уже много лет; вряд ли они станут возражать. Ну да спешить нужды нет.

– И что же ты поделывала в такой ясный да погожий день, детка? – полюбопытствовала Кейлин, когда Сенара внесла ужин.

Девушка словно бы изменилась в лице.

– Я прошлась до лесной хижины. Ты ведь знаешь, что там поселился отшельник?

– Да, верно, мы ему разрешили. Этот чудаковатый старик пришел откуда-то с юга. Он ведь христианин, да?

– Да, – с тем же странным выражением в глазах отвечала Сенара. – Он ко мне очень добр.

Кейлин нахмурилась. Эйлан понимала: старшая жрица считает, что не подобает послушнице Лесной обители оставаться наедине с мужчиной, пусть даже почтенным старцем. Но, в конце концов, девочка еще не приносила никаких обетов; кроме того, по слухам, христианские священники блюдут целомудрие. Как бы то ни было, с горькой иронией подумала Эйлан, не ей учить скромности юную девушку.

– Моя мать была христианкой, – пояснила Сенара. – Вы позволите мне иногда навещать священника и относить ему немного еды с нашей кухни? Мне хотелось бы узнать больше о вере моей матери.

– Не вижу, почему нет, – откликнулась Эйлан. – Все божества суть единый Бог – это одна из истин нашего древнейшего учения. Ступай и постигни, какой из Его ликов открыт христианам…

Какое-то время жрицы трапезовали молча.

– Что-то произошло, – наконец промолвила Эйлан, внимательно наблюдая за лицом подруги. Кейлин неотрывно глядела в пламя.

– Возможно, – отвечала Кейлин. – Но я не вполне уверена, что это значит. Тор – место великой силы, а озеро… – Она покачала головой. – Обещаю: как только я пойму, что такое я там почувствовала, ты обо всем узнаешь. А тем временем… – Жрица вскинула глаза: взгляд ее утратил задумчивую мечтательность. – Мне рассказали, что здесь тоже кое-что случилось. Диэда говорит, у тебя был гость.

– И не один; но ты, верно, имеешь в виду Кинрика.

– Я имею в виду Мацеллия Севера, – отозвалась Кейлин. – Как он тебе показался?

«Хотела бы я, чтобы он стал моим свекром», – подумала молодая женщина. Но сказать такое Кейлин она, конечно же, не могла.

– Он мне показался по-отечески добрым, – уклончиво ответила Эйлан.

– Вот так римляне и прибирают к рукам наши земли, область за областью, – фыркнула Кейлин. – Лучше б они все без исключения были отъявленными мерзавцами! Если даже ты хорошо думаешь о Мацеллии, кто же станет бунтовать?

– Но зачем нам бунтовать против них? Ты сейчас говоришь прямо как Кинрик.

– Я могу выразиться и покрепче.

– Я тебя не понимаю, – раздосадованно отозвалась Эйлан. – Даже если нам и навязали Римский мир, что в нем плохого? Любой мир лучше, чем война.

– Даже позорный мир? Мир, отнявший у нас все, ради чего стоит жить?

– Римляне блюдут законы чести… – начала было Эйлан.

– Вот уж не ждала от тебя такое услышать! – в сердцах перебила ее старшая жрица. Повисла напряженная тишина – Кейлин с запозданием прикусила язык, понимая: что бы она ни прибавила, выйдет только хуже.

«Но я повторю это снова и снова, если понадобится», – подумала Эйлан. Румянец стыда на ее щеках вспыхнул и погас. «Мать Гая вышла замуж за Мацеллия, чтобы положить конец раздорам и распрям, а я по той же причине согласилась, чтобы Гай женился на римлянке». Эйлан вдруг задумалась, что за человек его жена и счастлив ли с нею Гай. Ведь не все женщины хотят мира. Вот, например, Боудикка – она подняла народ на восстание. И Картимандуя, предавшая Каратака. И Бригитта, дочери которой укрылись в Лесной обители. Но сама Эйлан приняла решение – и от него не отступится.

– Кинрик неправ, – наконец, проговорила Эйлан. – Жить стоит не ради славы, которую воспевают воины, но ради ухоженного стада, возделанных полей и счастливых детей, играющих у очага. Я знаю, что Великая Богиня бывает и грозна, и ужасна, как разъяренная медведица, защищающая своих медвежат, но мне кажется, Она желает, чтобы мы строили дома и растили урожай, а не истребляли друг друга. Не потому ли мы пытаемся возродить здесь, в обители, древнее искусство исцеления?

Молодая женщина наконец-то подняла голову, встретила взгляд темных глаз Кейлин и вздрогнула – в них читалась мольба.

– Я же тебе рассказывала, почему поневоле ненавижу мужчин и жду от них только зла, – тихо проговорила старшая жрица. – Иногда мне так трудно поверить в жизнь; легче было бы пасть в сражении. Бывают минуты, когда ты заставляешь меня устыдиться себя самой. Но когда я глядела в Священный источник, мне показалось, будто он разливается сотней крохотных ручейков: они уходят в землю и несут свою целительную силу по всей земле. И тогда я на какое-то время и впрямь уверовала – уверовала в жизнь.

– Такой источник нам очень бы пригодился, – мягко проговорила Эйлан, завладевая рукою Кейлин, и молодой женщине показалось, будто эхо доносит до нее пение лебедей.

В свой следующий приезд в Деву Гай заглянул к отцу. За чашей вина разговор зашел о Бригитте из племени деметов.

– Удалось ли тебе найти ее дочек? – полюбопытствовал Гай.

– Можно сказать, что да, – отвечал Мацеллий. – Я знаю, где они. Ты ни за что не догадаешься!

– Ты вроде бы собирался подыскать им приемных родителей среди римлян.

– Так я со временем и сделаю; но пока, как мне кажется, им разумнее всего оставаться на попечении жрицы-Прорицательницы. – Гай изумленно вытаращился на отца. – Она молода, и я опасался, что она скорее сочувствует буйным юнцам вроде Кинрика, которого, скажу тебе прямо, я вздернул бы на первом суку, попадись он мне в руки. Но Верховная жрица выказала удивительное здравомыслие. Как ты сам догадываешься, у меня в обители вот уже много лет есть своя осведомительница, одна из прислужниц, но саму Владычицу я видел впервые.

– Ну и какая она? Как выглядит? – Голос Гая сорвался, но его отец словно бы ничего не заметил.

– Она была под покрывалом, – рассказал Мацеллий. – Мы договорились промеж себя, что она оставит девочек у себя, пока страсти не улягутся, а тогда отошлет к нам, и мы передадим их на воспитание в римские семьи и найдем им женихов из числа римлян. Полагаю, даже Бригитта согласилась бы на такой план, если бы ее спросили. А я намерен поговорить с нею. Я боялся, что смутьяны и подстрекатели, что вокруг Бригитты так и вьются, использовали бы девочек как повод для очередной священной войны, и нам, как ты сам понимаешь, пришлось бы несладко – после всех потерь, что Домициан понес на границах.

Мацеллий помолчал немного, не сводя глаз с сына.

– Я порою задаюсь вопросом, а правильный ли путь я для тебя выбрал, сынок. Я думал, Веспасиан проживет дольше; он был хорошим императором и позаботился бы о твоей карьере. Мы с тобой строили великие планы, а в итоге ты живешь в своих владениях, как какой-нибудь бриттский вождь. И даже твой брак с Юлией… – Голос старика дрогнул. – Сможешь ли ты простить меня?

Гай потрясенно воззрился на отца.

– Мне нечего прощать. Здесь я выстроил свою жизнь, здесь мой дом. А что до карьеры – так времени впереди еще довольно!

«Ни один император не вечен», – подумал молодой римлянин, вспоминая последнее письмо Маллея, но вслух он не повторил бы этого даже отцу. Думая о Риме, Гай вспоминал толпы, грязь и ненавистную тогу. Да, Британии не помешало бы чуть побольше солнышка, но знойные южные страны его ничуть не прельщали.

А что до отсутствия наследника мужского пола – может, пришло время рассказать Мацеллию про сына Эйлан? Это ведь с нею отец встречался в Вернеметоне? Для Гая было большим облегчением узнать, что Эйлан способна пойти на уступки. Даже не имея возможности с ней увидеться, Гай убедился, что она благополучна и в безопасности. Не то чтобы он не любил дочерей. Более того, и Лициний обожает всех своих внучек. Но римский закон признает только сыновей. Возможно, это несправедливо – ведь тем самым мальчик ущемит в правах маленькую Целлу, но ничего не поделаешь – закон есть закон.

В конце концов Гай решил ничего не говорить отцу. Лучше смолчать, чтоб потом не пожалеть, подсказывал ему горький опыт.

Кейлин проснулась в серых предрассветных сумерках. Ее била дрожь. Это только сон. Но привидевшиеся образы все еще стояли перед ее внутренним взором – даже сейчас еще более живые и яркие, нежели полог ее постели и дыхание спящих рядом женщин. Жрица села на кровати, всунула ноги в тапочки, ежась от холода, сдернула с крюка накидку и закуталась в нее.

Но теплая шерстяная ткань не согрела жрицу. Стоило ей закрыть глаза – и она как наяву видела серебряную гладь воды, над которой клубился и стлался белый туман. Эйлан стояла на другом берегу, и с каждым мгновением расстояние между ними увеличивалось – словно могучее течение уносило ее прочь. Напугало Кейлин не столько само видение, сколько нахлынувшие вместе с ним чувства – неодолимая тоска и боль утраты.

«Во мне говорят мои страхи, только и всего, – внушала себе Кейлин, – этот сон развеется с рассветом». Не все сны – вещие. Она встала и глотнула воды из фляги.

Под конец между нею и Эйлан взвихрилась серая облачная пелена, отрезав Верховную жрицу от мира. «Так приходит смерть…» Прогнать эту мысль никак не удавалось. Обычные ночные фантазии при пробуждении тают словно утренний туман. Но пророческий сон – сон, обладающий великим могуществом, – обретает все бóльшую отчетливость по мере того, как пытаешься разгадать его смысл. Нельзя просто так взять и выбросить его из головы!

Жрицы постепенно просыпались. Кейлин поняла, что не в состоянии сейчас вынести их любопытные взгляды. Может статься, в саду она обретет душевный покой, необходимый, чтобы справиться с наваждением. Ясно одно: нужно рассказать свой сон Эйлан.

В тот год сразу после празднества Белтайн вступило в свои права изобильное, щедрое лето; леса вокруг обители запестрели цветами. Эйлан, поддавшись на уговоры Миэллин, отправилась вместе с нею собирать травы, за ними увязались Лиа и дети. Под сенью деревьев еще синели колокольчики и распускались кремовые примулы, но в полях уже золотились звездочки лютиков, и ветви боярышника гнулись под тяжестью белоснежных соцветий.

Гавен радостно похвалялся своими знаниями о лесе перед дочками Бригитты, а те, не сводя с мальчугана восхищенных глаз, жадно ловили каждое его слово. Эйлан улыбнулась, вспоминая, как в детстве они с Диэдой хвостиком ходили по пятам за Кинриком. Прислушиваясь к веселому детскому смеху, она понимала, насколько Гавену не хватало товарищей по играм. А ведь скоро ее покинут не только девочки. Гавена тоже отдадут на воспитание в чужую семью.

В Вернеметон они возвратились только в полдень, раскрасневшиеся, говорливые, в венках из цветов.

– Кейлин ждет тебя в саду, – сообщила Эйлид Верховной жрице. – Она там все утро просидела. Даже завтракать не пошла, но уверяет нас, что с ней все в порядке.

Нахмурившись, Эйлан поспешила в сад, так и не сняв широкополой соломенной шляпы, ведь день выдался теплым. Кейлин сидела на скамейки у грядки с розмарином – недвижно, словно погрузившись в раздумья. Заслышав шаги Эйлан, она открыла глаза.

– Кейлин, что случилось?

Старшая жрица подняла голову. В темных глазах читалось такое невозмутимое спокойствие, что Эйлан непроизвольно вздрогнула.

– Сколько уже лет мы с тобою знаем друг друга? – спросила Кейлин.

Эйлан попыталась прикинуть в уме: познакомились они, когда на свет появилась младшая дочка Майри. Но молодой женщине казалось, что на самом-то деле они с Кейлин знают друг друга куда дольше: порою в голове всплывали обрывочные воспоминания, и ей думалось, что они с Кейлин были сестрами в прошлых жизнях.

– Шестнадцать лет, если не ошибаюсь, – с сомнением ответила Эйлан. Выходит, они впервые встретились где-то в конце осени… нет, быть того не может, ведь тогда на дорогах разбойничали дикари из Гибернии, а они бы не поплыли в набег, опасаясь зимних штормов. И снег тогда не шел, зато лило ливмя, вспоминала Эйлан. Это было весной, и весна выдалась ненастная. А на следующий год Эйлан пришла послушницей в Лесную обитель.

– Неужто так долго? А ведь ты права. Дочка Майри, считай, заневестилась, а Гавену уже одиннадцать.

Эйлан кивнула, вдруг с неожиданной отчетливостью вспомнив, как Кейлин навещала изгнанницу в лесной хижине и как сжимала ее руки и отирала лоб влажной тряпицей, пока длились роды. Тогда ей мнилось, что такие воспоминания никогда не померкнут и не потускнеют; а теперь они остались где-то далеко в прошлом, словно давний сон. Их с Кейлин труды в Лесной обители казались куда более настоящими и осязаемыми.

– А теперь у нас тут живут две дочки Бригитты, – задумчиво промолвила Кейлин. – Но их еще до конца года отправят к римлянам и отдадут на воспитание в приемные семьи.

– Горько мне думать, что Бригитта потеряет своих детей, – вздохнула Эйлан.

– Вот уж кого мне ни капли не жаль, – отозвалась старшая жрица. – Сомневаюсь, что она так уж переживала за своих детей, когда позволила Кинрику втянуть себя в заговор.

Эйлан понимала, что Кейлин, скорее всего, права. Но ведь и она – мать и слишком живо помнит, как ей было больно, когда Арданос отобрал у нее маленького Гавена.

– Почему ты заговорила об этом сейчас? – спросила она. – Не верю, что ты прождала меня здесь все утро только для того, чтобы перебирать старые воспоминания, как римский ростовщик подсчитывает золото!

Кейлин вздохнула.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, но я не знаю как. Вот я и разболталась о всяких пустяках. Эйлан, мне было знамение – из тех, которые, как говорят, являются каждой жрице перед смертью. Нет, не получается объяснить…

Несмотря на теплый день, сердце Эйлан словно бы покрылось ледяной коркой.

– Что еще за знамение? У тебя что-то болит? Наверняка у Миэллин найдутся нужные травы…

– Я видела сон, и думается мне, он означает, что эта моя жизнь на исходе, – еле слышно ответствовала Кейлин.

«Кейлин умирает?» Эйлан была настолько потрясена, что сумела выговорить только:

– Но почему?..

– Воистину, я не знаю, как тебе рассказать; наверное, такое можно понять, только когда оно случается с тобою, – все так же тихо отозвалась Кейлин.

«О да, – подумала Эйлан. – Это правда: я ведь тоже жрица, пусть и не ахти какая». В присутствии Кейлин она об этом помнила, а вот в другое время частенько в себе сомневалась. После последней встречи с Кинриком она не могла избавиться от ощущения, что стала марионеткой в руках бунтаря, воюющего против римлян; а общаясь с Арданосом, понимала не менее ясно, как именно друид использует ее для того, чтобы поддерживать мир с Римом. За последние пару лет племена поуспокоились, но до Вернеметона доходили слухи о смуте среди римлян. Кинрик не замедлит использовать слабость врагов себе во благо, если римляне восстанут против своего императора. А примкнул бы Гай к такому восстанию? Любил ли он ее когда-нибудь ради нее самой?

Но в глазах Кейлин, с первых же минут их знакомства, Эйлан была прежде всего жрицей – и только жрицей. Благодаря своей подруге и наставнице Эйлан чувствовала, что Богине она все-таки еще нужна. Как бы сильно ни любила она Гая, она не могла забыть о том, что юноша от нее отступился. А вот Кейлин всегда была рядом.

Эйлан беспомощно вскинула глаза на свою сестру-жрицу – и внезапно ее пронзила мысль: «Так уже было когда-то; она умирала в муках на моих глазах».

Внезапно Эйлан захлестнул гнев. Если она ничем тут не может помочь, зачем же Кейлин ранит ее чувства, рассказав про знамение? Эйлан поглядела на старшую жрицу едва ли не с враждебностью. В темных глазах Кейлин мелькнул живой отблеск – точно подводное течение в глубине омута. И тут молодую женщину осенило. «Да ведь она тоже напугана!»

Эйлан вдохнула поглубже, чувствуя, как в душе всколыхнулась и нарастает сила – Кейлин умела пробуждать в ней дух Великой Богини.

– Я, Верховная жрица Вернеметона, повелеваю тебе – расскажи мне свой сон!

Глаза Кейлин изумленно расширились – а в следующий миг слова без удержу полились из ее уст. Эйлан слушала, прикрыв глаза: перед ее внутренним взором, словно наяву, вставали описываемые старшей жрицей картины. Очень скоро ей стало казаться, что она все это видит еще до того, как Кейлин заговорит, как будто подруга пересказывает ей ее же собственный сон. А когда Кейлин умолкла, Эйлан в свой черед поведала ей про белых лебедиц.

– Нам суждено расстаться, – объявила она наконец, открывая глаза. – Что нас разлучит, смерть или иная сила, я не знаю, но потерять тебя, Кейлин, – для меня смерти подобно.

– Но если не смерть, то что же? – спросила старшая жрица.

Эйлан нахмурилась, вспоминая серебристый отблеск на озерной глади под облаками.

– Летняя страна! – внезапно воскликнула она. – Наверняка это и есть то самое место, которое нам снилось! Ты должна туда отправиться, Кейлин, и взять с собою с десяток послушниц. Не знаю, исполним ли мы тем самым волю Богини или бросим ей вызов, но, даже если мы и поступаем неверно, уж всяко лучше делать хоть что-нибудь, нежели просто сидеть здесь сложа руки и ждать, пока смерть заберет тебя!

Кейлин все еще сомневалась, но в глазах ее снова зажегся живой огонек.

– Арданос ни за что этого не допустит. Он – архидруид, и он хочет, чтобы все жрицы находились здесь, в Вернеметоне, под его надзором!

Эйлан с улыбкой посмотрела на подругу.

– А я – жрица-Прорицательница. Предоставь Арданоса мне!

В день середины лета девы Лесной обители вышли на заре собрать росу с летних цветов. Такая роса обладала великой силой – она приумножала красоту и наделяла магией. Говорилось, что, если девушка умоется утренней росой в день летнего солнцестояния и потом посмотрит в прозрачный ручей, она увидит лицо того, кто ее больше всех любит.

Эйлан поневоле задавалась вопросом, зачем это знать жрицам – ведь, в конце концов, все они приняли обеты целомудрия или готовились это сделать. Или почти все они хранили воспоминания о возлюбленных из своей прежней, мирской жизни? Ну да сама она согрешила не только в мыслях! Эйлан от души надеялась, что прочие служительницы Великой Богини способны на бóльшую стойкость.

Послышался девичий смех: жрицы возвращались из леса. Но Эйлан не вышла к ним навстречу. С течением времени она все острее испытывала потребность в ритуальном затворничестве перед большими празднествами. Когда-то она надеялась, что прорицания раз от раза будут даваться легче, но теперь ей казалось, что сохранять равновесие между всеми силами, взыскующими могущества Великой Богини, с каждым годом все труднее.

Перед каждой церемонией, слушая нашептывания Арданоса, Эйлан вспоминала, что, сохраняя и поддерживая мир, она, как и сам архидруид, служит целям римлян. И Эйлан спрашивала себя, насколько оправдан такой союз – даже если оба они полагают, что трудятся на благо Британии.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Кейлин. И она тоже украсила себя венком из алых маков в честь праздничного дня. Щеки ее раскраснелись от солнца; впервые за много дней она словно поздоровела и воспряла духом.

– Ты одна?

– А кому со мною быть-то – в день середины лета? Все девушки ушли собирать цветы, а Лиа увезла Гавена в гости к Майри, – отвечала Эйлан.

– Вот и славно. – Кейлин присела на трехногий табурет. – Нам надо поговорить о сегодняшнем Прорицании.

– Да я с тех пор, как проснулась, только об этом и думаю! – с горечью отозвалась Эйлан. – Лучше б ты тут вместо меня сидела в темноте, готовясь к обряду. Из тебя Верховная жрица получилась бы не в пример лучшая!

– Храни меня боги! Я не такова, чтобы безропотно подчиняться велениям Арданоса.

– Если я всего лишь марионетка в руках жрецов, кому, как не тебе, знать, кто меня такой сделал! – вспылила Эйлан.

– Я не упрекаю тебя, mo chridhe[53], – вздохнула Кейлин, и от ласкового обращения гнев Эйлан тут же остыл. – Мы все в Ее руках и исполняем Ее волю по мере сил своих: я ничуть не меньше, чем ты. Не сердись на меня.

– Я не сержусь, – отозвалась Эйлан, не вполне искренне. Ей совсем не хотелось ссориться с подругой и наставницей, которой она стольким обязана. Порою ей казалось, ее долг перед Кейлин так велик, что это бремя того гляди ее раздавит. – Мне страшно, – продолжала она, – но я открою тебе тайну, о которой не знает больше ни одна живая душа. Священное зелье, которое должно меня одурманивать, уже не то, каким было во времена Лианнон. Я кое-что изменила в его составе – так что, даже погружаясь в транс, я отчасти сохраняю ясность сознания. Я понимаю все, что внушает мне Арданос…

– Но он же вроде бы всегда доволен твоими речами, – нахмурилась Кейлин. – Ты что, до сих пор так любишь своего Гая, что намеренно служишь Риму?

– Я служу миру! – воскликнула Эйлан. – Арданосу и в голову не приходит, что я могу его ослушаться, и когда мои ответы слегка расходятся с теми словами, что он мне подсказывает, он полагает, что я просто несовершенный сосуд. Но слова мира – это не мое решение. Когда я вручила себя Великой Богине, я не лгала! Или ты думаешь, что обряды, которые мы совершаем здесь, в Лесной обители, – это все обман и притворство?

Кейлин покачала головой.

– Я тоже ощущаю присутствие Богини всем своим существом… но…

– Помнишь день летнего солнцестояния семь лет назад, когда внезапно появился Кинрик?

– Такое не забывается! – удрученно откликнулась Кейлин. – Я напугалась до смерти! – Старшая жрица помолчала минуту-другую. – Я знаю, это была не ты, но тот из ликов Великой Богини, который я надеюсь никогда больше не видеть! Так происходит всякий раз, да?

Эйлан пожала плечами.

– Иногда Она является, иногда нет – и мне приходится решать самой. Но всякий раз, как я восседаю на возвышении, готовясь предаться Великой Богине, я жду, что Она поразит меня смертью!

– Понимаю, – осторожно произнесла Кейлин. – Прости, если я неверно истолковала твои слова, когда ты сказала, что принудишь Арданоса отослать меня на юг. Но как ты этого добьешься?

– Это будет испытание, – Эйлан подалась вперед. – Испытание для нас обеих. Дабы доказать, что все созданное нами здесь – не ложь, мне придется теперь подвергнуть опасности и тебя, и себя. Нынче вечером я сварю зелье по старому рецепту. Когда дух Великой Богини снизойдет на меня, ты спросишь про свой сон. Все услышат ответ Богини, и все мы – ты, Арданос и я – подчинимся Ее воле, какой бы она ни была.

Свет дня померк – солнце клонилось к закату. Входная дверь распахнулась, и вошел один из учеников Арданоса, совсем еще юнец: на подбородке у него только-только пробился редкий пушок.

– Мы готовы и ждем тебя, госпожа, – почтительно промолвил молодой друид. Эйлан, что уже погружалась в отрешенную задумчивость, предшествующую трансу, поднялась с кресла. Эйлид и Сенара опустили ей на плечи тяжелый церемониальный плащ и скрепили его у горла массивной золотой цепью.

Вечер выдался прохладным, несмотря на лето; жрицу-Прорицательницу даже под плотным плащом пробирала дрожь. Она уселась на носилки. Из темноты появились две бледные фигуры – жрецы в белоснежных одеждах – и размеренной поступью зашагали рядом. Эйлан знала – они призваны ограждать ее от натиска толпы и оберегать от любых случайностей, но жрице никак не удавалось избавиться от ощущения, что к ней приставлена стража.

В голове промелькнула мысль, точно удирающий в кусты перепуганный кролик: «Каждая жрица – пленница своих богов…»

Эйлан смутно сознавала, что ее несут по длинной, обсаженной деревьями дороге к холму. Перед курганом пылал громадный костер – один из многих костров этой ночи. Алый отблеск играл в листве древнего дуба, что рос рядом с курганом. Над толпой пронесся взволнованный гул – точно тихий вздох. Молодая женщина невольно вспомнила, как впервые услышала этот звук – когда народ приветствовал Лианнон. А теперь на месте Лианнон стояла она, Эйлан, а собравшиеся люди столь же мало понимали смысл происходящего, как некогда она сама.

Двое учеников бардов – мальчики лет восьми-десяти от роду, избранные за свою красоту и невинность, внесли золотую чашу. На шее у каждого поблескивал золотой торквес, белые одеяния перехватывал расшитый золотом пояс. Едва дубовую крону пронзил лунный луч, вниз, закружившись в воздухе, упала веточка омелы, срезанная жрецом, сокрытым в густой листве. Эйлан подхватила ее и положила в чашу.

Она прошептала слова благословения и, вдохнув поглубже, выпила горькое зелье. Зазвучали молитвенные песнопения друидов; Эйлан всем своим существом ощущала нарастающее нетерпение толпы. Отвар огнем обжигал желудок; она задумалась, а правильно ли рассчитала состав, но потом вспомнила, что так же чувствовала себя и прежде. Молодая женщина вдруг поняла, что священный напиток с каждым разом понемногу ее отравляет и что она умрет так же, как Лианнон, хотя, наверное, не так скоро.

Но мир уже померк перед ее глазами. Эйлан едва ли сознавала, как опустилась на табурет, предназначенный для провидицы, и почти не ощущала тряски, пока ее несли на вершину кургана.

Кейлин не спускала глаз с фигуры, обмякшей на высоком табурете, и волновалась больше обычного. Как всегда, исступленный речитатив друидов одурманивал и ее, постепенно погружая в транс. Но сейчас вокруг нее напряженно пульсировала сила, которой она не понимала. Старшая жрица обернулась – и в кругу облаченных в белое друидов заметила отца Эйлан. Арданос ни о чем таком не предупреждал. А знал ли он, что на праздник явится Бендейгид?

Эйлан вздрогнула всем телом; Кейлин схватилась за табурет сзади и поддержала его. Прикасаться к погруженной в транс Верховной жрице строго воспрещалось, но помощницам полагалось ждать наготове, чтобы подхватить ее, если она упадет.

– О Великая Богиня, – взмолилась Кейлин, – позаботься о ней… и неважно, что станется со мною! – А Эйлан словно оцепенела; старшая жрица краем глаза заметила, что с края табурета безжизненно свисает рука, нежная и тонкая, как у ребенка. И при этом обладает столь великой властью… как такое возможно?

– Владычица Волшебного Котла! – восклицали люди. – Серебряное Колесо! Великая королева! Приди к нам! Великая Богиня, говори с нами!

Кейлин почувствовала, как под ее ладонью табурет мелко задрожал. Эйлан стиснула пальцы. Под завороженным взглядом старшей жрицы бледная плоть словно засияла внутренним светом. «Так это правда, – подумала Кейлин, – Богиня и в самом деле здесь». Фигура на высоком табурете медленно выпрямилась, потянулась, раздалась вширь и ввысь, как будто пытаясь вместить в себя нечто исполинское, далеко превосходящее хрупкую телесную оболочку сидящей женщины. По спине Кейлин пробежал холодок.

– Узрите же, о люди, Владычица Жизни грядет! Пусть говорит Прорицательница! Пусть Великая Богиня провозгласит волю Бессмертных! – воскликнул Арданос.

– Великая Богиня! Освободи нас от ига поработителей! – раздался новый голос. Бендейгид выступил вперед. – Веди нас к победе!

Слова его отозвались карканьем воронов, алчущих крови и смерти. Эйлан одна стояла между Лесной обителью и одержимыми безумцами, призывающими к войне. Да представляют ли они, что содеют с этой страной римляне и наемники-ауксиларии, если дело дойдет до кровопролития? Невзирая на всю свою ненависть к римлянам, Кейлин не могла взять в толк, как здравомыслящий человек, будь то мужчина или женщина – или даже Богиня, если на то пошло! – может развязать войну в этих землях. Или Бендейгид так скоро позабыл о пожаре, уничтожившем его дом, о гибели жены и маленькой дочки?

«О Богиня, – думала она. – Ты вручила судьбу этой страны в руки Эйлан, Ты доверила ей сохранить мир; да исполнит она Твою волю, даже если может показаться, что такова же и воля римлян…»

Та, что восседала на высоком табурете, дрогнула, резко отбросила покрывало и оглядела толпу. Лицо ее было холодным и бесстрастным, как у римских статуй.

– Сегодня самая короткая ночь в году, – тихо произнесла она, и гул над толпой смолк: все напряженно прислушивались. – Но с этого мгновения и далее силы света пойдут на убыль. О вы, те, кто в гордыне своей мнит, будто познал все тайны земли и неба, – она пренебрежительным жестом обвела круг друидов, – вы разве не можете прочесть знаки повсюду в мире вокруг вас? Племена пережили пору расцвета и теперь слабеют с каждым днем; та же участь однажды постигнет и Римскую империю. Все сущее достигает своей высшей точки и после того приходит в упадок.

– Ужели надежды нет? – спросил Бендейгид. – Ведь со временем возрождается даже солнце!

– Воистину так, – прозвучал сверху ровный, невозмутимый голос. – Но не раньше, чем минует самый темный день. Уберите мечи в ножны и повесьте на стены щиты, дети Дон. Пусть римские орлы рвут и терзают друг друга, пока вы возделываете свои пашни! Запаситесь терпением, ибо Время всенепременно отомстит за ваши обиды! Я прочла сокровенные свитки Небес и говорю вам: имени Рима там не начертано.

Над толпой пронесся вздох облегчения и разочарования.

Арданос перешептывался с одним из жрецов. Кейлин поняла, что другой возможности выполнить веление Эйлан ей не представится.

– А как же древняя мудрость? Как поклоняться и молиться Тебе в изменчивом мире?

Арданос с Бендейгидом негодующе воззрились на нее, но вопрос был уже задан, Богиня обернулась к вопрошающей, и Кейлин затрепетала: она ни минуты не сомневалась, что с возвышения на нее смотрит не Эйлан.

– Ты ли, о дочь древнего народа, Меня вопрошаешь? – прозвучал негромкий голос. Повисло молчание: Богиня словно бы заглянула в себя – а затем рассмеялась. – А, значит, вот еще кто присоединяет свой голос к твоему! Она могла бы спросить Меня о куда большем, да только боится. Глупое дитя не понимает: Мне угодно, чтобы все вы обрели свободу. – Она мягко пожала плечами. – Ну да все вы дети… – Богиня подняла взгляд на Арданоса, тот вспыхнул и отвернулся, – я не стану сейчас развеивать ваши иллюзии. Слишком много правды вам не вынести: вы не настолько сильны…

Богиня вытянула руку, повращала кистью, сжала и разжала пальцы, словно наслаждаясь каждым движением.

– Сколь отрадна плоть! – Она тихонько рассмеялась. – Не диво, что вы так за нее цепляетесь. Но что до Меня… как ваши жалкие потуги способны помочь или повредить Мне? Я была изначально и пребуду вечно, пока светит солнце и текут воды. Я есмь… – Кейлин задрожала: в этом простом утверждении бытия заключалась страшная правда.

– Но жизнь наша утекает как вода, – вновь заговорила старшая жрица. – Как нам передать все то, чему Ты нас научила, тем, кто придет после нас?

Богиня переводила взгляд с нее на Арданоса и обратно.

– Ты уже знаешь ответ. Много веков назад твоя душа дала клятву, и ее душа тоже. Пусть же одна из вас покинет обитель, – воскликнула Богиня. – Пусть одна из вас отправится в Летнюю страну, дабы на берегу озера основать Дом дев. Там жрицы и будут служить мне, бок о бок со жрецами Назарянина. Так мудрость Моя сохранится в грядущих днях!

Почти сразу же тело жрицы, напрягшееся точно туго натянутый лук, расслабилось: стрела сорвалась с тетивы, откровение было явлено. Эйлан обессиленно рухнула на сиденье, Кейлин и Миэллин быстро поддержали ее, не давая упасть. Она вздрагивала и бормотала что-то, выходя из транса.

Арданос стоял тут же, не поднимая головы, – он размышлял о смысле Прорицания и о том, как обратить его себе на пользу. Отменить прямое повеление Владычицы он не мог – будучи человеком благочестивым, он и не дерзнул бы возражать Великой Богине, – но в его власти было истолковать услышанное по своему усмотрению. Спустя мгновение архидруид вскинул голову, посмотрел на Кейлин – и словно бы улыбнулся.

– Богиня изрекла свою волю. Да будет так. Новая обитель сия будет основана служительницей Великой Богини: ты, Кейлин, отправишься созидать Дом дев на холме Тор.

Кейлин вгляделась в его лицо. В бледно-голубых глазах друида светилось торжество. Для Арданоса решение Богини стало долгожданной возможностью исполнить свое заветное желание – разлучить старшую жрицу с Эйлан.

Архидруид вынул из чаши веточку омелы и брызнул водой на обмякшее тело Верховной жрицы – и все звуки утонули в насмешливом перезвоне серебряных колокольцев.

– Для того, кто вот уже несколько лет как вышел на пенсию, ты сложа руки не сидишь! – усмехнулся Гай, глядя на отца через стол, загроможденный свернутыми пергаментами и стопками вощеных дощечек. Снаружи холодный февральский ветер гремел ветвями, в которых только-только начал свое живительное движение сок. Внутри дома гипокауст[54] согревал плиточные полы; в железных жаровнях тлели угли, не давая разгуляться сквознякам. – Надеюсь, молодой Брут способен оценить по достоинству все, что ты для него делаешь.

– Он ценит мой опыт, – кивнул Мацеллий, – а я ценю его осведомленность. У него, знаешь ли, большие связи: он в родстве с половиной старинных семейств Рима. Между прочим, его отец – старый друг твоего покровителя Маллея.

– А! – Гай отхлебнул горячего вина с пряностями. Он начинал понимать. – А что наш легат думает о нынешней политике императора?

– По правде сказать, письма из Рима повергают его в ужас. В конце года заканчивается его срок службы, и он ломает себе голову, как бы увильнуть от возвращения домой! Мы-то с тобой принадлежим к сословию всадников, так что мы в выигрышном положении: закон не вменяет нам в обязанность жить в Риме. Я слыхал, в нынешнем году климат Вечного города для здоровья сенаторов крайне вреден.

– Как для Флавия Клемента? – мрачно уточнил Гай. Неудивительно, что сенаторам не по себе. Если уж Домициан послал на казнь собственного родственника, что станется со всеми прочими? – А ты не слыхал, за что его осудили?

– Официально его обвинили в безбожии. Но судя по слухам, он был христианином и отказался воскурять фимиам императору.

– И, разумеется, наш господин и бог разобиделся не на шутку!

Мацеллий кисло улыбнулся.

– Боги свидетели, эти христиане – пренеприятные надоеды: когда их не преследуют власти, они грызутся промеж себя. Если бы Нерон только попробовал стравливать на арене их бессчетные секты, он бы сэкономил целое состояние на львах! Но Домициан требует поклонения, которое выходит за пределы всякого приличия и пристойности!

Гай кивнул. Он был достаточно наслышан о проповедях отца Петроса от Юлии и знал, что христиане просто-таки помешаны на мученичестве, а их секты вечно вздорят друг с другом (Юлия называла это очищением Церкви от нечестивцев). Но в широком смысле христиане – это всего лишь мелкая неприятность. Вот мания величия у императора – беда куда серьезнее.

– По-твоему, он идет по стопам Нерона или Калигулы? – спросил Гай.

– Ну, коня своего он пока что обожествить не пытался, если ты об этом, – отвечал Мацеллий. – Правитель из него во многих отношениях очень успешный – вот почему он так опасен. На что сможет опереться Рим, когда придет следующий безумный император, если Домициану позволят уничтожить все, что осталось от сословия сенаторов?

Гай пристально вгляделся в лицо отца.

– И ты всерьез этим обеспокоен, так?

– Да за себя-то я не особо тревожусь, – отвечал Мацеллий, крутя на пальце кольцо – знак принадлежности к сословию эквитов. – Но у тебя почитай что вся карьера еще впереди. А при таком императоре тебе разве представится возможность себя проявить?

– Отец… что-то затевается, да? Тебя о чем-то попросили?

Мацеллий вздохнул и оглядел комнату, ее крашеные стены и полки со свитками, словно опасаясь, что все это того гляди исчезнет.

– Есть один… план… – осторожно проговорил он, – план покончить с династией Флавиев. Когда Домициана устранят, сенат изберет нового императора. Но чтобы план сработал, требуется поддержка провинций. Новый наместник – ставленник Домициана, но большинство легатов происходят из тех же семейств, что и Брут…

– И они, стало быть, хотят, чтобы мы их поддержали, – без околичностей заявил Гай. – А чем, по их мнению, займутся племена, пока мы наводим порядок в империи?

– Если мы пообещаем им некоторые уступки, племена нас поддержат… Нам скоро передадут дочерей королевы Бригитты, Валерий уже помогает мне подыскать для них подходящих приемных родителей. Римляне и бритты в конце концов должны стать союзниками. Просто это, возможно, произойдет чуть раньше, вот и все.

Гай беззвучно присвистнул. Да это мятеж, причем небывалого размаха! Он одним глотком допил вино и поднял голову – отец не спускал с него глаз.

– В мире случались и более странные вещи, – тихо произнес Мацеллий. – В зависимости от того, как пойдет дело, римлянина из королевского рода силуров с немалой вероятностью ждет интересное будущее!

Гай возвращался от отца – и голова у него шла кругом, причем не только от вина с пряностями. Довольно он потакал Юлии! Теперь ему было совершенно ясно: он просто обязан официально признать своего сына от Эйлан. Но едва Гай добрался до дома, Юлия с порога принялась ему рассказывать о последнем своем посещении отшельника, отца Петроса.

– А еще он говорит, будто из Священного Писания бесспорно явствует – и из всех других пророчеств тоже! – что с уходом нашего поколения наступит конец света, – с горящими глазами вещала она. – Всякий день на рассвете нам стоит задуматься – может, это вовсе и не солнце встает, а мир объят пламенем! И тогда мы воссоединимся с теми, кого любили. Ты только представь себе!

Гай покачал головой, изумляясь, как Юлия, получившая хорошее римское образование, может воспринимать всерьез такую чушь! Но, с другой стороны, женщины так легковерны – наверное, поэтому им и не место на государственной службе. Любопытно, а не пытаются ли христиане сыграть на нынешнем недовольстве императором, дабы извлечь выгоду из нарастающей смуты?

– Ты, никак, собираешься стать последовательницей Назарянина – этого пророка рабов и отступников-иудеев? – резко спросил он.

– Для мыслящего человека я иного пути не вижу, – холодно отвечала Юлия.

«Что ж, я, по всей видимости, к мыслящим людям не отношусь – во всяком случае, в ее понимании», – подумал про себя Гай. Но спросил только:

– А что скажет Лициний?

– Отец будет недоволен, – удрученно проговорила Юлия. – Но это единственное, в чем я уверена с тех пор, как… как умерли дети. – Глаза ее наполнились слезами.

«Что за бессмыслица», – подумал Гай, но вслух этого не сказал: ведь здравый смысл не принес Юлии утешения. В самом деле, такой счастливой он не видел жену с тех пор, как погибла Секунда. Образ утонувшей дочки преследовал и самого Гая днем и ночью. Разумно это или нет, но он почти завидовал жене.

– Что ж, поступай как знаешь, – безропотно проговорил Гай. – Я не стану тебе препятствовать.

Юлия посмотрела на мужа едва ли не разочарованно, но тут же просияла.

– Если бы ты только сумел меня понять, ты бы тоже стал христианином.

– Милая моя Юлия, ты мне много раз повторяла, что я неспособен тебя понять, – резко оборвал ее Гай. Юлия уставилась в пол; значит, это еще не все. – Ну, что такое?

– Не хочу, чтобы дети слышали… – запинаясь, пробормотала она. Гай рассмеялся, взял жену под руку и увел в соседнюю комнату.

– И что же такое ты не готова произнести в присутствии наших детей, дорогая?

Юлия снова потупилась.

– Отец Петрос говорит, что… раз близится конец света… – пролепетала она, – лучше будет, если все замужние женщины… да и мужчины тоже… дадут обет воздержания.

Гай запрокинул голову и расхохотался в голос.

– Ты ведь сознаешь, что по закону отказ разделять ложе с супругом – это основание для развода?

Юлия, хоть и заметно встревожилась, не задержалась с ответом.

– «В Царствии небесном ни женятся, ни выходят замуж», – процитировала она.

– Это решает дело, – снова рассмеялся Гай. – Не нравится мне твое Царствие небесное, во всяком случае, та его часть, где распоряжается отец Петрос. – И добавил, зная, что тем самым больно ее заденет: – Можешь давать какие угодно обеты, дорогая. Учитывая, что за последний год или около того в постели от тебя не больше толку, чем от бревна, не понимаю, с чего ты взяла, будто мне не все равно.

Глаза молодой женщины изумленно расширились.

– То есть ты возражать не станешь?

– Конечно, не стану. Но, Юлия, будет только справедливо предупредить тебя, что, если тебя наши брачные клятвы больше не связывают, то и я почитаю себя от них свободным.

Гай вдруг осознал, что испортил задуманную ею сцену; ему, по-видимому, полагалось яриться и негодовать или смиренно умолять жену о снисхождении.

– Мне бы и в голову не пришло просить тебя дать такой же обет, – отозвалась Юлия и ядовито добавила: – Да ты бы его и не сдержал! Думаешь, я не знаю, зачем ты в прошлом году купил ту смазливую рабыню? Господь свидетель, в кухне от нее толку мало! У тебя и без того столько грехов на душе…

Гай решил, что с него хватит. Состояние своей души – что бы уж Юлия ни имела в виду – он с нею обсуждать не намерен.

– О своей душе я как-нибудь позабочусь сам, – отрезал он и отправился в свой кабинет. Оказалось, там ему уже постелена постель. Выходит, Юлия не сомневалась, что муж согласится спать отдельно, чего бы при этом ей ни наговорил.

В первый момент у Гая мелькнула мысль позвать пригожую рабыню и отпраздновать новообретенную свободу, но он тут же передумал. Ему хотелось большего, чем уступчивость женщины, у которой и выбора-то нет. Мысли его обратились к Эйлан. Уж теперь-то Юлия не посмеет возражать, если он захочет усыновить Гавена. Как бы ей об этом сообщить?

Наконец-то он свободен снова искать встреч с Эйлан! Но былые воспоминания заслонил лик Фурии, явившейся пред ним на празднестве летнего солнцестояния. И, погружаясь в сон, грезил Гай не об Эйлан, а о девушке, которую повстречал в хижине отшельника год назад.

В середине февраля бури утихли; установилась ясная, безоблачная погода, было свежо, но солнечно. В укромных, защищенных от ветра местах первые плодовые деревья уже дали почки, а кора ветвей обрела теплый красноватый оттенок – началось движение соков. В холмах звенело блеяние народившихся ягнят, а над болотами эхом разносились трубные крики возвращающихся лебедей.

Эйлан окинула взглядом голубое небо и поняла – настал срок сдержать слово, данное Мацеллию. Она вышла в сад и послала за Сенарой.

– Как нынче распогодилось! – промолвила Сенара, недоумевая, зачем Эйлан оторвала ее от повседневных дел.

– Это верно, – кивнула Эйлан, – день выдался солнечный и ясный – тем легче будет выполнить тягостный долг. Но кроме тебя мне попросить некого.

– А что нужно сделать?

– Дочки Бригитты прожили тут уже год, пора отослать их к римлянам, как я и обещала. Римляне сдержали свое слово в отношении Бригитты, и я верю, что с ее дочерьми они обойдутся по-доброму. Но передать детей надо тайно, без лишнего шума, не то опять воскреснет былая вражда. Ты уже достаточно взрослая, чтобы доставить девочек в Деву, и ты хорошо знаешь латынь, чтобы спросить дорогу к дому Мацеллия Севера. Ты их отведешь?

– Север? – Сенара наморщила лоб. – Кажется, я помню это имя. Мама когда-то мне рассказывала, что у него служит ее брат и что этот Север – человек суровый, но справедливый.

– Вот и мне так кажется, – кивнула Эйлан. – Чем скорее девочки окажутся на его попечении, тем скорее он определит их в новую приемную семью.

– Но ведь они вырастут римлянками! – запротестовала Сенара.

– Разве это так уж плохо? – улыбнулась Эйлан. – В конце концов, твоя мать тоже была римлянкой.

– Верно… – задумчиво проговорила девушка. – Порою я пытаюсь себе представить ее семью и гадаю, каково это – расти в том мире. Хорошо, я пойду, – сказала она наконец.

На то, чтобы собрать детей в дорогу, потребовалось некоторое время: еще не хватало, чтобы в римском городе у кого-либо был повод говорить, будто друиды плохо заботились о девочках! Но наконец даже придирчивая Эйлан осталась довольна, и Сенара, взяв обеих малышек за руки, отправилась в Деву.

День выдался прохладным, но ясным, и Сенара шла довольно быстро, даже при том, что ей то и дело приходилось нести одну из подопечных на руках, а вторая семенила рядом. Сестренки весело щебетали, радуясь прогулке. Когда они подустали, Эйлан увязала младшую девочку в свою накидку, и та вскоре заснула, – а старшую взяла на руки. К тому времени впереди уже показались обособленно стоящие дома на окраине и бревенчатые стены крепости позади них. Дойдя до центрального форума, Сенара присела на скамейку у фонтана – чтобы устроить девочек поудобнее, прежде чем спрашивать дорогу к дому Мацеллия.

Внезапно солнечный свет померк. Сенара подняла взгляд – перед ней возвышался тот самый римлянин, с которым она как-то раз столкнулась в хижине отшельника год назад. Позже, вспоминая, как он заслонил от нее солнце, девушка сочла это знамением, но в тот момент ничего такого не подумала.

– Мы ведь где-то уже встречались, верно? – спросил он.

– В хижине отца Петроса, – промолвила Сенара, вспыхнув до корней волос. Одна из малышек проснулась и круглыми глазами глядела на чужака. На собраниях местной маленькой христианской общины девушка его не видела; но, живя в Лесной обители, она не так уж часто там и бывала. В первый раз Сенара отправилась послушать проповедь из чистого любопытства, потом пришла снова, потому что латынь словно бы связывала ее с покойной матушкой; и, наконец, обрела утешение в христианской вере.

А красавец-римлянин не сводил с нее глаз. Он оказался моложе, нежели ей подумалось поначалу, и так приветливо улыбался.

– И куда же ты путь держишь, девушка?

– К дому Мацеллия Севера, господин; этих девочек надобно передать на его попечение.

– А, так это те самые дети! – Он было нахмурился, но в глазах его тут же снова зажглись смешливые искорки. – Как славно, что мы с тобой встретились! Я и сам туда иду; ты позволишь проводить тебя?

Римлянин протянул руку, старшая девочка вложила в нее свою крохотную ладошку и улыбнулась, глядя на него снизу вверх.

Сенара посматривала на незнакомца с некоторой опаской. Но тот как ни в чем не бывало подхватил малышку, усадил ее к себе на плечо, и, слыша радостный детский смех, Сенара решила про себя, что он не иначе как очень добрый, хороший человек.

– Вижу, ты с детьми управляешься умеючи, господин, – промолвила она. И хотя девушка ни о чем его не спрашивала, Гай объяснил:

– Да у меня своих три дочки; я с малышней возиться привычен.

«Выходит, он женат, – подумала Сенара. – Может, он один из нас?» И, спустя мгновение, полюбопытствовала:

– Скажи, господин, ты ведь принадлежишь к пастве отца Петроса?

– Я – нет, – отозвался римлянин, – а вот моя жена приняла его веру.

– Значит, господин, мы с твоей женой сестры во Христе, и потому она мне родня.

Губы его изогнулись в сардонической усмешке. «Он слишком молод, чтобы улыбаться так горько, – подумала Сенара. – Кто же так больно его ранил?»

– Спасибо, что вызвался проводить меня, – сказала девушка вслух.

– Мне это не в тягость. Видишь ли, Мацеллий – мой отец.

За разговором они уже приблизились к великолепному особняку в римском стиле под стенами крепости: стены были побелены, крыша – черепичная. Незнакомец постучал в ворота, раб тут же распахнул створки, и гости прошли по длинному коридору в огороженный садик.

– Отец дома? – спросил молодой римлянин.

– Он у легата, – ответил слуга. – Входи и подожди его, если хочешь; он скоро должен вернуться.

Не прошло и четырех-пяти минут, как появился Мацеллий. Сенара этому только порадовалась: младшая из девочек как раз проснулась и раскапризничалась. Мацеллий поручил дочерей Бригитты заботам добродушной пышногрудой рабыни – до тех пор, пока за ними не прибудут выбранные им приемные родители. Он поблагодарил Сенару и учтиво спросил, нужно ли ей проводить ее обратно в обитель.

Сенара помотала головой. В Вернеметоне все думают, что она повела девочек в гости к родне их матери в Деве. Если она вернется с эскортом римских солдат, это наверняка подольет масла в огонь. Однако было бы куда как славно, если бы домой ее проводил Север-младший… девушка решительно прогнала эту мысль.

– Увижу ли я тебя снова? – спросил Гай, и девушка затрепетала от волнения.

– Может быть, на какой-нибудь службе… – И Сенара выскользнула за дверь – прежде, чем окончательно выставит себя на посмешище.

Юлия Лициния полумер не признавала. Однажды апрельским вечером она попросила Гая сопроводить ее на вечернюю службу в храм Назарянина в Деве. Хотя брак их теперь сводился лишь к вежливому притворству, Юлия по-прежнему оставалась хозяйкой дома, и Гай почитал себя обязанным ее поддерживать. Одно время он подумывал о разводе, но не видел смысла огорчать Лициния и детей того ради, чтобы жениться на какой-то другой римлянке.

Не пользуясь особым благоволением императора, он никак не мог рассчитывать на союз с семьей из числа его сторонников, а породниться с оппозицией было бы небезопасно. И хотя Мацеллий-старший по большей части помалкивал, сын его знал: заговор зреет и ширится. Если император падет, все разом изменится. И Гай решил, что не стоит беспокоиться о будущей карьере, пока не станет ясно, а есть ли у него вообще будущее.

Поскольку здание храма Назарянина было приобретено отчасти на средства от продажи драгоценностей, которые Юлия якобы перестала носить, Гаю было любопытно посмотреть, стоит ли оно потраченных денег. Когда пришло время отправиться в путь, толпа собралась немаленькая: не только Гай с Юлией, но и девочки с их няньками, и едва ли не половина всех домочадцев.

– И зачем мы тащим с собой этакую ораву? – осведомился Гай не без раздражения. Они с семьей собирались заночевать в доме Мацеллия, но всех этих слуг под отцовским кровом разместить негде.

– Потому что все они – члены общины, – отозвалась Юлия примирительно. Гай заморгал. Он никогда не задавался вопросом, как жена ведет хозяйство и дом, но ему и в голову прийти не могло, как далеко заведет Юлию религиозное рвение. – После службы все они возвратятся на виллу, – добавила молодая женщина. – Не могу же я лишить их возможности побывать на службе!

«Не то что не может – скорее, не хочет!» – подумал про себя Гай, но благоразумно смолчал. Новая христианская церковь разместилась в довольно-таки вместительном старом здании на берегу реки, которое прежде принадлежало виноторговцу. Застарелый винный дух перебивало благоухание восковых свечей; алтарь украшали первоцветы. На побеленных стенах были грубо намалеваны картины: пастух с ягненком на руках, рыба, какие-то люди в лодке.

На входе Юлия осенила себя непонятным знаком. Гай с неудовольствием отметил, что Целла, Терция и Квартилла последовали ее примеру. Выходит, Юлия обратила не только слуг, но еще и дочерей? Чего доброго, эти христиане задались целью подорвать устои семьи!

Юлия высмотрела свободное место на жесткой скамье неподалеку от двери и уселась в окружении прислужниц и дочерей. Гай, стоя за ее спиной, оглянулся по сторонам – не увидит ли среди прихожан кого-нибудь знакомого? Собрались здесь, похоже, по большей части нищие работяги: неужто заносчивой Юлии приятно находиться среди подобного отребья? И тут Гай заметил в толпе ту самую девушку, которая привела в город дочерей Бригитты. Она ведь говорила, что приходит на собрания христианской общины, когда ей удается выбраться из обители! Гай с запозданием осознал, что согласился сопровождать Юлию еще и потому, что питал слабую надежду снова встретиться с Сенарой.

Вошел священник, гладко выбритый, в длинной далматике. Его сопровождали двое мальчиков – первый держал в руках массивный деревянный крест, второй – свечу, – и еще двое мужчин постарше. Юлия рассказывала, что это диаконы. Один из них, серьезный и сдержанный человек средних лет, нес тяжелую книгу в кожаном переплете. Водружая книгу на широкий аналой, он вдруг споткнулся о четырехлетнего мальчугана, выскочившего в проход. Но ребенок не испугался и не убежал; напротив, весело рассмеялся, глядя на диакона снизу вверх. Диакон нагнулся, обнял малыша, улыбнулся, отчего лицо его преобразилось как по волшебству, и передал ребенка родителю – по всей видимости, кузнецу, закопченному, с загрубевшими, мускулистыми руками.

Люди принялись молиться и взывать к Богу; над прихожанами совершили обряд очищения, окропив их водою и окурив благовониями. Все это очень походило на церемонию в римском храме, так что Гай особой неловкости не испытывал, хотя на латыни здесь изъяснялись не слишком грамотно. Затем священники и диаконы сели, и толпа заволновалась – вперед вышел еще один служитель Божий.

Гай не особо удивился, узнав отца Петроса – со своей нечесаной бородой он в сравнении с прочими выглядел особенно неряшливо. Отшельник впился в прихожан таким пристальным взглядом, что Гай ехидно подумал, уж не страдает ли тот близорукостью.

– Господь однажды сказал: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное»[55]. Многие из вас, пришедшие сюда сегодня, потеряли детей своих, и вас терзает горе. Но я говорю вам – ваши дети спасены и пребывают с Иисусом в Небесах; вы же, скорбящие отцы и матери, куда счастливее, нежели те родители, что отдали здравствующих детей своих на служение идолам. Говорю вам, лучше бы тем детям умереть, не запятнав себя грехом, нежели остаться в живых и служить ложным богам! – Отец Петрос перевел дух; над толпою пронесся вздох.

«Да они же пришли сюда, чтобы испытать страх! – цинично размышлял Гай. – Они просто упиваются мыслью о собственной непревзойденной добродетели!»

– Ибо первая из великих заповедей такова: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею[56]; а вторая из великих заповедей гласит: почитай отца твоего и мать твою[57], – гудел отец Петрос. – Спрашивается, несет ли ответственность юный отрок, ежели попечители приставили его служить языческому идолу? Иные из отцов нашей Церкви говорят, что все, и даже грудные младенцы, подлежат осуждению, ежели присутствуют на церемонии поклонения идолу; но другие утверждают, что ежели ребенка до достижения им сознательного возраста попечитель принуждает служить идолу, то вины на ребенке нет. Сам же я убежден…

Но Гая ничуть не занимало, в чем там убежден отец Петрос. К тому времени взгляд его был прикован к картине куда более отрадной: к девушке по имени Сенара. А та, подавшись вперед, жадно впивала слова проповедника. Гай давно и бесповоротно потерял нить рассуждений отца Петроса, но он уже решил про себя, что христианские церемонии на его вкус слишком скучны: ни тебе жертвоприношений, ни громогласных увещаний, ни даже зрелищности обрядов в честь Исиды и Митры. Если на то пошло, эти христианские проповеди – тоска смертная; зануднее разве что философствования друидов.

Даже любуясь сияющим личиком девушки, Гай успел соскучиться, прежде чем бессвязные рассуждения отца Петроса наконец-то подошли к концу. Гаю не терпелось уйти; но тут он с ужасом услышал, что он и прочие некрещеные участники собрания теперь должны подождать снаружи, пока посвященные поучаствуют в какой-то там «вечере любви». Он так громко протестовал и жаловался, что Юлия в конце концов согласилась отправиться домой, хотя пообещала нянькам и прислужницам, что они могут остаться.

Гай взял на руки уснувшую Квартиллу, и все зашагали к дому Мацеллия. Но не сделав и нескольких шагов, Терция заныла, что тоже хочет на ручки. Гай коротко приказал дочери уняться: она, мол, уже большая девочка, так пусть идет сама. Здоровье Юлии поправилось, но она еще не вполне окрепла, чтобы нести ребенка, да и Целла была слишком мала для такой тяжести. Терция захныкала, и тут позади прозвучал нежный голосок:

– Давай я понесу твою малышку.

Гай хотел было отказаться, но юная бриттка уже подхватила с земли сонную девочку, и та тотчас же задремала, прижавшись к ее плечу.

– Да она легкая как пушинка, – промолвила девушка, – мне и к более тяжелой работе не привыкать!

– Воистину ты сестра моя во Христе! – воскликнула Юлия. Гаю нечего было к этому добавить, и все тронулись в путь. Женщины вполголоса обменивались какими-то банальностями; Гай почувствовал смутное облегчение от того, что его жена и Сенара явно знают друг друга не так уж и близко. Полнолуние было лишь несколько ночей назад; мощеная улица под ногами просматривалась как на ладони. Деревья, одетые облаком белых цветов, смутно сияли в темноте.

Ворота дома Мацеллия распахнулись, пропуская гостей; домоправитель вышел к ним навстречу с фонарем. Терция, заворочавшись, проснулась; юная бриттка спустила ее с рук на землю. Неожиданно оказавшись в ярком свете, все с интересом разглядывали друг друга.

– Останься и поужинай с нами, ведь ты тоже пропустила агапу[58], – предложила Юлия.

– Ох, нет, не могу, – застенчиво отвечала девушка. – Ты очень добра, госпожа, но я ушла без разрешения; мне нужно поскорее вернуться домой, или меня хватятся: наказать, может, и не накажут, но снова выбраться на вечернюю службу мне вряд ли удастся.

– Тогда не стану тебя задерживать; это означало бы отплатить неблагодарностью за твою доброту, – тут же откликнулась Юлия. – Гай тебя проводит. В нашей части города довольно спокойно, но по пути к воротам всякие люди встречаются, в том числе и такие, с которыми честной и порядочной юной девушке лучше не сталкиваться.

– В этом нет нужды, Domina[59], – начала было Сенара, но Гай быстро перебил ее:

– Я охотно провожу тебя; мне как раз хотелось пройтись перед сном, так что я доставлю тебя домой в целости и сохранности.

По крайней мере, он сможет наконец спросить Сенару, что девушка из Лесной обители делает среди христиан. Ответ, вероятно, многое ему объяснит. Сенара поплотнее закуталась в плащ, простой и темный, как у служанок из богатых домов, – не для того ли, чтобы скрыть под ним платье жрицы? Гай взял факел; в небе светила луна, но римлянин понимал, что не стоит искушать судьбу на городских улицах; кроме того, ему казалось, что в ярком свете девушка почувствует себя спокойнее. Сенара расцеловала на прощанье всех его дочек, в том числе и сонную малютку на руках у Юлии, и спустилась по ступеням вместе с Гаем. Так, вдвоем, они прошли по безмолвным улицам, не привлекая ничьего внимания, но даже когда последние дома остались позади, девушка не попыталась откинуть капюшон, хотя ночь выдалась теплая.

Тягостное молчание грозило затянуться до бесконечности.

– А ты давно ходишь на службы в новом храме? – спросил Гай наконец.

– С тех самых пор, как его построили.

– А до того куда ходила?

– Когда я была совсем маленькой, мама водила меня на молитвенные собрания в помещении для слуг в доме одного из отцов города: его домоправитель был христианином.

– Но живешь ты в Лесной обители, – недоуменно нахмурился Гай.

– Это так, – тихо подтвердила девушка. – Верховная жрица приютила меня в святилище – я ведь сирота. Но я не связана обетами. Отец мой – бритт, сейчас он в изгнании, но мама была римлянкой. Она меня окрестила, и когда я узнала, что неподалеку от Вернеметона поселился отец Петрос, мне захотелось узнать больше о вере матери.

– А зовут тебя Валерия! – улыбнулся Гай.

Девушка изумленно заморгала. Этого имени она не слышала давным-давно.

– Так нарекла меня мать, но я слишком долго пробыла Сенарой и прежнее свое имя почти позабыла. Отец Петрос говорит, что мой долг – во всем слушаться моих покровителей, даже если они и язычники. По крайней мере, в Лесной обители ничего дурного со мной не случится. Отец Петрос утверждает, что друиды числятся среди добродетельных язычников и в один прекрасный день обретут спасение; но я не должна принимать их обетов. Вот и апостол Павел наказывал, чтобы рабы повиновались господам своим. Истинная свобода – в душе, но права собственности распространяются на тело, и ничто не отменяет законности обещаний и клятв.

– Хорошо, хоть на это у них ума хватает, – пробормотал Гай себе под нос. – Жаль, что их доводы не распространяются на долг перед императором!

Сенара продолжала весело щебетать, словно не расслышав его замечания. Не пытается ли она скрыть за беспечной болтовней страх? – подумал Гай. Но его слишком чаровала музыка ее голоса, так что в слова он не особо вдумывался. Девушка дышала простодушием и невинностью, как Эйлан на заре юности.

– Конечно, в Лесной обители меня грешить не заставляют, там живут добрые, хорошие люди, но я хочу быть истинной христианкой и попасть на Небеса. А вот судьба мученицы меня пугает! Я раньше ужасно боялась, что мне прикажут умереть за веру, как какая-нибудь из святых, о которых рассказывала матушка; я тогда была совсем крошкой, но кое-что помню – хоть и смутно. Ну да власти больше не преследуют христиан… – Сенара замялась. Гай пытался подобрать слова для ответа, но девушка уже продолжила: – На самом-то деле сегодня вечером отец Петрос говорил обо мне. Некоторые из прихожан знают, что я служу в языческом храме, и презирают меня за то, что я не ухожу оттуда, – но отец Петрос считает, мне можно там оставаться до совершеннолетия.

– А что будет потом? – спросил Гай. – Валерий подыщет тебе хорошего мужа?

– Ой, нет. Я скорее всего вступлю в общину святых сестер. Священники говорят, что в Царствии небесном не женятся, не выходят замуж.

– Какая жалость! – фыркнул Гай. Эту песню он уже слышал. – Я уверен, что святые отцы заблуждаются.

– Нет, что ты! Ведь когда наступит конец света, не след, чтобы душа была запятнана грехом!

– Мне никогда и в голову не приходило побеспокоиться о своей душе – я даже не задавался вопросом, а есть ли она у меня, – с подкупающей искренностью заявил Гай.

Девушка резко остановилась и обернулась к нему в темноте.

– Как это ужасно, – серьезно проговорила она. – Ты же не хочешь попасть в преисподнюю, правда?

– По мне, так странная это религия, если осуждает людей за то, что у них рождаются дети, да и за само действо, детей зачинающее! А что до вашей преисподней, так это наверняка такая же выдумка, как Тартар или Аид! Здравомыслящего человека ею не запугаешь. Неужто ты в самом деле веришь, будто все те, кто нарушает правила отца Петроса, непременно попадут в ад?

Сенара снова застыла на месте. Ее запрокинутое личико белело точно лилия в лунном свете.

– Конечно, верю, – промолвила она. – Подумай же о душе своей, пока не поздно!

Услышь Гай подобную чушь не из уст такой прелестной девушки, а от кого-то еще, он бы просто расхохотался в глаза собеседнику. Богословские рассуждения Юлии вгоняли его в тоску смертную. Но Сенаре он ответил куда мягче:

– Раз уж тебя так заботит моя душа, помоги мне спасти ее.

– Думается, отец Петрос справился бы куда лучше меня, – с сомнением протянула Сенара. Они уже приблизились к началу обсаженной дубами дороги, уводящей к Лесной обители. Девушка остановилась и нахмурилась. – Отсюда я уже сама дойду; тебе дальше нельзя. Тебя того гляди заметят, и тогда меня точно накажут.

Гай схватил ее за плечи и не то шутливо, не то умоляюще проговорил:

– И ты позволишь мне уйти, так и не попытавшись спасти мою душу? Нам обязательно нужно увидеться снова!

Сенара явно встревожилась.

– Не след мне это говорить, – быстро шепнула она. – Но я каждый день в полдень отношу еду отцу Петросу. Если тебе случится оказаться в хижине… наверное… мы могли бы побеседовать.

– Тогда ты всенепременно спасешь мою душу, если ее еще можно спасти, – отозвался Гай. До так называемой души ему дела не было, но ему отчаянно хотелось еще раз встретиться с Сенарой.

– Я тебя никогда больше не увижу… – Эйлан резко отвернулась от Кейлин и устремила отрешенный взор на сад.

– Что за глупости! – воскликнула Кейлин. Слова Верховной жрицы отозвались в ее сердце страхом, но страх обратился в гнев. – Теперь и тебя одолевают вздорные предчувствия… Ты же сама хотела, чтобы я поехала в Летнюю страну!

Хрупкие плечи Эйлан дрогнули.

– Не я, не я. Это Богиня вещала моими устами, и я знаю, что нам должно исполнить Ее волю. Но ох, Кейлин, теперь, когда время пришло, как же мне тяжко!

– Еще бы не тяжко! – раздраженно бросила Кейлин. – Только вот покинуть тебя и все, что я люблю, выпало мне. Ты уверена, что это вещала Богиня, а не Арданос нашептывал тебе на ухо? Он только и мечтал о том, чтобы разлучить нас, с тех самых пор, как я принудила его вернуть тебе сына!

– Да, наверное, Арданос остался доволен, – прошептала Эйлан, – но ты вправду веришь, что это его рук дело? Неужто все, что я здесь созидала, это ложь?

В словах ее звучала такая боль, что гнев Кейлин разом угас.

– Родная моя, хорошая… девочка моя! – Она погладила Эйлан по плечу, и та порывисто кинулась ей в объятия – не проронив ни слова, хотя щеки ее были влажны от слез. – Ну что мы ссоримся точно дети, когда времени у нас в обрез! Бывают минуты, когда могущество богов пылает ярко, как солнце, а потом сгущается тьма, и кажется, что свет – это только сон. Так повелось от века. Но я верю в тебя, любовь моя.

– Твоя вера придает мне сил, – прошептала Эйлан.

– Послушай, – промолвила старшая жрица. – Мы же расстаемся не навсегда. Когда-нибудь в старости мы еще посмеемся над нашими страхами.

– Я знаю, мы будем вместе, – медленно проговорила Эйлан. – Но в этой или в иной жизни, я не вижу.

– Госпожа, – крикнул от ворот Гув. – Носильщики ждут.

– Тебе пора. – Эйлан выпрямилась, снова преобразившись в Верховную жрицу. – Мы обе призваны служить Владычице там, куда Она нас направляет, хотим мы того или нет.

– Все в порядке. Я вернусь, вот увидишь, – грубовато проговорила Кейлин, быстро обняла подругу напоследок и тут же разомкнула руки.

И Кейлин пошла к носилкам, зная, что если оглянется на Эйлан, то разрыдается на глазах у младших жриц и мужчин, а этого ни в коем случае допустить нельзя. Только укрывшись за занавесями, она дала волю слезам.

Почти всю дорогу до Летней страны Кейлин предавалась мрачным раздумьям. Непогодилось, дождь лил не переставая. Настроение старшей жрицы отнюдь не улучшилось от того, что ехать пришлось на носилках, а такой способ передвижения она терпеть не могла.

Ее сопровождали жрицы, отобранные для служения в новой обители, – в большинстве своем совсем юные девушки: все они поселились в Вернеметоне лишь недавно. Они так благоговели перед Кейлин, что осмеливались обращаться к ней разве что с самыми общими, пустыми фразами. Кейлин только и оставалось, что внутренне кипеть от гнева.

Уже завечерело, когда маленькая процессия нырнула в проход между холмами, и жрицы пересели на баркасы, ведь Тор со всех сторон окружали заболоченные озера. Вершина, увенчанная кругом камней, резко выделялась на фоне догорающего заката, и даже на расстоянии Кейлин ощущала исходящую от Тора силу. На его нижних склонах теснились круглые домики друидов. А в лощине за холмом Кейлин смутно различала разбросанные тут и там маленькие хижины-ульи – должно быть, жилища христиан, поселившихся тут с дозволения Арданоса. В воздухе разливалось благоухание какой-то ароматной древесины – наверное, яблонь.

Новоприбывших встретили у подножия холма молодые жрецы, поставленные там на страже. Они отнеслись к Кейлин со всем возможным почтением и доброжелательностью, хотя, кажется, не вполне понимали, зачем она приехала. Жрицу позабавило их замешательство, и она, совладав с досадой, поневоле начала примиряться с неизбежным. К добру или к худу, но ее прислал сюда орден друидов, а ведь даже они – не более чем орудия Великой Богини, которая предельно ясно и однозначно повелела ей быть здесь.

Когда женщины добрались до самого святилища, уже совсем стемнело. Жрецы поприветствовали их вежливо, хотя и без особой сердечности – ну да Кейлин и не ждала доброго приема. Если это ссылка, то, во всяком случае, ссылка почетная, и поскольку она ничего не могла изменить, ей оставалось только примириться с неизбежным.

После церемонии приветствия растерянные женщины сбились в кучку у костра. Один из молодых жрецов проводил их к приземистому, крытому соломой домику. Друиды сконфуженно оправдывались, что такое жилье никоим образом не подходит для жрицы, тем более столь высокопоставленной, – но ведь до сих пор им не приходилось задумываться, где бы разместить женщин. А поскольку так повелел архидруид, жрецы поспешили заверить Кейлин, что для новоприбывших выстроят подходящий дом, как только она объяснит, что им требуется, и приставят к женщинам необходимую прислугу.

Для жриц спешно освободили спальное помещение, где прежде размещались младшие послушники. К тому времени, как Кейлин убедилась, что все девушки благополучно устроились, и смогла наконец-то прилечь сама, она с ног валилась от усталости. К своему удивлению, она крепко проспала всю ночь в чужом месте и на непривычной постели, и проснулась на рассвете. Она потихоньку оделась, не потревожив своих спутниц, и вышла одна в раннее утро. В небе только-только разливались розовые прожилки зари. Вверх по холму уводила тропа.

С каждой минутой становилось все светлее. Кейлин внимательно рассматривала окрестности. Куда же привела ее судьба, что ожидает ее в этом далеком, диком краю?

Вставало солнце. Тор возвышался над окрестными просторами, а повсюду вокруг клубились густые туманы, наплывая от бескрайней глади воды. Накануне вечером жрицы прибыли поздно, и смертельно уставшая Кейлин едва заметила, что последнюю часть пути они проделали на баркасах. Тут и там над туманом выступали темно-зеленые, поросшие лесом верхушки окрестных островков. Кругом царило безмолвие. Солнце поднималось все выше, Кейлин разглядывала незнакомую местность, и вдруг откуда-то неподалеку послышалось тихое пение.

Кейлин обернулась: звук доносился от небольшого строения на самой вершине холма. Жрица зашагала по тропе вверх, чтобы лучше слышать. Лилась медленная, негромкая музыка, гулкое эхо мужских голосов звучало странно и непривычно для слуха после стольких лет, проведенных среди женщин. Скоро она различила и слова: похоже, пели на греческом.

«Kyrie eleison, Criste eleison»[60]. Кейлин слыхала, что христиане так обращаются к своему Богу; должно быть, это и есть община тех самых беженцев, которым архидруид дозволил здесь поселиться. В нынешние времена во всех уголках империи множились всевозможные странные культы и религии.

Наконец пение смолкло, и тут Кейлин заметила, что ее внимательно рассматривает маленький старичок, согбенный под бременем лет. Она заморгала: она не видела, как тот приблизился, что для обученной жрицы куда как странно. Поймав взгляд Кейлин, старик уставился в землю. Верно, это один из христианских священников: по слухам, многие из них не позволяют себе поднимать глаза на незнакомых женщин.

Но говорить с женщинами ему, по всей видимости, не запрещалось.

– Доброго тебе дня, сестра моя, – произнес он на вульгарной латыни, которая служила языком общения по всей империи. – Могу ли я узнать твое имя? Я вижу, что ты не из числа наших катехуменов[61], ведь в общине живут только женщины почтенного возраста, приехавшие сюда вместе с нами много лет назад, а ты молода.

Кейлин улыбнулась краем губ при мысли о том, что кто-то назвал ее молодой. Ну да священник был сед и хрупок как сухой лист, он годился ей в дедушки – во всяком случае, годами.

– Нет, я не из ваших новообращенных, – подтвердила она. – Я из тех, кто поклоняется лесному богу. Меня зовут Кейлин.

– Вот как? – учтиво откликнулся он. – Я немного знаю братьев-друидов, но ведать не ведал, что среди них есть женщины.

– Среди тех друидов, которые живут здесь, женщин нет, – отозвалась Кейлин, – или, во всяком случае, не было до сих пор. Меня прислали сюда из северной Лесной обители, дабы я основала тут Дом дев. Я поднялась вверх по холму поглядеть, в какие такие места привели меня боги.

– Судя по твоим словам, тебе ведома истина, сестра моя. Выходит, ты знаешь, что все боги суть воплощение единого Бога… – Он помолчал, и Кейлин докончила за него:

– …И все богини суть воплощение единой Богини.

В старческом лице светилась неизъяснимая доброта.

– Это так. Те, к кому Господь наш явился в образе Сына Божия, отказываются видеть божественную природу в женщинах, потому с ними мы говорим не о Богине, но о Софии, Премудрости Божией. Но мы понимаем про себя, что Истина – Едина. Посему, сестра моя, думается мне, хорошо весьма, что ты возведешь здесь святилище Премудрости Божией по обычаям своего народа.

Кейлин поклонилась. Лицо старика избороздили глубокие морщины, но оно уже не казалось безобразным – оно просто-таки лучилось благожелательностью.

– Сколь благородны труды твои, сестра моя, – они достойны того, чтоб посвятить им остаток нынешнего твоего воплощения. – Старик улыбнулся и словно бы обратил взгляд свой внутрь себя. – Здесь – твое истинное место, ибо сдается мне, что прежде мы с тобой служили у одних алтарей…

Уже не в первый раз за эту странную встречу слова старика поразили Кейлин до глубины души.

– Я слыхала, что твои братья по вере отрицают перевоплощения, – отважилась напомнить она. Но старик сказал правду. Жрица и в самом деле его узнала – узнала с той же безошибочной уверенностью, что испытала, впервые увидев Эйлан.

– В Писании сказано, что в перевоплощения верил сам Господь, – промолвил старый священник, – не говорил ли Он о Предтече, коего люди звали Иоанном, что тот – возродившийся Илия? А еще в Писании сказано, что рек Он: млеко питает младенцев, а сильным мужам потребна твердая пища[62]. Многие из нас – еще дети малые, сиречь новообращенные, им дают ту пищу, которая годится для духовных младенцев, иначе они не станут и пытаться жить по совести, полагая, что Земле стоять вечно. Но рек Учитель, что еще при жизни нынешнего поколения явится Сын Человеческий. Вот затем я и здесь – чтобы даже на краю света люди услышали и узнали Истину.

– Да восторжествует истина, – тихо проговорила Кейлин.

– Пусть увенчается успехом твое начинание, сестра, – отозвался старик. – Многие здесь охотно приветят благочестивую сестринскую общину. – И он повернулся уходить.

– Дозволено ли будет узнать твое имя, брат мой?

– Меня звать Иосиф, я был торговцем в Аримафее. Среди нас еще живы святые женщины, которым довелось лицезреть Учителя при жизни. Они весьма порадуются обществу просвещенных сестер.

Кейлин снова поклонилась. Как странно, что у христиан, которые обычно чуждаются женщин, она нашла более теплый прием, нежели у братства друидов, – но жрица сочла это добрым знаком. «Служитель Света…» Звучное именование возникло в ее голове откуда-то из незапамятного прошлого. Престарелый священник зашагал вниз по тропинке, а руки Кейлин сами собою сложились в почтительном жесте, куда более древнем, нежели даже друиды. Если такая душа вступила в союз с христианами, значит, им есть на что надеяться.

Старик скрылся в маленькой, похожей на улей церквушке. Кейлин не сдержала улыбки. Теперь она твердо знала: ее сюда послали не без причины, и Богиня благоволит к ее трудам. Жрица решила взяться за дело не откладывая.

Завтракая вместе со своими спутницами, Кейлин осознала, что здесь, на новом месте, вдали от привычного уклада, она не сможет держаться так же отчужденно и замкнуто, как в Лесной обители – Лианнон, а затем и Эйлан. Она приняла первое решение: слуг со стороны им не надобно. Тем самым она ограничила общение со жрецами-мужчинами. Куда проще дался ей следующий шаг. Она поручила одной из самых рослых и крепких молодых послушниц подыскать место для огорода и как можно скорее посеять овощи – причем побольше, в нужном количестве. Конечно, местные жители тоже поделятся с ними едой, но Кейлин хотелось дать понять с самого начала, что жрицы не намерены хоть в чем-либо зависеть от друидов. Она не собиралась давать жрецам ни малейшего повода распоряжаться жизнью здешних женщин.

Еще одной из своих подопечных – той, что особым умом не блистала, – Кейлин поручила стряпать и подавать на стол, пообещав ей любую необходимую помощь. Позже в тот же день она переговорила с одним из жрецов и постановила: новое здание должно быть отстроено еще до того, как лягут зимние снега, причем с расчетом на то, что первоначальное число жриц увеличится в четыре-пять раз. Старик-друид предположил, что нынешнее жилье сгодилось бы жрицам по крайней мере до весны, но Кейлин вежливо, но непреклонно отмела его доводы.

Когда она наконец отпустила жреца, вид у него был просто ошарашенный: как будто беднягу сбила с ног и переехала упряжка лошадей. Кейлин чувствовала, что впервые в жизни может настоять на своем. И сознавать это было весьма приятно. Здесь, конечно же, ощущалась незримая рука Великой Богини, ведь теперь Владычица могла использовать ее способности и дарования в полной мере, чего никогда не случалось прежде.

Кейлин очень не хватало Диэды; вот кто помог бы ей обучать девушек пению! Но, с другой стороны, размышляла про себя старшая жрица, недоброжелательности в таком тесном кругу лучше бы избежать, а Диэда славилась своей неуживчивостью. Здесь, на новом месте, некому было возражать против устанавливаемых Кейлин правил. Она решила, что выберет ту из жриц, которая владеет искусством пения лучше прочих, и выучит ее играть на своей собственной арфе, а может, даже покажет, как мастерить такие инструменты.

Когда Кейлин наконец-то улеглась спать, – после того, как поделила девушек на группы для первого занятия по заучиванию неписаного учения Великой Богини, – из отдаленной церкви снова донесся напевный речитатив. Под молитву Kyrie eleison она и уснула. Прежде она и предположить не могла, что будет так счастлива здесь, на новом месте, куда привела ее Великая Богиня. Той ночью Кейлин снилось святилище, где служат девы; а еще – сады, дворы и чертоги, которые в один прекрасный день воздвигнутся на священном Торе. Может, она сама до этого и не доживет; но сон ее непременно сбудется.

Минул Белтайн. Дни удлинялись, скот перегнали пастись в холмы, в полях трудились землепашцы. Настал день летнего солнцестояния, и впервые Арданос не пришел наставлять Эйлан накануне ритуала Прорицания. Верховная жрица увидела архидруида только на церемонии: он выглядел совсем хрупким и немощным – в чем душа держится! После ей рассказали, что Великая Богиня предрекла времена бедствий и перемен, но пообещала, что потом наступит мир. Вся страна полнилась слухами, но откуда грядет опасность – не знал никто.

Эйлан собиралась навестить архидруида сразу же после того, как сама оправится после ритуала, но в эту пору в Лесной обители всегда было дел невпроворот. Шли дни, а выкроить время все не удавалось. В разгар лета даже девушки Лесной обители выходили в луга Вернеметона помогать на сенокосе. Эйлан надзирала за женщинами, которые ткали льняное полотно для жрецов и трудились у красильных чанов, готовя материю для новых одежд. Очень не хватало помощи Кейлин – ведь в красильне старшая жрица управлялась лучше всех прочих. Никакой закон не вменял Эйлан в обязанность заниматься тяжелой работой, но ей казалось, что если она отвечает за свое маленькое сообщество, то и трудиться должна наравне со всеми.

Эйлан, закатав рукава, склонилась над красильным чаном; руки ее были по локоть забрызганы синей краской. И тут на порог пала тень. В дверях стоял молодой друид в белом одеянии: лицо его раскраснелось, на лбу поблескивали капельки пота. Женщины возмущенно загомонили. Хоть красильня находилась не на священной земле внутри стен обители, куда допускались только самые высокопоставленные жрецы, видеть мужчин служительницам Богини доводилось не часто.

– Мне нужна Верховная жрица, – задыхаясь, выговорил он. – Здесь ли госпожа Эйлан? – Все женщины обернулись к ней, и юнец покраснел до корней волос: он впервые видел Владычицу Вернеметона без покрывала. Посланец судорожно сглотнул. – Госпожа, молю тебя… архидруид занемог. Поспеши к нему!

Эйлан застыла в дверях. Ее заранее предупредили о том, что больной совсем плох, но жрица все равно была потрясена увиденным. Позади тихонько охнула Миэллин. Эйлан жестом велела ей остаться у порога вместе с Гувом. А сама присела у постели умирающего старика. В том, что дни его сочтены, сомневаться не приходилось. С каждым вдохом в груди у Арданоса что-то клокотало и булькало; землисто-желтая кожа туго обтягивала череп. У Эйлан сжалось сердце: она вспомнила, как архидруид часами просиживал у постели недужной Лианнон. Да, ей случалось ненавидеть Арданоса, но сейчас она желала ему легкой смерти.

– За обедом он рухнул без сознания и пришел в себя лишь недавно, – объяснил Гарик, один из старших жрецов. – Мы послали за Бендейгидом.

Эйлан откинула с лица покрывало и взяла старика за руку.

– Арданос, – тихонько проговорила она, – Арданос, ты меня слышишь?

Тонкие пергаментные веки затрепетали, старик обвел комнату блуждающим взглядом – и сосредоточился на ее лице.

– Диэда, – прошептал он.

– Дедушка, неужели ты даже сейчас не узнаешь меня? Диэда на юге, испытывает девушек, которые хотели бы вступить в обитель и стать жрицами. А я – Эйлан. – Ей было и смешно, и горько, что спустя столько лет Арданос все равно не способен их различить.

Старик устремил взор на украшения Верховной жрицы – Эйлан успела надеть их, выходя из дома, – и вздохнул:

– Выходит, это все-таки ты…

– Арданос, – твердо сказала она, – как Верховная жрица я должна объявить тебе: ты умираешь. Ты не должен уйти, не назвав преемника. Скажи нам, архидруид, кто возьмет в руки золотой серп, когда тебя не станет?

Старик не сводил глаз с ее лица.

– Богиня, я сделал все… что мог… – прошептал он. – Мерлин знает…

– Но должны знать и мы! – воскликнул друид, приставленный ухаживать за недужным. – Кого ты изберешь?

– Мир! – с неожиданной силой проговорил Арданос, словно приказывая всем замолчать. – Мир… – Слово угасло до шепота вместе с предсмертным вздохом, старик захрипел – и вытянулся неподвижно.

Все словно приросли к месту. Затем Гарик потянулся к запястью старика, попытался нащупать пульс, подождал немного, считая про себя, и выронил безжизненную руку.

– Он мертв! – с упреком произнес друид.

– Мне очень жаль, – проговорила Эйлан. – Что будет теперь?

– Нужно созвать всех остальных членов нашего ордена, – заявил один из жрецов, видимо, оставшийся за главного. – Теперь ступай, Владычица. Ты исполнила то, ради чего явилась. Когда боги приведут нас к решению, мы сообщим тебе – раз они не сочли нужным вложить свои слова в уста Арданоса.

Минуло пятнадцатое лето правления императора Домициана. Погода стояла душная, безветренная, как если бы где-то за горизонтом собиралась гроза. Гай, проезжая по улицам Девы, ловил себя на том, что постоянно прислушивается, не грянет ли гром. Не одному ему было не по себе. Голоса уличных торговцев звучали как-то особенно пронзительно и раздраженно; в казармах и винных лавках то и дело вспыхивали потасовки, ходили слухи о мятежах и бунтах. Даже его коню словно бы передалась всеобщая напряженность: он то нервно приплясывал, то вставал на дыбы.

«Сентябрьские иды… сентябрьские иды…» Слова эти эхом отзывались в сознании всякий раз, как копыта коня ударялись о твердую землю. С тех пор, как Мацеллий назвал сыну назначенную дату восстания, Гай потерял сон и покой. Его отец полагал, что племена поддержат заговорщиков, но Гай не был в этом так уж уверен. Если Орлы Рима передерутся друг с другом, победа останется за Вóронами. И стоит ли поднимать всеобщее восстание даже ради того, чтобы сместить Домициана?

«Когда все закончится, я буду только счастлив до конца жизни возделывать свои сады и пашни, – думал Гай, протирая глаза. – Не создан я для заговоров».

И в такой-то момент архидруид – своего рода сила, поддерживающая хрупкое равновесие в стране – не нашел ничего лучше, как умереть! Если бы Гай верил в христианский ад, о котором твердила ему Юлия, он бы в сердцах пожелал старику сгореть в преисподней – так неудачно тот выбрал время. Одному Митре ведомо, кого друиды выберут ему на смену, но даже если преемник окажется дружественно настроен к римлянам, понадобится какое-то время на то, чтобы достичь понимания, которое установилось между Арданосом и Мацеллием. Как бы то ни было, печальные вести подтолкнули Гая к принятию важного решения. Вопрос усыновления отступил на задний план. Если в стране того гляди случится переворот, необходимо прежде всего позаботиться о безопасности сына. Отцовские осведомители подтвердили, что Эйлан по-прежнему остается Верховной жрицей. Вооружившись посланием легата, в котором тот от имени Рима выражал соболезнования в связи с кончиной архидруида, Гай отправился в Лесную обитель повидаться с бывшей возлюбленной.

Для такого случая он оделся с особым тщанием – на римский лад, но броско и пышно, как принято у кельтов: в льняную тунику шафранного цвета, расшитую листьями аканта по подолу, темно-красные штаны из оленьей кожи и легкий плащ из алой шерсти, скрепленный золотой брошью. Хорошо хоть, никто не ждет, что он выедет верхом, облачившись в тогу! Но, направляя коня по дороге, обсаженной деревьями, к Лесной обители, Гай заметно нервничал – и даже роскошный наряд не спасал положения. Римлянин только что повыдергивал первые седые волоски, обнаруженные на висках. Понравится ли он Эйлан – будет ли он по-прежнему красив в ее глазах?

Гостя проводили в сад. В тенистой беседке, увитой шиповником, его дожидалась женщина, закутанная в синее покрывало. Конечно, это была Верховная жрица, ведь рядом переминался и пепелил чужака взглядом тот же самый олух-телохранитель, который грохнулся в обморок, когда много лет назад, во время Белтайна, в панике разбежалась скотина. Но Гаю с трудом верилось, что прямая, статная фигура с закрытым лицом и есть Эйлан.

– Госпожа… – Гай умолк и, подчиняясь какой-то непонятной ему самому силе, поклонился. – Я приехал выразить тебе соболезнования от имени легата в Деве в связи с кончиной архидруида, твоего деда. Это огромная потеря для всех нас. Он был… – Гай на мгновение задумался, – выдающимся человеком.

– Воистину это тяжкая утрата, – отвечала она бесстрастно, но от ее голоса у Гая учащенно забилось сердце. – Не хочешь ли подкрепиться с дороги?

Не прошло и минуты, как девушка в мешковатом платье послушницы поставила перед гостем поднос с медовыми лепешками и кувшин с каким-то напитком, настоянным на травах и ягодах. Вода для него была взята не иначе как из Священного источника. Гай сделал глоток, пытаясь придумать, что сказать, и, опустив глаза, заметил, что покрывало Верховной жрицы чуть подрагивает.

– Эйлан, – тихо проговорил он. – Позволь мне увидеть твое лицо. Слишком много лет прошло…

Она коротко рассмеялась.

– Глупа я была, что думала, будто у меня достанет присутствия духа снова с тобою увидеться. – Она пожала плечами и откинула покрывало. В глазах ее блестели слезы.

Гай изумленно заморгал. С годами Эйлан не столько состарилась, сколько стала самой собою – как если бы девушка, которую он знавал когда-то, была лишь размытым и нечетким отображением будущей женщины. Слезы туманили ей глаза, шея казалась слишком хрупкой для тяжести золотого торквеса, и однако ж в Эйлан ощущалась скрытая сила. «А почему нет? – подумал Гай. – В своем мире она за последние годы обрела власть ничуть не меньшую, чем любой командующий легионом». Римлянину не верилось, что это и есть Фурия, так напугавшая его когда-то. Перед его внутренним взором замелькали былые воспоминания. Гаю отчаянно хотелось броситься к ногам Эйлан и объявить о своей любви, но он знал – одно неверное движение, и тупоголовый увалень проткнет его своим копьем.

– Послушай, я не знаю, долго ли смогу здесь пробыть, – быстро заговорил Гай. – Грядет война – нет, не из-за смерти твоего деда, но из-за событий в Риме. Готовится восстание против императора: ничего больше я открыть тебе не могу. Мацеллий надеется, что бритты нас поддержат, но никому не ведомо, как все обернется. Эйлан, я должен переправить вас в безопасное место – и тебя, и мальчика.

Эйлан неотрывно глядела на гостя: ее изменчивые глаза были холодны и суровы.

– Правильно ли я тебя поняла? Теперь, когда империя того гляди развалится на куски, ты пришел предложить мне защиту Рима. Спустя столько лет! А не кажется ли тебе, что, если в ближайшие недели вспыхнет смута, здесь я в большей безопасности, – грациозным движением руки она указала на стены обители и на нескладного здоровяка Гува, – нежели ты и твои близкие?

Гай вспыхнул до корней волос.

– Ты так уверена, что твои соплеменники не обратятся против тебя же? Своими Прорицаниями ты поддерживала мир с Римом – но теперь, когда твой дед умер, кого, как ты думаешь, обвинят во всех своих бедах горячие головы вроде Кинрика? Как ты не понимаешь, что просто должна уехать со мною?

– Должна?.. – Глаза ее полыхнули огнем. – А что скажет об этом замечательном плане твоя жена-римлянка? Или ты поднадоел ей за двенадцать лет?

– Юлия приняла христианскую веру и дала обет воздержания. По римским законам это достаточное основание для развода. Эйлан, я могу жениться на тебе, и мы наконец-то будем вместе. А если ты не согласна, я готов официально усыновить нашего сына!

– Как великодушно с твоей стороны! – Еще минуту назад Эйлан была бледна как смерть, а теперь лицо ее пылало. Она резко вскочила на ноги и зашагала по тропе, подметая подолом гравий. Гай и Гув оба вздрогнули от неожиданности – телохранитель явно поразился не меньше гостя – и поспешили следом.

В конце сада зеленела невысокая живая изгородь. За нею Гай увидел ровную площадку между строениями и внешней стеной: несколько ребятишек играли там в кожаный мяч. Спустя несколько мгновений Гаю стало ясно, что верховодит детворой один парнишка, длинноногий, как молодой жеребенок, который только-только начинает выравниваться, утрачивая нескладную угловатость. Его темные кудряшки выгорели на макушке до рыжеватого оттенка. Мальчуган обернулся и прокричал что-то одному из приятелей, и в выражении его лица было столько от Мацеллия, что у Гая перехватило дыхание.

Эйлан заговорила снова, но Гай не сводил глаз с сына. Сердце его колотилось так гулко, что, наверное, слышно было даже в Деве, но мальчик, увлекшись игрой, даже не оглянулся.

– Где ты был, когда я родила его в лесной хижине? – яростно вопрошала она, понизив голос, так, чтобы слышал только Гай. – А когда я билась за то, чтобы мне позволили оставить его при себе? И все эти годы, когда я втайне заботилась о нем, не смея открыто признать своим сыном? Он не знает, что я его мать, но я сберегла его и вырастила. А теперь, когда он почти возмужал, являешься ты, чтобы забрать его? Не будет того, Гай Мацеллий Север Силурик! – прошипела Эйлан. – Гавен ничего знать не знает ни о каком Риме!

– Эйлан! – прошептал Гай. Прежде он думал, что чувства к этому ребенку, захлестнувшие его в тот единственный раз, когда он взял сына на руки, просто игра воображения, не более. Но сейчас он снова испытывал то же самое – его переполняли неизбывная тоска и нежность. – Умоляю тебя…

Эйлан повернулась к нему спиной и направилась по тропе обратно к беседке.

– Благодарю тебя, римлянин, за сочувствие к нашему горю, – громко и четко произнесла она. – С твоей стороны очень любезно было приехать. Как ты верно говоришь, смерть Арданоса – это огромная потеря. Будь добр, засвидетельствуй мое почтение легату и своему отцу.

Гув угрожающе двинулся было к гостю, и Гай, по-прежнему оглядываясь через плечо, поспешил за Верховной жрицей. Гавен на мгновение обернулся в его сторону: запрокинув голову, мальчуган следил за мячом. А в следующий миг он уже умчался – только его и видели. Под бдительным присмотром здоровяка-телохранителя Гай безропотно проследовал к выходу. Ему казалось, будто весь мир погрузился во мрак.

Эйлан снова опустила на лицо покрывало. Последнее, что видел Гай, покидая обитель, – это смутная тень, исчезающая в темном дверном проеме. Отпустив поводья и предоставив лошади самой возвращаться к главной дороге, римлянин мучительно размышлял про себя, почему все пошло не так. Для него было таким облегчением обнаружить, что Эйлан ничуть не изменилась, он хотел сказать ей, что по-прежнему ее любит… Но теперь Гай понял, что Эйлан не просто Фурия, а куда хуже: она такая же, как старая императрица или Боудикка – женщина, отравленная гордыней и жаждой власти.

Внезапно, заслонив в памяти разъяренную Эйлан, перед внутренним взором Гая возник образ Сенары – нежное девичье личико, обращенное к нему, как в их последнюю встречу. Она – сама доброта, сама невинность; такой была и Эйлан, когда они впервые познакомились. Но Эйлан никогда по-настоящему его не понимала, а вот Сенара наполовину римлянка, как и он сам, ее мучает тот же внутренний разлад, те же противоречия. Гаю казалось, если он сможет завоевать эту девушку, то вновь обретет себя.

Нет, он просто так не сдастся! Так или иначе, но он заполучит Сенару, и мальчика тоже, пусть даже между ними встанут все легионы Рима и все воины бриттских племен!

После приезда Гая Эйлан затворилась в уединении. Жрицы думали, что она оплакивает деда, но хотя смерть Арданоса ошеломила и потрясла ее до глубины души, молодая женщина скорее почувствовала облегчение. А вот то, как она повела себя с Гаем, – совсем другое дело. Она никак не ждала от себя подобной вспышки ярости и осталась удивлена не меньше него. Эйлан и не подозревала, как глубоко была разобижена на Гая все эти годы за то, что он ее покинул. Да, она сама на это согласилась, но он мог бы попытаться хотя бы увидеться с нею! Как он смеет думать, что можно в один прекрасный день вот так ворваться в ее жизнь и увезти ее ребенка…

Снова и снова возвращаясь к этой мысли, Эйлан себя одергивала, выходила немного пройтись или предавалась сосредоточению, как научила ее Кейлин, и пыталась восстановить внутреннее равновесие. Прошло несколько дней, прежде чем она начала серьезно задумываться о том, что ей сказал гость. В самом деле, кто теперь получит право указывать ей, что именно говорить от имени Великой Богини? Насколько она знала, друиды все еще судили да рядили. Было уже понятно, что нового архидруида изберут только после праздника Лугнасад, так что беспокоиться о подготовке к церемонии ей не нужно. Но к Самайну новый вождь уже возьмет власть в свои руки. И если это будет кто-то вроде ее отца, он потребует, чтобы Великая Богиня призвала племена к войне.

Когда Диэда вернулась в Лесную обитель и предстала перед Верховной жрицей, Эйлан выразила ей свои соболезнования, но та только отмахнулась.

– Арданос – потеря невеликая, – равнодушно бросила молодая женщина. – Мой отец всегда был игрушкой в руках римлян. Хотелось бы мне знать, кто теперь будет приказывать Прорицательнице?

С тех самых пор, как родился Гавен, Эйлан в присутствии Диэды ощущала себя скованно и неловко. Но не может же быть, чтобы Диэда осталась настолько равнодушна к смерти отца? С каждым днем Эйлан все больше не хватало Кейлин, которая помогла бы ей разобраться в том, что происходит.

Диэда все еще сидела у Верховной жрицы, когда одна из девушек сообщила о приходе Кинрика. «Вороны слетаются», – хмуро подумала Эйлан, однако, когда Гув ввел гостя в ее покои, встретила его по-родственному приветливо. Она удрученно отметила про себя, что Кинрик выглядит старше своих лет, лохмат и всклокочен, как горный пони, а его светлая кожа испещрена старыми шрамами.

– Что ты делаешь в наших краях? Я-то думала, что после неудачи с Бригиттой и деметами ты скрываешься где-то на севере.

– Да я птица вольная, летаю где хочу, хотя бы и под носом у самого легата, – отозвался гость. – Я для них слишком умен. – Его надрывная веселость не на шутку встревожила Эйлан.

– Медведь хвалился, да в ловчую яму свалился, – ехидно подсказала Диэда. Она делала вид, что Кинрик ее нисколько не интересует, но Эйлан догадывалась, что безразличие это напускное.

Кинрик пожал плечами.

– Наверное, мне покровительствуют сами боги; это верно, что я словно бы заговорен от смерти. Сдается мне, я мог бы отправиться в Лондиний и схватить за бороду наместника – и мне бы это сошло с рук.

– Я бы на твоем месте и пробовать не стала, – обронила Диэда, и Кинрик засмеялся заодно с нею.

– Я и не собираюсь, во всяком случае, пока; а вот через месяц-другой – посмотрим. О смерти Арданоса я не скорблю; да и тебе, Эйлан, горевать не след. Уж слишком он был горазд всем распоряжаться самочинно, как считал нужным.

– Воистину так, – не покривив душой, согласилась она. Кровь застыла у нее в жилах, когда она сопоставила слова Гая с тем, что услышала от Кинрика.

– Хорошо; пока что ты со мною честна, – кивнул бритт. – Хотелось бы мне знать, молочная сестрица, как далеко заходит твоя честность.

– Я, по крайней мере, знаю, чего хочу, – осторожно проговорила она.

– В самом деле? И чего же ты хочешь, Эйлан?

– Я хочу мира! – «Чтобы сын мой смог вырасти и возмужать», – мрачно добавила она про себя. Но сказать об этом вслух Кинрику не могла. Арданос загубил ее счастье, разбил надежды Кинрика с Диэдой, но, по крайней мере, в западных областях племена живут в мире вот уже двенадцать лет.

Кинрик поморщился.

– Мир… женщины вечно талдычат о мире, – фыркнул он. – Ты говоришь как глашатай Мацеллия; порой мне казалось, что и старик Арданос играет ему на руку. Но Арданоса больше нет. Глядишь, теперь нам представится возможность выдворить римлян с нашей земли. Бригитта ждет: она знает, чего мы от нее хотим.

– По мне, так Бригитта войнами сыта по горло, – возразила Эйлан.

– Скажи лучше, Бригитта по горло сыта римской справедливостью, – горько возразил Кинрик. – Но нынче ходят странные слухи. Если римляне и впрямь перегрызутся между собою, мы, пожалуй, сумеем-таки освободиться от римских законов! Тогда все до одного римские дома лягут в руинах, как жилище Бендейгида!

– Ты разве позабыл, что вовсе не римляне, а разбойники из Гибернии и дикари с севера сровняли с землей дом моего отца и зарубили мою мать? – перебила Эйлан. – А римляне покарали убийц!

– Кому, кроме нас самих, пристало отвечать за дома наши? – воскликнул Кинрик. – Это нам решать, кого карать, а кого щадить. Или римляне будут нам указывать, с кем сражаться и где, а мы должны все принимать с покорностью, как ручные псы? – Обветренное лицо бритта побагровело от гнева.

– На любых условиях мир – это благо, – упрямо возразила Эйлан.

– Выходит, ты намерена и дальше повторять изменнические речи Арданоса? Или это слова Мацеллия, а не то так его красавчика-сына? – насмешливо осведомился Кинрик.

За спиной у гостя дюжий телохранитель беспокойно переминался с ноги на ногу. Эйлан, не на шутку встревоженная, ничего не замечала.

– По крайней мере, Мацеллий желает добра обоим нашим народам.

– А я, стало быть, не желаю? – Глаза Кинрика сверкнули огнем.

– Я ничего подобного не говорила.

– Но подразумевала, – рявкнул бритт. – Я знаю, что здесь побывал щенок Мацеллия. Что он тебе наговорил? С такой Верховной жрицей, как ты, римляне могут просто сидеть сложа руки – ты сама за них все сделаешь! Довольно уже с нас предательских советов! Архидруидом избран Бендейгид – об этом я и пришел тебе сообщить, – и перед следующим же празднеством он даст тебе совсем иные указания!

Диэда переводила взгляд с Владычицы Вернеметона на гостя; лицо ее пылало. Эйлан пыталась сохранять спокойствие, понимая: Кинрик просто пытается побольнее ее задеть.

– Это правда, что Арданос подсказывал мне, что говорить, и потом перетолковывал ответы Богини. Но я над Прорицаниями не властна – пока я в трансе, Великая Богиня вещает моими устами. Я не свою волю возглашаю, Кинрик, – тихо проговорила Эйлан.

– Ты хочешь сказать, что Богине угодно такое предательство?

– А почему бы и нет? – выкрикнула Эйлан. – Она ведь мать. – «Как и я». Молодая женщина проглотила последние слова и гневно добавила: – Ты не имеешь права так со мной разговаривать!

– Я – орудие мщения Великой Богини, – бросил Кинрик, – и я говорю то, что считаю нужным, и караю…

И, не успела Эйлан понять, что происходит, как Кинрик отвесил ей звонкую пощечину. Жрица коротко вскрикнула.

– Как ты смеешь? – вознегодовала Диэда.

– Катубодва мне свидетельница, я поступлю так же со всеми предателями и римскими прихвостнями!

За его спиною выросла грозная тень. Гневно сверкая глазами, Кинрик полуобернулся – и в этот самый миг дубинка Гува, обрушившись сверху вниз, размозжила ему голову. Во все стороны брызнули мозги и кровь. Завизжала Диэда; Эйлан предостерегающе воздела руку, но было поздно.

Кинрик постоял мгновение-другое, покачиваясь из стороны в сторону; на изувеченном лице застыло изумленное выражение. Но наконец тело осознало собственную смерть – и рухнуло на пол.

Дрожа крупной дрожью, Эйлан коснулась запястья Кинрика, уже понимая, что пульса не нащупает. Алый ток постепенно иссякал. Жрица подняла глаза на телохранителя: тот при виде крови несколько позеленел.

– Гув… зачем ты это сделал? Зачем?

– Госпожа… он поднял на тебя руку!

Эйлан понурила голову. Даже будь ее обидчиком сам Арданос, Гув, не колеблясь, нанес бы смертельный удар. Верховная жрица неприкосновенна – это все, что он знал. Однако гибель Кинрика необходимо было скрыть. Приверженцев у него немного, но все они – народ отчаянный. Если они решат отомстить за вожака, хрупкое, непрочное согласие, поддерживаемое в народе усилиями Верховной жрицы, разлетится вдребезги. В смерти Кинрик, чего доброго, окажется куда опаснее, чем при жизни.

Диэда, рыдая, отвернулась. Глаза Эйлан были сухи: плакать она не могла.

– Ступай прочь, Гув, – устало сказала она. – Иди расскажи Миэллин о том, что случилось, и попроси ее известить нового архидруида. «Моего отца…», – оцепенело подумала она, но осмыслить возможные последствия времени не было. – Никому больше ни слова, – приказала она, – а как только передашь мое послание, забудь о том, что произошло.

Эйлан поднялась на ноги. Ей казалось, она внезапно постарела на сто лет.

– Диэда, пойдем в сад. Ему ты уже ничем не поможешь. – Она попыталась утешить рыдающую жрицу, но Диэда отшатнулась от нее, как от зачумленной.

– Вот, значит, как ты вознаграждаешь преданность нашему народу? Тогда прикажи своему ручному медведю убить и меня.

Эйлан поморщилась.

– Я пыталась его спасти. Я охотно пожертвовала бы собственной жизнью…

– Ах, конечно, говорить-то легко… – обрушилась на нее Диэда. – Но ты только отбираешь чужие жизни, а не своей жертвуешь! Ты питалась мудростью Кейлин – и, выжав из нее все до капли, отправила ее в изгнание. Ты украла мое доброе имя, а свою честь сохранила незапятнанной – вся такая чистая и непорочная, как новорожденный младенец! А теперь ты отняла жизнь того единственного, кого я любила! Повезло твоему римлянину, что он вовремя от тебя избавился! Эйлан Неприкосновенная! Владычица великая и могущественная! Да знали бы люди только, какова ты на самом деле!

– Диэда, никто из нас не приставлял тебе меч к горлу, вынуждая принять обеты. Когда стало ясно, что выбор Великой Богини пал на меня, ты вполне могла покинуть обитель, а когда ты уехала на Эриу, тебя ведь не силой притащили обратно! Я тебе уже сколько раз это втолковывала, но ты, видимо, не вслушивалась. – Эйлан пыталась говорить спокойно, но слова Диэды били по ней больнее, чем пощечина Кинрика.

– Когда-то я предупреждала тебя: если ты однажды предашь наш народ – берегись! Выходит, Кинрик был прав? Ты все эти годы служила Риму?

Эйлан вскинула голову и, вся дрожа, пристально вгляделась в лицо Диэды, так похожее на ее собственное.

– Я клянусь… что служу Великой Богине изо всех моих сил, – хрипло произнесла она, – и да обрушится небо на мою голову и погребет меня под собою, и да разверзнется земля и поглотит меня, если я лгу. – Эйлан глубоко вздохнула. – Я все еще Верховная жрица Вернеметона. Но ты можешь уехать к Кейлин или куда захочешь, если считаешь, что не можешь больше служить Богине под моим началом!

Диэда медленно покачала головой. Глаза ее хитро сощурились – их недобрый блеск встревожил Эйлан куда сильнее, чем недавняя вспышка ярости.

– Я тебя не оставлю, – прошептала Диэда. – Ни за что на свете не оставлю. Я хочу быть рядом, когда Богиня нанесет свой удар!

Когда появился Гай, Сенара уже ждала его у лесной хижины. Ее янтарные волосы ярко пламенели на фоне темных деревьев.

– Ты пришла, – тихо произнес он.

Сенара обернулась на голос. Несмотря на то, что она надеялась на встречу с Гаем, римлянин застал ее врасплох.

– Это ты? – испуганно вскрикнула она.

– Ну, а кто ж еще? – почти весело откликнулся он. – Я собственной персоной, несмотря на мерзкую погоду. Того гляди, дождь польет. – Гай посмотрел на небо. – Как думаешь, согласится ли отец Петрос приютить под своим кровом пару путников?

– Новообращенным он бы только порадовался. А вот язычникам – вряд ли, – укоризненно промолвила девушка.

Вдвоем они вошли в хижину отшельника. Вся ее обстановка состояла из нескольких полуразвалившихся скамеек и неуклюжей складной кровати у стены. Но куда подевался сам отец Петрос? А снаружи и впрямь налетела гроза – загудел ветер и хлынул проливной ливень. Гай поморщился, прислушиваясь к раскатам грома.

– Как мы вовремя, – промолвил Гай и, не удержавшись, добавил: – Bellissima![63]

– Тебе не следует так меня называть, – смущенно пролепетала она.

– Нет? – переспросил он, не сводя с девушки глаз. – А мне казалось, правдивость – одна из ваших христианских добродетелей. Честность ценят и стоики; я слыхал, что даже среди друидов правдивое слово в цене. Или ты хочешь, чтобы я тебе лгал?

– Хватит играть словами, – рассердилась Сенара. – Мы сюда пришли поговорить о твоей душе.

– Ах, да, о душе! Я, впрочем, до сих пор не уверен, что она у меня есть.

– Я не философ, – промолвила Сенара. – Но ведь даже стоики, о которых ты упоминал, говорят о некоей части человеческого существа, которая имеет дело с проявлениями всего того, что невозможно ни увидеть, ни потрогать?

– Именно так; она-то и убеждает меня, что ты – самая желанная из всех женщин.

Гай понимал, что слишком торопит события, но гроза, вместо того, чтобы разрядить напряженность, словно бы наполнила его новой силой. После встречи с Эйлан римлянин не находил себе места: он то бушевал и ярился, то впадал в отчаяние. Он готов был увезти Эйлан с собой и выполнить свой долг перед ней, но она его отвергла! И Юлия тоже отказалась от всех притязаний на него. Стало быть, он волен искать утешения, где ему заблагорассудится! Когда он сказал Сенаре, что она прекрасна, он не солгал ни словом!

– Дурно с твоей стороны так со мною говорить, – робко проговорила она, вспыхнув до корней волос.

– Напротив, очень даже хорошо – ты ведь хочешь услышать от меня правду! Так я скажу – а зачем бы еще тебя создали женщиной?

Вот теперь девушка оказалась в своей стихии – она наслушалась стольких катехуменов, что теперь не задержалась с ответом:

– Святое Писание учит: мы сотворены того ради, чтобы поклоняться Творцу.

– Как же ему, должно быть, скучно! – отозвался Гай. – Будь я богом, я бы не требовал от людей непрестанного поклонения – они ведь способны на куда большее!

– Не должно твари оспаривать пути Творца!

– Почему нет? – не отступался Гай.

– Есть ли радость бóльшая, нежели поклоняться Господу? – вопросила Сенара, поднимая на него глаза. Щеки ее раскраснелись – румянец несказанно ее красил.

«Еще как есть, – подумал про себя Гай, – и как охотно предался бы я этой радости вместе с тобою!» Если бог и впрямь существует, если он создал женскую красоту – не может же он осуждать мужчину за то, что тот не остался равнодушен к его творению! Но римлянин понимал: для таких слов время еще не настало.

– Хорошо же, расскажи мне об этом своем Творце.

– Почти в каждой религии – за исключением разве что религии римлян, которые поклоняются только императору, воплощению зла, – есть Бог-Творец. Это Он создал все сущее в мире – и нас, дабы мы почитали Его.

– Строго говоря, мы поклоняемся гению императора – той божественной искре, которая направляет его самого, а через него – всю империю. Вот почему тех, кто отказывается воскурять фимиам императору, преследуют как предателей и изменников.

– Возможно, бывали и хорошие императоры, пусть некоторые священники и отказываются в это поверить, – нехотя признала Сенара. – Но даже ты не станешь отрицать, что Нерон, который предал стольких христиан огню на арене, был злым человеком.

– Насчет Нерона соглашусь, – кивнул Гай, – и насчет Калигулы тоже. А в Риме кое-кто считает, что Домициан в своей гордыне зашел слишком далеко. Ведь хюбрис[64] – нарушение божественной воли. Когда такое случается, те, кто возвел человека в сан императора, имеют право сместить его. «И сместят очень скоро», – подумал Гай, поежившись. Сентябрь уже на исходе.

– Ты так гордишься тем, что ты римлянин, – промолвила девушка, помолчав. – Я мало что знаю о семье матери и часто задумываюсь про себя, каково это – расти и воспитываться среди римлян. Ты родился в Риме, да?

– Ничуть не бывало, – усмехнулся Гай. – Я наполовину бритт, как и ты. Моя мать происходила из племени силуров; в ее жилах текла королевская кровь. Она умерла в родах, когда на свет появилась моя сестренка. Я тогда был совсем маленьким.

– Ох, бедный… – Глаза девушки внезапно наполнились слезами. Гай только сейчас осознал, как глубока их ясная синева. – И как же ты жил?

– Я остался с отцом, – пожал плечами он. – Я его единственный сын, так что отец позаботился о том, чтобы я получил хорошее образование: нанял для меня наставников, научил читать на латыни и греческом. А потом я вступил в легион. Вот, в сущности, и все.

– И в твоей жизни не было женщин?

Гай видел: девушка пытается побороть в себе самое что ни на есть суетное любопытство, – и счел это добрым знаком. Выходит, он ей небезразличен!

– Мой отец сговорил меня с Юлией, когда я был еще ребенком, – тщательно подбирая слова, объяснил римлянин. Когда-нибудь Сенаре придется узнать и про Эйлан, и про их сына, но сейчас еще не время. – И как ты, верно, и сама знаешь, моя жена дала обет воздержания – так что я теперь, можно сказать, холостяк, – удрученно докончил он. Снаружи загрохотал гром.

– Мне не следовало бы так говорить, и отец Петрос меня наверняка не одобрит, – воскликнула девушка, – но мне кажется, это нечестно. Я знаю, что целомудрие угодно в глазах Господа, но если Юлия обменялась с тобой брачными клятвами…

– А будь ты моей женой, дала бы ты такой обет?..

Сенара снова жарко покраснела.

– Нет, – очень серьезно произнесла она. – Высокоученый Павел писал, что вступившим в брак должно жить в браке, а безбрачным лучше оставаться как есть[65].

– Вижу, для тебя, в отличие от Юлии, брачные клятвы не пустой звук, – тихо проговорил Гай.

– Я никогда не нарушила бы клятву, данную тебе.

– А в Лесной обители ты не принимала никаких обетов? – Сенара по-прежнему глядела в пол. Гай шагнул ближе; сердце его учащенно забилось.

– Нет, не принимала, – промолвила девушка. – Там все ко мне очень добры и почти ничего от меня не требуют, но я не могу служить их Богине, не отказавшись от своего римского наследия. И очень скоро мне предстоит сделать выбор.

– Есть и другой выход. – Гай вдохнул аромат ее волос и внезапно охрипшим голосом тихо проговорил: – Юлия, дав обет воздержания, отказалась от своих супружеских прав, а ведь мы женаты по римскому обряду, а не по христианскому. Я бы хотел жениться на тебе, Сенара – или Валерия, как звала тебя мать. Твой дядя Валерий хороший и добрый человек; он был бы счастлив, если бы я увез тебя отсюда.

У Сенары перехватило дыхание. Она походила на яркую пташку, что трепещет крылышками совсем рядом – протяни руку и схватишь! Такой предстала перед ним Эйлан на празднике Белтайн много лет назад. Но и Эйлан, и Юлия его отвергли; они только тени, канувшие в небытие, – а эта девушка, замершая подле него, живая и настоящая.

– А будь это возможно, куда бы мы отправились? – прошептала она.

– В Лондиний, а может, даже и в Рим. Грядут великие перемены. Большего я тебе открыть не могу, но вместе мы с тобой достигнем любых высот, лишь согласись уехать со мною!

Гая неодолимо влекло к девушке, но ценой нечеловеческих усилий он удержал дерзновенную руку. Неопределенность и желание сводили его с ума. Но он знал: одно неверное движение, и он потеряет любимую навсегда. Сенара подняла голову, и Гай посмотрел ей в лицо, не отводя взгляда: глаза его пылали огнем страсти.

Сенара не обратилась в бегство.

– Я не знаю, что делать, – трепеща, тихо вымолвила она.

«Будь моей, – безмолвно умолял Гай. – Помоги мне растить сына!» Она ведь наверняка примет Гавена как своего. Ведь, в конце концов, именно затем она ему и нужна – она, а не какая-нибудь богатая римлянка, которая станет презирать Гавена за то, что в жилах его течет бриттская кровь. Это все ради мальчика…

Только теперь Гай наконец осмелился нежно привлечь ее к себе. Девушка не отстранилась, но задрожала от его прикосновения. Боясь испугать ее, римлянин поспешно разомкнул руки.

– Ох, как же мне быть? Господи, помоги, – прошептала Сенара, отворачиваясь и прижимаясь щекой к его ладони.

– Думается мне, это твой Господь, не иначе, привел нас друг к другу, – тихо подсказал ей на ухо Гай.

– Дай Боже, чтоб ты был прав.

– Я сейчас же отправлюсь к твоему дяде и испрошу у него дозволения забрать тебя из Лесной обители. Будь готова уехать, как только я за тобой явлюсь, – велел римлянин. – Когда следующая луна пойдет на убыль, мы с тобою будем уже на пути в Лондиний.

И снова Гай с превеликим трудом удержался, чтобы не прикоснуться к девушке. И был тут же вознагражден за свою деликатность: Сенара робко приподнялась на цыпочки и шепнула:

– Брат мой, давай же обменяемся поцелуем мира.

– Ах, Валерия, не такой поцелуй мне от тебя нужен, – прошептал он, уткнувшись в ее шелковистые волосы. – И однажды ты поймешь разницу.

Девушка высвободилась; новообретенная мудрость – или, может, хитрость – подсказали Гаю, что не следует пытаться ее удерживать. И очень вовремя: в следующий миг снаружи послышались шаги и в дом вошел отец Петрос. К немалому удивлению Гая, Сенара поприветствовала отшельника, даже не переменившись в лице. Неужто все женщины владеют искусством мгновенно прятать свои чувства? Гаю вспомнилось, что и Эйлан тоже мастерски умела, не моргнув и глазом, скрыть обуревающее ее волнение.

– Возрадуйся, отец мой, – промолвила девушка. – Гай Мацеллий пообещал забрать меня из святилища друидов и подыскать мне новый дом, возможно, даже в Риме.

Отец Петрос пристально воззрился на Гая: в отличие от девушки, он не был столь наивен.

– Сенара пытается объяснить мне, достойный отче, почему я должен присоединиться к твоей пастве, – проговорил римлянин.

– И ты согласен? – Священник буравил его подозрительным взглядом.

– Воистину, Сенара владеет даром убеждения, – тихо произнес Гай. Отец Петрос просиял.

– Добро пожаловать в нашу общину, сын мой, – неискренне воскликнул он. – Ты подашь замечательный пример всему своему сословию.

«Да уж, конечно, – подумал Гай, – знатный римлянин с такими обширными связями, как у меня, для этого ловца человеков добыча завидная!» А еще говорят, будто христиане нелицеприятны! Но должно же быть в их вере хоть что-то хорошее, раз уж она привлекла такую девушку, как Сенара.

Сенара вихрем ворвалась в комнату и остановилась как вкопанная, вспомнив, что к Верховной жрице Вернеметона подобает приближаться почтительно и чинно. – Эйлан! Император мертв!

Эйлан с улыбкой отложила веретено на столик рядом с собою и пригласила девушку присесть. Теперь, когда Кейлин уехала, у Миэллин то и дело случались приступы тоски, а Эйлид была все время занята с послушницами, Эйлан все больше дорожила обществом Сенары. С тех пор, как погиб Кинрик, Диэда не обменялась с Верховной жрицей ни единым словом. Хорошо хоть, его удалось предать земле без лишнего шума. Ночью явились двое друидов и унесли покойного к древнему кургану на Девичьем холме. Пусть Кинрик умер позорной смертью, но похоронили его как героя.

– Селянин, который приносит нам свежие яйца, только что вернулся из Девы с новостями, – взволнованно тараторила Сенара. – Императора убили неделю назад, в канун равноденствия, и весь мир, от Каледонии до самой Парфии, гудит как растревоженный улей! Одни говорят, что следующим императором станет один из сенаторов, а другие думают, что какой-нибудь из легионов облачит в пурпур своего командующего. Но скорее всего, претендентов будет несколько и вспыхнет гражданская война!

– А в Деве что происходит? – спросила Эйлан, когда сумела наконец вставить хоть слово.

– Солдаты XX легиона обеспокоены, но пока все тихо. Командующий приказал устроить для них праздник, на котором бы рекой лились вино и пиво. Госпожа Эйлан, как думаешь, а что теперь будет?

Эйлан вздохнула.

– Командующий легионом, несомненно, надеется, что все они упьются до беспамятства, а утром проснутся с тяжелым похмельем – им будет не до беспорядков. Если повезет, так оно и выйдет. Но если легионеры под пьяную руку затеют свару, тут уж неизвестно, чем все закончится.

Сенара, хихикнув, покачала головой.

– Да я про императора спрашивала! Как ты считаешь, к власти придут сенаторы и Рим снова станет республикой?

Эйлан окинула Сенару внимательным взглядом: с какой стати это дитя так разволновалось из-за событий в Риме? Ну да, конечно, она наполовину римлянка, как и Гай, но ее вроде бы никогда особо не занимало это ее наследие по материнской линии.

– Меня куда больше тревожит положение дел в Британии, – удрученно проговорила Эйлан. – Кинрик – не единственный, кто захочет воспользоваться этой прекрасной возможностью поднять племена на восстание, и тогда здесь у нас тоже разразится гражданская война!

«Ведь есть еще мой отец», – подумала Эйлан, внутренне содрогнувшись. И как, во имя Великой Богини, ей поступить, если Бендейгид станет требовать от нее послушания, воспользовавшись правом архидруида – и родительской властью? Ей снова отчаянно захотелось поговорить с Кейлин – старшая жрица наверняка помогла бы ей советом.

– Так что же нам делать? – потрясенно спросила Сенара.

– Что до тебя, ты можешь сделать вот что, – задумчиво проговорила Эйлан. – Отнеси в дом друидов штуки недавно сотканного льняного полотна – ты еще не принимала обетов, так что жрецы не удивятся твоему приходу. Простодушно спроси их, слыхали ли они новость, а потом перескажешь мне их слова.

Сенара заговорщически ей улыбнулась, вскочила на ноги и в мгновение ока исчезла за дверью. Эйлан оставалось только позавидовать ее расторопности.

«И вправду, как же мне быть?» – гадала она. Наверное, все-таки следовало воспользоваться предложением Гая, но, похоже, сейчас у него и своих неприятностей невпроворот. Арданос пользовался Гавеном как оружием против нее. Эйлан так надеялась обрести свободу теперь, когда дед ее мертв; но, хотя отец не посвящен в ее тайну, о Гавене известно Диэде. Скоро ли охваченная ненавистью Диэда наделит нового архидруида властью над Верховной жрицей, которой тот без колебаний воспользуется? Если, конечно, не убьет ослушную дочь сразу.

Эйлан уткнулась подбородком в ладони – снова начиналась головная боль, что в последние несколько дней мучила ее все сильнее. «Как справиться с бедой? Помоги мне, Богиня!»

Настанет день, когда вся эта земля будет жить в мире, и не останется ни римлянина, ни бритта – о, вот тогда все поймут, почему Верховная жрица поступала так, а не иначе, и она, верно, обретет прощение! Эйлан горестно покачала головой – помощи ждать было неоткуда!

В этот самый миг висок ей пронзила невыносимая боль – точно удар молнии с небес. Откуда-то издалека пришла мысль: «Но ведь к тому времени я давно умру…» И Эйлан лишилась чувств.

Придя в себя, она осознала, что полулежит, навалившись на стол. Эйлан ощущала внутреннюю опустошенность – и при этом странное умиротворение. А еще она была твердо убеждена про себя: что-то изменилось. Она всегда знала, что некоторые травы, которые добавляют в священное питье Прорицательницы, опасно разжижают кровь, а порою вызывают помутнение рассудка. Возможно, именно это с нею сейчас и происходит.

«Когда придет твое время, ты сама поймешь», – некогда говорила ей Кейлин. Медленная и мучительная смерть, как в случае Лианнон, была чем-то из ряда вон выходящим. Старуха Латис обмолвилась как-то раз, что большинство Верховных жриц умирали внезапно. Но, как теперь заподозрила Эйлан, все они знали заранее: час их пробил.

«Мне и впрямь было знамение? – гадала она. – Но ведь мои труды еще не окончены».

«Окончены». Это осознание пришло так же неотвратимо ясно, как в трансе, когда с ней говорила сама Великая Богиня.

Но кто заступит ей на смену, кто станет прорицать вместо нее? Нельзя же оставить дела в беспорядке, как Арданос!

«Это уже неважно». Вместе с этим решением пришло спокойствие. Великая Богиня изрекла свое слово. Все, чему суждено случиться, – в Ее руках и Эйлан уже не касается. Если она умрет, смерть станет для нее милостью, а не карой. Кейлин рассуждала верно. Друиды не вправе распоряжаться жизнью жриц. Важно лишь одно: Эйлан должна, не щадя сил своих, попытаться исполнить волю Владычицы.

Над болотами Летней страны стелились густые осенние туманы – и, клубясь, одевали склоны Тора. По утрам Кейлин поднималась на вершину холма, к стоячим камням, чтобы предаться внутренней молитве и размышлениям, и ей казалось, будто Тор – это и в самом деле остров, а она смотрит сверху вниз на серые волны бескрайнего моря. А с приближением Самайна жрица поймала себя на том, что непрестанно думает об Эйлан.

Поначалу она гнала неотвязные мысли, зная, что негоже Эйлан за нее цепляться, да и ей самой отвлекаться не след. Но по мере того, как дни становились все темнее и короче, перед ее внутренним взором то и дело возникало лицо подруги – и Кейлин не находила себе места от тревоги. Эйлан остро нуждалась в ее помощи, и отмахиваться от подобных откровений было опасно.

Однажды утром Кейлин проснулась оттого, что в ушах ее звенели слова:

«Се! Стоим мы под сенью смерти и из тьмы взываем к Тебе, о Матерь, – сестры и больше чем сестры…»

И Кейлин поняла: она должна поспешить в Лесную обитель. Ибо они с Эйлан связаны нерушимыми клятвами – которыми обменялись не только как жрицы Священной рощи, но и в предыдущих своих воплощениях, перерождаясь от одной жизни к другой.

Однако, когда Кейлин удалось наконец устроить все дела так, чтобы самой беспрепятственно отлучиться в Вернеметон, до Самайна оставалось каких-нибудь две недели. Несомненное преимущество ее положения в новом святилище состояло в том, что любое распоряжение Кейлин воспринималось как должное: считалось, что все ее поступки напрямую вдохновлены волей Великой Богини, так же, как деяния Эйлан в Вернеметоне. Но, конечно же, это подразумевало и определенные неудобства: нужно было позаботиться, чтобы в отсутствие Верховной жрицы кто-то взял на себя все ее обязанности.

Какие-нибудь три дня – и она снова окажется в Лесной обители. Кейлин предпочла бы путешествовать попросту, в мужской одежде и пешком, но святилище к такому вопиющему нарушению всех обычаев еще не было готово – во всяком случае, не в этом году. Так что Кейлин смирилась с тем, что поедет, как всегда, на носилках и в полном облачении жрицы. Сопровождали ее двое молодых друидов. Юнцы взирали на нее с таким почтением, как будто приходились ей внуками. Оно и не удивительно, думала Кейлин, – ведь оба совсем еще мальчишки.

Пока они пробирались извилистыми тропами через болота у подножия Тора, хлынул ливень. Кейлин досадливо хмурилась, понимая, что это замедлит ее продвижение, но поделать ничего не могла. Дожди зарядили с самого равноденствия, как будто сами небеса оплакивали покойного императора. Но управлять погодой в Британии до сих пор не удавалось даже самому могущественному магу.

Спустя два дня путники добрались до Акве Сулис, а оттуда римский тракт уводил на север, к Глеву. К немалому удивлению Кейлин, дорога была в очень плохом состоянии: недавние дожди размыли гравий, всюду зияли колдобины и рытвины, булыжник лежал неровно. Жрица порадовалась про себя, что они едут не на колеснице; да и в телеге, запряженной волами, трястись по таким ухабам – удовольствие невеликое.

Кейлин начала было задремывать, как вдруг из чащи леса, примыкающего к самой дороге, выбежали какие-то проходимцы разбойного вида, грязные, нечесаные, в замызганном, вонючем рванье. Багауды, поняла Кейлин. Этот сброд, состоящий из беглых рабов и преступников, бесчинствовал по всей империи. Кейлин была наслышана о багаудах, но вот встречать их жрице еще не доводилось. Видимо, в нынешние неспокойные времена, последовавшие за смертью императора, лиходеи совсем обнаглели.

– Прочь с дороги, парни, – потребовал один из сопровождающих. – С нами могущественная жрица.

– А нам-то что до того, – глумливо ухмыльнулся один из бандитов. – Что она нам сделает? Может, огнем нас закидает? Тоже мне, напугала – да на такое любой ярмарочный фигляр способен!

Кейлин уже успела пожалеть, что при ней не нашлось жаровни с горящими угольями. Но эти негодяи, похоже, народ бывалый, не чета дикарям-ирландцам, которых она некогда отпугнула таким способом. Жрица вышла из носилок.

– Почему мы стоим? – спросила она у молодого друида. Тот захлебывался от негодования.

– Эти… эти мерзавцы… – начал было он.

Кейлин невозмутимо оглядела оборванцев и пошарила в кошельке у пояса. В тот момент она все еще не вполне понимала, что происходит. Римляне столько лет следили за порядком на дорогах; жрице не верилось, что ей и впрямь угрожает опасность.

– Подавая милостыню, мы угождаем богам, – промолвила она с холодной учтивостью. – Вот, возьми. – И Кейлин протянула бандиту денарий. Тот вытаращился на монету – и загоготал во все горло.

– Нам твоя милостыня без надобности, госпожа, – заявил он с издевательской любезностью. – Но для начала ты можешь отдать нам свой кошель…

И тут наконец Кейлин осознала, чего от нее хотят эти подонки. Изумление сменилось яростью. Внезапно все ее чувства обострились, она ощутила мощь, сокрытую в тучах, и сила бури отозвалась в ней самой. В этот миг жрица обнаружила, что все-таки имеет власть над погодой. Она воздела руки, краем глаза заметив, как бандит, почуяв неладное, размахнулся дубинкой. Полыхнула молния, в глазах потемнело, прогрохотал гром, небо обрушилось ей на голову – и мир исчез.

Прошел не один час, прежде чем Кейлин снова пришла в себя.

Вот уже несколько дней после первого приступа боли Эйлан пыталась примириться с волей богов. И хотя ей верилось, что Великая Богиня приглядит за Вернеметоном и ее народом, Верховная жрица боялась за своего ребенка. Она могла бы поручить Гавена Кейлин. Но Кейлин рядом не было – она не покладая рук трудилась в дальних краях. Диэда приходилась мальчику родней, но после смерти Кинрика Эйлан ни за что не доверила бы ей сына. Лиа, конечно же, жизнь положит за своего питомца, но она всего лишь бедная простолюдинка, идти ей некуда. Майри, верно, согласилась бы взять ребенка к себе, но даже у нее в доме Гавен не будет в безопасности, если Бендейгид проведает, кто его родители.

Знать бы, сколько ей еще отпущено дней… Эйлан задавала свой вопрос снова и снова, перефразируя его так и этак, но силы, предупредившие ее о приближении смерти, упрямо безмолвствовали, и если бы головные боли не повторялись, жрица сочла бы знамение плодом больного воображения. Все, что она могла, это всеми правдами и неправдами побольше времени проводить с сыном.

Гавен как раз убежал ужинать; Сенара пришла зажечь светильники. Гув, как всегда, немо застыл у порога. Столько лет Эйлан считала, что защитник из него – как из невылупившегося цыпленка, а он, не моргнув и глазом, нанес смертельный удар. При виде Гува молодая женщина всегда вспоминала о нелепой смерти молочного брата – эта рана в ее душе так и не затянулась.

– Ты тоже ступай поужинай, – приказала она. – Сенара побудет со мной до твоего возвращения.

Сенара медленно обходила комнату с кремнем и кресалом, и глиняные светильники – даже здесь, в покоях Верховной жрицы, это были лампы римской работы, – вспыхивали и оживали один за другим. Перед последним из них девушка простояла несколько минут, отрешенно глядя на язычок пламени.

– Что такое, дитя? Тебе нездоровится? – спросила Верховная жрица.

– Ох, Эйлан! – прерывисто всхлипнула Сенара.

Эйлан присела на одну из скамеек.

– Иди сюда, девочка, – мягко проговорила она. Сенара подошла ближе; лицо ее было мокро от слез. – Что с тобой, родная? Ну, успокойся и расскажи мне все как есть – ты ведь знаешь, что меня тебе бояться нечего!

На щеках у Сенары блестели яркие капли.

– Ты так добра ко мне, ты всегда была так добра… я этого не заслуживаю, – задыхаясь, выговорила она и, безутешно рыдая, рухнула к ногам Эйлан.

– Ох, милая моя, хорошая, ну, будет тебе, не надо так плакать, я этого не вынесу, – утешала ее Эйлан. – Наверняка не все так страшно! – Она ласково подняла девушку на ноги. – Иди сюда, посиди со мною.

Рыдания Сенары поутихли, но вместо того, чтобы присесть рядом с Эйлан, она принялась расхаживать по комнате взад и вперед. И, наконец, захлебываясь слезами, проговорила:

– Не знаю, как и сказать тебе…

Эйлан внезапно догадалась, что мучает девушку.

– Ты пришла сказать мне, что не хочешь быть жрицей.

Сенара подняла глаза. В пламени светильников на щеках ее все еще блестели влажные дорожки слез.

– Это еще не все, – прошептала она. – Далеко не все. – Она мучительно подбирала слова. – Я не достойна здесь находиться; таким, как я, здесь не место; да ты бы сама вышвырнула меня за ворота…

«Это ты-то недостойна! – подумала про себя Эйлан. – Ох, если бы ты только знала!» А вслух повторила то, что когда-то сказала ей Кейлин. – Возможно, в глазах Великой Богини все мы – недостойные Ее служительницы. Ну, успокойся, родная, и расскажи мне, что тебя гнетет.

Сенара немного успокоилась, однако ж она по-прежнему не смела встретиться глазами с Эйлан. Жрица вспомнила, как сама она много лет назад вот так стояла перед Лианнон в ожидании сурового приговора. Впрочем, наверняка она несправедлива к девушке; Сенара столько времени проводит с христианами, а они придают еще большее значение целомудрию, нежели даже женщины Вернеметона.

– Я… я повстречала мужчину… и он хочет, чтобы я уехала с ним, – призналась Сенара наконец.

Эйлан порывисто прижала девушку к груди.

– Ох, бедное мое дитя, – прошептала она. – Ты же свободна покинуть нас и даже выйти замуж, ежели пожелаешь. Тебя ведь привезли сюда совсем малышкой. В ту пору никто и не предполагал, что ты однажды принесешь обеты и станешь одной из нас; но с тех пор минуло много лет, и никто уже и не помнит, как ты к нам попала. Ну, рассказывай! Где ты познакомилась с этим своим ухажером? Кто он таков? Если ты хочешь замуж, я возражать не стану, но я люблю тебя как родную дочь и должна убедиться, что ты сделала достойный выбор.

Сенара глядела на Верховную жрицу во все глаза: неужто Эйлан ни капельки не сердится, более того – готова даровать ей свободу?

– Я с ним повстречалась в хижине отца Петроса. Он римлянин, друг моего дяди Валерия…

Снаружи послышался мужской голос, и девушка умолкла на полуслове.

– Сенара? – переспросила одна из новых послушниц по ту сторону двери. – Думается, она здесь, с Верховной жрицей.

«Надо будет серьезно поговорить с девочкой, – взяла себе на заметку Эйлан. – Нельзя вот так просто впускать посетителей, тем более если гость – мужчина». Сенара, вспомнив, что в отсутствие Гува ее обязанность – оберегать Верховную жрицу, встала между нею и порогом. Вошедший мужчина прикрыл за собою дверь, и девушка вдруг побледнела как полотно – а в следующий миг снова жарко вспыхнула до корней волос.

– Вот этот человек… – пролепетала она. – Он пришел за мною…

Сенара отступила в сторону, и в неверном, мерцающем отблеске светильников Эйлан разглядела лицо гостя.

– Гай… – прошептала она. Нет, не может быть: это, верно, кошмар, игра воспаленного воображения! Эйлан зажмурилась и снова открыла глаза – но Гай никуда не делся: он по-прежнему стоял у порога, потрясенно переводя взгляд с нее на Сенару. Девушка шагнула к нему.

– Гай! – воскликнула она. – Я не ждала тебя так скоро! Мой дядя разрешил тебе на мне жениться?

Гай дико озирался по сторонам.

– Глупая девчонка, что ты тут делаешь?

Эйлан казалось, будто пламя светильников пылает в ее груди. Она медленно поднялась на ноги.

– А ты что здесь делаешь? – Она обернулась к Сенаре. – Так, значит, тот, кого ты любишь, – Гай Мацеллий Север?

– Ну да. А что не так? – Сенара растерянно глядела на Эйлан. Жрица обернулась к Гаю.

– Объясни ей, что не так, – приказала она. – Расскажи ей всю правду – если ты на это еще способен.

– Какую такую правду? – срывающимся голосом потребовала Сенара. – Я знаю, что он женат на римлянке и жена его отказывается соблюдать брачные обеты. Конечно, он с ней разведется, прежде чем жениться на мне…

– Всенепременно разведется, – подтвердила Эйлан. От ее голоса кровь стыла в жилах. – Что ж, Гай, значит, ей известно, что ты бросаешь своих маленьких дочек. А про нашего с тобой сына она тоже знает?

– Про вашего сына? – Потрясенная до глубины души, Сенара переводила взгляд с Гая на Эйлан. – Скажи мне, что это ложь, – умоляюще воззвала она к римлянину. В горле у нее стеснилось.

– Ты не понимаешь… – пробормотал Гай.

– Не понимаю, – убито повторила Сенара. – Мне хотелось спасти тебя, а ты меня едва не погубил! Я понимаю одно – какой же я была дурой!

Она отвернулась от римлянина – и тут дверь распахнулась настежь и в комнату, размахивая дубиной, ворвался великан Гув. После гибели Кинрика его сурово наказали, и теперь телохранителю меньше всего хотелось повторить свою ошибку.

– Госпожа, – пробубнил он, – говорят, сюда вошел чужой мужчина. Я слышал крики. Что мне должно сделать?

Эйлан не сводила глаз с Гая, думая про себя, что, если бы не угрожающая ему опасность, смотрелся бы он на диво нелепо и жалко. А ведь для гордого римлянина нет большего унижения, чем выставить себя на посмешище. Выждав долгую паузу, Эйлан вскинула руку, подавая знак Гуву оставаться на месте.

– Уходи, – свирепо приказала она Гаю. – Уходи, или он размозжит тебе голову. – И добавила, обращаясь к Сенаре: – Ступай с ним, если хочешь, – пока я еще могу защитить тебя.

Мгновение Сенара глядела на Гая, а затем порывисто обняла Эйлан.

– Ох, нет, не хочу, теперь я ни за что на свете с ним не уйду!

Ошеломленная Эйлан крепче прижала к себе девушку и обернулась к римлянину.

– Убирайся отсюда, – глухо проговорила она. – Убирайся, или Гув из тебя душу вышибет! – И, уже не владея собою, закричала: – Пошел вон, или я убью тебя своими руками!

Римлянин спорить не стал. Он шагнул за порог, и дверной полог упал за его спиной.

Гай, обосновавшись в «Синем орле», крикнул трактирщику, чтоб тащил еще кувшин кислого галльского вина. Он пил не просыхая вот уже три дня, перебираясь из одной таверны в другую, по мере того, как терпение хозяев истощалось. Ну да трактирщики знали, кто он таков и кто его отец. Со временем им всем заплатят с лихвой.

Время от времени Гай задавался вопросом, а не хватились ли его родные. Но Мацеллий наверняка думает, что сын уехал к себе домой, на виллу, а Юлия, конечно же, полагает, что он все еще в городе, у отца. Сейчас Гая занимало совсем другое: сколько еще вина надо выпить, чтобы заглушить боль.

Сперва Гай оставался в Деве из-за политической обстановки, а потом задержался в городе, оттягивая неприятный разговор с Лицинием: он совсем не горел желанием сообщить тестю, что намерен расстаться с Юлией и никчемными дочками, которых она ему нарожала. С запоздалой дальновидностью Гай предполагал, что Лициний, хоть и души не чает в дочери, вероятно, попытается ее урезонить. Ведь у него самого сыновей нет, и Лициний не захочет, чтобы Юлия по той же самой причине лишилась мужа. Но если тесть уговорит ее вернуться к исполнению супружеского долга, Гай не сможет жениться на Сенаре. А ведь мысли об этой девушке согревали ему душу и заглушали страхи о будущем.

Впрочем, теперь это все не имеет значения, думал Гай, чувствуя, как вино хладным огнем растекается по жилам. Сенара его не любит. И Юлия не любит. И Эйлан – особенно Эйлан! – его не любит и никогда не любила. Он содрогнулся, снова вспомнив жуткий лик Фурии, которая прогнала его прочь.

Дверь таверны распахнулась, и внутрь вломилась шумная толпа легионеров. Командующий легионом наверняка уже задается вопросом, не просчитался ли он, мрачно думал Гай. Затеянный им праздник только ослабил воинскую дисциплину и ничего больше. Если бы дело происходило в Риме, император уже опустошал бы казну, чтобы отвлечь народ цирковыми играми, но в этой богами забытой провинции со зрелищами негусто: жалкая медвежья травля – вот и все, на что можно рассчитывать. Такой малостью беспокойные умы надолго не займешь, и солдаты с каждым днем все больше отбивались от рук.

Никто не обращал внимания на одинокого пьянчугу в углу, который молча заливал вином свое горе, и Гая это вполне устраивало. Он вздохнул и снова потянулся к кувшину.

Чьи-то пальцы стиснули ему запястье. Гай уставился мутным взглядом прямо перед собою – и удивленно заморгал при виде Валерия.

– Клянусь Меркурием, ты заставил за собой побегать! – Валерий отступил на шаг, пригляделся к Гаю повнимательнее и поморщился. – Хвала богам, что тебя сейчас не видит отец!

– А он знает?.. – начал было Гай.

– Ты что, спятил? Тебе, может, и плевать на его чувства, но я его расстраивать не собираюсь! Один из солдат сказал мне, что тебя видел. И что на тебя нашло – напиваться в такое время? Ладно, пустое, – отмахнулся Валерий, не слушая возражений собеседника. – Для начала, парень, пойдем-ка отсюда!

Гай попытался было запротестовать, но Валерий решительно выволок его на улицу и повел через весь город к бане. Но лишь окунувшись в бассейн с холодной водой, Гай протрезвел настолько, чтобы понять, что ему втолковывают.

– Скажи, – промолвил Валерий, когда Гай, отплевываясь, выбрался из воды, – моя племянница Валерия все еще в Лесной обители?

Гай кивнул.

– Я туда съездил, но она… передумала и отказалась уехать со мною. – В памяти Гая постепенно воскресали недавние события. Он поведал Валерию свою историю, опустив нежелательные подробности, и получил от него разрешение жениться на Сенаре. Конечно, Валерий вправе потребовать от него отчета – но с какой стати он вдруг так забеспокоился?

– Послушай, – быстро заговорил Валерий, – не ты один напиваешься допьяна. Вчера вечером я сидел в компании нескольких легионеров, служащих при квесторе[66], – неважно, как их звать, – и разговор зашел о жрицах Вернеметона. Один заявил: «Да эти женщины – не настоящие весталки; они просто варварки, как и все прочие». Я заспорил; но в конце концов солдаты побились об заклад, что сумеют выкрасть из обители одну из девственных жриц – и это не будет святотатством.

Гай схватил полотенце и принялся яростно растираться, пытаясь понять, к чему клонит Валерий.

– Идем в парильню, – позвал Валерий, протягивая ему руку. – Хмель быстрее выйдет вместе с пóтом. – Когда же они, хватая ртом воздух, окунулись в клубы горячего пара, секретарь продолжил. – Я думал, это просто глупая похвальба под пьяную руку и тревожиться не о чем, – ну, перепились солдаты, ну, болтают сами не знают что, – но сегодня утром троих не досчитались на утренней перекличке. Один из моих вчерашних собутыльников сказал мне, что они с рассветом ушли из Девы, рассчитывая выиграть заклад.

– Но центурион… – У Гая раскалывалась голова, однако он снова обрел способность соображать.

– У центуриона и без того дел по горло, и у трибунов тоже. После убийства императора дисциплина пошла псу под хвост. Вы с отцом знаете бриттов как никто другой. Что, как ты думаешь, произойдет, если обнаружится, что наши люди совершили насилие над местной жрицей? В сравнении с этим восстание Боудикки покажется детской забавой, а мы сейчас не в том состоянии, чтобы дать достойный отпор!

– Да… конечно, – согласился Гай. – Я пойду их искать. Ты знаешь точно, в каком часу они ушли? И в какую сторону направились?

– Увы, понятия не имею, – отвечал Валерий. – Наверное, можно поспрашивать…

– Времени нет. Мне нужно сбегать домой за дорожным платьем. – Гай протер глаза.

– У меня все с собой, – отозвался Валерий. – Я так и решил, что ты захочешь переодеться.

– Отец был прав, – пробормотал себе под нос Гай, – у тебя всегда все продумано до последней мелочи.

После того как рабы вытерли его досуха и побрили, Гай заставил себя проглотить кусок-другой. «Ну и дурень же я, – размышлял он с горечью, – топить горе в вине, когда мир вокруг рушится!» Постепенно приходя в себя, Гай вдруг осознал, что завтра вроде бы Самайн. На празднество в Вернеметон съедется едва ли не половина жителей западных областей. И неважно, что там думают про него Эйлан и Сенара. При мысли о том, в какой опасности они окажутся, если вдруг начнется побоище, у римлянина кровь застыла в жилах.

– Я увезу твою племянницу в безопасное место, – пообещал он Валерию, садясь в седло. «И Эйлан с мальчиком… а если они до сих пор меня ненавидят, они смогут высказать все, что обо мне думают, по пути домой». Он откинул за спину плащ, высвобождая руки, и поправил меч – последнее, что он одолжил у Валерия.

Следующие два дня тянулись для Эйлан немыслимо долго – дольше, чем все годы, вместе взятые, со времен прихода римлян, дольше, чем века, минувшие с той поры, как на равнине был возведен великий Храм Солнца. Ночь накануне Самайна длилась никак не меньше тысячи лет. Сенару Эйлан отослала от себя давным-давно. Светильники догорали, и жрице казалось, что сгущающиеся тени постепенно поглощают и ее душу.

Выходит, вот что предвещало знамение; смерть затаилась в ее сердце и в ее душе, как брошенное в землю семя; а теперь разрасталась в ее теле, словно распускающийся цветок. Сердце колотилось так гулко, словно пыталось прорваться сквозь заслон из костей. Даже при родах Эйлан не испытывала такой боли. Но мучилось ли тело, разум или дух, она не понимала.

Когда ей удалось наконец задремать, сны ей снились бессвязные и путаные; она видела Кейлин в окружении каких-то разбойников. Но вот жрица воздела руки к небесам, полыхнула молния; когда же перед глазами Эйлан возникло новое видение, злодеи лежали на земле бездыханными. Но и Кейлин распростерлась недвижно; жива она или нет, Эйлан не знала.

Эйлан пришла в себя, вся дрожа; щеки ее были влажны от слез. Истинное ли это откровение? Ведь Кейлин сейчас на священном Торе вместе со своими жрицами, она в безопасности! Но если это не так, значит, в мире не осталось больше надежды?

Под утро Эйлан прокралась в комнату, где Лиа уложила Гавена спать. Гув босиком тихонько прошлепал следом за нею. Едва ли не впервые с тех пор, как Эйлан стала Верховной жрицей, она почувствовала к здоровяку острую неприязнь: в присутствии Гува ей словно бы не хватало воздуха.

Ей вспомнилась душераздирающая история, которую шепотом пересказывали в Доме дев: когда-то давным-давно на Верховную жрицу напал ее собственный телохранитель – и друиды предали его смерти. Только теперь Эйлан поняла, как такое могло случиться: бедная женщина, которой отчаянно не хватало человеческого тепла, вероятно, обратилась за поддержкой к тому единственному, кто случился поблизости, а телохранитель не иначе как понял ее превратно. Содрогнувшись, Эйлан велела Гуву ждать у двери.

«О боги, – думала она, – если бы только здесь была Кейлин – или Лианнон – или моя матушка, или хоть кто-нибудь – лишь бы не это отчаянное одиночество!» Но рядом никого не было. Даже в Сенаре, сколько бы та ни рыдала и ни отпиралась, Эйлан видела недруга. А отец? Он для нее – самый страшный враг.

Эйлан долго любовалась лицом спящего Гавена. Просто невероятно, что он так и не проснулся – так громко колотилось ее сердце. Неужто этот мальчик-подросток когда-то был таким крохотным, что умещался в отцовских ладонях? Вырос из малой частички, меньше цветочного семечка… зачатый под сенью леса, когда последние заслоны Эйлан пали перед всесокрушающей страстью Гая. И однако ж в тот миг ее переполняло торжество – она твердо знала, что это было священнодействие.

До чего красив ее сын! Как из горя и скорби могла родиться подобная красота? Эйлан до боли в глазах вглядывалась в детские черты. Надо же, как вытянулся… а кисти и ступни чуть крупноваты для его возраста: не иначе, вымахает рослым и статным. Ей казалось, на Гая он похож мало. Прежде это ее огорчало, но по крайней мере сейчас ей не надо гасить в себе искру ненависти всякий раз, как во взгляде мальчика промелькнет совершенно отцовское выражение.

Но он – сын Гая; только ради него она согласилась, чтобы Гай женился на дочери высокопоставленного римского чиновника. Вот только теперь Гай, похоже, собирается развестись с Юлией и отречься от всех своих обещаний ради Сенары – которая могла бы быть ее собственной младшей сестренкой. Сенара моложе – и, видимо, на взгляд Гая, куда красивее.

На поясе у Эйлан висел изогнутый кинжал: она получила его при посвящении в жрицы. Эйлан тронула острие пальцем. Сколько раз во время ритуалов она с его помощью выпускала каплю крови в чашу пророчеств! На запястье билась жилка – один резкий, глубокий удар положит конец всем ее горестям, во всяком случае, в этой жизни. Зачем дожидаться участи, уготованной для нее Богиней? Но если она убьет себя, что станется с Гавеном?

Эйлан решительно убрала серп в маленькие ножны у пояса. Должно быть, неверный отблеск лампы высветил в ее лице все то, что она пыталась скрыть, потому что Гув опрометью бросился к ней.

– Госпожа?

– Проводи меня к себе, а потом позови ко мне Сенару.

Очень скоро Гув возвратился с девушкой. Платье Сенары было измято; глаза покраснели, на щеках – мокрые разводы; она, конечно же, плакала. Едва завидев Эйлан, девушка воскликнула:

– Госпожа, прости меня; я ни за что на свете…

– Тише, – приказала Эйлан. – У меня почти не осталось сил. Мне было знамение смерти; таков дар Великой Богини, что все Верховные жрицы знают, когда пробьет их час. – Она перевела дыхание, и Сенара, заметив, что маленький изогнутый кинжал неплотно вложен в ножны у пояса, побледнела как полотно.

– Нет, это неправда, не может быть! – отчаянно запротестовала она. – В священных книгах написано: не дано человеку знать, что сулит грядущий день!

– Помолчи, – устало одернула ее Эйлан. – Я должна сказать тебе нечто очень важное. Если я заблуждаюсь, то не имеет значения, поверишь ты мне или нет; но если я права, мне нужно кое о чем попросить.

– Меня? Я сделаю все, что ты скажешь, – смиренно заверила Сенара. Эйлан глубоко вздохнула.

– Ты теперь знаешь, что у нас с Гаем есть сын. Это Гавен. Я хочу, чтобы ты вышла замуж за Гая и забрала с собой его дитя. Пообещай мне, – голос Верховной жрицы, звучавший спокойно и ровно, когда она говорила о своей смерти, неожиданно дрогнул, – пообещай мне только, что будешь добра к нему.

– Ох, нет, – вскричала Сенара. – Я теперь не пойду замуж за Гая Севера, даже будь он единственным мужчиной на всем белом свете.

– Ты пообещала выполнить мою просьбу, – тихо напомнила Эйлан. – Вот как ты держишь свое слово?

Сенара подняла голову, и глаза ее снова наполнились слезами.

– Я просто хочу поступить как должно. Если ты думаешь… – Девушка умолкла, тяжело дыша. – Если Господь решил призвать тебя к себе, полагаю, это в Его воле. Но, Эйлан, ты не можешь, ты не вправе наложить на себя руки!

Эйлан, призвав на помощь все свое достоинство и задрапировавшись в него словно в плащ, произнесла:

– Мне дела нет до того, во что ты веришь или не веришь. Но если ты не готова мне помочь, Сенара, то уходи.

– Я не оставлю тебя одну в таком состоянии, – дрожа всем телом, промолвила девушка.

– Тогда, ради Гая, позаботься о его сыне.

– А я скажу тебе: ты должна жить ради сына, – увещевала Сенара. – У тебя ребенок – как так вышло, неважно, – и твоя жизнь больше тебе не принадлежит. Гавен – славный мальчуган. Ты его вырастишь, на твоих глазах он превратится в мужчину. А Гай…

– О, не говори о нем, умоляю…

– Госпожа, – трепеща, продолжала Сенара. – Уверяю, Гай все еще любит тебя и своего сына.

– Он позабыл меня.

– Быть того не может! – настаивала Сенара. – Позволь мне напомнить ему об обязательствах перед матерью его сына. Позволь мне поговорить с ним об отцовском долге – и о долге римлянина. И я не сомневаюсь, в нем возобладают лучшие чувства – даже если ничто другое не заставит его одуматься.

Возможно ли? Неужто Сенара и впрямь сумеет совершить такое чудо? Да захочет ли она?..

– Я верю в знамение, посланное мне Великой богиней, – проговорила Эйлан наконец. – Но если я переживу Самайн, ты можешь попытаться. Однако прежде ты переправишь Гавена в безопасное место. Я боюсь, как бы чего не случилось на празднестве. Завтра – нет, уже сегодня вечером, – поправилась жрица, потому что уже светало, – уходи из Лесной обители. Отведи Гавена в лесную хижину, к этому своему отцу Петросу. Никому и в голову не придет искать вас там.

Очнувшись, Кейлин поняла, что пролежала без сознания довольно долго: платье ее вымокло насквозь. Ее привел в себя скрип колес: по дороге, подскакивая на рытвинах и ухабах, катилась повозка. В повозке сидели не то четверо, не то пятеро поселян, вооруженных крепкими дубинками, а в нескольких шагах впереди шагали двое дюжих охранников с факелами. Может, это они отпугнули ее обидчиков? Ведь негодяям и впрямь что-то помешало надругаться над своей жертвой после того, как Кейлин сбили с ног.

Кейлин с трудом поднялась с земли, чувствуя, что голова ее того гляди отвалится. Повсюду вокруг валялись мертвые тела; даже несмотря на дождь, разило горелым мясом. Один из факельщиков заметил жрицу и, стуча зубами, спросил:

– Госпожа, ты не призрак ли? Не причиняй нам вреда…

– Даю вам слово, что я никакой не призрак, – отвечала Кейлин, стараясь, чтобы голос ее звучал как можно тверже. – Я – жрица из святилища, что находится в Летней стране. На нас напали разбойники; меня бросили на дороге – видимо, сочли мертвой.

Только теперь она заметила опрокинутые носилки. Рядом, глядя в небо мертвыми глазами, лежали двое жрецов: им перерезали горло и сорвали с них золотые торквесы. Кейлин похолодела от ужаса.

А потом она заметила обугленные трупы разбойников и поняла: боги свершили то, на что у нее самой недостало сил. Жаль, что ей не удалось спасти молодых друидов, но, по крайней мере, они отомщены.

– Куда ж ты путь держала, госпожа? – спросил селянин, сидевший на передке повозки. Кейлин отвернулась от мертвецов и, постаравшись, чтобы голос ее не дрожал, ответила:

– В Лесную обитель, что под Девой.

– А, тогда понятно. Я слыхал, там еще стоит один из легионов, и дороги охраняются. А у нас тут нонче за дверь носа не высунешь без надежной охраны. Поскорее бы уж избрали нового императора, тогда и порядок вернется – будет кому нас защитить.

Кейлин изумленно заморгала. Селянин говорил по-бриттски: для него этот язык со всей очевидностью был родным. До какой же степени романизировалась Британия, если местные жители сокрушаются о том, что в Риме нет императора!

– Вижу, твои телохранители убиты, госпожа, – промолвил возничий. – И при тебе ведь были рабы-носильщики? Боюсь, их нигде нет – не диво, что они сбежали! – Он подъехал ближе и остановился, потрясенно уставившись на мертвых багаудов. Снова оглянулся на Кейлин – и руки его сложились в древнем почтительном жесте.

– Госпожа моя – тебя хранят сами боги. Сами мы едем в другую сторону, но мы довезем тебя до следующей деревни, а там ты сможешь нанять и носильщиков, и телохранителей.

Селянин подсадил ее в повозку и укутал сухим одеялом поверх плаща. Его спутники перенесли туда же тела погибших друидов. Кейлин, сжавшись в комочек под грубой тканью, горестно размышляла о том, что теперь эти простодушные люди станут предлагать ей все лучшее, что у них есть, но никакая сила в мире не сможет перенести ее в Лесную обитель к Самайну.

Гай с удивлением обнаружил, что дорога на юг от Девы запружена народом. Он не сразу вспомнил, что завтра Самайн: наверняка все эти люди идут на праздник. Местные посматривали на него недружелюбно, и спустя какое-то время римлянин решил, что мудрее будет свернуть с дороги и поехать по тропинке через холмы, так, чтобы выйти к Лесной обители со стороны отшельнической хижины отца Петроса.

Голые ветви, словно кости, погромыхивали на холодном ветру, хотя дождь до поры прекратился. Самайн – это праздник мертвых; римляне считали этот день несчастливым. «Что ж, мне он точно ничего доброго не сулит», – думал Гай. Но поворачивать назад не собирался. Им владело чувство безысходности, памятное по тем временам, когда он служил в легионе: угрюмое принятие неизбежности, как порою бывает перед битвой, когда важно не столько выжить, сколько сберечь свою честь. Гай понимал, что за последние несколько дней от чести его остались разве что жалкие ошметки, но он постарается спасти что сможет – любой ценой.

Несмотря на мрачное настроение римлянина, а может, и благодаря ему, красота осенних лесов глубоко трогала его душу. Гай понимал, что за последние несколько лет научился по-настоящему любить эту землю. В Рим он не вернется – кто бы ни победил в нынешнем противостоянии. Как бы он ни старался воплотить в жизнь честолюбивые мечты Мацеллия, к отцовскому миру он никогда всецело не принадлежал – и однако ж среди племен всегда ощущал себя самозванцем: сказывалась римская кровь. Но деревья не презирали в нем варвара, камни не питали к нему ненависти как к захватчику. В лесу царили мир и покой. Здесь Гай ощущал себя дома.

Над хижиной отца Петроса курился дымок, и Гай на мгновение задумался, не войти ли. Но здесь все мучительно напоминало ему о Сенаре – этой муки он не вынесет. Кроме того, он вряд ли сумеет сдержаться, если священник снова вздумает пичкать его благочестивыми банальностями.

Гай предполагал, что сбежавшие легионеры отсиживаются до темноты в каком-нибудь укрытии. Он привязал коня, но некрепко, чтобы тот смог вырваться на свободу, если хозяин вскорости не вернется, и осторожно двинулся в обход хижины, прячась под кронами деревьев, подступающих к расчищенной поляне.

Уже сгущались сумерки, когда Гай заметил впереди в кустах какое-то движение. По-кошачьи неслышно он двинулся вперед. Двое солдат сидели на корточках под орешником. Они коротали время за игрой в кости, а вот теперь заспорили, не разжечь ли костер.

– Флавий Макрон! – гаркнул Гай хорошо поставленным командным голосом. Легионер, не задумываясь, вскочил на ноги, вытянулся по стойке «смирно» – и недоуменно заозирался по сторонам.

– Кто тут еще… – второй солдат схватился за меч. Гай с громким треском наступил на сухую ветку, предупреждая о своем приближении, и выступил в догорающий вечерний свет.

– Да это ж Гай Мацеллий, – воскликнул Макрон. – Что ты тут делаешь, господин?

– Полагаю, это я у вас должен спросить, – отозвался Гай, облегченно выдохнув. – В Деве знают о вашей отлучке. Как думаете, что вас ждет, если станет известно, куда вы отправились?

Лицо солдата покрылось смертельной бледностью.

– Но ты ведь никому не скажешь, господин?

Гай сделал вид, что раздумывает, выдержал зловещую паузу, – солдаты неуютно поежились, – и только тогда пожал плечами.

– Что ж, не я вами командую. Если вы поторопитесь вернуться, то, скорее всего, легко отделаетесь – учитывая, что творится в городе.

– Господин, мы не можем уйти, – вмешался второй солдат. – Лонг все еще там.

У Гая упало сердце.

– Оставаясь здесь, вы ему ничем не поможете, – как можно спокойнее проговорил он. – Уходите. Это приказ. Я попробую выручить вашего друга.

Слыша, как эти двое ломятся сквозь кусты, Гай немного успокоился. Но даже один легионер – это слишком много, если его обнаружат там, где ему совсем не место.

Двигаясь бесшумно, как в пограничном дозоре, Гай пересек открытое пространство между лесом и стеной. Где-то тут должна быть задняя калитка – ограда скорее символически отделяет обитель от внешнего мира, нежели и в самом деле служит заслоном и защитой. Рука Гая нащупала задвижку, и он проскользнул на площадку, где когда-то видел сына за игрой в мяч. Сенара много рассказывала о своей жизни в святилище. Вон то внушительное строение впереди – это не иначе как Дом дев. А за кухней темно – оттуда, наверное, удобно наблюдать, затаившись в густой тени. Гай прокрался туда.

Не он один оценил укрытие по достоинству. Опускаясь на колени, Гай ненароком задел чью-то голую руку. Послышался вскрик, завязалась короткая борьба. Гай, навалившись на противника всей своей тяжестью, зажал ему рот ладонью.

– Лонг? – прошептал он. Пленник рьяно закивал. – Ты проиграл заклад. Твои приятели сбежали, и ты, если не хочешь неприятностей, уноси-ка ноги подобру-поздорову. – Лонг вздохнул, еще раз кивнул, и Гай разжал захват. Легионер уже почти пересек двор, когда распахнулась какая-то дверь – и на землю легла широкая полоса света. Лонг замер, точно угодивший в капкан заяц. – Беги, дурень! – прошипел Гай из своего укрытия.

Лонг перемахнул через калитку – и тут вдруг двор заполонили фигуры в белых одеждах. «Друиды!» – подумал Гай. Что они тут делают? Его укрытие вот-вот обнаружат: у жрецов были факелы. Римлянин медленно двинулся в обход здания. За его спиной кто-то выругался по-бриттски, Гай стремительно развернулся и непроизвольно выхватил меч.

Незнакомец истошно завопил – лезвие вошло в живую плоть. Остальные жрецы бросились на крик. Гай сражался как мог и, по-видимому, нанес противнику ощутимый урон, судя по тому, с каким ожесточением друиды пинали его ногами и били дубинами, когда наконец повалили на землю – ведь римлянин был один, а врагов куда больше.

– Ну что, дочка, готова ли ты к празднеству? – Бендейгид, облаченный в ритуальный плащ из бычьей кожи и золотые украшения архидруида поверх одеяния из белоснежной шерсти, выглядел весьма внушительно. У Эйлан заныло в груди, но она в свой черед церемонно поприветствовала жреца.

– Готова, – тихо произнесла Эйлан. Послушницы, как всегда, загодя явились к ней и совершили все, что нужно, – выкупали ее и надели ей на голову священный венок из вербены. «Это в последний раз», – стенало ее сердце. Что ж, по крайней мере, она предстанет перед Богиней очищенная и освященная.

Мгновение Бендейгид, опершись на посох, пристально ее разглядывал. А затем подал знак жрецам и прислужницам выйти за двери.

– Послушай, дитя, больше нет нужды притворяться. Мне рассказали, как Арданос всегда приходил к тебе накануне празднеств и с помощью разных хитростей и уловок подчинял твою волю. Прости, что я обвинял тебя в предательстве.

Эйлан не поднимала головы, опасаясь, что отец прочтет в ее глазах гнев. Вот уже тринадцать лет как она – Верховная жрица, владычица Лесной обители, самая почитаемая женщина в этой земле. С какой стати Бендейгид разговаривает с нею как с ребенком? И это – любящий отец, который когда-то заявил, что, если она спутается с римлянином, он утопит ее своими руками! Но сейчас никак нельзя его злить; во всеобщей суматохе Сенара и Лиа с Гавеном смогли выбраться из Лесной обители только ближе к вечеру. Нужно выиграть время, чтобы дать им уйти подальше.

– Чего ты от меня хочешь? – тем же бесстрастным тоном осведомилась она.

– Римляне рвут друг друга в клочья, – по-волчьи оскалился Бендейгид. – Лучшего времени для восстания нам не представится. Ныне – пора кровопролития, когда распахнуты врата между мирами. Взмолимся же к Катубодве, напустим же на римлян духов наших павших воинов. Подними племена против Рима, дочь, призови их к войне!

Эйлан уняла дрожь. Как бы она ни негодовала на Арданоса, дед ее был человеком умным и проницательным: его не настолько ослепляли собственные надежды – он нередко позволял себя переубедить, если видел и иные способы достичь желаемого. А вот ее отец куда более опасен, ведь он готов принести в жертву своим непоколебимым идеалам все что угодно. И однако ж, чтобы уберечь себя, ей необходимо с ним соглашаться. И тут знакомая боль пронзила висок, и Эйлан вспомнила: что бы она ни сделала, все это ненадолго.

– Отец, – начала она, – Арданос перетолковывал мои ответы так, как считал нужным, и, полагаю, ты станешь делать то же самое, но ты не понимаешь, что такое священный транс и как к нам является Великая Богиня.

Снаружи послышался какой-то шум, и Эйлан осознала, что отец ее уже не слушает. Дверь с грохотом распахнулась; жрецы с всклокоченными волосами и в замаранных кровью одеждах протолкались сквозь толпу, волоча за собою почти утратившего человеческий облик пленника.

– Что такое? – Эйлан вложила в свой голос всю холодную, властную надменность, которой научилась за десять с лишним лет, и гул голосов стих.

– Чужак, госпожа, – отозвался один из жрецов. – Мы его обнаружили рядом с Домом дев. С ним был еще один, но второму удалось сбежать.

– Он убил Динана!

– Небось, пришел за одной из жриц!

– Но за которой?

Теперь уже архидруид заставил всех умолкнуть, ударив в пол посохом.

– Кто ты, человече, и что ты здесь делал?

Эйлан зажмурилась: хоть бы никто не заметил, что изорванная туника пленника сшита из добротной римской ткани! Это был Гай, весь в крови и в грязи, – она сразу его узнала; но, может статься, никто другой не догадается, кто это, если она не подаст знака. «Он пришел за Сенарой – или за своим сыном?» – гадала Эйлан про себя.

– Неужто ты не признал его, о владыка друид? – Вперед протиснулась Диэда. В ее надрывном смехе звенело безумие; Эйлан содрогнулась, словно от боли. – Ну да, сейчас он не такой красавчик. Твои люди уловили в свои тенета славного вепря для нашего пира! Если приглядишься, заметишь на его плече шрам – память о кабаньей яме!

«Твоим отцом должен бы быть Бендейгид, а моим – Арданос!» – в отчаянии думала Эйлан. Друиды вздернули пленнику голову кверху, Гай встретил ее потрясенный взгляд – а в следующий миг глаза его снова закатились.

– Ты! – В голосе Бендейгида звучали изумление и ярость. – Или ты причинил мне и моим близким недостаточно зла, что докучаешь нам теперь? – Внезапно выражение его лица изменилось. – Что ж, больше ты нас не побеспокоишь. Диэда, покажи жрецам, где можно омыть и перевязать ему раны – но не вздумайте освободить его от пут! Гарик и Ведрас, – Бендейгид указал на двух самых старших друидов, – нам надо поговорить наедине. Все прочие, оставьте нас!

Жрецы уволокли Гая прочь, и комната опустела. Эйлан откинулась в кресле, гадая про себя, резь в животе – это предвестие головной боли или страх?

– Вижу, ты этого человека знаешь, – промолвил Ведрас, старейший из оставшихся жрецов. – Кто он?

– Его имя Гай Мацеллий Север-младший, – прорычал Бендейгид.

– Сын префекта! – воскликнул Гарик. – Думаешь, он и в самом деле пришел за одной из жриц?

– Неважно, зачем он пришел, – заявил Ведрас. – Надо убрать его отсюда. Алые Плащи отказывают нам в праве карать даже рядового легионера. Одним богам ведомо, что с нами сделают, если мы поднимем руку на сына одного из их вождей!

– Воистину так, – коварно улыбнулся Бендейгид. – Но, сдается мне, его сородичи не знают, куда он отправился. А здесь, кроме нас и Диэды, никому не известно, как его звать – да и о том, что он римлянин, никто даже не догадывается.

– То есть ты задумал тайно убить его?

– Не тайно. – Глаза Бендейгида полыхнули огнем. – Ты разве не понимаешь? Отдав нам в руки такого человека, боги посылают нам знаменье! Пусть его смерть послужит благой цели! Более благородной жертвы нам не сыскать!

Архидруид обернулся к Гарику.

– Ступай скажи тем, кто охраняет пленника, чтобы его облачили в самые роскошные одежды.

У Эйлан кровь застыла в жилах. Перед ее внутренним взором возник образ Летнего короля в венке и вышитой тунике, шествующего по праздничной ярмарке в день Белтайна.

– А если римляне прознают? – спросил Ведрас.

– Гнев их будет ужасен, – торжествующе отозвался архидруид. – Так ужасен, что даже у тех, кто сейчас призывает к миру, не останется иного выбора, кроме как идти на войну вместе с нами!

Второй друид посмотрел на него долгим взглядом. Затем кивнул и следом за Гариком вышел за дверь.

– Эйлан, Гай пришел сюда с твоего ведома? – спросил Бендейгид, когда они с дочерью остались одни. – Ты встречалась с этим чудовищем все эти годы?

– Нет, – прошептала она. – Нет, клянусь Великой Богиней!

– Полагаю, теперь уж не важно, верю я тебе или нет, – пробормотал архидруид себе под нос. – Костер Самайна откроет нам истину.

– Се! Великая жрица грядет, в венце из священных трав, – пели жрецы. Но сегодня ночью гимн их звучал иначе – к нему добавились новые строки.

Гай застонал – но вынужден был идти дальше, подгоняемый уколами копья. Если бы только эта мерзавка Диэда его не выдала! Мацеллий будет горько скорбеть о смерти сына; но, узнав о том, как именно погиб Гай, сгорит со стыда. И как его только угораздило так сплоховать? Он сам навлек ту самую напасть, которую пытался предотвратить! Ему даже не удалось спасти тех, кого он любит. Единственное, что внушало надежду, – он нигде не видел ни Сенару, ни мальчика.

Тропа к вершине Девичьего холма никогда еще не казалась ему такой крутой. Гай мрачно думал про себя, что предпочел бы явиться туда, как в прошлый раз, с оружием в руках, во главе конного отряда! Богато расшитое облачение больно царапало израненную кожу, священный венок колол лоб. Пленника вымыли и напоили каким-то настоем, от которого прояснилось в голове, но Гай ничуть не обольщался по поводу того, что его ждет.

Поднимаясь все выше, он видел зарево громадного костра. В сознании Гая с ужасающей четкостью воскресали воспоминания о тех временах, когда он еще не вошел в мир отца. Незадолго до того, как римляне окончательно подчинили силуров, племя принесло в жертву одного из мужей правящего дома. Это был брат его матери, и на предплечьях его извивались вытатуированные драконы – знаки королевского рода. Мать Гая попыталась спрятать своего сына, в жилах которого текла римская кровь, но он видел, как уводили Летнего короля. Дядя улыбался, веря, что жертвует жизнью во имя своего народа.

«А ради чего умираю я?» – вдруг подумал Гай.

Но вот, наконец, и вершина. Жрецы окружили пленника тесным кольцом; за его пределами Гай видел целое море лиц, мрачных или ликующих: все внимали пению друидов. Рада ли Эйлан тому, что он оказался здесь, или, может быть, жалеет его? Гаю отчаянно хотелось увидеть ее лицо, но Верховная жрица была под покрывалом.

Эйлан стояла рядом с отцом, за ней – Диэда и еще две жрицы. Впервые Гай задумался: а что, если она тоже пленница? Когда-то эта женщина отвергла его. Казалось бы, он должен только порадоваться ее низвержению, но даже сейчас он страшился за Эйлан куда больше, чем за себя.

Пение стихло, смолк барабанный бой, но над толпой поднялся глухой ропот. Гай знал: это лишь затишье перед бурей.

– Дети Дон! – воззвал архидруид. – Ныне канун Самайна! Настала пора перемен! Начинается новый год – грядет новая эпоха для нашей страны! Пусть же вместе с уходящим годом сгинут и римляне, погубители Британии! Нынче ночью мы порадуем богов войны жертвой! Но сперва нам должно очистить наши ряды от вероломцев и отступников. Предатель, – оборотился он к Гаю, – в нашей власти дать тебе смерть легкую или мучительную. Скажи, зачем ты пришел в Вернеметон?

– Убейте меня, если угодно, но избавьте от глупых вопросов! – прохрипел Гай. – Я скажу лишь одно: я никому здесь не замышлял причинить зло. – Может, жил он и недостойно, но хотя бы умрет с честью.

– Ты вторгся в святилище, куда никому из мужчин, кроме друидов, доступа нет. Ты совратил кого-то из наших дев? За которой из них ты пришел?

Гай помотал головой и задохнулся от боли: острие копья ткнулось ему под ребро. По коже заструился теплый ручеек крови.

– Это Риан, Танаис, Беток? – продолжал монотонно перечислять жрец. С каждым новым именем в него вонзалось копье. Один раз Гай попытался рвануться навстречу острому наконечнику, чтобы разом покончить с пыткой, но его мучители знали свое дело – они крепко держали пленника. От потери крови и недавних побоев у Гая кружилась голова. «Скоро я потеряю сознание – и тогда пусть делают со мною, что хотят», – думал он.

– Сенара…

При звуке этого имени Гай непроизвольно вздрогнул. В следующий миг он попытался сделать вид, будто ничего не произошло, но на него уже никто не смотрел. Вперед выступила Эйлан – и откинула покрывало.

– Стойте! – звонко произнесла она. – Я скажу вам, к кому пришел этот римлянин. Ко мне!

«Что она такое говорит?» Гай в ужасе глядел на нее во все глаза. Наверное, она пытается защитить Сенару и, возможно, ребенка, вдруг догадался он. В эту минуту Эйлан казалась немыслимо прекрасной. В сравнении с этой неземной красотой детская прелесть Сенары была что звезда, меркнущая в сиянии полной луны. Как оно иногда случалось в последний миг перед битвой, перед внутренним взором Гая обнажилась его душа – с пугающей ясностью, до самого дна. Да, ему нравилась Сенара, но его чувство к ней не было любовью. В этой юной простушке он просто-напросто пытался снова обрести Эйлан – такую, какой она предстала перед ним в день их первой встречи; ту чистую, доверчивую девушку, которая осталась в далеком прошлом и которую он потерял навсегда из-за собственных своих ошибок.

Все потрясенно умолкли: в гробовой тишине слышно было лишь потрескивание огня. Архидруид изменился в лице, но тут же овладел собою и перевел взгляд с Эйлан на Гая.

– Ради нее и ради самого себя отвечай мне по чести: это правда?

«Правда…» Слово это прозвучало пустым звуком. Разрываясь между Римом и Британией, Гай даже не знал, кто таков он сам. Как ему понять, кого он любит? Пленник медленно выпрямился и встретил ясный взгляд Эйлан. В глазах ее читался невысказанный вопрос. Гай глубоко вздохнул – напряжение схлынуло, он снова стал самим собою.

– Это правда, – тихо промолвил он. – Я всегда любил Эйлан.

На мгновение Эйлан закрыла глаза: голова у нее закружилась от радости. Гай ее понял – но сказал он то, что сказал, не только ради Сенары. Этот его взгляд – это выражение благоговейного изумления в его лице – она видела только один-единственный раз, когда он сжимал ее в объятиях на празднике Белтайна много лет назад.

– Так, значит, все это время ты нас предавала? – прошипел Бендейгид, склонившись к самому уху дочери. – Ты лгала, когда клялась мне, что он тебя не касался? Или вы спутались позже, когда ты стала посвященной жрицей Вернеметона? Своими любовными речами он учил тебя лжи во благо Рима и ласками склонял к измене своему народу? Где ты отдавалась ему – в святилище или в Священной роще?

Эйлан чувствовала, что отец разъярен, но видела его словно бы сквозь стену из римского стекла. В итоге итогов все оказалось так просто. Смертный приговор вынесен ей давным-давно, вот уже много лет она живет во власти неизбывного ужаса. Но теперь, когда час пробил, она не ощущала ни тени страха.

– Я возлежала со Священным королем только единожды, у костров Белтайна, – спокойно ответила Эйлан. – Таково мое право.

– Что ты такое говоришь? – воскликнула Миэллин за ее спиной. – Это же Диэду отослали прочь – это Диэда родила дитя!

– Ничуть не бывало! – Эхо возмущенных пересудов смолкло: к архидруиду подбежала Диэда. – Меня вынудили согласиться на этот обман. Я заняла ее место, пока сама она рожала, а когда она вернулась в обитель, в изгнание отправили меня! С тех пор она единовластно владычествует в Вернеметоне и строит из себя королеву, как будто чиста и непорочна словно луна, но это все ложь!

– Но я всегда служила Великой Богине, а не римлянам! – закричала Эйлан. При угрозе ребенку от ее невозмутимого спокойствия не осталось и следа. Бендейгид обернулся к ней: в его глазах недоумение уступило место ярости. Люди проталкивались ближе, пытаясь расслышать хоть что-нибудь; все громче звучали голоса – вопрошающие и негодующие. Слухи о смуте среди римлян взбудоражили бриттов: они были все равно что трут, который жарко вспыхнет от первой же искры. Если она воззовет к толпе, не навлечет ли она ту самую катастрофу, которую всеми силами пыталась предотвратить?

– С какой стати я должен тебе верить, потаскуха? – прорычал ее отец. – Вся твоя жизнь – сплошная ложь!

Он уже занес руку для удара. И тут сквозь кольцо друидов прорвался дюжий великан – это Гув с занесенной дубинкой в последний раз кинулся на защиту Владычицы Вернеметона. Жрецы бросились ему наперерез. Не успел Гув добежать до Бендейгида, как в отблесках пламени блеснули бронзовые клинки, и окрасились еще более ярким багрянцем, и снова вошли в плоть. Друиды наносили удар за ударом, и Гув, так и не пробившись к своей госпоже, рухнул без единого крика.

«Гув напал бы на самого архидруида, если бы тот посмел угрожать Верховной жрице…» – оцепенело думала Эйлан. В конце концов, так оно и вышло.

– Унесите этого дурня, – приказал Бендейгид, тяжело дыша. И, резко развернувшись, схватил Эйлан за плечо. – Если бы ты осталась верна нам, я бы велел тебе испросить у Великой Богини благословения для нас. Но теперь ты будешь принесена Ей в жертву!

«Тоже мне, напугал! Всю свою жизнь я жертвовала собою…» – думала про себя Эйлан, когда отец выволок ее в круг и поставил рядом с Гаем. Толпа глухо загудела. Некоторые из тех, кто расслышали обвинения против Эйлан, требовали умертвить ее на месте; прочие же считали, что поднять руку на Верховную жрицу, каковы бы уж ни были ее преступления, – это святотатство.

– Эйлан, сможешь ли ты простить меня? – тихо произнес Гай. – Я никогда не был достоин твоей любви. Ты хотела видеть во мне Священного короля, но я – самый обыкновенный человек…

Эйлан обернулась к нему. Его покрытое синяками и кровоподтеками лицо дышало новообретенным благородством. Ей отчаянно хотелось заключить любимого в объятия, но ее удерживали жрецы – впрочем, она понимала, что ему это не нужно: Гай больше не смотрел на мир взглядом потерянного ребенка. Он, не дрогнув, встретился с нею глазами: он наконец-то был в ладу с самим собою.

– Я вижу в тебе бога, – исступленно проговорила Эйлан. – Я вижу дух, который бессмертен и вечен. Мы свершили то, что от нас требовалось, и если справились хуже, чем сами хотели бы, замысел Владычицы все равно исполнен. Верю: нам дано будет вместе пройти рука об руку по Стране Вечного Лета, прежде чем мы снова возвратимся на землю.

– Ты называешь его Священным королем, – хрипло произнес Бендейгид, – и он умрет как Священный король.

Эйлан видела, как в глазах Гая суровая обреченность, поддерживавшая его до сих пор, медленно уступает место благоговейному изумлению. Пленнику накинули на шею петлю и начали постепенно ее затягивать; он, словно не замечая, неотрывно смотрел на Эйлан. Но прежде, чем под ребра ему вошел меч, неподвижный взор его обратился куда-то за пределы здешнего мира. Римлянина поволокли к костру; из груди его фонтаном била кровь.

– Скажи, о жрица, что за знаменья читаешь ты в совершившемся жертвоприношении?

Эйлан отвернулась от бушующего костра, устремила взгляд на отца, и тот при виде ее лица в ужасе отпрянул назад, хотя сама она не двинулась с места.

– Я вижу – королевская кровь освятила почву, – произнесла Эйлан тихим, ровным голосом. – В этом человеке, коего ты отдал священному пламени, смешалось семя Рима и Британии, и теперь семени этому суждено вечно прорастать на нашей земле.

Эйлан вдохнула поглубже. Голова у нее раскалывалась от боли, в глазах темнело, но это уже не имело значения. Последнее, что ей хотелось увидеть в этом мире, – это торжество в глазах Гая. В ушах звенело. Она чувствовала, что погружается в транс, хотя не пила зелья из священных трав, – и вот над холмом зазвенел голос, принадлежащий не ей:

– Внемлите мне, вы, корновии и ордовики, и все прочие племена, ибо в последний раз жрица пророчествует со священного холма. Спрячьте мечи в ножны, о воины, и отложите копья, ибо Орлы Рима покинут эту страну не раньше, чем спустя девять поколений. Когда же улетят они прочь, те, в чьих жилах смешалась их кровь и ваша, останутся защищать эту землю!

– Ты лжешь! Ты все лжешь! – Голос Бендейгида сорвался. – Ты преступила свои обеты!

Эйлан почувствовала, что снова вернулась в тело: острая боль пронзила висок. Жрица покачала головой.

– Нет, не преступила, ибо Гай был Летним королем. Ты сам сделал так, чтобы это стало правдой, посему моя любовь к нему – не грех!

Бендейгид пошатнулся, лицо его исказилось от неизбывной муки – все его убеждения и представления рушились на глазах.

– Если ты сказала правду, пусть Великая Богиня подаст нам знак, прежде чем я предам тебя огню заживо! – воскликнул он.

Не успел он договорить, как Эйлан померещилось, будто в голове у нее грянул гром; под гнетом этой мощи она медленно опустилась на колени. Отец протянул ей руку, но Эйлан уже заскользила прочь от него по бесконечно длинному туннелю. Сердце билось все тише – точно затухающий барабанный бой, и вот, наконец, резко остановилось – и она обрела свободу.

«Значит, Великая Богиня все-таки нанесла мне удар, – с удивительной ясностью поняла Эйлан. – Но в милосердии, а не в гневе!»

Далеко внизу люди склонились над ее бездыханным телом. Вот он, конец, уготованный ей с тех самых пор, как она возлегла с Гаем, но она оттягивала свою смерть достаточно долго, чтобы возвести мост между его народом и своим. Двое друидов поддерживали ее отца, не давая ему упасть; Бендейгид все еще кричал как безумный, но люди в испуге отворачивались от него и спешили прочь вниз по склону.

Жрецы подняли оставленную ею телесную оболочку и понесли к погребальному костру, где пылали останки Гая. И тогда Эйлан отвернулась от этого меньшего светоча к тому лучезарному сиянию, что уже разгоралось перед нею – ярче огня и прекраснее луны.

К вечеру следующего дня я добралась до Лесной обители. Все костры Самайна уже догорели – остались только зола да пепел. Мне не сразу удалось отыскать хоть кого-нибудь, кто смог бы внятно рассказать о случившемся. Миэллин куда-то пропала; некоторые думали, что она погибла, пытаясь защитить Эйлан. Эйлид убили в драке, последовавшей за жертвоприношением. Диэда тоже была мертва: ее нашли в святилище – было ясно, что она наложила на себя руки.

От Бендейгида, во всяком случае, никакого толку добиться было невозможно. За ним ухаживали несколько друидов; все остальные жрецы разбежались. Хвала богам, их примеру последовали и воины, явившиеся на празднество. А вот все, кто остался, с готовностью повиновались мне – в глазах людей я была если и не Верховной жрицей, то близко к тому.

Во всеобщей суматохе я отдавала одно распоряжение за другим, сама удивляясь своему спокойствию, – я не смела дать волю горю, которое того гляди захлестнуло бы меня с головой. Однако ж во всем этом требовалось отыскать хоть какой-то смысл – ведь не могут быть напрасными ни жизнь, ни смерть!

На следующий день меня разбудили известием о том, что в обитель приехали несколько римлян – и просят дозволения переговорить с Верховной жрицей. Я вышла: под плачущим осенним небом меня дожидались Мацеллий Север со своим секретарем и еще один человек – он назвался отцом жены Гая, той самой римлянки. Они приехали верхом и так и не спешились. Меня поразило, что Мацеллий даже не взял отряда солдат себе в помощь. Но ведь и сын его выказал немалое мужество перед лицом смерти.

Мне было тяжело смотреть Мацеллию в лицо, зная ответ на вопрос, который он так и не посмел мне задать, и понимая, что я никогда не смогу рассказать ему, как погиб его мальчик. К тому времени вся округа уже полнилась самыми невероятными слухами. Гай умер как бриттский Летний король, и хотя кое-кто подозревал в нем римлянина, те немногие, кто знал его имя, имели веские причины молчать.

Пусть в римских войсках и царил беспорядок, у них все еще было достаточно сил, чтобы утопить весь здешний край в крови, если обнаружится, что на холме был принесен в жертву офицер легиона. Но, разумеется, тела не осталось – только груда золы да догоревшие уголья на месте самайнского костра.

Уже уезжая, Мацеллий обернулся ко мне, и я заметила, что в глазах его все еще теплится искорка надежды.

– В Лесной обители жил мальчик, – промолвил он. – Его звали Гавеном. Я полагаю, он… мой внук. Не скажешь ли, где он сейчас?

По крайней мере, на этот вопрос я смогла правдиво ответить, что не знаю. Гавена никто не видел с самого кануна Самайна; в тот же день бесследно исчезли его нянька и Сенара.

Сенара тайком возвратилась в обитель только три дня спустя. Ее юное лицо осунулось от слез. Девушка привела с собой длинноногого, худенького мальчугана: тот пугливо озирался по сторонам.

– Она погибла ради меня, – зарыдала Сенара, когда мы рассказали ей, что случилось с Эйлан. – Она обрекла себя на смерть, чтобы спасти меня – и своего сына.

У меня стеснилось в горле, но я постаралась, чтобы голос мой звучал спокойно и ровно.

– Значит, жертва ее не должна пропасть втуне. Согласна ли ты принять обеты и служить Великой Богине вместо Эйлан – теперь, когда ее не стало?

– Я не могу, никак не могу, – всхлипывала Сенара. – Это грех, ведь я же христианка. Отец Петрос перебирается в Деву. Он позволит мне остаться в его отшельнической хижине, и я проведу остаток дней своих в молитвах!

Я заморгала: внезапно мне примерещилось, будто вокруг маленькой лесной хижины выросло множество таких же домишек. Со временем к Сенаре подтянутся еще отшельницы, думала я. Все то, что явилось мне в видении, и впрямь сбылось: ибо спустя много лет там возникла одна из первых общин святых сестер – общины эти ныне служат людям так же, как некогда – Лесная обитель. Неужто Эйлан предвидела и это? Как бы то ни было, Сенара сыграла свою роль. Пусть она и отказалась занять место Верховной жрицы Вернеметона, но в каком-то смысле она все-таки продолжила дело Эйлан.

– Ты отвезешь Гавена к его деду? – спросила Сенара. – Я не смогу оставить его при себе после того, как принесу христианские обеты.

«К которому из двух?» – криво усмехнулась я и вдруг поняла, что не готова отдать мальчика ни одному из этих стариков, ведь оба они – в плену у ненависти, порожденной отмирающим прошлым.

– Гавен… – Я окинула его взглядом. Передо мной стоял уже не мальчик и еще не мужчина, не римлянин и не бритт; он застыл на пороге, за которым – многообразие бессчетных возможностей. В конце концов, Эйлан умерла ради того, чтобы ребенок этот жил в новом мире. – Я возвращаюсь в Летнюю страну, где в долине под названием Авалон клубятся туманы. Хочешь поехать со мной?

– Это и есть Страна Вечного Лета? – спросил он. – Мне сказали, туда ушла моя мама.

– Не совсем. – Глаза мои наполнились слезами. – Но кое-кто сказал бы, что это совсем близко.

Мальчуган оглянулся, поежился, и я подумала, что сейчас ему куда как непросто – он ведь еще не вполне сознает, чего лишился. Гавену почти так же тяжко, как и мне, – а я ведь понимаю все слишком хорошо.

Гавен вскинул на меня глаза – в этом недетском взгляде не было ничего ни от деда, ни даже от родителей.

– Хорошо. Я поеду с тобой в долину Авалон.

Здесь, в самом сердце Летней страны, я порою недоумеваю, почему из всех, кто сыграл свою роль в этой истории, судьба пощадила одну меня. Я ведь только начинаю прозревать заключенный в ней великий замысел. Возможно ли, что сын Эйлан, наследник двух великих племен, кои вобрал в себя народ Британии, станет основателем рода, из которого в один прекрасный день явится спаситель нашей земли?

Мне о том не ведомо. И мерлин меня не напутствовал; хотя Эйлан как-то раз обмолвилась, что от мерлина впервые узнала о своем предназначении. Но должен же быть во всем этом какой-то смысл! Я знаю лишь, что от Орла и Дракона, но не от мстительного Ворона родится заступник нашей страны, и, может статься, чтобы помочь этому герою, мерлин в ту пору облачится в плоть…

Здесь, в Летней стране, где круги камней роняют тени на могучий Тор и повсюду ощущается сокрытая сила, я дожидаюсь окончания этой истории.

Римляне обыкновенно имели три имени: личное имя (praenomen), в данном случае Гай; родовое имя (nomen) – Мацеллий Север (так же зовут и отца Гая); прозвище (cognomen) – Силурик (мать Гая – из племени силуров). Иногда человек имел еще и второе личное прозвище (agnomen). – Здесь и далее – примечания переводчика.

Командная должность в составе легиона.

Банши – в ирландском и шотландском фольклоре женщина из потустороннего мира, издает пронзительные вопли, предвещая скорую кончину кого-то из членов семьи.

Альба – название Каледонии (Шотландии) на шотландском гэльском языке.

Римское имя Альб (Albus) означает «белый».

Торквес – шейное кольцо с несомкнутыми концами: кельтская разновидность культового ожерелья, чаще всего из скрученной золотой или бронзовой проволоки (отсюда название: от лат. torquere – «скручивать»).

Около 32 км.

Вайда – растение, из которого получали синюю краску.

Командир кавалерийского подразделения (декурии) в армии Древнего Рима.

Приветствую (лат.).

Валерий Максим (I век) – древнеримский писатель, автор собрания исторических анекдотов: его книга, опубликованная ок. 31 г. н. э., содержит в себе богатый фактический материал, почерпнутый из несохранившихся источников; пользовалась огромной популярностью в Средневековье.

Юлии – знатный патрицианский род в Древнем Риме.

Ауксилии – вспомогательные войска древнеримской армии, набиравшиеся из вассальных и союзных народов. После подавления батавского восстания, главной движущей силой в котором стали такие вспомогательные отряды, Веспасиан распорядился, чтобы ауксилии направлялись на службу вдали от родины.

Римские женщины не имели личных имен; их именем была женская форма родового имени. Поэтому, впервые услышав о дочери Лициния из рода Юлиев, Гай, и не спрашивая, знает, как зовут его невесту: Юлия Лициния, и никак иначе. Если в семье было две дочери, то к родовому имени прибавлялись слова «старшая» и «младшая». Если рождались еще дочери, то к родовому имени добавлялось порядковое числительное: Секунда (вторая), Терция (третья), Кварта и т. д.

Даки – жители античного государства Дакия, расположенного близ Карпатских гор, к западу от Черного моря; считаются одной из групп фракийских племен; подробно описаны благодаря их войнам с римлянами. При императоре Траяне Дакия стала римской провинцией; часть даков постепенно романизировались.

Опцион – помощник центуриона или декуриона в армии Древнего Рима; в случае ранения командира выступал как его заместитель. Обычно опционами назначались опытные солдаты.

Крайний Туле – легендарный остров на севере Европы, описанный греческим путешественником Пифеем в IV в. до н. э.; название употребляется в метафорическом значении «край света», «дальняя даль».

Одно из названий созвездия Большая Медведица.

Куррах – разновидность традиционных шотландских и ирландских лодок с деревянным или плетенным из ивняка каркасом, обтянутым бычьей кожей.

В древности – территория, расположенная к юго-востоку от Каспийского моря; приблизительно соотносится с современными северо-восточным Ираном и южной Туркменией.

914,4 мм.

Особый тип ритуального доисторического сооружения на Британских островах: обширная круглая или овальная площадка, окруженная земляным валом, в котором проделаны входы. На такой площадке могут быть установлены группы камней (таков, например, знаменитый Стоунхендж).

Флоралии – в Древнем Риме празднества в честь Флоры, богини весны и цветов; продолжались шесть дней, с 28 апреля по 3 мая.

Имеется в виду эпизод из Песни VI поэмы Гомера «Одиссея».

Здание для хранения архивов.

Имеется в виду фламмеум (от flamma – «пламя») – огненного цвета брачное покрывало древнеримских невест.

То есть на левый, галльский берег Рейна.

Кавалерийский корпус римской армии, как правило, состоял из двух «крыльев» (алы). Ала могла насчитывать 512 или 768 всадников и делилась на меньшие части – турмы и декурии.

Дословные цитаты из «Жизнеописания Юлия Агриколы» здесь и ниже приводятся в пер. А. С. Бобовича по изданию: К. Тацит. Сочинения в двух томах. Т. I. Анналы. Малые произведения. Ладомир: М., 1993.

В «Жизнеописании» Тацита Агрикола действительно говорит про пятьдесят лет борьбы, но это художественное преувеличение: завоевание Британии Клавдием было начато в 43 г. н. э., а битва при горе Гравпий датируется 83 г.

Спата – прямой и длинный обоюдоострый римский меч, длиной от 75 см до 1 м.

Гладиус – древнеримский короткий солдатский меч (до 60 см длиной); широкая режущая кромка острия придавала клинку большую пробивающую способность; использовался для ближнего боя.

Изначально преторием называлась палатка полководца и место под нее в военном лагере. Позже этим термином называли административное здание, присутственное место, центральную площадь.

Прорицатель у древних римлян, определяющий волю богов на основании ауспиций, то есть по поведению птиц.

В Древнем Риме даты бракосочетаний выбирались с учетом религиозных праздников и счастливых и несчастливых дней. Так, свадьбы никогда не назначались в календы (первые дни месяца), ноны и иды, потому что в эти числа римскому войску несколько раз случалось потерпеть поражение. Неблагоприятным считался весь месяц март, посвященный богу войны Марсу («воевать не пристало супругам», говорит Овидий в своей поэме «Фасты»), а также май, на который приходится праздник Лемурий, посвященный неупокоенным душам усопших, и первая половина июня, занятая наведением порядка и чистоты в храме Весты. Вторая половина июня считалась благоприятной.

В римской среде поначалу преобладала форма брака cum manu (дословно «с рукой») – брак с мужней властью: жена, покидая родной дом, уходила из-под власти главы своей семьи и целиком попадала под власть мужа (как впоследствии – и дети, рожденные ею в этом браке) и не могла распоряжаться приданым и принесенным богатством. В поздний период Римской республики распространилась форма брака sine manu («без руки») – брак без мужней власти: жена не находилась под властью мужа, а оставалась во власти отца или опекуна. Именно такой брак и заключается между Гаем и Юлией.

Пояс из овечьей шерсти, перехватывающий тунику невесты, завязывался сложным «геркулесовым» узлом для защиты от сглаза и колдовства: развязать такой узел было непросто.

Эдил – в Древнем Риме должностное лицо (магистрат), отвечавшее за порядок и благоустройство в городе (осуществлял надзор за строительством и содержанием храмов, за состоянием улиц и площадей, ведал раздачей хлеба гражданам, общественными играми и т. д.).

В Древнем Риме отец должен был, взяв новорожденное дитя на руки, признать его своим законным ребенком; тогда малыша купали, пеленали и укладывали в колыбель. Слабого или уродливого ребенка отец имел право отвергнуть, а в случае бедности или многодетности мог отказаться даже от здорового младенца. Непризнанных отцом детей выбрасывали: они либо погибали, либо становились рабами тех, кто их подбирал. С ребенком Юлии, при наличии любящего дедушки, такого, разумеется, произойти не могло, но страхи молодой матери вполне понятны.

Луций Антоний Сатурнин – римский государственный деятель; будучи наместником провинции Верхняя Германия, в январе 89 г. н. э. попытался провозгласить себя императором при помощи двух легионов. Восстание было быстро подавлено, а Сатурнин убит.

Картимандуя (годы правления ок. 43 н. э. – 69 н. э.) – королева кельтского племени бригантов, союзница Римской империи. В 51 г. выдала римлянам мятежного вождя Каратака, приказав заковать его в цепи. В 57 г. ее бывший муж Венуций начал войну против Картимандуи и Рима; римский наместник Авл Дидий Галл разбил Венуция и обратил его в бегство. (В 69 г. Венуций напал снова и, по-видимому, отвоевал Бригантию; власть над бригантами римляне восстановили очень не скоро.)

Декурион – член курии, органа местного самоуправления: в него входили самые богатые горожане, тратившие деньги на общественные нужды из своего кармана. Членство в местном совете считалось очень престижным.

Иды – в римском календаре так назывался день в середине месяца, как бы разделяющий его пополам; в марте, мае, июле и октябре иды приходились на 15-е число, в остальные месяцы (в том числе и в августе) – на 13-е.

Перистиль – внутренний двор или сад, окруженные крытой колоннадой.

Вифиния (от названия фракийского племени вифинов) – древнее государство на северо-западе Малой Азии; около 75 г. до н. э. стала римской провинцией.

Типы гладиаторов различались в зависимости от их вооружения и подготовки. Самнит – тип гладиаторов периода Республики; представлял собой воина италийской области Самнии (покоренной римлянами в III в. до н. э.) в национальном самнитском снаряжении. Ретиарий (дословно – «боец с сеткой»), один из самых распространенных и легковооруженных типов гладиатора (дрался обнаженным до пояса); его вооружение состояло из трезубца, кинжала и сети, которой он должен был опутать противника.

Авентин – один из семи холмов, на которых построен Рим; находился на левом берегу реки Тибр.

Систр (от лат. sistrum – «то, что встряхивают») – ударный музыкальный инструмент без определенной высоты звука, вроде погремушки или трещотки; в Древнем Египте использовался в религиозных процессиях и церемониях, отличительный атрибут богини Хатхор, одной из ипостасей которой является корова.

Митреум – храм культа Митры.

Пиетас (лат. pietas) – добродетель, включающая в себя благочестие, уважительное отношение к богам, стране, родителям и предкам, самоуважение; одна из основ морали Древнего Рима, наряду с фидес (верностью клятве).

Господин и бог (лат.) – обычное обращение к императору в период поздней империи; впервые так назвал себя Домициан.

Клиент – в Древнем Риме свободный гражданин, который отдался под покровительство патрона и находится в зависимости от него. Клиенты поддерживали своего патрона на выборах, сопровождали его на форуме, принимались в его род, носили его родовое имя; патрон, в свою очередь, обязывался защищать своих клиентов в суде, поддерживать их материально и т. д. Здесь это скорее метафора: Маллей просто обещает Гаю свою поддержку.

Сердце мое (шотл. гэльский).

Гипокауст – отопительная система под полом.

Мф. 19:14.

Мф. 22:37.

Исх. 20:12.

Агапа, или вечеря любви, – общая вечерняя трапеза христиан первых веков.

Госпожа (лат.).

Господи, помилуй. Христе, помилуй (греч.).

Катехумен – некрещеный человек, который желает стать христианином и принят в христианскую общину для подготовки к принятию таинства крещения.

Эта мысль содержится в Евр. 5: 13–14.

Прекраснейшая (лат.).

Хюбрис – спесь, гордыня, высокомерие; в античной традиции – излишняя самоуверенность как вызов богам, приводящая к божественному возмездию.

См. 1 Кор.: 7.

Квесторы – должностные лица в Древнем Риме; первоначально общие помощники консулов; на данном этапе заведовали государственной казной. Квесторы прикомандировывались к военачальникам для ведения финансовых дел их армий, с этой же целью посылались в провинции к проконсулам; в городах наблюдали за поступлением таможенных пошлин.