Земля лопалась от горячего звенящего зноя, высушивалась. Горели, сухо потрескивая, седые, не прочесанные ветром, гривастые ковыли; а над ними опрокинулось темное колыхающееся небо. Солнца не видать — расплылось! Не слышно в глухом душном воздухе жаворонков: видно, опалили крылья, спрятались. Где-то дремлют, посвистывая суслики, и только одинокий осоловевший ястреб, поджав крылья, стремительно чертит над степью дуги — и ему жарко!

За элеватором, на краю степного совхоза, устало цокают топоры, сонно жужжат стальные пилы. Это пришлая плотничья бригада строит зернохранилище. К обеду все стихает и наступает гудящая тишина.

Уходит на пруд толстая рябая хозяйка-повариха. Плотники дымят махоркой, спешат в прохладные тени подремать.

Моргая, смыкаются добрые глаза медлительного Лаптева. Тускнеют веселые, узкие глаза худого старика Зимина. Молчаливый лысый татарин Хасан торопливо укладывается спать, будто на ночь, подстилая под себя фуфайку. Алексей Зыбин — молодой парень, уже спит в зернохранилище и его не видно. Клонит ко сну и бригадира Будылина, глыбой сидящего на бревне. Он, подергивая усами, колдует над чертежом, водя прокуренным пальцем по тетрадной странице в клеточку. Усы его дымятся — в углу жестких губ торчит цыгарка, пепел сыплется на измазанный глиной фартук.

Все они из города и работают от треста «Жилстрой», куда приезжал человек из райисполкома с просьбой дать плотников, помочь совхозам в строительстве. Постройком поручил Будылину создать бригаду на все лето. И вот она здесь в степи…

Остались последние дни. Бригада торопится в соседний совхоз — ставить свиноводческую ферму. А здесь почти готово зернохранилище — ровны желтые стены из теса, крепко стоят столбы, просмоленные снизу, утрамбованные бурой землей. Только вместо крыши пока стропила чертят на квадраты небо, да зияют пустотой ссыпные окна и широкие двери.

— Плотники, где вы тут?!

Будылин вздрогнул: бежит к нему, махая руками, женщина. Вот пошла шагом, запыхавшись, остановилась у козел, заглядывая под бревна, в тени, будто считая спящих.

Веселая, встала перед Будылиным.

— Михеич! А где… мой Алеша!

Он поднялся, взглянул на сияющую, теребящую платок в руках, почтальоншу Любаву. «Принесла нелегкая ее». Ноздри раздуваются, губы спелые, чуть выпячены. Глаза искрятся — чистые, зеленые. Брови вразлет. Румянец будто сквозь огонь шла — осталось пламя на щеках. Твердая загорелая шея — горячая!.. Руки полные, прохладные. А еще тяжелые черные косы, уложенные в узел и обвязанные шелковой синей лентой. «Ишь… молодайка глазастая!» Взмахнул рукой — отрезал:

— Нету твово героя!.. Отослал я… за гвоздями!

Обманув, отвернулся и для оправдания, подумал:

«Смутит парня, потом… выравнивай».

Любава помрачнела. Усмешка сделала ее лицо старше.

«Иль смутила уже?! Ишь мастера завлекает. А делу — убыток». Тронул за руку, отводя в сторону. Заметив, что плотники смотрят на нее, Любава смело взяла Будылин а под руку, щекотнула в бок.

Он выдернул руку. Глухо начал прокуренным басом:

— Ты вот что, девка-красавица… Что я тебе скажу! Не отбивай у нас парня… От дела не отбивай. Не морочь ему голову и камня на душу не клади. Побереги чары-то для другого какого… здешнего.

Любава громко рассмеялась.

— О-о! Что это ты, Будылин?! Ведь любовь у нас… Алексей моим мужем будет!

— Ну, это еще законом не установлено — любого мужем называть! — усы под крупным носом Будылина поднялись кверху, в них застряли крошки махорки.

— А еще вот что… Не любит он тебя, фактически!

Любава блеснула глазами, прищурилась, тихо смеясь.

— Уж я-то знаю, как он меня любит! Эх ты, старый! Завидно?

Бригадир нахмуренно поднял брови, усы угрожающе сдвинулись. Загремел бас:

— И как тебе не стыдно!

Любава удивилась: как этот неприветливый человек смеет кричать ей в лицо. Сдерживая смех, моргнула всем, притворно» растягивая:

— Ох, мне и стыдно-о-о! Аж губы покраснели!

Плотники захохотали. Будылин крякнул:

— Иди, не мешай работать, красивая…

Любава повернулась вокруг себя, будто в новом платье перед зеркалом.

— А что, правда ведь красивая, мужики?! А?

Хасан, рассматривая Любаву, почесал глубокомысленно подбородок, и оценил:

— Нищава! Сириднэ!

Зимин, зажав бороденку в кулак, засмеялся надтреснутым старческим смехом:

— Красивая-то ты, молодица, красивая — это всему свету известно, а вот за старика не пойдешь, чать? А?

— Поцелуй, Любавушка, — дом поставлю! — отчаянно крикнул, подняв курчавую голову, небритый Лаптев.

Любава прохаживалась по щепкам, осторожно ступая.

— То-то! А вот Будылин гонит меня. Ой, боюсь: поцелует — усами защекочет!

Будылин побледнел, сплюнул:

— Теорема ты, фактически!

Любава обидчиво поджала губы.

— Плотники несчастные… Вам только топорами стучать да гвозди забивать, а не красоту понимать… До свиданьичка!

Пошла в степь, в дым. Повернулась, попросила:

— Лешеньке сообщите. Пусть придет.

Будылин крикнул вдогонку:

— Подумай, что говорил, Любава Ивановна!

Любава, не оборачиваясь, ответила: — Мой Лешка, мой! — и скрылась в степи. Оттуда слышался ее смех, манил, будоражил.

Плотники одобрительно и восхищенно перебрасывались фразами. Потом сразу стало скучно.

— Нейдет сон.

— Мать честная, жарища! Хоть в колодец головой!

Зыбин вышел из зернохранилища, выпрямился во весь рост, взмахнул длинными руками, высокий нескладный парень с белым чубом. Темные заспанные глаза его устало оглядели товарищей. Заметив, как они шепчутся о чем-то, посматривая на него, потер ладонями молодые щеки, взялся рукой за выбритый круглый подбородок, раздумывая.

— Проснулся, верста! — подмигнул всем Зимин и подошел к Алексею, маленький, тщедушный, сообщил, дергая бороденкой:

— Была почтальонша твоя, Любка-то. И ушла.

— Эх, ты! Куда?

— В степь ушла. Там, наверно, конь ее с почтой. Не ищи теперь.

— Что говорила?

— Спроси у бригадира.

Алексей кинулся к Будылину. Тот, нагнувшись, невозмутимо тесал топором бревно. Исподлобья глядя на Алексея, подтвердил:

— Приходила.

Алексей, деланно равнодушно глядя на стесанные бока бревна, спросил:

— Ну и почему же не разбудили?

— Сладко спал, — усмехнулся Будылин и положил руку на плечо парня. — Проспал свою жар-птицу.

— Ладно. Проспал так проспал, — обиделся Алексей и почувствовал неприязнь к бригадиру. Вспомнилось Алексею, что он чуть не уехал на целинные земли, да Будылин отговорил: «Все одно, что там на целине, что мы в степь уйдем бригадой. Совхозам плотники, ой, как нужны! Специальный приезжал от райисполкома. Почет! Дело верное. Дай заработок по совести — договор! Вынь да положь! И маршрут есть — не бродяги. Городские плотники — мастера! Бригада почти готова — вот хорошего столяра нехватает…»

Пожалел тогда сестренку — кончает педучилище. Согласился на лето. Заработает — поможет ей. Остро захотелось сейчас увидеть Леночку, заботливую, строгую и умную. Оба воспитывались в детдоме. Вырос — стал работать столяром. Забрал Леночку. Она научила бы его, посоветовала бы, как бывало мать, что делать ему сейчас. Взяла его за душу Любава — красивая степная женщина. Будто радость нашел! Снилась во сне. Снилось, как он целует Любаву ночами в прохладном сене, а она шепчет:

— Целуешь ты хорошо, а скушно. Ты меня на руки подними, по всей степи пронеси — звезды посмотреть!..

Приходило решение: остаться здесь в совхозе с ней, забыть всех — жар-птицу поймал! Нигде больше такой не найдет! А на сердце и радостно и больно.

За оврагом дымилась степь. Хасан и Лаптев, обнявшись, смотрели, как тают в огне травинки, как обугливаются толстые шишки татарника и желтая трава становится красной, а дым смешивается с ковылем.

Алексей встал в стороне, где не так сильно пахло паленым и глазам не больно смотреть. Было грустно видеть эти горящие пустоши: на душу ложилась печаль, становилось жалко чего-то.

— Больно земле, мать честная! — слышал Алексей сдавленный голос Лаптева, которому откликался Хасан, поглаживая лысину, напевая неизменное: «Прабылна, прабылна, нищава ни прабылна».

Катятся дымные круги, обволакивают ковыль. Пустынная до боли, до грусти и тоски земля, дальние корявые дороги, озера, высохшие до дна и ни одного степного пустоцвета, ни одной голубоглазой незабудки. Черно. Голо. Ни звука, ни зелени, ни жизни.

Вот так сгорит все в душе: память о городе, о сестренке, о музыке в парке, о незнакомках в трамвае. Все возьмет Любава! Представилась шуршащая, остроусая, наливная пшеница, золотые слитки колосьев, зарубцованные, собранные в колос зерна. Желтое море! Как хорошо войти в ниву, осторожно раздвигая стебли на две шумящих стены, упасть, вдыхая хлебный острый запах, уснуть или смотреть в небо, лежа на спине, и вспоминать чистые зеленые глаза Любавы.

Вспомнил, как встретил ее первый раз на пруду. Несла стирку в тяжелом тазу. Предложил:

— Давай, поднесу.

Оглядела, кивнула равнодушно.

— Ну что ж, поднеси, если добрый. — А глаза будто говорили: «Откуда ты такой выискался?! Смотри — берегись… Я бедовая».

Сказал осторожно:

— Красивая ты.

Хмыкнула, открыв белые, чистые зубы. Заметил: похвала ей приятна. Оглядела его:

— Брови-то у тебя, парень, белесые! Глаза голубые — ничего! А вот веки будто в муке! — и рассмеялась. Расстались у ее саманного домика. Разрешила: — Приходи. — Приходил. Любовался красивым лицом. Говорил, увезу, мол, в город, поженимся. А Любава смеялась над ним: — Оставайся здесь. Тогда… полюблю.

…Жарко. Захотелось пойти в тальник, спрятаться в воду — родниковую, ледяную! Хасан и Лаптев ушли к зернохранилищу. Алексей направился к речке.

Речка плыла в овраге, журчала на мелководье по камням, в глубоких водоемах мокли жесткие тальники. Тяжелые старые тополя бросали густую, ветвистую тень на воду. Алексей подошел, раздвинул заросли. Услышал откуда-то из воды женский вскрик:

— Куда лезешь?! Ой!

Вздрогнул, узнал знакомый голос: — Любава!

Блестят в воде круглые белые плечи, глаза большие, строгие, с какой-то злой усмешкой, косы подняты и уложены вокруг головы.

— А-а! Это ты, Леша!

Смутилась.

— Не смотри! Не твоя еще пока! Отвернись!

Отвернулся, слушая обидно-веселые упреки.

Плескалась вода. Меж тальников кружилась маленькая бабочка с разноцветными крыльями. Улетела.

— Кинь мыло! Не уходи!

Расхотелось купаться. От воды тянуло прохладой. Слышался плеск. Мокли бурые тальники. Солнечные лучи прошивали тяжелую горячую листву тополей, и свет сонно качался на листьях. Берег зарос молочно-белой осокой, овсюгом, весь, как кипень, в сиянии, в мерцающих паутинах на кустах дремлющей смородины.

Тишина полдня.

Тихо плещет водой Любава. Алексей лег в траву на спину, закрыл от света глаза рукой. Сквозь плеск воды слышался милый голос.

— Скоро уходит бригада?

— Да.

— А ты как? Останешься?

— Не знаю…

— Любишь меня?

— …Люблю!

— Ну, и что ж маяться?! Оставайся. Будем жить. Все тебе отдам. Вся твоя буду.

Промолчал. Конечно, он останется! Еще не целованы губы Любавы, только руки ее знает он хорошо да плечо, когда укрывал пиджаком во время дождя. Можно вот так лежать в траве на берегу долго-долго и знать, что Любава ждет решения. В висках стучит: «Оставайся… полюблю!.. Будем жить… Вся твоя буду». Вот она одевается уже: прошелестела трава, шуршат чулки, а он с закрытыми глазами, будто равнодушен, и чувствует — сам себе нравится.

Подошла, наклонилась над Алексеем, взяла за руки. Стоит перед ним свежая, умытая, глаза смелые, родные.

— Целуй! Чистая!

Испугался даже: в первый раз! Сама! Покраснел и, заметив грусть в ее глазах, припал к щеке.

— Ой, какой ты хороший… — поцеловала.

Губы ее влажные, жадные. Грудь теплая. Засмеялась по-детски звонко.

— Батюшки, родимые, как ты тихо целуешь! — Лицо ее было счастливым. Заалев, она отвернулась.

— Давно я никого так не целовала, — сказала Любава уставшим и каким-то виноватым голосом и, повернув голову, краем глаза увидела, что Алексей вдруг помрачнел от этих ее слов, и поняла: не уйдет он, останется — она сильней.

А он прошептал, обнимая:

— Не хочется уходить…

— Быстрый какой! — Сняла его руку с плеча. Он не обиделся. Ему льстило, что сейчас рядом с ним идет эта пылающая степная красавица.

Шли, ступая по глиняному твердому откосу.

«Будто домой идем», — подумал Алексей и понял, что никуда не уйти ему от глаз Любавы, которые заботливо поглядывали на него.

— Ну… я работать. Слышишь, топоры уже стучат.

— Иди, милый… Стучат.

Любава осталась у каменной ребристой ограды, возле которой, закрывая дорогу, разлеглось стадо гусей. Алексей пошел им наперерез. Гуси не шипели на него, не гоготали — пыльные, жирные, степенно сторонились, поднимаясь, посматривая на него, будто все понимая.

Степь потемнела. Солнце собралось в круг, ослепительно заблестело. Небо поголубело. Полдень кончался. Зыбин пришел, когда плотники точили пилы и топоры, кантовали бревна, укладывали доски для распиловки.

Алексей взял лучковую пилу для резки брусьев на рамы и двери, стамеску, долото, оглядел товарищей, направился к своему станку, где уже лежала гора опилок и колючих стружек.

Слышится: — Раз-два, взяли! — а ему: «Останешься? Любишь меня? Будем жить!» Любава будто здесь, среди них, и тоже работает там, где слышно: «Раз-два, взяли!»

Будылин не любит разговоров во время работы, но теперь, когда осталась крыша и отделка, он уже не покрикивает: «Поживей, ребята!..»

— Последние дни робим, и опять путь-дорога…

— А куда торопиться — жара везде, будь она неладная!

— В соседнем совхозе большие работы предстоят…

— Семья моя из 5 человек. Каждого обуй, одень… эва!

— А у кого ее нет?! У Зыбина разве только.

— Ему легко: сбил рамы — двери и айда по свету.

— А Любава?! — слегка насмешливо произносит Лаптев.

— Что ему Любава! Поцелует и дальше пойдет. — Будылин усмехается, прищуриваясь. Семья его хорошо знакома Алексею. Соседи! Будылин из рабочих. Рано женился. Жена страдает одышкой. Детей — восемь человек. Будылин дома устраивает семейные советы после каждого заработка и распределяет деньги так: «Это на Семена, это на Нюру, это…»

— Алексей что-то веселый сегодня! — кивнул всем Зимин. Опять начали трунить над Зыбиным, от веселого настроения или оттого, что он всех моложе в бригаде. Пусть, хоть и тяжело ему. Они все не знают, что он любит! И хочется сказать им об этом, открыться, чтоб не насмехались над ним и Любавой.

— Братцы… — начал тихо Алексей, и ему сразу представились ее глаза, смотрящие сейчас в упор, с укором. Заволновался, заметив, как плотники подняли головы.

— А ведь я, — проговорил он глухим голосом, — люблю!

И будто только сейчас, при них, почувствовал это «люблю» серьезно. Наступила тишина. Плотники молчаливо, как по уговору, подсели на бревна в круг, задымили махоркой. Только Лаптев, стоя на лесах, выжидательно свесился со стены, опершись грудью на обвязку: он во время отдыха не курил «отравы».

Зимин, поглаживая бородку, подсел к Алексею и ласково проворковал:

— А мы ведь, Алеша, знаем об этом.

Послышался смех. Будылин нахмурился, заложил руки за фартук.

— Люблю! М-м, эко счастье человеку привалило!

— С собой уведешь ее али как?..

— Наверно… здесь останусь, — ответил Алексей, погрустнев, и шутливо выкрикнул: — Бейте меня, что хотите делайте, а только вот… не могу я!

Лаптев взмахнул рукой.

— Хор-ррошо это, мать честная! Забавно! Ведь вот везде человеку, значит, можно жить. К примеру, в степи — пожалуйста, жена нашлась, дом поставил и живи! В тайге или у Ледовитого океана где… с моржами в чумче какой…

— В чуме! — строго поправил Будылин.

— Вот я и говорю — в чу-ме! Только бы помочь сперва ему надо. Так я говорю, эх ты, мать честная!

Хасан, слушая разговор, задумчиво хлопал в ладоши, будто баюкая ребенка, пристукивая ногой, пропел-ответил:

— Прабылна, прабылна… Нищава ни прабылна!

Будылин завозился, крякнул:

— Тихо! Я скажу. — Помедлил. — Блажь все это! Дурь! Ветер!

Махорочный дым обволакивал лица. Плотники задымили чаще. Повернулись к Алексею, слушая бригадира, будто это они сами говорят Зыбину.

— Ты человек молодой еще… Несерьезная она, а ты тоже хорош. Не получится у вас жизни… этой! — Будылин потряс ладонью, как бы взвешивая что-то. — А еще вот что скажу: бригаду подводишь! Ты останешься здесь, а мы как бы уже не бригада… одним мастером меньше. Столяр ты хороший. Рамы, двери — твоя забота. Кто их без тебя делать будет? Нет замены! А скоро в соседний совхоз идти… Любовь-то она любовь, а все же это дело такое… коллективно решать надо. Правильно я говорю, мужики, фактически?!

Кто-то растянул со вздохом:

— Эт-то правильно… Так если!

— Да… — протянул сверху Лаптев, соглашаясь с речью Будылина.

— Она ведь, Любава, не женщина, а прямо черт знает что такое!

Алексей ковырнул ногой стружки. Зимин толкнул его в бок.

— Ну что молчишь, Лексей!

— А ну вас! — с горькой обидой выпалил Зыбин. — Душу раскрыл. Думал, легче станет! — Зашептал, будто сам себе: — Как заколдовала она меня… Ядовитая она какая-то. Хмельная. Дикая. Горит душа, как степь.

Будылин понял тревогу парня:

— За версту ее не подпускай! Тебе только дай губы — присосешься, не оторвешь. О бригаде забудешь…

Зимин выбил пепел из своей трубочки.

— За версту… А это тоже несправедливо, Михей Васильич. Надо же человеку когда-нибудь жизнь начинать. Надо! Случай есть! Баба по нраву — что скажешь?

— Я говорил уже — ветер это! Беда для него. Сгорит он в ее душе! Ишь закружилось в голове…

— Я бригаду не подведу, — вдруг устало произнес Алексей и отвернулся.

Будылин положил ему руку на плечо.

— Правильно мыслишь, сынок. Вместе собирались. Маршрут есть, чертежи… Против общества нельзя бодаться. Иди скажи: мол, уезжаю. Побаловалась и хватит. — Встал и, чтоб скрыть неловкость за грубость, проговорил:

— Давай, ребята, поживей… время идет. Скоро Мостовой нагрянет на дело поглядеть.

Алексей подумал о том, что артель — сила, что много в их словах было трезвой правды.

Мостовой действительно «нагрянул». Директор совхоза, никем не замеченный, появился неожиданно — вышел из зернохранилища, отряхиваясь, тяжело ступая сапогами по щепкам. Располневший, в зеленом френче с двумя «вечными» ручками в боковом кармане, он встал перед бригадой, кудрявый с рябым веселым лицом, на котором голубели спокойные хитрые глаза.

— Привет, милые работнички!

— Добрый день, товарищ директор.

Полуобнимая каждого, он вытирал круглый лоб клетчатым платком, смеясь, говорил, будто отчитывался:

— Не день, а пекло! Катил по хуторам — отсиживаются в холодке молчальники! Это я о своих. — Указал рукой на постройку.

— Храмина-то? Изюминка! Закуривай всей компанией, — раскрыл пачку «Казбека» — черный всадник дрогнул и, скакнув, скрылся за рукавом Мостового.

Плотники поддержали «компанию», покашливая, закурили папиросы, присаживаясь около Мостового на бревна.

— Ну как, не жалуетесь? Хорошо кормят? Спите где? Ага, значит неплохо!

Алексей ждал чего-то, зная, что Мостовой осмотрит работу, выяснит срок ухода бригады, выдаст расчет по договору. Тогда можно будет послать деньги Леночке в город, и, может быть, станет яснее: остаться здесь с Любавой или итти дальше.

— Так вот, милые, новость какая… — объявил Мостовой и встал.

«Милые» тоже встали. Мостовой начал издалека:

— Вот записку кладовщику — сметану с маслозавода привезли, так я выписал вам… Работаете здорово…

Лаптев, поглаживая щеку, предложил:

— На жару надбавить бы надо.

Все засмеялись.

— А новость такая… — Мостовой оглядел всех, выждал паузу, — решено школу-пятистенник ставить, да вместо самана — дома работникам… Лес везут. Дело срочное, хорошее. Мастера нужны. Может, кто из вас останется… А может, всей бригадой, а? Что, никому степь не приглянулась? Ага, нет, значит…

Все промолчали.

— Нужны нам плотники, ой, как нужны! Будылин мял в пальцах раскуренный «Казбек», ответил за всех:

— Это дело дельное… Обмозговать надо, как и что. Работы ведь везде много, и всюду мастера нужны, ко времени, фактически.

Мостовой улыбнулся:

— Вот, вот! За нами дело не станет. А знаете, что? Перевозите-ка семьи сюда. Каждому дом поставим.

Будылин взглянул на Алексея. Тот молчал. Зимин ответил:

— Мороки много с переездом-то.

Алексей встал и сел чуть в стороне, слушая разговор о том, что «мороки много», что трудно с насиженных мест трогаться, да и детишки по школам… кто где учится… Срывать с учебы нелегко… Оно ведь одним махом трудно… Подумать надо…

— Ну, подумайте, промежду себя, — сказал, нахмурившись, Мостовой и, уходя, добавил:

— А насчет сметаны я распорядился.

Плотники повеселели: зернохранилище Мостовому понравилось. Начались приготовления к уходу, к дороге. В ларьке и магазине покупали промтовары, обсуждали предложение Мостового остаться, гордились тем, что они мастера и нужны.

— Рабочему человеку везде место есть…

— Лаптеву бы здесь — простор. Вина в магазине залейся.

— Надо выпить по случаю…

— Зыбин мается… Вот кому остаться. Здесь ему уж и жена нашлась!

Вечером выпивали. Лаптев пел «Вниз по матушке по Волге», «Ой, да по степи раздольной колокольчики…» Даже непьющий Будылин пригубил стаканчик. Алексей отказался.

Разговор вертелся вокруг степи, работы, Мостового. Хвалили друг друга, остановились на Алексее и Любаве, с похвальбой и гордостью чувствовали себя посвященными в «их любовь», приходили к выводу, что Зыбин все-таки должен «не проворонить свою жар-птицу и увести ее с собой, показать свой «характер».

— Будылину что: у него жена — гром! Взяла его в руки…

— А что, правильно! О детях радеет…

Бригадир, посматривая на бригаду, усмехался невозмутимо:

— Чешите языки, чешите, — однако мрачнел, догадавшись, что они жалеют Зыбина и что сам он вчера в разговоре с Алексеем дал лишку.

— Любава — женщина первостатейная! Я во сне ее увидел — испугался. Белье на пруду стирала. И так-то гордо мимо прошла, — восхищенно произнес Лаптев.

— Скушно без Любавы-то… — грустно проговорил Зимин.

— Уж не тебе ли, старик?

— А што, и мне! — Зимин медленно разгладил бородку, вспоминая Любаву.

Будылин спросил Алексея так, чтобы никто не слышал:

— Что нет ее? Или отставку дала?

Алексею льстила хоть и насмешливая, а все-таки тревога товарищей, что нет Любавы. Ответил громко:

— Сам не иду! Ветер это! Блажь!

Будылин одобрительно крякнул и отвернулся.

В теплом пруду кувыркались утки, где-то близко мычала корова, откуда-то доносился старушечий кудахтающий выкрик:

— Митька, шишига! Куда лезешь — глубко там, глубко! Смотри — нырнешь!

К Зыбину вдруг подошел Хасан и, поглаживая лысину, мигнул в сторону. К плотникам бежала Любава. Зимин заметил, обрадованно вздрогнул.

— Алексей! Глянь — твоя!..

— Леша, Лешенька! — кричала Любава на бегу, придерживая рукой косы. Остановилась, перевела дух. В руке зажат короткий кнут. Через плечо сумка с почтой. — Иди сюда!

В глазах испуг. Губы мучительно сжаты. Лицо острое и бледное.

Плотники отвернулись. За оврагом, в степи топтался белый конь, шаря головой в ковылях.

— Слышала, Мостовой был! Ухо́дите, да?! — приглушенно, торопясь, с обидой спросила Любава у Алексея.

— Ну, был. Да, — нехотя ответил Алексей и сам не понял, к чему относится «да» — к «уходите» или к тому, что «Мостовой был».

— Ой, да какой ты! — печально вздохнула Любава, опустив плечи. Она как-то сразу стала меньше. Алексей протянул руки и почувствовал ее горячую ладонь на щеке — погладила.

— Родимый ты мой, что же это у нас? Как же… Я ведь о тебе, как о муже думаю. Ждала тебя — придешь… Сердилась, а сама люблю.

Любаве стало стыдно, щеки ее зарумянились, и она чуть опустила голову.

Зыбин молчал, чувствуя, как становится тепло-тепло на душе, и хочется плакать, как мальчишке…

— Как же так: пришли вы — ушли, а мне… маяться! Одна-то я как же?.. Ты прости меня, дуру.

— Ну, ну, успокойся! — Алексей обнял ее за шею, притянул к себе, и она вдруг разрыдалась.

Кто-то сказал:

— Тише, ты, стучи!

Алексей не мог определить кто — Хасан, Лаптев или Будылин. Все замелькало у него перед глазами: степь, небо, фигуры плотников; жалость хлынула к сердцу, будто это не Любава плачет, а сестренка Леночка…

— Милая, — прошептал он, почувствовав, какое это хорошее слово.

Любава стала испуганно целовать его в губы, выкрикивая: «Не отпущу», «Мой».

Алексей грустно смеялся, успокаивая:

— Так что же ты плачешь-то. Люба? Ну, Люба!

Любава смолкла, уткнулась лицом ему в грудь, закрыв свои щеки руками.

Плотники, не стыдясь, смотрели на них. Каждому хотелось успокоить обоих. Шептали:

— Вот это да! Муж и жена встретились.

— Смотрите, счастье родилось! По-ни-май-те это!

— Поберечь бы их… надо.

Хасан кивнул: — Прабылна. Прабылна! — и не допел свое неизменное «нищава ни прабылна».

— Эх! Мне такая не встретилась… — вздохнул Зимин.

Лаптев остановил его рукой:

— Счастливые!

Будылин порывался что-то сказать, теребил рукой лямки фартука. Бровь с сединками над левым глазом нервно подрагивала. Понял, что ни он, ни бригада не имеют права помешать людям, когда у них «родилось счастье».

Кто-то чихнул. Любава отпрянула от Алексея, оглянулась и покраснела, заметив, что плотники смотрят на нее и улыбаются. Шепнула: — Леш! Приходи в степь…

Наклонилась к самому уху, обдала горячим дыханием:

— Придешь?

— Где встретимся?

— А у почты.

Вытерла ладонью лицо и румяная, смущенно смеясь, обратилась к плотникам:

— А я вам газетки привезла. Вот — про Бразилию почитайте. Интересно!

— М-м! Бразилия! — вздохнул Лаптев, завистливо оглядывая счастливую пару.

— Пойду я, — сказала Любава всем. — Спасибо, извините, — наклонила голову.

— Я провожу тебя.

Алексей кивнул всем, взял ее под руку.

Любава радостно подняла голову.

Когда Зыбин и Любава ушли, все долго молчали.

Первым заговорил Лаптев:

— Правильно Зыбин делает. Любить, так до конца!

— Любовь до венца, а разум до конца, — поправил Зимин.

Будылин сказал устало:

— Пусть… Хорошо… А ведь мы теперь… — обратился он к бригаде, ставя ногу на бревно, — должны, ребята, помочь Зыбину, что ли…

— Эт-то правильно. Чтоб праздник был у них… всегда.

По степи глухо и тяжело затопали копыта. Все увидели: по ковылям, на белом, будто выкупанном коне, лоснящемся от солнца, промчалась Любава.

Алексей стоит у оврага и смотрит, смотрит ей вслед.

Будылин поднял руку:

— Первое — не зубоскалить!

— Хорошо бы… дом им бригадой… чтоб.

— Второе! — перебил Лаптева Будылин и помедлил, задумчиво растягивая: — До-ом, — прикусил усы, покачал головой: — Задержка получится!

— Зато отдохнем.

— А лесу где взять?

— Из самана сложим, — вставил Зимин.

Будылин тряхнул головой:

— Ладно! Поставим! С Мостовым лично сам поговорю. Даст лесу!

Хасан смотрел в небо и, когда встречался с кем взглядом, улыбался.

— А как с заменой? Он у нас лучший столяр. Да и на заводе что скажут.

— Сам заменю! А расчет — это его дело.

Плотники молча кивнули бригадиру. Лица у всех серьезные. Долго говорили в тот вечер о том, как помочь Зыбину с Любавой и даст или не даст Мостовой леса.

Вечерами над степью — сиреневое полыхание воздуха. В деревне тихо. Над крышами вьются прямые дымки. У совхозной конторы молчат грузовики, груженные железными бочками с солидолом. От деревни разлетаются по степи серые ленты наезженных, высохших дорог.

В степи пыли нет. Дождевая вода давно высохла в обочинах: края дорог потрескались шахматными квадратами. Над ковылями синяя тишина, в которой изредка слышались усталые посвисты сусликов, пение невидимого запоздалого жаворонка да надсадное тарахтение далекого грузовика.

Любава, откинув тяжелую гордую голову, вздыхала.

Алексей, положив на руку фартук, шагал рядом.

— Посмотри, облачко… — по-детски радостно произнесла она, указывая на мерцающие синие дали. — Это грузовик будто плывет.

Он с какой-то светлой грустью подумал о том, что без Любавы степь была бы мертвой и не такой красивой. «Иди, скажи: мол, уезжаю», — вспомнил Зыбин совет Будылина и почувствовал себя хозяином этой женщины, которую любит. «Уезжаю… Хм! Легко сказать!» — Кивнул в сторону: — А ты взгляни!

Вдали за черно-синими пашнями, у совхоза — элеватор. Освещенный потухающим закатом, он высился над степью, как древний темный замок, грустно глядя на землю всеми желтыми окнами.

— Громада, а пустая! — усмехнулся Алексей.

Любава посмотрела на него удивленно и вдруг недовольно заговорила, как бы сама с собой:

— Сам ты пустой! Там всегда зерна много. Ты что думаешь — районы при неурожае голодать будут?! Государство — наше… заботится. — Покраснела оттого, как ей показалось, что сказала это умно, мучительно подбирала слова.

Алексей уважительно взглянул на Любаву, тряхнул головой соглашаясь. Из-под кепки выбился белый чуб.

— Лешенька…

Он перебил ее, кивая на элеватор.

— Забить бы его хлебом, чтоб на всех и на всю жизнь хватило!

— Осенью забьем… Кругом за степью целина вспахана. Дождя давно ждут… Вот если бы ты год пожил здесь… Ты бы полюбил степь и… остался… Мы все здесь очень нужные люди: хлебом кормим весь народ.

Любава погладила его руку, а он отвел ее, чувствуя острое желание схватить Любаву в охапку, целовать ее губы, щеки, глаза, волосы, и вдруг неожиданно для себя грубо обнял ее за плечи.

— Не спеши… сгоришь, — строго сказала Любава.

Ковыли расстилались мягкие, сухие, теплые.

— Здесь… — вздохнула она и обвела рукой вокруг, показывая на камни и кривые кусты степного березнячка. — Здесь мое любимое место, где я мечтала…

— О чем? — заинтересованно спросил Алексей, бросая фартук на камень.

— О большой любви, о жизни без конца, о хорошем человеке, который приедет и останется… со мной.

«Другого имела в виду, не меня!» — рассердился Алексей, и ему стало завидно тому воображаемому «хорошему человеку», о котором мечтала Любава.

…Затрещал костер, кругом стало темнее и уютнее. Дым уходил в небо, оно будто нависло над огнем. Огонь освещал молодые зеленые звезды. Любава с немигающими глазами молча стояла над костром, распустив косы. Свет от костра колыхался на ее лице. Алексею стало страшно от ее красоты, и он подумал: будто сама степь стоит сейчас перед ним.

— Сказать я тебе хотела… — Любава встала ближе к костру, побледнела, лицо ее посуровело, — люблю я тебя, а за что… и сама не знаю. Любила раньше кого — знала. За симпатичность, за внимание… А тебя просто так. Приехал вот — и полюбила. — Она рассмеялась. — Смотри, береги меня! — Помедлила. — В эту ночь я стану твоей женой.

Алексею стало немного стыдно от этого откровения, и он подумал: «Не любит меня, так это она, от скуки!» Ему не понравились ее прямота и весь этот разговор, который походил на сговор или договор, все это было не так, как мечталось. И ему захотелось позлить ее.

— Что, все у вас в степи такие? Приехал, полюбила и прощай.

Любава вздрогнула, сдвинула брови, внимательно и упрямо вгляделась в его глаза и, догадавшись, что говорит он это скорее по настроению, чем по убеждению, устало и обидчиво произнесла:

— Не понял ты. Я так ждала…

Взглянула куда-то поверх его головы, сдерживая на губах усмешку.

— Кто тебя любить-то будет, если ты женщину обидеть легко можешь?

Сейчас она была какой-то чужой, далекой. Алексей шутливо растянул.

— Да за меня любая пойдет — свистну только!

Любава широко раскрыла глаза, удивилась.

— Да вот я первая не пойду!

Она села рядом и ласково заглянула в глаза.

— Милый, первая не пойду.

Алексей оглядел ее, заметил расстегнутый ворот платья и от растерянности тихо проговорил:

— Плакать не буду… — и этим обидел ее.

Отодвинулся, склонил голову на руки, сцепленные на коленях, сожалея, что сказал лишнее, потемнел лицом оттого, что сказанного не воротишь.

Любава, откинув руки, лежала в ковылях, подняв лицо к небу, молчала.

«Иди, скажи: мол, уезжаю…» — вспомнил он опять и проговорил, кашлянув:

— Наверно, уеду я… скоро. Уходит бригада.

Любава закрыла глаза и откликнулась со спокойной уверенностью в голосе:

— Как же ты уедешь, когда я тебя люблю?

Алексей поднял брови.

— Э-э, миленький… Душа у тебя с пятачок… чок, чок! — Любава громко засмеялась и повернулась на бок, к нему лицом.

Наклонился над ней, хотел поцеловать, ловил губы.

— Не дамся! — уперлась ладонями в его шею.

— Ты же любишь…

— А я это не тебя люблю… артель! — и пояснила, не скрывая иронии, — в тебе силу артельную.

— Как так?

— Ну, слушай, — весело передразнила: — «Уеду!» Бригада уходит! Бригадой себя заслонить хочешь! Куда иголка, туда и нитка? А я красивая! Понимаешь? Я детей рожать могу… Ребенка хочется большого, большого… Сына! И муж чтоб от меня без ума был — любил так! Со мной, ой, как хорошо будет, я знаю! Ты не по мне. Сердце у тебя меньше… Сгорит оно быстрее. — Махнула рукой: — А-а! Ты опять не поймешь! Убери руки! — резко крикнула Любава.

Алексей отпрянул, взглянул на нее исподлобья.

— Знаешь, — произнесли она, — обидно мне, что… ссора… такая, что у тебя заячья душа, и это поправить ничем нельзя. Просто мы два разных человека… Не такой ты… У меня простору больше… и степь моя, и люди здесь все мои — к любому в гости зайду… А ты в сердце мое зайти боишься! Почему?.. Ты о себе думаешь, и все в бригаде у вас о рубле думают, а потому и сердце у тебя крохотное.

Алексей хотел ее прервать, но Любава, волнуясь, продолжала:

— Не отпускают тебя ко мне: работничка, мол, мастера теряем…

Зыбин перебил Любаву:

— Мы — товарищи! Мы — рабочая бригада. Сила!

— Бригада! Какая вы — сила?! Пришли — ушли и нет вас!

Зыбин ничего не ответил, понял: она права. Любава погрозила ему пальцем.

— А я тебя все равно люблю. Люблю от жалости, что ли? Хочу, чтоб ты, Алеша, другим стал — смелым… могучим… горячим… хозяином! — посмотрела вдаль, в степь, где-то далеко-далеко тарахтели трактора. — И ночью степь пашут…

Помолчали. Алексей встал. Любава подняла глаза.

— Здесь ночуешь?

— Пойду я.

Гас костер. Любава осталась одна. Над костром широко раскинулось холодное черное небо.

Алексей ходил, как больной. Плотники заметили, что он осунулся, похудел, вяло отвечал на вопросы и после обеда, устав, уже не дремал, а молча сидел где-нибудь в стороне.

Он вспоминал ночь в степи, костер, Любаву и был противен сам себе.

Бригада уже ставила сруб для дома, в котором будет жить он и Любава… Это было и приятно и грустно: из-за него бригада задержалась в этом совхозе; подводит он плотников. Ему было неудобно от подчеркнутого внимания товарищей. Ему было стыдно оттого, что плотники не знают о его размолвке с Любавой и строят им дом.

Отступать было некуда и становилось тоскливо на сердце. Вся эта артельная помолвка, постройка дома, любовь к Любаве представлялась ему, как конец пути, конец молодости! Разве об этом он мечтал, уходя с бригадой в степь?! Ему всего тридцатый год… Он еще не был в Москве и в других хороших городах, не доучился. Ему всегда казалось, что если и придет этот счастливый день, когда человеку нужно решать вопрос о женитьбе, то женится он обязательно в своем городе, где такой огромный завод-комбинат, где у него столько друзей, где учится Леночка, для которой он на всю жизнь как отец и мать.

Нет, не бригада, не заработок, не Любава — не это главное! Сейчас, когда все обернулось так серьезно, когда он все больше и больше без ума от этой степной и сильной женщины, он понял, что испугался любви и всего, что будет впереди, что к этому он не готов… Не готов к жизни!

Пройдет молодость… жизнь… в степи, а город и сестра останутся где-то там, за седыми ковылями, за элеватором и распаханной целиной. Может быть, возможно сделать все это как-то не так сразу?.. Обождать, например, не торопиться с Любавой… А еще лучше, если он приедет к ней потом, когда сестра закончит свое учение. Вот тогда-то он заберет Любаву в город, если она согласится… А что? Правильно! Ничего не случится! Любава любит его — она поймет… Вот сейчас пойти к ней и сказать об этом.

На взгорье стояли контора, старый двухэтажный жилой дом, склады и почта. На ней висел выгоревший плакат: «Граждане, спешите застраховать свою жизнь». Алексей заторопился мимо подвод и машин, у которых бойко кричали о чем-то люди.

…Запестрело в глазах от дощатых заборов и крыш, от телеграфной проволоки над избами, над белыми саманными домами и землянками. Ветер подёрнул рябью водоемы реки с крутыми глинистыми обрывами. Река опоясывала деревню, щетинясь вырубленным тальником на другом берегу. У конторы толпились работники совхоза. Разворачивался, лязгая железами, трактор-тягач, гремел, оседая, будто зарывался в землю. Рядом ребятишки деловито запускали змея. Змей болтался в воздухе и не хотел взлетать.

Любава жила у хозяйки в саманном домике на краю деревни, у пруда. Алексей вступил в полутемные прохладные сени на расстеленные половики и увидел Любаву в горнице: она лежала на кожаном черном диване, укрытая платком, — спала.

Кашлянул, позвал тихо:

— Люба!

Открыла глаза, поднялась, застеснялась, одергивая юбку, громко, сдержанно-радостно проговорила:

— Пришел! Садись.

Алексей огляделся: молчало чье-то ружье на стене, разобранный велосипед блестел никелированными частями, пожелтевшие фотографии веером…

Любава заметила:

— Это сын у хозяйки… В Берлине он, служит, — пододвинула стул к столу. Сама села, положив руки на стол. Пальцы потресканные, твердые.

«Работает много… — подумал Зыбин, — не только, значит, Бразилию возит».

Посмотрели друг другу в глаза. На ее румяном, загорелом лице чуть заметная усмешка ему не понравилась, и он подумал о том, что она, Любава, сильная, когда ее любят, а если нет — просто гордая…

— Знай, я решил. Ухожу с бригадой, — начал он твердо. — Вернусь потом. Ожидай меня. В город поедешь со мной.

Ему показалось, что он поступает, как настоящий мужчина, и был уверен, что понравится ей сейчас.

Любава вскинула брови, убрала со стола чистую миску с ложками.

— Хитришь?! Зачем это? Не хорошо! Иди, не держу! Можешь совсем уходить. Ждать не буду.

В ее словах проскальзывала обида. Она откинулась на стул, поправила узел на голове, усмехнулась и вздохнула свободно.

— Иди, иди, милый! Ты и степь нашу вольную потеряешь и меня. Другой такой не найдешь.

— Ты что говоришь-то?! — упрекнул ее Алексей.

Любава нахмурила брови, сурово растянула.

— Правду говорю. — И повернулась к окну. — Да меня уже и сватают. Вот, думаю…

— Врешь?! — крикнул Алексей, привставая.

Любава так громко рассмеялась, что он поверил, этому и опустил голову, а она начала говорить ему мягко и внятно, как провинившемуся:

— Распустил нюни! Эх ты… И как я такого полюбить могла?! Бес попутал. — Помолчала, нежно и заботливо глядя ему в глаза.

— Как ты жить-то будешь? А еще неизвестно… Какая попадется, — улыбнулась, помедлив. — Ты теперь вроде: брат мне. И жалко мне тебя. — Отвернулась к окну и оттуда с печалью продолжала: — Я ведь понимаю, милый… отчего это. Трудно ломать прежнюю жизнь… Вся ведь, она в душе остается с горем и радостью. А еще я понимаю так… — и доверила: — Если бы ты тогда… в степи… узнал меня… ты бы не качался, как ковыль на ветру. Песни бы пел около меня. Ох!.. душа! — Вспомнила о чем-то, посуровела: — Иди… Другой меня найдет!

Алексей помрачнел. Злость вскипала в груди: «Что это она все о душе да о душе? Вот возьму и останусь!»

Дразнил завиток волос у уха на шее.

— Я ведь люблю тебя, Любава!

Кивнула:

— Любишь… в себе… втихомолку. А цена любви должна быть дороже! Да на всю жизнь! А ты мечешься. Не по мне ты. — Встала. Подошла. Поцеловала в щеку: — А теперь уходи.

Покачала головой:

— Людей обманул. Уходи. — Отвернулась к стене, зябко поежилась, накинула платок на плечи и не повернулась, услышав «до свиданья».

…Будылин на ходу снимал фартук, догоняя Зимина, Лаптева и Хасана, направившихся к Любаве. «Еще скажут что не так, — выправляй потом! А как я поведу себя, что ей говорить буду?»

Вспомнил, как Алексей пришел хмурый, отчаянно крикнул:

— Кончай топоры… Ухожу с вами!

— И ее берешь? — спросил Зимин.

Алексей начал объясняться:

— Нет. Не по мне она…

Будылин сказал ему прямо:

— Эх ты, тюря! Наломал дров, народ взбаламутил, а теперь в кусты!

Зимин, бегая от одного к другому, недовольно покрикивал, доказывая:

— Да и она тоже-ть… хороша! То ревмя ревет, целует принародно, то не нужен! А нас не спросила? Дом-от вон… заложен сруб, — передразнил: — «Не по мне она!» Отодрать вас ремнем мало!

Алексей усмехнулся и доверил:

— Не любит она меня. И сватает ее кто-то… В общем, отставку дала. Сказала, я теперь вроде брата ей.

Бригада оскорбилась. Заговорили бойко:

— Избу ставим?! Счастье бережем?! Как это не любит? Должна любить!

— На другого променяла… А нас не спросила…

— Вот змея! Отставку… Такой парень! Парень-то, Алексей-то, ведь не плохой — мордастый!

— Сватают её! Ха! Поди-ка… как она смеет мастеру отказать. Он ведь какие рамы-то делает, а двери?! Открывай — живи!

Будылин растянул задумчиво:

— Эх, портятся люди. Наломают дров. Как тут быть?

И тогда неожиданно, взволнованно заговорил Хасан, выкидывая руку вперед, как на трибуне:

— Мира нада! Айда, эйдем!

— Правильно, Хасанушка! Тут что-то не так. Хитрят оба. Ну, а мы разберемся, что к чему.

Всем сразу стало легко и весело. Заговорили, тормоша друг друга.

— Пошли мирить! Она нашу просьбу уважит!

— Помирим! Пусть живут!

— Степные души горят! Айда степь тушить!

— А ты, — сказал Алексею Будылин, — ляг, отдохни. Ишь глаза горят. Не заболел ли? Довела баба… Еще с ума сойдешь.

В небе, как в колокол, гулко и тяжело ухнул гром. Тучи уходили вдаль со всполохами молний. За деревней, в побуревшей степи, гас черный дым. Воздух с каплями ливня светился разноцветными точками, отражаясь в холодном круге пруда и свинцовой ленте реки, блестели ядовито зеленые тальники.

Плотники остановились на берегу, наблюдая за Любавой, как она полощет белье. Одетая в джемпер, с засученными рукавами, она наклонялась над прудом, будто смотрелась в воду.

— Вроде неудобно… общество целое! — шепнул Зимин.

— Может, не сейчас, а?

Будылин, выходя вперед, возразил:

— Когда она еще домой пойдет!

Поговорим здесь.

— Здравствуй, Любавушка! — тихо пробасил Будылин.

Любава отряхнула руки, вытерла о подол, оглядела всех.

— Здравствуйте. Гуляете, да?

— Кому стираешь? Алексею?

Любава вздрогнула, поняла, что пришла бригада неспроста.

Ответила шуткой:

— Тут одному миленочку…

Плотники подошли ближе, уселись, кто как мог. Мялись.

Будылину не хотелось брать сразу «быка за рога». Лаптев и Хасан разглядывали небо. Зимин сыпал табак мимо трубки. Будылин понял, что разговор придется вести ему одному.

— Дак что ж, мать… — уважительно обратился он к Любаве. — Поссорились с парнем? Говоришь — сватают тебя! Правда это?

Любава нахмурилась. Молчала.

— Пришли мирить, что скрывать! Бригадой, значит, решили сберечь любовь вашу, какая она ни на есть… Значит, что в ней верно, что нет… Домишко вот почти отгрохали… не пропадать же!

Любава выслушала Будылина, выпрямилась.

— Ну, замахал топором направо-налево!

Она отвернулась, грустно улыбаясь; плотники подумали, что ей польстил их приход и в то же время было обидно за вмешательство.

— Извини, — поправил себя Будылин, — в этом деле, конечно, равномер нужен… Однако как же и не махать?

Любава рассмеялась.

— Эх вы… Подумаешь, дом построили. В нем любой жить сможет. А вы… человека сильного постройте да с душой… — Нахмурилась. — Домик-то вы ему сколотили, а о душе забыли!

— Душа — дело не наше. С какой уж уродился — такого бери! — хмуро сказал Будылин.

— Ох, ты… Душа что ли плохая у парня?! — удивился Лаптев.

— Душа не голова, сменит, — вставил Зимин.

— Алешка дюша любезный… — улыбнулся Хасан.

Заговорили все, перебивая друг друга, не обращая внимания на предостерегающие подмигивания бригадира.

— Избу ставим! Счастье родилось! Не можем мы мимо пройти… Вот!

— Из-за тебя задержались… Ты должна это понимать.

— Люба, ты уж уважь нас. Сходи к Алексею — помирись.

— А мы и не ссорились будто. Как бы вам понятнее объяснить. Любим мы не так друг друга… По-разному!

— А сватает тебя кто?

— Да не чета вашему… Зыбину!

Любава засмеялась, провела рукой по лицу, будто смахивая жаркий румянец, и подошла ближе.

— Ты нам понравилась. Теперь вроде наша.

— Мира нада! Айда, Любкэ… люби парынь!

Лаптев потряс руками.

— Заметь! Вы с ним, можно сказать, на всей планете пара!

Любава вдруг растерялась, и лицо ее стало счастливым и глаза засияли. Все почувствовали — она всех их сейчас любит, будто целует каждого взглядом. Пусть глядит открыто каждому в глаза, пусть понимает, что Алексей Зыбин — не просто человек, а что-то большее… Он силен и красив товариществом. Любаве захотелось прогнать плотников, остаться одной, так ей стало хорошо на душе, но она не дома и прогнать их с планеты некуда… Ее умилила их забота. Только ей было остро обидно, что Алексей не пришел вместе с ними, она вдруг поняла, что люди просят за него, как милостыню, и рассердилась.

— Уходите! Ишь, привязались. Какое дело вам до нас?! Почему он сам не пришел… или с вами… на подмогу?!

— Приболел он, — соврал Зимин, — спит, — сказал правду.

— Не грозой ли пришибло? — засмеялась Любава.

Лаптев пошутил.

— Сама пришибла! От любви загнулся.

Будылин метнул на него злой взгляд: «испортишь дело, ворона!»

Любава разоткнула юбку приказала.

— Несите белье! Вон туда, в тот саман. — Указала на свой дом. — Хозяйка примет. А я… пойду к нему… Чур, не мешать!

…Алексей лежал под брезентовым навесом у выстроенного зернохранилища, ожидая товарищей. На душе было светло и легко. Все было понятно и решалось просто. Он возвратится сюда и будет тверд в своих поступках.

Ему представилось, как он возьмет Любаву за руку и молча поведет за собой в степь, к тому самому месту, где она мечтала о хорошем человеке. Он возвратится другим — сильным. Ведь не может быть так, чтобы два человека, полюбившие друг друга, разошлись, если они «на всей планете пара», как говорил ему Лаптев.

Он пожалел, что нет сейчас с ним рядом Любавы, которой он высказал бы все это. Пожалел и вдруг увидел над собой ее глаза — лучистые, зеленые, родные. Увидел и обрадовался.

Любава подумала, что он спит и не стала его будить. Осторожно провела рукой по щеке Алексея — разбудила! Он покраснел и с улыбкой отвернулся. Толкнула в бок:

— Вставай, муж!

Алексей, не поворачиваясь, спросил хмуро:

— Зачем пришла?

— Смотри — радуга! Лешенька!

— Я не Лешенька… Алексей Степанович!

— Ой, ты! — усмехнулась Любава в кулачок. — Боюсь!

Когда он встал, припала к нему, обвила шею руками.

— Ну люблю… люблю!

— Пойдем в степь, — отвел ее руки от себя. — Разговор есть к тебе, — строго проговорил Зыбин. Кивнула.

Над деревней дымились трубы. Рабочие совхоза обжигали саман. Дым уходил высоко в небо. Грохотали тракторы-тягачи. А на пруду мычало стадо вымокших от дождя коров. В полнеба опрокинулось цветное колесо радуги, пламенея за черным дымом самана. Стая журавлей, задевая крылами радугу, проплыла в голубом просторе и вдруг пропала.

Серебрятся влажные бурые ковыли. Светится над степью голубая глубина чистого холодного неба. Ни ястреба, ни жаворонка, ни суслика. Вечерняя тишина. Только двое, взявшись за руки, молчаливо идут по степи, куда-то к голубому горизонту…

У зернохранилища, прислонившись к стене, стоят плотники: Будылин, заложив руки за фартук, Зимин, трогая бородку, Лаптев. Хасан поет себе под нос что-то свое, родное… У всех у них грустно на душе: жалко расставаться с Алексеем и Любавой — родными стали.

Все смотрят вслед Любаве и Алексею, разговаривая о человеке, о хорошем в жизни, о судьбе, все более убеждаясь, что человеку у нас везде жить можно и что иногда не мешает поберечь его счастье артельно.

Утром Олана вызвала Никиту из юрты и попросила его пойти с ней в тайгу — отвезти продукты и патроны старому Багыру — ее отцу, охотнику-одиночке. «Идти далеко, а одна я боюсь» — сказала Олана.

Парень обрадовался и согласился: он давно ждал этого дня. Наконец-то, они с Оланой будут вместе так долго, он скажет ей о любви, подарит песца, которого берег для нее… Да и Багыр перестанет злиться на Никиту, возьмет на охоту с собой…

— На лыжах пойдем, а хочешь — на оленях! Со мной не бойся! Я карабин возьму, и мешок с едой понесу!

Олана, покраснев, прошептала «спасибо» и ласково провела рукой по его щеке. Ему тогда показалось, что Олана тоже втихомолку, в душе любит его.

Вышли из Суевата вдвоем. Жители — манси проводили их понимающим взглядом: все знали, что Никита Бахтиаров любит дочь злого Багыра.

Никита никогда не был на зимней стоянке Багыра. По стойбищу ходили разные истории об отце Оланы, о его удачах и охоте.

И вот сейчас он и она идут тундровой низиной в тайгу к отцу Оланы и молчат, думая каждый о своем.

Слепящая белая низина раскинулась вдаль, туда, к холодным синим Уральским горам; солнце будто плавилось в снегу, над которым качался пар, лучи поблескивали в воздухе, трепетали и таяли где-то там — далеко под небом в дрожащем мареве горизонта. Снег будто взбух — пушистый. Наверно, он обильно выпал ночью, а ветра не было. Идти на коротких и широких лыжах, обитых снизу шкуркой было тяжело: наст еще не окреп; приходилось напрягаться. Кругом ни кустика, ни камня — только снега и синий купол неба. Олана шла впереди. Она взмахивала руками, как большая птица, приседала, наклонив туловище вперед — будто спешила против ветра.

Никите было неудобно отставать от Оланы. Тяжелый рюкзак с едой и патронами давил плечи, карабин болтался за спиной и хлопал прикладом по бедру, ремни оттягивали плечи, кольца пояса звенькали, когда Никита поправлял снаряжение. Он часто останавливался оттого, что было тяжело и жарко, глубоко вздыхал и про себя крепко ругался: ничего хорошего в этой прогулке он не находил! Олана даже не остановится, чтобы подождать его и послушать о том, как он любит ее.

…Вот и сейчас она ушла далеко вперед и ни разу не оглянулась — видно, забыла про него. К отцу торопится. Соскучилась.

Никита охотничал с бригадой и знал, что Багыр не любит людей и редко бывает на Суевате. Догадывался о причине: кто-то, наверное, крепко обидел хорошего охотника, поэтому он не сдавал пушнину и мясо заготовителю артели, а уезжал в Ивдель на городскую базу — сдавал там. Жадный — копит припасы и деньги, мечтает жить семьей отдельно в тайге. Бабушка Оланы была против — не хочет жить в тайге вдали от многочисленных родственников, да и Олана тоже… После смерти матери Оланы никто из вдов стойбища не шел за Багыра замуж — боялись крутого нрава. Только свою красивую дочь Олану любил он. Правда, разгневался он на нее, когда после семилетки она стала работать избачом, но потом простил. Олана жалела отца, мучилась от его отсутствия. А вот сам он, Никита, не любил Багыра и боялся его хитрых угрюмых глаз и широкой тяжелой спины.

Никита вспомнил, как однажды ночью приснилась ему Олана, проснулся — захотел увидеть ее наяву. Пришел к юрте Багыровых, постучал в дверь — думал, отца нет дома. Вышла Олана, накинув малицу на плечи, сказала тихо:

— Отец спит. Давай постоим.

Не заметили, как вышел из юрты Багыр, встал перед Никитой хмурый, глухо приказал:

— Иди! Я тебя не люблю и моя дочь никогда не будет твоей женой! — А ее взял за руку, как маленькую, и увел в юрту. Никита так обиделся и рассердился тогда на Багыра! Хотелось крикнуть:

— Она будет невестой моей! Пусть со мной стоит — говорить хочу, но сдержал себя и больше к юрте не приходил, а встречался с Оланой в избе-читальне, где драмкружок готовил интересную пьесу. Никита делал бороды и разрисовывал артистам лица. Когда он гримировал Олану — трогал ее за щеки, она не сердилась — так нужно. Он только красил ей губы губной помадой, которую с трудом выпросил у учительницы. И долго ей берег песца — ждал, когда будут совершенно одни и никто ему не помешает.

И вот сейчас они одни. Снег и небо. Олана где-то впереди — черной точкой. А он устал уже, идет сзади — отстал. Идет с ней к ее отцу. Только почему-то поднимается глухое раздражение и злость на себя за то, что до сих пор она не знает, что он ее любит, на ее отца: Багыр посмеялся тогда над ним и отругал дочь. А они все равно вместе! Олана сама пришла к Никите, и он уважил ее просьбу. Пусть Багыр знает, что Никита, может быть, совсем и не боится его. Да! Вот идет он сейчас к Багыру в тайгу… Но почему Олана так торопится? Далеко-далеко. Черная равнодушная точка!

— Олана! — крикнул Никита. Точка остановилась, заколыхалась — машет рукой. Никита догнал Олану, поровнялся — пошла медленно.

— О чем ты думаешь?! Скажи мне!

Олана, смешно сжав губы, покачала головой: — Угадай!

И больше не сказала ничего — молча шла рядом. Никита не стал гадать и заговорил о том, что прошли уже почти полпути и к вечеру доберутся до тайги, а она по-прежнему молчала, только часто поворачивала к нему голову, шептала «да», «что» и «угу». «Молчать в пути — грех! — думал Никита. — Уже прошли два перехода — можно было песню спеть…»

Кругом снег и снег. Небо побледнело, подернулось серым цветом. Снег потемнел. Только вдали у горизонта ярко-синяя полоса опоясала землю — там гасло марево.

— Посмотри, красиво!

Олана вздохнула — ха! — ничего не ответила.

«Отвыкла от красоты, — по книжкам учится», — покачал головой Никита, и ему стало жаль ее.

— Ты на меня не смотри! По сторонам смотри, — Олана обняла Никиту за голову, — направо смотри, налево смотри, оглядывайся назад, — шутливо погрозила пальцем, — а на меня не смотри. Вперед я смотреть буду.

— А если я впереди пойду?..

— Иди!

Олана посторонилась, давая ему дорогу. Никита обрадовался: пусть она догонит теперь его, пусть сама смотрит направо-налево, покажет ей удаль — потеряет его из виду. Испугается… Одна. Заплачет!

Никита поскользил на месте, пробуя лыжи — а они застревали глубже в снег; пошел, готовясь взять разбег… Вспомнил о рюкзаке, карабине и с обидой махнул рукой…

Олана поняла.

— Устал, да? — похлопала его по плечу. — Отдохнем.

«Как мать сказала», — подумал Никита и улыбнулся. Вот она смотрит ему в глаза как-то осторожно и грустно, а у него волнение в груди: стоит сейчас перед ним Олана, которую он любит, красивая, в чистой бело-голубой малице с черным капюшоном, откинутым назад. Густые темные волосы открывают матовый большой лоб, глаза живые, черные, лучистые и сразу под ними румянец — он округляет гладкие щеки и делает губы ее яркими и пухлыми. Никита тоже хоть и не красивый, но симпатичный — ведь Олана сказала ему об этом однажды… Только вот шрам прорезал левую скулу — это провел лапой медведь, когда ходил Никита с дедом Кимаем в тайгу на медведя. Серые брови над строгими прищуренными глазами. И лицо толстое и губы большие, мужские, твердые. Пусть не красивый Никита, одно он знает, что любит Олану и ничего больше не надо ему на свете!

Никите казалось, что если он вот сейчас откроется ей, что любит ее, Олана обрадуется и скажет, что и она не спит по ночам — все думает о нем.

Ему слышалось уже, как говорят товарищи-охотники про нее: «Олана Бахтиарова!», «Это Олана и Никита у себя в юрте песню поют», «Никита — удачник, в охоте — много соболей принес из тайги своей жене — Олане!»

Но говорить о любви было боязно — вставало перед ним лицо Багыра с угрюмой усмешкой. Но ведь Никита любит! А как любит? Хорошо любит… В глаза долго будет смотреть, по щеке ладонью нежно-нежно проведет, в губы и не поцелует — не надо… Она сама поцелует его — так лучше! За руки будет держать ее, по Суевату поведет, чтоб все видели, чтоб все знали — жених и невеста идут. В тайгу Олану с собой возьмет на охоту — пусть посмотрит, какой Никита охотник, увидит, как он метко белку бьет…

Вот как хорошо любит! А готов жениться на ней? Давно готов! Он лучший охотник в бригаде. Ему большие деньги за удачу дают. Хватает на жизнь и матери, и сестренке, и седому деду Кимаю. Вот только Олана на один класс грамотнее его. Не доучился Никита до конца семилетки: жалко стало мать и сестренку, да и дед Кимай болеть стал. «Иди работай, — попросили они, — взрослый ты уже». Пошел Никита — ничего не сказал.

Зато Олана книги ему дает читать. Зачастил он к ней в избу-читальню, пропадает там… Пусть на стойбище смеются, пусть говорят: «Никита туда не читать ходит, а любоваться дочкой Багыра!»

Сердце парня-манси большое, любовь всю ей одной отдаст.

…Олана, о чем-то задумавшись, шла около Никиты. Он огляделся вокруг: снег, березки, овраги. Ему казалось странным, что Олана спокойно идет с ним рядом и не знает, о чем он думает, не знает, что ее любят!

«Ну, раз любишь, так что ж молчишь?!» — упрекнул сам себя Никита. Кто-то внутри его словно подсказал тихо: «Скажи ей — она будет знать». Это сердце так стучит: «Скажи, скажи!»

«И скажу! — ответил Никита своему сердцу и почувствовал себя смелым. — Она будет моей!»

Лыжи скользили легко. Рюкзак не давил плечи. Карабин с тяжелым прикладом притих за спиной.

Олана шла рядом.

Он схватил ее за плечо, и когда Олана присела, вскрикнула «ой», остановился — стыдно стало, вздохнул, поморгал глазами, поправил карабин на плече. Остановилась и Олана, сжала губы сердечком, холодно прищурила на него глаза, пугаясь строгого лица Никиты, его вздрагивающих ноздрей.

«Я самый младший рода Бахтиаровых. По обычаю могу принимать решение как старший», — успокаивал себя он и опять почувствовал, как кто-то внутри толкает: Скажи! Скажи! Пусть она знает».

Там вдали синяя тайга. А здесь только он и солнце, желтоватые снега кругом, небо и красивая родная Олана. К горлу подступает теплая волна. Жарко. Сейчас! Сейчас! Слушай:

— Пришла пора любить нам. Я люблю.

Никита отдышался, вытер лоб рукавом. «Наверно, тихо сказал — не услышала», — испугался он и слабо улыбнулся. Ему показалось, что ее большой белый лоб стал белее, а пушистые черные ресницы длиннее — она раскрыла губы и удивленно посмотрела на Никиту Бахтиарова, приблизив свое лицо близко-близко, будто не понимая и обдумывая что-то. Вот сейчас можно было бы ее поцеловать или погладить щеку рукой. Олана улыбалась. Он догадался, что любой девушке приятно, когда ей говорят о любви. Смелея от этой мысли, Никита крикнул громко:

— А ты любишь? — и, зажмурив глаза, протянул руки навстречу Олане. Он ловил руками воздух. Ладоням стало холодно. Услышав заливчатый смех где-то сбоку, нахмурился, открыл глаза.

Олана стояла встревоженная, закинув голову назад, косы ее распустились.

— А-а? — пропела она, спрашивая, и хитро подмигнула: — Догоняй!

Догонять ее Никита не стал. Сейчас он чувствовал себя взрослым и умным мужчиной, который сделал какое-то очень большое дело, и бегать за девчонкой с его стороны было бы глупостью.

Олана встала, повернулась на лыжах — никто не бежит! Раскинула руки, просительно растянула:

— Ну-у, догоняй!

Ее щеки залил румянец. Она зло сжала губы — нарочно, чтобы Никита увидел, как она сердится на него.

— Жених, эй! — рассмеялась… и оборвала смех, поняв, что сделала ему больно.

Глаза их встретились: «Ничего. Это так. Минуты идут… Мы стали ближе».

Никита засунул руку за пазуху — вспомнил о песце — мягком теплом комочке.

Олана присмирела, заметив печаль на лице Никиты. Лицо его было сейчас какое-то доброе, родное. Они шли рядом, слушая шуршание лыж, думая каждый о том, что есть любовь и с ней нужно что-то делать. Шли молча, тяжело, присмирев: оба поняли, что с этим шутить нельзя.

Он совсем не ожидал, что Олана посмеется над ним. Он сам виноват: — только глупый говорит о своей любви на снегу в тундре. Нужно — в юрте, когда покой, огонь в чувале горит, когда на душе песня, когда голова легка и не нужно никуда торопиться.

Небо посерело, опустилось низко. Дохнуло прохладой. Яркая зелень тайги встала перед глазами. Белые углы сугробов поднялись вверх — закрыли тайгу. Громадные: на лыжах не пройти — увязнешь.

По перелеску, в широком логу гулял ветерок, тонко свистел, полируя сугробы. Там, за сугробами, соснами и кедрами зимний колпал отца Оланы…

Никита с сожалением ощутил, что не сказал ей еще… самого главного.

Сейчас Олана — его, и он чувствовал она думает о нем. О нем! Защемило сердце!

Вот она уйдет к отцу — станет опять дочерью старого Багыра, а он, Никита, будет просто Никитой Бахтиаровым, провожающим, спутником, хэ! — жителем того же стойбища…

Сугробы обошли. Первая сосна, вторая… Тонкая, голая березка под кедрачом… Олана рядом идет — к отцу! Тихо. Надо что-то говорить. А то так незаметно она может пройти мимо, совсем уйти.

— Пустая ты. Дикая белка. Прыг-прыг… — он показал пальцами, как прыгает белка. Олана даже не обратила внимания на это. Она слушала. Никита насторожился. — Школу кончила, а голова все равно пустая… и сердце.

Олана нахмурила брови, зло блеснула глазами. Слушала.

— Что ты знаешь? — Никита помолчал. «То ли он говорит? Милая, родная Олана, не спеши!»

— А я все знаю и вижу, как люди живут, как жить дальше будут… Кочевать перестанут. Еды и одежды — много! Света будет много, много! Дома кругом большие! Вся тундра — один город! Зимы не будет. У всех — много детей…

Олана хорошо рассмеялась, радостно, и он заметил, что она любуется им.

— Говори, говори.

Они остановились передохнуть. Никита нечаянно задел ее плечом.

— Вот я тебе воротник песцовый подарю. Бери — обо мне каждый день думай…

Олана взяла на ладонь — песцовая шкурка заискрилась, как снег, заголубела полоской лунного света. Прижала мех губами, и опять наклонила голову к лицу Никиты, как раньше, когда он сказал ей «я люблю». Подняла голову — глаза в глаза смотрят, губы близко-близко. Он услышал, как она тихо дышит. Брови в инее. Губы пунцовые, яркие. Голос грудной, ласковый.

— Сейчас сердце убежит — торопится! Вот у меня сердце как стучит — громко! — обняла за плечо: — Помолчим…

Никита стоял не шевелясь: боялся, что она передумает и уберет руку с плеча. Подумал: «Как брата обняла». Согласился: — помолчим, — и пожалел, что и сейчас поцеловать ее нельзя — обидится.

«Надо знать, когда целовать, — упрекнул он сам себя. — Эх ты!»

— Олана! Я поцелую тебя в щеку, ладно? — попросил он, чувствуя, как краснеет.

— Хитрый… А зачем?

Такого вопроса Никита не ожидал и растерялся. Ничего не сказал в ответ… Ему стало очень стыдно.

«Чужая… Невестой будет. Чьей?»

Вспомнил, как приезжал из Пелыма на стойбище толстый манси, в юрту Оланы заходил. Важный такой! Секретарь сельсовета он на Пелыме! Приедет еще раз с подарками к бабушке — увезет Олану с собой!

Никита схватил ее за руку. Она испугалась, вскрикнула.

— Что?

— Метель… — хрипло произнес он, нахмурившись. — Ветер гудит, слышишь? Бурелом будет…

Глаза ее черные, красивые стали печальными.

Стало пасмурно от белой крупы. Сильный ветер раскачивал верхушки сосен, сдувал пласты слоеного куржака, и они глухо шлепались вниз, обдавая спутников серебристой колючей пылью.

Слышался треск: ломались старые сухие ветки, тонко звенели льдинки, камешками прошивая сугробы. Доносилось гулкое «Дан-бам-крык!» — это лобастые катыши-камни скатывались по ребрам скал, ударяясь друг о друга. Когда пальба стихла, воздух долго еще дрожал от гула.

Никита и Олана молча дошли до оврага, уложенного каменными плитами. Здесь густо кудрявились молоденькие зелено-дымчатые елочки, а в овраге щетинились кусты боярышника, рассыпались снега, пороша ветки, а ветер летел над кустами, продувая верхи.

Никита снял рюкзак и карабин, нарезал ножом веток и развесил их над Оланой. Здесь хорошо — отсюда им было видно, как по поляне металась, взлетая к небу, метель. Олана притихла, благодарно посматривая на Никиту. А ему было грустно-грустно оттого, что Олана, наверное, пропустила мимо ушей его отчаянное признание.

«Мало полюбить человека, — догадался он, — нужно бороться за него… вот так… сегодня не любит, а завтра — на всю жизнь!»

Олана видела грусть Никиты и, чтобы он радовался, прижималась щекой к нежной шкурке песца, улыбалась. Никита делал вид будто не замечает этого.

Олана вдруг сказала:

— Если люди вместе, вот как мы с тобой сейчас, им ничего не страшно…

— И если любишь, — добавил Никита громким радостным басом.

Стало тихо, и оба они услышали: из бурелома продирался лось, желтой глыбой переваливаясь по сугробам, вскидывал копыта, фыркал от падающих на его спину желтых пластов слоеного снега. Остановился у черного кедра под голубыми ветками, опушенными снегом, обнял шеей ствол, почесал, пуская из ноздрей по два облачка, стал тереться боком о кору. Кедр загудел. С вершины посыпалась снежная крупа. Сухо хрустнула ветка. Метнулась чья-то тень.

Лось вздрогнул — вытянул тяжелую гривастую голову рогами вперед и замер, как изваяние.

Никита только сейчас вспомнил, что он Никита Бахтиаров — охотник, завозился, снимая карабин с плеча. Мешали рукавицы… Пальцы ожглись о железо, сдвинули затвор. Дуло направилось на лося. Лось закрыл глаза, совсем оцепенел.

— Сейчас богатой станешь! — прошептал Никита Олане.

Олана вдруг остро возненавидела его широкие плечи, упругие щеки, прищуренный глаз и ударила его по руке.

— Дурак парень! Смотри, как красиво. Ах, стоит — не дышит…

Никита передернул плечами, обидчиво поджал губы:

— Жалко? Не мешай! Не твое дело…

Олана грустно засмеялась. Ей стало больно оттого, что Никита не послушался. Лось не двигался. Никита снова приложился щекой к карабину, снова прищурил правый глаз — вот-вот выстрелит! Сердце будто упало, Захотелось заплакать. «Не слушается».

— Не надо, Никита, ну, милый… — и обхватила его сзади за плечи, опрокинула на себя, захохотала от радости, что дуло вскинулось к небу: выстрел прогремел, цокнуло эхо. Где-то протрещали ветки, послышался топот, а сверху, с ветвей повалил хлопьями снег, как дым окутывая их обоих. Голова у Никиты тяжелая, да и сам он тяжелый, а глаза раскрылись, стали большими, с огоньком, красивыми. Щеки горячие, лицо мягкое… Обняла. Искала губы. Нашла. Теплые, теплые!

Дыхания не слышно. Разняли руки — лежат рядом молодые, счастливые, немного стыдно обоим от охватившей их радости первого поцелуя.

Над ними — равнодушное белое небо и яркие зеленые ветви сосны. Воздух пахнет снегом и сосной, и никуда не хочется уходить.

Лежал бы Никита вот так долго-долго, а Олана любила бы его, целовала…

«Это она просто так целовала меня… Играла, — с сожалением подумал он. — А кто ее знает?.. А может быть…» — и взглянул на Олану.

Олана задумчиво смотрела в небо.

— Ланка! — позвал Никита. — Что я тебе скажу…

— Молчи. Не говори ничего. Мне хорошо. Послушай, как сердце поет…

— Это ты меня любишь, Олана.

— Не знаю, Никита.

— Полюбишь. — Встал. — Давай руку!

Не взяла — сама встала. Отряхнулись от снега. Лицо у Оланы строгое.

— Не отставай от меня, Никитка…

Не отстанет он, не отстанет! Навстречу — березы, кедры, высокие тощие ели. Поляна за поляной… Овраг за оврагом, кусты, сосны, камни… Поет он песню о дереве, которое листьями пьет дождевые капли, дышит прохладой вечерней, шумит ветвями от ветра, шепчется, шепчется с ним, осенью засыпает и спит зимой в снеговой постели…

Под разлапистыми тяжелыми кедрами встала темным сугробом изба.

— Ну, вот и все. Пришли, — вздохнул Никита. — Я обратно уйду. Олана отрицательно покачала головой:

— М-м, не уходи.

— Отец твой — враг мне.

— М-м, нет-нет…

— Ссора будет.

Олана схватила за руку Никиту, прошептала, будто что-то обещая:

— Не уходи, Никитка, — и Никита поймал себя на мысли, что она любит его. Любит!

…Изба молчала. Дверь закрыта. Не встречали лаем собаки. Огонь не горел в окне, дыма над крышей не видно… И эта пустота сжала сердце Никиты тревогой.

В избе никого. Темно и холодно. Олана прибрала на полу и, когда Никита наколол дров, затопила чувал, зажгла и повесила к потолку лампу. Стало теплее и уютнее.

Олана делала все тихо, плавно двигаясь, устало и нежно обращалась за чем-нибудь к Никите, и ему это было приятно, будто они муж и жена, а колпал — их дом.

Оба они думали о Багыре. Никита сказал:

— Наверное, он проверяет капканы и сетки после бурелома…

— О-о!.. К утру не вернется! — загрустила Олана.

Когда Никита, наблюдая за Оланой, звал ее: — Олана! — она улыбалась: — Что?! — ему становилось радостно и он думал: «Любить крепко будет!»

Сели на топчан. Олана прилегла на раскинутую шкуру лося, думая о чем-то, слушая веселый шопот Никиты:

— На земле живет много-много людей… Суеват маленький… Земля большая! А мы сейчас — одни. И никто про нас не знает. Не знают, что есть такие — Олана Багырова и Никита Бахтиаров! Не знают, что мы сейчас здесь в тайге, и что я тебя люблю…

Олана слушала, затаив дыхание.

— Почему люди не все живут в одном большом городе, а одни — там, другие — там… вот как мы на маленьком Суевате?

— Молчи… — просила Олана, трогая Никиту за руку.

— Говорить хочется… — шептал Никита. — Мы уйдем в тайгу и будем жить с тобой в нашей юрте… Появится на земле новая юрта! Дети у нас будут, вырастут — у каждого будет жена, у каждого — юрта. Целое стойбище! Внуки пойдут — город большой будет! А? Ланка!

— Ты дурачок, Никита…

Прищурил глаза, смеясь, добавил:

— Умный дурачок!

Олана толкнула его в бок:

— Весело с тобой, Никита. Твоей жене весело всю жизнь будет.

Никита вздохнул, прилег и задумался. Перед глазами встал тонкорогий, широкоспинный олень, запряженный в писанные резные нарты. Полоз с выгнутыми концами. Колокольчики. Сытые олени бегут друг за другом, топают копытами. Это Никита прямо со свадьбы едет с Оланой в Ивдель за подарками… Лог, перелог, низина, мерзлое озеро, кочкарник, даль голубая… Весна вдали. Дымится вода. Мышкует песец, куропатка летит… Нерестится рыба. Рыбаки вдыхают запахи подснежных трав… Путь широкий по следам голубых тундровых песцов…

— Олана, скоро я тебя сватать буду.

— Зачем торопиться?

Никита погладил пальнем морщинку на ее лбу.

— Мы, молодые, нетерпеливее, чем старшие…

— Морщинка?! — вздохнула Олана. Когда она смотрится в зеркало, морщинка глядит на нее в упор к напоминает ей о старости…

— У нас тоже дети будут?! — рассмеялась Олана.

Никита подумал и ответил:

— У других есть — у нас будут!

Помолчали. Олана, широко раскрыв глаза, лежала на толстой бурой лосиной шкуре — родная и чужая; любимая и дочь Багыра.

— Раньше я думал (тебя еще не любил): кто у меня будет женой? Какая?! А теперь знаю — ты. Ты жена… Другой не надо. Вот умру, а добьюсь этого!

— Ты хороший, Никита. Для другой… Которую полюбишь. Обо мне забудь. — Глаза Оланы подернулись грустью. — Отец отдает меня в жены на Пелым — Оське Онямову. Таков закон старших.

— Глупый закон! Пусть они оставят его для себя. У молодых свои законы. А ты… сама как?..

Олана ничего не ответила.

— Я знаю… Ты любишь меня, но ты… боишься отца?!

Олана ничего не ответила. Никита стал жадно целовать ее. По стенам метались тени от огня. О стекла окна билась одинокая ветка кедра.

— Спи, Никита… Ночь уже.

…Медленно приходил сон. Обнялись — щека к щеке. Уснули, забыв обо всем на свете.

Утром пришел Багыр. Дверь надсадно заскрипела, когда он толкнул ее плечом, бухнула разломав лед меж петель. Освежеванную тушу медведя он оставил под навесом на партах, где стерегли оленей умные собаки — лайки. В избе еще было темно, пахло паленой березой, и Багыр понял, что кто-то разводил огонь в чувале.

Сбросил с плеча задубевшую от мороза шкуру медведя в угол, дышал, стоя посередине избы, медленно ворочая воспаленными белками глаз, — и увидел пришедших гостей, которые спали на топчане.

— Хэ, хэ! — Багыр поднял брови, выпятил нижнюю губу и, торопливо доставая из-за пазухи, разложил на лавке соболей, воровато прикрыл их оленьей выделкой.

В чувале тлели уголья. Никита и Олана спали обнявшись — щека к щеке.

Багыр встал над ними, опершись на косяк — подглядывая чужой сон.

Вот дочь его лежит рядом с мужчиной. Вчера пришли. Парень смелый — не боится Багыра, и руку ей на плечо положил, как хозяин. Улыбка и румянец у Оланы: целовал ее крепко.

Багыр сжал скулы, закрыл глаза. «Прирезать, как оленя, — выбросить волкам…»

Он тупо уставился на руку Никиты, лежащую на плече дочери. Рука молодая, крепкая, с ссадинами…

Что с ней делать? Рука сама не уберется с плеча дочери! Рука не боится злых взглядов Багыра! «Вай-вай!» — подошел ближе, сбросил руку с плеча — она мягко шлепнулась на шкуру. Никита пошевелился…

«Не буди спящего — он сам проснется», — успел подумать Багыр — рука снова легла на плечо Оланы.

— Хм! Торэлойка! Медведь! — выругался шопотом Багыр и вдруг почувствовал, что он боится спящего, а спящий не боится его, он не видит и не слышит Багыра. Усмехнулся с досады — в груди стало жарко, задышал тяжело от злобы. Проходя мимо, не удержался — пнул ногой, чтобы пинком разбудить парня.

Никита проснулся, поднялся на локоть, ничего еще не понимая… Олана! Рядом спит. Он в тайге, в колпале ее отца. Уже утро. Ага, и Багыр пришел! Вот он видит согнутую спину Багыра, склонившегося над чувалом. Что это он там делает? Строгает ножом лучину. В чувале будет гореть огонь. Нож острый, сверкает меж пальцев Багыра, отливает синевой.

Олана спит — на щеках розовый румянец. Не хочется ее будить.

Никита тихо заговорил:

— Паче рума, ачи! Здравствуй, отец Багыр! Это мы, Олана и Никита Бахтиаров. Пришли к тебе вместе вчера. Олана боялась одна… Вот ждали…

Багыр не повернулся, не ответил на приветствие, молчал. Шея его покраснела. Волосы на макушке сбились и торчат смешным хохолком.

Спина широкая, тяжелая. Молчит Багыр.

«Не ответил на приветствие, значит не хочет говорить со мной».

Никита затих. «Неловко. Надо уходить. Олана спит — останется здесь», — стало обидно оттого, что он здесь — чужой, оттого, что Багыр не хочет говорить, а Олана спит — молчит.

Наконец, Багыр оглянулся и пытливо посмотрел на Никиту, холодно прищурил глаза, как бы спрашивая: «Ты еще не ушел, парень? Ты разве почетный гость в моем колпале?»

«А если я не уйду? Он меня не выгонит: я пришел вместе с Оланой. Вместе и уйдем. Борьба будет — пусть!» — подумал Никита.

Багыр вложил нож в футляр, висевший на поясе, поднялся, задел рукавом пустой жестяной чайник. Жесть сухо загремела, ударившись о пол.

Олана открыла глаза.

Никита заметил испуг на ее лице, робость и нежность в глазах, когда она взглянула на отца. Сейчас она была чужой, далекой и особенно красивой. Олана не сразу нашлась, что сказать отцу, забыла поздороваться, вздохнув и приободрясь, спросила:

— Как охота, отец?

Багыр почмокал губами:

— Э-э! — и махнул рукой: — Одна старая белка.

Угрюмо скользнув взглядом по двери, отвернулся, убрал с порога сосновые полена и оттуда жестко приказал:

— Вставай, Ланка. Еду готовь… для отца! — Загородил собой лавку, на которой что-то лежало, укрытое оленьей выделкой.

Никита увидел под шкурой собольи хвосты — черные, белые, серые — пушистые, свисали до пола, искрились, переливаясь, поблескивая… «Одна старая белка».

Ему теперь не страшен скользящий туманный взгляд Багыра. Олана ставит в чувал варить мясо. Пусть Багыр стоит спиной. Пусть молчит: «Уйди! Ты лишний».

«Уйти? Как бы не так! Багыр сам по себе — Олана сама по себе! Я с ней вместе пришел. К ней пришел».

Олана разговаривала с отцом.

— В тайге бурелом. Нам было не страшно с Никитой.

В этом прозвучало: «Улов богатый будет. Вы можете вместе поставить капканы». «Нет. Я не уйду. Олана — моя!» — обрадовался Никита.

Багыр крякнул:

— Соболь от меня не уйдет… Сетка не пустит! — Ему стало весело, он набил трубку табаком, сморщился, прикуривая, и оглядел Никиту с ног до головы:

— Молодой олень спотыкается, если идет впереди стада.

Никита подумал: «Как бы не так» и, смелея, взял за руку Олану:

— Пойдем! — Рука задрожала, холодная…

— Так невесту берут, когда старшие согласны, — проговорил Багыр и рассмеялся.

Трубка горит хорошо! Дым клубится — вкусный! Заволакивает прищуренные глаза… Желтые зубы Багыра. Ох, как смеется Багыр над парнем! Багыру — почет! Багыр умный промысловик. Весь Ивдель знает Багыра. Дочь Олана богатой будет невестой.

— Багыр хочет жениха купить?! Поймать — капканов нехватит!

Никита обнял Олану за плечо. Олана тихо засмеялась.

Багыр закрыл глаза… постукал трубкой о косяк двери… пепел посыпался на унты. Подошел и — ударил Никиту по щеке. Потрескивали дрова в чувале. В окне совсем светло и видны черные ветки кедра. Никита побледнел, сжал плечи.

Олана подавила крик, спряталась за спину Никиты. Увидела: схватились за ножи… остановились — испугались оба. Стоят, зло и настороженно смотрят друг другу в глаза. Подергивается скула у Багыра. Горит щека у Никиты — выпрямился. Больно сердцу. Ах!

Никита бросился вперед — Багыр отскочил в сторону, ударился боком об стену, понял, что это серьезно и опасно.

Громко вскрикнула Олана: — Ой! — Никита остановился.

Багыр медленно стал надвигаться. Усмешка — злая на его лице. Небритый. Щетина на щеках и на шее. Глубокие складки морщин. Звенькают кольца на поясе.

Багыр надвигается осторожно, вздрагивает.

«Я же убью Багыра… но он отец Оланы! Как же так?.. — думает Никита, и ему становится больно и обидно, — Даже пусть не отец, я не хочу убивать человека. Я только охотник и люблю Олану!»

Отступает Никита. Багыр заметил это — замедлил шаги.

Никита отступает… Стена! Горячая! Строгое лицо Багыра. Острый нож. Зачем заплакала Олана?! Зачем замахнулся Багыр?! Замахнулся, подбросил нож вверх, как игрушку, ловко поймал. Взглянул Никите в глаза. — Щенок! — И захохотал, довольный. Протянули друг другу ножи — поменялись по обычаю.

В чувале мечется пламя, гудит. Пар поднимается вверх. Раскраснелись щеки у Оланы, а глаза ее испуганные мечутся по колпалу, вот она зачем-то сунула в чувал два сосновых полена. Там ведь много огня. Как хочется Никите поцеловать Олану — она стала роднее. Он не боится Багыра, нет, не боится, — Олана будет его женой!

Встал перед нею, произнес устало:

— Идем, Олана!

Она не подняла головы, будто не расслышала, незаметно кивнула. Было ли это согласием или Никите показалось, что она кивнула… Устал он и ушел бы сейчас в тайгу подышать, поесть снегу. Отец ее — не враг ему теперь. Они померялись силой; Никита нарочно отступил, и Багыр хорошо знает об этом, и еще знает, что виноват перед молодым — первый ударил его по щеке.

Никита равнодушно оглядел избу, сказал Багыру:

— Эх, отец Багыр! Олана все равно будет моей женой! Ты не веришь? Она только дочь твоя. А человек она — сама по себе.

Багыр вздрогнул — правду говорит Бахтиаров!

— Еда готова… Садись, отец! И… ты, Никита, садись, — тихо проговорила Олана, как хозяйка, и ее приглашение послышалось Никите как «люблю… да».

— Садись, парень. Мясо есть будем, — разрешил Багыр и раскинул оттаявшую шкуру медведя, сел, вздохнул, видно, устал тоже.

Олана и Никита, переглянувшись, улыбнулись.

— Э… парень. Жалко мне тебя. Опоздал ты маленько. Олана сосватана давно. Я слово человеку давал. Она замуж пойдет… Жених не чета тебе: большой начальник на Пелыме. Хорошая пара они с Оланой!

— Мы жить лучше будем, — сказал Никита, — любовь у нас.

Багыр усмехнулся и насмешливо поклонился обоим:

— Бахтиаровым почет! Жениху Оланы почет! Любовь у них! Кормить жену чем будешь?.. Любовью?! Целовать будешь…

Эти слова прозвучали с издевкой.

— Багыр умеет шутить…

Никита не договорил — лицо Багыра передернулось, он перебил Никиту:

— Багыр ничего вперед не даст! Только дочь Олану… Иди, дочь, живи, дочь… Начинай жизнь! Детей начнешь рожать, Багыр даст внукам что-нибудь. Такой закон седых стариков.

Олана опустила голову, побледнела. Багыр погладил ее ладонью по голове.

— У дочери сердце отца… Дочь умная женщина: знает, по какой дороге оленям путь открыт. Сама знает!

Стало тихо. И тогда неожиданно громко, с болью в голосе, прерывисто заговорила Олана: оба, Багыр и Никита, удивленно подняли головы.

— Я не хочу на Пелым! Сосватана… Меня сначала спросить надо! Женихов много на Суевате. Однако никто из них не приходил ко мне ночью в юрту, никто за меня не менялся с тобой ножами.

Багыр открыл рот, растерялся:

— Твоя правда, дочь…

— Почему не любишь Никиту? Что плохого он сделал тебе? Молодой?! Соболей у Никиты нет?! И не надо! Он любит меня! Честно, хорошо любит!

Багыр зло прикрикнул на Олану:

— Пустые слова эти! Умнее отца хочешь быть?! Два мужа хочешь иметь?! Один есть уже на Пелыме. Отец тебе нашел! Багыровы на Пелым уедут жить. Я договорился уже…

Он встал, кинулся к двери, распахнул ее, приказал Никите:

— Иди!

Надоело ему слушать глупых!

Ветер кинул на порог снег. Шлепались о косяк ветки кедра.

Никита встал, обнял Олану, поцеловал крепко в губы:

— Любишь?

— Да!

Увидел слезы на щеках, смахнул рукой.

— Идем!

Подал руку. Олана взяла руку Никиты — встала.

Багыр загородил собою дверь, закричал:

— Куда?!

Кинулся к лавке, сбросил оленью выделку — запушились, заискрились на лавке, как живые, собольи меха.

— Смотри, это тебе!

Лицо у Багыра красное, глаза раскрылись — блестят, схватил соболей, споткнулся, как будто тяжелые… Олана рукой отвела отца от двери.

— Не хочу на Пелым.

— Олана, дочь, постой!..

…В тайге катятся белые волны снега. Начинается вьюга, будет гулять она, свободная и шумливая по оврагам, полянам, меж стволов и ветвей… Скрипят раскачиваясь, высокие ели. Шумят зеленые сосны. Ветер, перемешанный со снегом, продувает все вокруг…

Заплакала Олана, остановилась.

Никита пошел вперед. Лыжи хорошо скользят! Оглянулся — услышал хриплый голос Багыра: «Ла-нн-ка-а! Вер-ни-ись!».

Ветер заглушает голос Багыра. Смотрит Олана на отца: стоит, увешанный соболями, в снегу у раскрытой двери избы, машет руками. Лают, бегая вокруг него, умные собаки-лайки. Олени нюхают ветер. Отец один — отвернулась Олана.

А впереди идет на лыжах прямо на ветер Никита Бахтиаров — ее муж, сильный, хороший человек. Догнала — пошли рядом.

Ольга с силой прихлопнула дверь. Никогда еще она не чувствовала себя такой злой и уставшей. Кончился осмотр первой партии оленей, прибывших с летних пастбищ.

Для Ольги работы прибавилось вдвое. С пастбищ олени привели с собой немало болезней… Отяжелевшие важенки на пастбищах и в пути произвели худосочный отел…

Ольга шагала по кабинету, заложив руки за спину, и кусала губы: «Больные, тощие олени. Судороги, поранения конечностей, кожи, воспалительные процессы в легких — и в результате — сухое, жесткое, невкусное мясо и жалобы комбината. Это же безобразие!»

Бросила на стол листки с диагнозами, села, обхватив голову руками: «Спокойней, спокойней».

Отодвинула диагнозы в сторону: «Страшно подумать — тридцать процентов оленей больны копыткой! Совершенно ясно: оленеводы вели стадо не в обход, а прямой дорогой через каменные площадки. В результате — хромые, чахнущие от боли и нервных судорог олени…»

За спиной кто-то кашлянул.

Ольга подняла голову, обернулась. У двери стоял молодой манси — Хантазеев — бригадир оленегонов, вызванный Ольгой. Хантазеев, улыбаясь, держал в руке трубку, не решаясь закурить в присутствии русской женщины-врача. Он смотрел на Ольгу, наклонив голову набок, прищурив раскосые черные глаза, и был, казалось, совершенно спокоен.

Ольга разглядывала его скуластое, наивное и в то же время с хитрецой лицо и удивлялась, как может человек не чувствовать свою вину.

— Ну, садись, дорогой! Разговор у нас будет особый…

Хантазеев только что вернулся с летних пастбищ, но сдав оленей в совхоз, уже успел переодеться в свой новый пиджак, брюки и сапоги, которыми недавно его премировали. Хантазеев работает в совхозе оленеводом со дня его основания. Семья у него большая: старая мать, две сестры-ученицы и младший братишка, — но из работников в семье Хантазеев один и считается старшим.

Ольга представила, как скоро Хантазеевы выйдут провожать своего кормильца с оленями на зимние пастбища, всей семьей пройдут по совхозной улице за околицу. Ольга всегда была свидетелем семейных прощаний в совхозе и видела дружбу и веселье мансийских и русских семей, провожающих своих работников в далекий путь, и сейчас она вспомнила, как когда-то провожала мать своих дочерей — Ольгу на Север работать, а младшую сестру Ольги, не окончившую из-за болезни институт, — к морю на курорт, лечиться. Ольга была веселой — она в первый раз уезжала из дома далеко и надолго, а сестра завидовала ей, и грустно стояла у поезда.

Хантазеев посмотрел Ольге в глаза, заметил тень на ее лице и по-родному, ласково улыбнулся.

— Вот принес подарок свой, возьми, Ольга Ивановна.

Хантазеев вынул из-за пазухи сверток и развернул. На стол легла пушистая шкура песца, она заискрилась как полоска лунного света, как голубой снег. Ольга досадливо вздохнула. «Задобрить хочет?! Ой, что это я! Может, парень и ничего не знает, от всего сердца дарит… Не взять — обидится».

— Подождем, — отодвинула руку Хантазеева с песцом.

Хантазеев сел подальше, спрятал трубку в карман, так и не закурив, руки положил на колени, наклонил снова голову — что-то тревожное мелькнуло в его маленьких прищуренных глазах…

— Скажи, оленей гнали по камням? По гололедице?

— Оленей вели правильной дорогой, старой дорогой, — Хантазеев замолчал, поднял голову, сжал губы.

«Отпирается, — подумала Ольга. — А может он и не виноват… Что это я как допрос веду! По-другому надо…»

— Песца давно убил? Сколько напромышлял?

Хантазеев заулыбался:

— Недавно… по дороге охотились… восемь шкурок добыл!

— Далеко это отсюда?

Хантазеев присвистнул.

— Э! Тоже на охоту хочешь пойти?! Тебе, Ольга Ивановна, скажу. Три версты отсюда будет. Песцов добыл, когда шли через бугры — так скорее в совхоз оленей привели… Восемь шкурок сдам — денег много-много будет! А это тебе, тебе…

— Слушай, скажи правду, долго по камням стадо вели?

— Немного вели… по буграм…

Ольга вздыхает: «Что же теперь… Скрыть или сказать Матвееву? Нет, не скажу. Матвеев скорее всего сразу выгонит Хантазеева с работы и, чего доброго, под суд отдаст… А куда он… с семьей… Обсудим этот вопрос на партбюро».

Ольга раздвинула занавеску окна.

— Смотри!

Во дворе по изоляционному загону бродили тощие, хромающие олени. Хантазеев прильнул к окну. Ольга взяла со стола песцовую шкурку и, волнуясь, произнесла: — Вот эта шкурка песца — она стоит не так дорого! А смотри, сколько больных оленей в совхозе. Одна шкурка — двести больных оленей!

Хантазеев серьезно встревожился, раскрыл широко глаза, беззвучно зашептал:

— Оленю больно… оленю больно, — повернулся к Ольге.

— Прости, товарищ Ольга Ивановна… Спешили мы к сроку, на убой оленей вели… Мясокомбинату туши нужны — директор сказал.

Ольга положила руку Хантазееву на плечо:

— Всей бригаде покажи больных оленей, поговори с манси — погонщиками.

Хантазеев кивнул:

— Да, да! Больно оленю, больно… Нельзя, нехорошо так, — стоял растерянный и смущенный, держа в руке песца, — не знал, что со шкуркой делать.

— Песца не возьму. Мне он не нужен. А семье твоей пригодится. Девочке на воротничок. Не обижайся. Иди. Поговори с бригадой.

Хантазеев торопливо вышел. Ольга спокойно села за стол, достала из ящика стола свои записки, сделала заметки. Задумалась: «Распоряжения ветврачам отдала, осмотр закончен. Работа продолжается…» Посмотрела на стоявшие в углу, привезенные недавно бутылки с карболовой жидкостью, креолином и марганцовкой: «Ну вот, завтра начнем растирание ног оленей. Дезинфицирование ранений…»

Ольга почувствовала, как чьи-то горячие ладони закрыли ей глаза. «Что за мальчишество», — успела она подумать и вскрикнула:

— Слушайте! Вы? — обернулась и увидела пухленькое лицо фельдшерицы Марии. Халат на ней расстегнут, черные волосы растрепались по плечам — видно, бежала сломя голову. Стоит перед Ольгой, затаив дыхание, хитровато поджав губы, прищурив глаза, как будто дразнит чем-то…

Засуетилась около Ольги, начала шопотом, переходящим на крик:

— Ой, Ольга, Ольга! Кого я сейчас видела-а! — И, смеясь, полуобняла рукой главного ветврача.

Ольга убрала руки с плеч: «Что за панибратство такое», — нахмурилась, встала, выпрямилась и, не сдержав себя, зло спросила:

— Что это такое? Что за «Ольга»? Вы где — дома или на работе?

— Да я не по работе, а по личному… — застеснялась Мария. Голос ее дрогнул, пропали искорки в черных глазах, и уже нехотя, обиженно, Мария добавила:

— Комов пришел!.. Он здесь… на ферме…

Ольга почувствовала, как радостно забилось сердце, перехватило дыхание, как опустились руки оттого, что она не может вот сейчас броситься за дверь ветпункта к совхозной ферме, где сейчас директор школы Комов. «Комов, милый… Мария знает о нашей размолвке… Прибежала обрадовать, осчастливить, хорошая, наивная Маша». Стало неудобно перед Марией за то, что была груба с ней, хотелось обнять девушку, извиниться, но сдержалась — мягко произнесла:

— Машенька, — и виновато посмотрела в добрые черные глаза фельдшерицы, на ее молодое красивое лицо, залюбовалась: «Такую сразу полюбят. Вот уже и свадьба скоро у нее… Сколько раз к ней на работу приходил «на минутку» Петр. Счастливая Мария… Приглашала на свадьбу, а я отказалась. Мария ленится работать. Ругала ее несколько раз и по душам говорила — мало толку. Комов пришел… интересно зачем? По делу, или увидеть меня?»

Ольга подошла к Марии, и повернув ее к себе спиной, туго завязала тесемки халата:

— Товарищ Давыдова. Мы на работе. И, пожалуйста, зовите меня по имени и отчеству, или, если нравится товарищ главветврач.

Мария опустила голову, поправила волосы.

— Хорошо, Ольга Ивановна…

— Вот помогите мне переписать диагностику в месячную сводку…

Склонились обе над столом, придвинув поближе чернильный прибор.

Мария тихо посмеивалась и шептала, как бы между прочим:

— А Комов-то, такой разодетый, в шляпе с бантом, подошел ко мне и говорит: «Ольга Ивановна работает?» — Работает, говорю. «Здоровье, — говорит, — как ее?» — Цветущее, говорю. Постоял, посмотрел и, честное слово, вздохнул так тяжело!

Мария помолчала, взглянула на Ольгу, пытаясь прочесть на ее лице, какое впечатление произвели на нее слова о Комове. Ольга писала, нахмурившись.

— Заботливый какой он, симпатичный…

Ольге приятно слушать о Комове, но в то же время, она старается не выдать свое волнение:

— Да ну вас, Маша… Перестаньте…

Осталось дописать последний листок. Мария пододвинула его к себе, взглянула в окно, кого-то увидев, обрадовалась:

— Ой! Вон Петя мой идет! Что-то скучный он сегодня-а-а! Ольга Ивановна, Олечка… До конца работы осталось двадцать минут. Разрешите, я побегу!..

Ольга рассмеялась, взглянув на растерянную и покрасневшую Марию:

— Идите, идите. Разрешаю…

Мария ушла.

Ольга встала, подошла к окну. В окно виден широкий овраг, заросший редкими кустиками ползучей полярной ивы, поблескивающий от солнечных лучей лед мелкой речушки, покатые берега оврага, глинистая твердая дорога и камни, покрытые гололедицей. Ольга задумалась.

Вот уже четыре года прошло с тех пор, как она впервые приехала работать сюда, на эту холодную северную землю. Здесь же Ольге исполнилось тридцать четыре года. Возраст немалый — пора быть замужем, как писала ей — старшей дочери — мать, учительница одной из школ далекого южного городка. Поехать бы сейчас туда к матери, к морю, зайти в свой институт. Никогда она не думала, что так сложится ее жизнь. Поехать, ничего не сделав и не добившись?! Нет. Есть же упорство, сила воли! Когда училась в институте на 3-м курсе — на посредственно сдала экзамены, — перестала посещать танцы, кино, театры, ходить в гости к друзьям, а все-таки стала учиться отлично.

Оставляли в аспирантуре — отказалась, шутила: «Где уж мне, какой из меня научный работник». Мечтала скорей уехать куда-нибудь далеко-далеко, поработать год, два-три в каком-нибудь оленеводческом совхозе, приобрести опыт, собрать богатый материал, приехать защищать диссертацию. И вот это «далеко-далеко» здесь. А мечта не исполнилась. Все по-другому, не так, как думала.

Ольга достает папиросу, чиркает спичкой, — спички долго не загораются, — наконец зажгла, прикурила, затянулась вкусным дымом…

По глинистой дороге понуро брела совхозная лошадь, везла груженную досками телегу. Рядом шел, раскачиваясь, опустив вожжи, плотник Нефедов, маленький кряжистый старик с окладистой бородой. Вот он остановил лошадь, поправил шлею, засупонил хомут, подвинул на телеге ближе к сиденью ящик с плотничьим инструментом и подошел к окну, поклонился Ольге:

— Я по дороге к вам завернул, Ольга Ивановна. Матвеев вызывает вас к себе в кабинет… Срочно, грит… чтоб быстрей, грит, главного ветврача ко мне, вот!

— Спасибо, Нефедов. Приду скоро…

Ольга отошла от окна, закуталась в белую пуховую шаль. «Комов уже, наверное, ушел»… — открыла дверь, вышла на крыльцо, вдохнула свежего студеного воздуха.

Совхозный двор пуст. Рабочий день кончился. Все ушли по домам. Солнце закатывалось. Холодно. Оглядела совхозные фермы, загоны, изгороди. Пустынно. Даже на первой улице совхозного поселка никого невидно. Только слышно, где-то вдали, из мансийской юрты плывут по окраине мерные, однообразные звуки санголты, деревянного музыкального инструмента. «Комова нет… ушел. Итак, к Матвееву! Зачем он меня вызывает? Ругаться или защищаться?!»

В окно ударил косой луч сентябрьского солнца. Скоро наступит вечер.

Ольге неприятен кричащий Матвеев, его директорский пустой кабинет. Она устало вздыхает и, прищурившись, поворачивается к окну.

Дребезжат оконные рамы: плотник Нефедов стучит топором, подгоняя входную дверь к раме, насаживая дверь на петли.

Когда Ольга шла к Матвееву на прием, Нефедов подмигнул ей, мол, «не трусь!», а вслух сказал: «Злой он». Ольга засмеялась не от приятного ей сочувствия Нефедова, а, от того, что лицо плотника словно дымилось, такой густой дым шел у него от махорочной самокрутки — из ноздрей, изо рта, из бороды.

Последний луч солнца выглядывает из-за округлого облака. Ольга следит за лучом — квадраты стекол окна отражают его, и он ложится ей на колени. Ольге тепло. Она гладит рукой колени.

Земля из окна блестит и переливается, будто вымощенная стеклом от окна до горизонта, который голубой прямой линией отделяет землю от неба.

Там — пастбища, загоны, там — водопои с чистой проточной водой.

Матвеев стучит кованными сапогами по дощатому полу. Но вот вместо луча на коленях Ольги лежит раскрытая папка с последними сводками о заболеваниях в оленьих стадах за минувший месяц. Ольга смотрит на Матвеева, на его старый, потертый френч, на покатый лоб со шрамом, прямой с горбинкой нос и не в меру длинные, отвисшие рыжие усы и встречается с его взглядом.

У него большие синие чистые глаза, в которых много отцовской теплоты и доброты, когда он спокоен, и только полные, небритые щеки, — когда он кричит — раздуваются. От наплыва морщинок глаза суживаются, стареют, в них вспыхивает колючий огонек.

Сейчас он начнет тихо говорить, но скоро снова перейдет на крик. Матвеев часто кричит.

Директор встретил Ольгу строго-официально:

— Я вызвал вас затем, чтобы сообщить вам, дорогая товарищ… что у нас нелады с консервным комбинатом. Много жалоб со стороны приемщиков оленей на то, что оленье мясо сухое, тощее, жесткое, невкусное.

Вопрос об этом обсуждался на бюро райкома. Матвеев получил выговор, принял вину на себя. Работники совхоза сбились с ног — у каждого с Матвеевым был «крупный разговор». Встал вопрос об усилении борьбы с потерей веса, падежом и болезнями оленей.

— Да-да! — подтверждает Ольга и кивает головой.

— Что «да-да»?! Давайте говорите, выкладывайте. Будем соображать вместе!..

Его раздражает эта напудренная «девица с образованием», спокойно выслушивающая его гневную речь. «Зачем она губы красит? Замуж спешит. Какой у нее вздернутый мальчишеский нос. Веснушки на нем все равно видны сквозь пудру. Заработалась здесь на севере и замуж не успела. Замуж выйдет за Комова — директора школы, окрутит его, это ясно».

Матвеев ждет, когда заговорит Ольга. «Начнет трещать о болезнях ученым языком, латынь ввернет еще — понимай ее».

Матвеев придвинулся к столу, навалился грудью на его край, закрыл собой бумаги, погладил ладонью потертое сукно.

— Понимаете, Ольга Ивановна… Мне нужны практические меры.

Это звучит как укор ей — главному ветврачу.

Но Ольга не хочет оправдываться: виновата, конечно, и она.

Вздыхает. Начинает говорить тихо, вкрадчиво, следя за меняющимся выражением лица директора:

— Мне нужно сделать еще несколько ветеринарных экспериментов, в неслужебное время…

Матвеев стучит пальцем по столу:

— Нет, Ольга Ивановна, хватит с меня экспериментов. Меня интересуют простые вещи: оленеводство, плановый забой, браковка, рост оленей! — застучал ящиками стола, помолчав, попросил:

— Дайте папиросу — мои кончились.

Матвеев закурил, смахнул пепел с бумаг.

— Вам нужны практические меры?! Их много.

Матвеев насторожился, пододвинул бумагу, взял карандаш.

— На мой взгляд, нужно перестроить всю работу на новый лад. Ведь у нас такое большое хозяйство — целое социалистическое производство, а мы растим оленей по стародавним привычкам… — перевела дыхание. — Я представлю вам, товарищ Матвеев, свои соображения письменно.

— А зачем письменно? Выкладывайте, что есть, прямо на стол.

Ольга помедлила:

— Ну… взять хотя бы вопрос об отяжелевших важенках. Мы до сих пор гоняем их на далекие кочевья… получается в результате худосочный отел. На мой взгляд, нужна специальная зона для пастьбы оленух, для отела.

— Говорите еще, Оленька… — Матвеев скрестил руки на животе, прикусил губу.

— Еще?! — Ольге стало легко и свободно. — Ведь весь вопрос роста наших стад упирается в молодняк?!

Матвеев расцепил руки, указал пальцем на Ольгу, соглашаясь, кивнул:

— Вот!

— Телят-олежков я бы, как ветврач, не советовала, и даже запретила бы брать на длинные переходы при пастьбе. Они гибнут от сильного ветра и ночного тумана. Притом пришла пора тщательной сортировки оленей. У нас, знаете, привыкли растить оленей гуртом и как попало…

Ольга продолжает говорить. Матвеев смотрит на нее в упор; у него вздрагивают щеки.

— Так, так, так! — Молчит, обдумывая что-то, грызет спичку.

— Вот как… дела-то наши… — Матвеев встает и, тяжело поднявшись, ходит по кабинету: — И чего вы раньше молчали? Я прошу вас, Ольга Ивановна, собрать ветперсонал и лично побеседовать. Это вы можете. Главное, обратить внимание на то, как серьезно наше сегодняшнее состояние, заставить задуматься, тревожиться… Под вашим началом шесть ветврачей женщин, не считая молодых фельдшериц… А то, знаете, этакое блаженное спокойствие в вашем хозяйстве, в вашем, — Матвеев усмехнулся: — «женском монастыре»…

Ольга встала.

— Ну, знаете, товарищ Матвеев! — взметнулись брови, закусила нижнюю губу: «Что же ему сказать обидное, что же? Да нет, ничего не скажешь. Прав он». Проглотила сухой комок в горле, устало опустила руки, произнесла:

— Ну… знаете…

Матвеев крякнул, отвернулся к окну, разгладил загнутый угол диаграммы.

— Знаю.

Ольга вздыхает и удивляется матвеевскому спокойному «знаю».

Он выдвинул ящик стола, забарабанил пальцами по календарю.

Ольга подсунула Матвееву папиросы. Отошла к окну.

«Уже темно. Падает снежок. Он такой мягкий, теплый, легкий и чистый». Ольге захотелось пойти на улицу, ступить на землю, подышать.

«Все хорошо. Наладится работа. Комбинаты будут получать после плановых убоев хорошее жирное мясо. Жалоб не будет».

Матвеев курит жадно, долго держит дым во рту, надувает щеки — отдыхает. Ольга смотрит из окна на ограду. Ограда железная, крепкая, витая: «Ее привезли издалека, из Сибири. Вот и я тоже издалека. Но я не крепкая, не железная. Комов… это фамилия. А человек? Он милый, не такой грубый, как Матвеев. Я и Комов — пара, да? А почему нет? Он любит меня. — я это знаю. Люблю ли я? Были интересные встречи, были разговоры о свадьбе. Он сделал предложение мне выйти за него замуж. Но тогда я его не любила. А теперь? А теперь… не знаю…»

— Ольга Ивановна, что с вами? — слышится тихий голос Матвеева.

— Со мной?

Земля стала светлой, тонкая железная ограда расплывается, почему-то часто моргают глаза. «Чуть не расплакалась».

Матвеев посмотрел ей в глаза, одергивая френч и приглаживая лысину, как бы извиняясь за то, что ей стало грустно. Мягко проговорил:

— Что нужно сделать? Садись, Оленька. Попробуем созвать совещание всех работников совхоза.

Ольга спрашивает:

— Завтра совещание?

— Нет, после представления вами «обещанных письменных соображений», а пока, — Матвеев оторвал лист от настольного календаря, пишет быстро, мелко. — Вот вам памятка, — потянулся: — Да-а-а. В этом месяце, уважаемая Ольга Ивановна, плановый убой…

Ольге смешно и почему-то становится легко, она иронизирует над Матвеевым: «Плановый убой, плановый убой! Перестроим работу. А вот личную жизнь попробуй перестроить. Кто сделает так, чтоб я была с Комовым вместе. Он в последнее время стесняется говорить о любви. А я хочу быть уверена в нем. Я гадаю, сомневаюсь, капризничаю, наконец! Кто он такой, да полюблю ли я его. А вдруг он не тот идеал, о котором я мечтала и чей образ создала в эти годы?! Может быть… бросить все: совхоз, работу, хозяйку, у которой живу, крики Матвеева, эту холодную землю, в общем Север, — уехать в родной город… Но работа? Замахнулась-то как? И вдруг такая трусость. А диссертация, что это — игра в кошки-мышки?! А Комов?! Здесь останется? Что-то в нем хорошее, теплое и родное». Она вдруг поняла, что нельзя ей так дальше жить одинокой. Остро захотелось каждый день быть счастливой и слушать дома голоса мужа, детей…

Матвеев что-то записывает в блокнот. Ольга молчит.

Ей хочется уйти домой, умыться холодной водой, расчесать перед зеркалом волосы, переодеться в халат, прилечь, смотреть в потолок и просто вот так, лежать, дышать и ни о чем не думать. Это не пессимизм, не хандра, а минуты покоя для души и тела. А потом снова — дела, заботы. Будут проходить минуты, стрелка отсчитывать часы. Жизнь будет идти вперед.

Матвеев кончил писать. Ольга ожидает. Она спрашивает:

— Все? Что еще?

Звонит телефон. Матвеев вздрагивает, берет трубку.

— Что? Кто? Громче! Не слышно! — Надулись жилы на шее. Произнес удивленно, грубовато.

— А-а-а! Здравствуй, главный инженер. Што, не нравятся олешки?! Ха-ха!

Густой смех Матвеева не вмещается в трубку. Он отнимает ее ото рта. Затряслись плечи. Матвееву трудно смеяться — у него одышка. Снова закричал, пригибая голову вместе с трубкой к столу:

— Ты, что же это, друг любезный, — факты раздуваешь! Чернишь на весь край. Мясцо последнее не понравилось, говоришь?! Дак это просто косяк оленей тощий попался, никудышний! Что?

Помедлил, слушая, обдумывая какую-то мысль. Кивнул Ольге, сказал шопотом:

— Предлагает отбор лучших оленей делать…

Ольга хмурит брови: она тоже мысленно разговаривает с главным инженером консервного комбината:

— Ни в коем случае! Через год при такой практике мы останемся без оленей.

Матвеев доволен. Он садится поудобнее, и уже не кричит, а уверенно, деловым басом говорит, крепче сжав трубку:

— Отбора делать не будем! Это же государственное преступление. Да, да, дорогой, не имею права. Что? Да, метод сортировки оленей существует у нас, но это наше внутреннее совхозное дело. Сортировка оленей — тонкая математика, брат! А в отношении доброкачественности и поставляемой продукции выправим положение. Все будет в порядке.

Ольга не заметила, как вошел Комов. Он вошел без стука, попросту, потому что они с Матвеевым договорились встретиться в это время. Внезапное появление Комова так удивило и обрадовало Ольгу, что она еле удержалась, чтоб не вскрикнуть: «Ой! Комов!» Она привстала, снова села, стараясь не выдать своего волнения, чувствуя, как к сердцу подкатила теплая волна радости. Ей хотелось дотронуться до его плеча, закрыть глаза и прижаться к его щеке: «Милый… хороший. Мой!»

Ольга слышит его тяжеловатые шаги, его веселое громкое «Здравствуйте!»

Ей неприятно было, что Матвеев все еще продолжал говорить по телефону, и, не повернув головы в сторону Комова, пробасил:

— Здорово, садись!

А хотелось, чтоб она и Комов, и Матвеев помолчали бы несколько минут, разглядывая друг друга.

«Пришел он. Пришел по делу. А может быть, специально увидеть меня».

Ольга незаметно подталкивает Комова рукой и произносит:

— Нам нужно поговорить…

Комов понимающе кивает и поворачивает голову в сторону Матвеева.

Матвеев кричит в трубку:

— Я же говорю, слышишь, инженер? При выбраковке и убое оленей комиссия назначается директором, то есть мной!

Ольга разглаживает воротничок блузки, плотно облегающей грудь.

«У Комова грусть в глазах. Это от моего долгого молчания после предложения выйти за него замуж. Он старается быть подчеркнуто вежливым. А мы ведь уже целовались!»

Ольга внимательно осматривает Комова. Его черные волосы, взлохматились и перепутались под шляпой… Тонкие губы. Глаза серо-зеленые, добрые. Худое лицо. Мягкие теплые руки… А галстук у него съехал набок.

«Поправить надо, товарищ Комов!»

Матвеев повесил трубку. Он зол; наклонив голову, расправляет отвисшие казацкие усы.

«Что такое с ним? Что-то новое с комбинатом! Я прослушала, разглядывая Комова…» — думает Ольга. Уходить ей уже не хочется. Она готова сидеть здесь в кабинете до утра и чувствовать, что рядом сидит Комов.

Он явно пришел не во-время. Разгневанный Матвеев всегда груб и нетактичен. Ольга готова вступить в разговор, чтобы Комов не почувствовал себя неловко, остановить взглядом и жестом горячность Матвеева. Ольга ловит себя на мысли о том, что она готова подняться, стукнуть кулаком по столу и тоже грубо крикнуть Матвееву: «Да говорите же что-нибудь! Ведь Комов ждет!»

— Я вас слушаю, Алексей Николаевич! Что у вас?

— Дело вот в чем… — Комов помедлил, поправил галстук. — Ученики имеют малое представление об оленеводстве, а в учебнике и того меньше. Поэтому школе необходимо ваше разрешение на экскурсию.

Матвеев озабочен:

— Так, так… Экскурсия? Хм!.. — Дорогой Алексей Николаевич! Не во-время вы все это затеяли. Что смотреть на плохое хозяйство, на плохих оленей? — махнул устало рукой. — Не до этого. Притом, мы сейчас перестраиваем решительно всю работу и нам не до экскурсий» Да, да! Вот, Ольга Ивановна — главный ветврач вам подтвердит.

Ольга волнуется. Комов заговорщицки смотрит на нее: «Давай, выручай!» Ольге нравится веселое лицо Комова.

— Почему же так строго, товарищ Матвеев. Экскурсия школьников как нельзя кстати. Они увидят своими глазами то, что рассказывается в учебниках про оленя, о его строении, — там только не упоминается наше кустарное оленеводческое хозяйство, и тощие олени. Пусть наши дети полюбуются на дело рук своих папаш и мамаш.

У Ольги забилось сердце: «Наши дети — сказала я. — Нет, дети Комова — ученики».

Комов улыбается: он благодарен Ольге — глаза его становятся теплыми.

Матвеев поднимается, отодвигает стул:

— Давай, дорогой, веди детишек, пусть полюбуются… Вот Ольга Ивановна, главный ветврач, будет вас и иже с вами присных водить по хозяйству. Она вам все расскажет и покажет… — отвернулся, одернул френч, встретился взглядом с Ольгой.

Она поняла насмешку: «Это камень в мой огород. Пусть. Нехорошо-то как! Мелочно».

Комов смотрит на Ольгу в упор, словно вспоминая что-то, желая что-то спросить. Она заметила, как дрогнули уголки его тонких губ.

— Да, я поведу вас и все-все расскажу и покажу.

— Спасибо.

Матвеев наблюдает за ними, хотя делает вид, что занят своими делами, ворошит бумаги, зачем-то открывает сейф, ищет что-то в карманах: «Ну, вот. Сидят они вместе, черти этакие. Чем не пара? Женить бы их! А Комов-то смотрит на Ольгу Ивановну, ест глазами, как будто видит впервые. Что это он ей говорит?»

— Почему у вас веки красные?

Ольга будто не слышит:

— А? — не знает, куда девать руки, куда смотреть: — Ничего… так…

— Вам надо отдохнуть, — говорит Комов. — Вы, наверное, мало спите?

Матвеев смеется про себя над Комовым и думает: «Ну, понес чепуху. Зря это он. Унижает себя. Наверное, помириться хочет. Что-то у них произошло! — выпрямился, спохватился: — Что это я думаю так? Как баба-сплетница! Ишь, воркуют голубки!» — усмехнулся, остановил взгляд на пустом графине. Чувствуя неловкость, нарочито грубо произнес:

— Где это техничка? Опять графин пустой! — шагнул к двери: — Маланья Тимофеевна! — ушел, улыбаясь чему-то, жестко выпрямив плечи.

Ольга и Комов рассмеялись, разгадав тактику Матвеева. Рассмеялись от того, что за окном ночь, что рабочий день давно окончен, что техничка Маланья Тимофеевна, маленькая, юркая, заботливая старушка, уже давно дома, спит.

Они вышли из правления совхоза вместе, шли рядом, неторопливо, смотрели на снег. Ольга ждала, когда он начнет разговор, будет говорить о своей любви, опять предложит «руку и сердце», как раньше, когда они оставались одни.

Но Комов молчал. Было неловко обоим. Ольга сказала первая.

— Алексей Николаевич… — Голос прозвучал звонко в ночной тишине, Ольга заметила, как вздрогнул Комов, поднял голову. Но голос был подан — разговор должен был произойти. Комов приостановился и добродушно пошутил:

— Зачем так официально? Просто Алексей. Как раньше.

Шли. Думали. Он взял Ольгу под руку, она прижалась к его плечу:

— Алеша…

Стало легко, весело; пошли быстрей, но продолжали молчать. Ольга произнесла, стараясь сказать тише, размерив слова и шаги:

— Почему… ты… не говоришь… о любви… сегодня? Раньше тебе… это нравилось. Я просто уставала слушать.

Комов не удивился ее словам, он только помедлил с ответом:

— Потому, что ты не нравишься мне сегодня такая.

Ольге хотелось обидеться, спросить: «Какая?» Но Комов перебил:

— Мы с тобой редко стали встречаться.

Ольге хотелось крикнуть: — Сам виноват! — но сказала другое — тихо, виновато:

— Мне некогда, много работы…

«Оно и верно, что и некогда, и много работы. Но раньше было тоже некогда, тоже была работа, а ведь встречались, говорили о хорошей любви, о свадьбе даже… Было такое? Было? Я сказала: подумаю, а теперь — больно. Думала — все попрежнему, только ты все дальше и дальше от меня».

Ольга с острой радостью подумала, что сейчас она и Комов, будто муж и жена, идут к себе домой.

Давно она чувствовала тягу к семье — своей собственной, но думала уже поздно. А сейчас, идя рядом с Комовым, который ее любит, она поняла — это просто и возможно быть вместе с любимым, заботиться о нем, растить детей. И стало грустно оттого, что у нее нет ни сынишки, ни дочки, которые бы так же, как и у других, бегали в школу, говорили «мама» и весело смеялись, когда их ласкают.

Ольга приостанавливает шаг и оглядывает Комова. Он — высокий, крепкий, сутуловатый. Вот он высвободил руку, наклонил лицо — спросил заботливо:

— Что?

— Что? Ничего… Так. Будем идти…

Шли. Думали.

Молчание обоим приятно, они думают друг о друге и о себе. Это как разговор, как откровение.

«А вдруг мы — родные души! Да! Ты повторил: «Мы с тобой редко стали встречаться». Как хорошо: ты думаешь обо мне! Я уже не скажу: «сам виноват» или «некогда» — скажу так:

— Я не знаю почему…

Комов удивленно смотрит на Ольгу, стряхивает снег с ее плеч:

— Я не о том. Я говорю не о специально назначенных встречах. Раньше мы часто попадались на глаза друг другу. А теперь… — Помедлил, обдумывая какую-то мысль.

— Что теперь?

Прибавил шаг. Ольге подумалось, что Комов идет один, без нее, просто идет к себе домой, в школу, а она не идет, а стоит, наблюдает за ним где-то в стороне, из-за угла дома, или из окна. — «Он стал строже и серьезнее. От прежней горячности не осталось и следа. Он раньше был похож на юношу, а теперь — солидный сорокалетний мужчина. О чем он думает? Нет, не обо мне. Он сейчас как чужой, далекий…»

Ольга тяжело дышит. Она устала. Много прошли пешком. Обогнули весь поселок — возвратились на старое место. Искренности и откровенности — конец. Снова голос ее официален:

— Наши встречи раньше были просто случайны. Бывает так? Случайные обстоятельства, случайные мысли о любви…

Комов шагает, как прежде. Он только выпрямил плечи, его голос звучит круто.

— Не бывает! — замолчал, вздохнул, закурил. В одной руке папироса, другой трет уши.

— Холодно! Люблю тепло… тепло на земле, в доме и в сердце… Есть ли тепло в твоем сердце, а? — шутит Комов.

— При чем тут мое сердце! Я без сердца, — и продолжает задорно, тоном приказа, подталкивая рукой Комова: — Пойдем чай пить?! Согреемся!..

Ольгина хозяйка сегодня натопила печь. Она встретила Ольгу и Комова на крыльце, помогла им снять одежду. Ольга сердилась на хозяйку за то, что та перебивает у нее возможность поухаживать за гостем: перчаткой смахнуть снежок с плаща Комова. Комов стеснялся, стоял, не двигаясь, отдав себя во власть гостеприимным женщинам. В доме было тепло. Хозяйка торопилась оставить Ольгу и Комова одних, да все не могла уйти — смотрела, вздыхала, радовалась, подперев подбородок ладонью. А потом спохватилась и уплыла на кухню.

В доме тихо. Не скрипят половицы. Не тревожит свет. Горит только настольная лампа в комнате Ольги. За окном — ночь. Звезды. Луны нет. В доме такая тишина, словно в нем никого нет. Ольга полулежит на диване, смотрит на Комова, читающего ее записи — ее диссертацию. Он сразу спросил о диссертации, едва хозяйка оставила их одних, и теперь, после того как выпили чаю, читает долго, сосредоточенно.

Он сидит лицом к Ольге, за ее письменным столом вполоборота к окну и настольной лампе, большой и сутулый. Свет освещает одну сторону лица Комова; Ольге нравится суровая умная сосредоточенность его лица.

…Вот Комов откинулся на спинку стула, прищурившись смотрит на Ольгу. А Ольга наблюдает за ним из-под опущенных тяжелых ресниц и отмечает, что Комов искренне взволнован.

Он мнет пальцы, ищет слова для выражения сочувствия, одобрения, признательности за доверие:

— Ольга, у вас большая душа… Вы… — от волнения он называет Ольгу на «вы».

«Какой он милый, хотя рассеянный и тихий в любви… Нет в нем мужского, крепкого и властного».

Ольга удивляется этим мыслям: откуда они? Поняла: недовольная Комовым, собой за то, что все это время были далеки, что сейчас ее почему-то не трогает так, как раньше, его искренность, сочувствие и восторженность ею. Ольге захотелось опять уйти на улицу, чтобы крутила метель, чтоб ветер валил с ног, чтоб буря закружила, унесла с собой.

Ольга встала: устали руки, положенные под откинутую голову. Хрустнула пальцами: «Надо сказать, что уже поздно».

Комов подошел близко — веселый, улыбающийся, тронул за плечо, приблизил свое лицо к лицу Ольги. С трудом искал слова, выбирал, медлил, обдумывал:

— Олюшка, умница ты моя…

Комов помедлил и громко произнес:

— Но пока это не диссертация, а только раздумье.

Ольга выпрямилась, надменно прищурилась, разглядывая Комова, как будто видит его впервые.

— Раздумье? Только?

— Да нет! То есть… я не так хотел сказать… — Комов нахмурил лоб в досаде на себя, — откровенно говоря, это только записи, над которыми еще много нужно работать. Но почему ты обижаешься. — Комов смело взял ее за плечи, прижался щекой к ее щеке. — Ты молодец. Хорошая моя.

Вспомнила, как шли рядом, молчали. Она думала о семье, о детях. Наверное, и он тогда думал о ней. «Хорошая моя!» Сейчас она ждала, что он скажет: «Давай поженимся». «Ты-ты хороший», — кинулась, обняла, обдала жаром, прижавшись грудью, поцеловала. Он отпрянул. Ольге стало неудобно перед ним, смущенным ее внезапным порывом.

— Что, испугала?

Комов провел ладонью по щеке и подбородку — горят. Губы вспухли. Ольга погладила рукой небритые щеки Комова, глядя в его недоверчивые глаза.

— Поцелуй меня!

Комов хотел что-то сказать, поднял руку, улыбнулся, покачал головой в ответ и неуклюже обхватил Ольгу, поцеловал ее в лоб, в щеку, но не в губы.

— Скажи, почему ты такой тихий… Разве так любят? Его руки вздрогнули на Ольгиных круглых плечах — убрал руки и проговорил, волнуясь:

— Я не тихий, Ольга. Я люблю тебя… Ты знаешь… — а он не договорил. Ольга не успела обдумать его мысль, его слова — ей показалось, что равнодушно произносит слово «люблю». Вот он с досадой проговорил:

— Люблю… а ты не веришь!

Ольга мрачнеет, а Комов, видя, что сказал что-то неприятное ей, берет Ольгу за руку, нагибает свое лицо к ее лицу, смотрит в глаза…

— Не сердись! — обнимает и крепко целует в губы. Ольга вздрагивает, садится на стул у письменного стола: «Зачем я его опять обидела?».

— Мы с тобой какие-то… неродные. Это… ты виновата в том, что мы… не вместе. Ты до сих пор проверяешь себя и меня, и… мучаешь.

— Что вы говорите, Леша?! Я устала… Уходите…

Ее пугает жесткий, оценивающий взгляд Комова, его вздрагивающие мягкие руки. Он стоит сейчас у двери и не решается уйти. Он словно ждет чего-то. Ей и самой не хочется, чтобы он ушел, но сказать «останься» она не решается, и злится на себя за то, что минуту назад капризно произнесла «уходите».

— Алеша!

…Ушел.

Ольга осталась одна. Погасила свет, включила настольную лампу. «Спать не хочется. Думать ни о чем не хочется. Комов ушел. Глупо как получилось. Ушел, ушел…»

Ольга заглядывает в диссертацию, замечает подчеркнутое Комовым. Отложила записи в сторону.

Мерно тикали часы, стрелка приближается к двенадцати: «Еще не поздно. Зачем я его прогнала? Завтра воскресенье. Можно сходить в тундру — просто побродить, подышать. Ах, Леша, Леша… Нет, он не виноват. Так будет правильнее. Дура-то я какая. Опять одна, Опять. Еще один день прошел. День жизни. Бывает возможность выйти замуж. Любить, растить детей. Вот когда-то… ехала сюда по реке на барже — молодая, цветущая, красивая. Губы еще не красила. Они горели пунцовым огнем. Да-да, огнем! Часто по дороге смотрелась в зеркало. Стояла на ветру. Пела. Платок на плечах цветной, волосы развеваются, вьются…

В дороге моряк в кителе часто прогуливался по барже, курил, посматривал на меня. Было любопытство к нему. Был первый женский каприз — первый шаг. Шла по сходням на какой-то пристани, чуть не упала — нарочно или нет, не думала. Моряк шел сзади. Поддержал крепкой рукой.

Познакомились. Признался в любви на другой же день. Поторопился, бедный, узнал, что моя пристань скоро. Уговаривал остаться — ехать с ним к его матери куда-то вверх к океану. За руки держал, когда подали сходни.

Остаться с ним было бы безрассудством. В кармане лежало направление в оленеводческий совхоз. Там ждали главного ветврача. Учетную карточку крайком выслал в парторганизацию совхоза.

…Моряк доказывал, что крупных хозяйств много и у них, вокруг Салехарда, и где-то на острове рядом. Басил:

— Подумай. Решай, Ольга, Оля… — голос его дрожал.

Застегнула верхнюю золотую пуговицу черного кителя. Жаль было его. Положила ему свою руку на грудь, хотела обнять, но сдержала себя. Сказала тихо, ласково:

— Это пройдет. Я буду тебя помнить.

Приближалась пристань. На берегу ждали директор совхоза, Комов и кто-то еще. Моряк смотрел в глаза, ждал.

— Я буду тебя помнить!

Он насмешливо ответил:

— Спасибо… На добром слове.

…Где-то он сейчас, плывет по широкой реке и грустно улыбается, раскуривая трубку, обжигая пальцы…»

Ольга горько усмехнулась:

— Эх ты!.. — К сердцу подкатила теплая волна, защемила.

Встала.

«Ладно! Хватит! Расхныкалась! Какие еще наши годы! Сядем работать. В понедельник пригон с летних пастбищ. Осмотр. Сортировка». Пододвинула диссертацию: «Вот они мои мысли. Что это? К чему? От скуки! Нет! Облегчить работу. Кому? Себе. Может быть, другим… А что у меня? Я не могу найти того рационального зерна, той главной идеи, которая ляжет в основу моей диссертации».

Ольга наливает чернил, пробует перо, читает заглавие, измененное несколько раз. Когда-то Комов подарил большую, широкую нотную тетрадь специально для диссертации. Тетрадь уже начата — исписано несколько листов. Они большие, белые, гладкие. «Есть где растекаться «мыслию по древу».

Ольга читает несколько строк, думает.

Много написано о болезнях. Но главное не болезни.

…Доказывала: гонять оленей за тысячу верст на летние и зимние пастбища не выгодно. Олень тощает от длинных переходов, теряет жир. Консервный комбинат ругает Матвеева, Матвеев — меня и всех.

Ольга пишет на отдельном листочке: «Сокращать перегон оленей». Это Матвееву, как практическая мера. Остановилась, грызет карандаш: «Фф-у, химический! Горько!». Улыбнулась, вспомнила о Комове. «На свадьбах тоже кричат горько». Звенят стаканы, люди много говорят, поют. Не то я думаю, не то, наверное, пишу. Это же не диссертация — это раздумье. Вот и я раздумываю».

Отодвинула диссертацию, придвинула листочки. «Болезни начинаются после пастбищных выгонов. Где причина? Где выход?.. Матвеев ждет. Замахнулась сама. Выскочка? Нет. Трезво обдумала. Письменные соображения будут».

Ольга откинулась на стуле, закрыла глаза. Болели плечи. Жарко. Хотелось освежиться в холодной воде.

Письменные соображения будут. В главном же Матвеев прав, — чтоб все думали, беспокоились.

Ольга раскрывает коробку, берет папиросу, мнет, папироса трескается. «Что-то душно. А накурила-то я!»

Взгляд упал на пепельницу: «Раз-два, три-четыре-пять папирос — стоющих мыслей!»

Ольга встает, открывает форточку. Ветер бросает на стол хлопья снега, серебрит черного чугунного льва на пресс-папье. «Вот еще, нехватало!» — сердито захлопывает форточку, шлепает босыми ногами по полу, переходит на ковер, на половицы, идет к двери. Приоткрывает ее, чтоб освежить комнату.

Из кухни слышны голоса: «А-а! Это хозяйка и соседки заняты чисткой картофеля к завтрашнему обеду. Будут гости. Пригласят меня и обязательно Комова. Все еще сватают по-старинному».

В голову пришли стихи. Ольга мысленно припоминает строчки. Взобравшись с ногами на диван, стоя на коленях, декламирует, любуясь своим голосом.

…«Чье тепло? Комова?» — вспоминает его небритое лицо, теплые серо-зеленые глаза, сутуловатую фигуру, — закрывает лицо руками: «Не знаю, не знаю… Как сильно желание увидеть его, заглянуть в глаза, погладить щеки, услышать дыхание его!..»

Открывает ящик письменного стола, достает альбом: «Вот его фотография! Вот он в день открытия школы. Он что-то с улыбкой говорит на трибуне. А рядом Матвеев, Мария, Хантазеев, представители крайкома, работники совхоза, пастухи, оленеводы, охотники, рыбаки и много, много детей. Милые, родные, хорошие люди!» — стало радостно, свободно, тепло на душе.

Ольга впервые уверенно думает: она любит, любит. Ей мучительно то, что она понимает сейчас: любит Комова давно, а все время с первой встречи с ним была занята собой, печалью, она мало думала о нем, больше о себе.

Ольга сидит на диване, упершись руками в подбородок, — сидит уставшая, одна: «Ведь это и есть счастье: работа, любовь, жизнь! Вчера я еще не знала об этом, не чувствовала это, — была раздражительной. А сегодня… Удивительная тишина на душе! Все, все на земле хорошо! Хорошо смотреть в окно, видеть небо, снег, чувствовать холод. Даже звуки льющейся на кухне воды, шаги, голоса хозяйки и женщин-соседок приятны, приятно сидеть одной, думать, вспоминать Матвеева, ожидающего ее «письменные соображения»…

Ольга встает, подходит к столу: «Вот практические меры, которые я предложу Матвееву. Они помогут перестройке нашей работы».

Ольга решает обратить главное внимание на осмотр копыт оленей.

Она улыбается, представляя в памяти всех виденных ею за все время молодых оленят. Ей очень запомнился один — маленький, тощий, тихий. Олешек стоял, растопырив ноги. Ольга шла на него прямо. А он стоял и не пугался. Голова большая, тяжелая. Смотрел на нее печальными глазами.

Ольга ходит по комнате: «Наладится работа. Наладится жизнь. На душе будет спокойно.

Скажу Комову, что люблю его. А вдруг он не придет больше? Или ушел от меня навсегда?»

Ольга вздрагивает, останавливается. Ее пугает эта мысль. Она глядит себе под ноги, снова начинает ходить, считает шаги, слушая частые удары своего сердца. «Нет, нет! Да нет же!.. Он не ушел. Он только рассердился.

Нет, он не уйдет. Он придет… Он придет на экскурсию со школьниками. Я встречу их всех, вот так, улыбаясь… Я буду экскурсоводом. Они будут смотреть на здоровых упитанных оленей, на совхозные постройки — молочную ферму, лабораторию, холодильник, загоны, газокамеры, ванны… Я расскажу им о болезнях оленей. Они, а с ними и Комов увидят, и поймут, и оценят мою работу, живую диссертацию…»

Ольга встает у окна. Глядит в ночное звездное небо. На земле темно, и только у горизонта от снега полоса и далекое мерцание огней окраины совхозного поселка.

Грузовик мягко катил по наезженной дороге, потряхивая пустым кузовом на ухабах. Давно уже кончились ожидающие сева пашни, тяжелыми увалами уходящие за горизонт. Южноуральская степь медленно разворачивала свои просторы. В бурой степи, на влажных низинах, возле одиноких берез весело зеленели редкие поляны.

Бездонное весеннее небо чертил ястреб, косо взлетая и падая, как камень.

В кабине было душно, пахло бензином, стоялым табачным дымом, и Зое хотелось спать.

Вдруг теплый майский дождь затанцевал перед кабиной. Летящие капли просвечивались в лучах солнца, становились разноцветными, будто стеклянными, и Зое казалось, что они звенят, падая под колеса. Она высунула руку в окно дверцы, поставила ладонь теплым стремительным каплям. Взглянув на хмурого шофера, подосадовала: как это Семен может быть безразличен к этой красивой и светящейся влаге.

Семен яростно нажимал на педали, как бы стараясь обогнать дождь.

Степь потемнела. Красно-лиловые облака сгрудились у горизонта за далекой березовой чащей.

— Красота-то! Степь дышит!

— Что?.. Дождь?.. — не расслышав, переспросил Семен, передернув плечами. — Нехватало его! Еще зерно намочим.

— Не бойся. Сема, брезентом укроем!

Зоя радовалась: Семен заговорил. Наконец-то исчезло гнетущее молчание. С самого утра он не в духе: нужно было ехать в соседний колхоз за зерном, его искали по всей деревне, а он сидел у вдовы Дементьевой. Отказывался ехать — голову ломило с похмелья. Ему было все равно, что их колхоз расширял этой весной посевную площадь за счет суглинистых пустошей, что пришлось брать взаймы зерно из семенного фонда соседнего колхоза.

Семен молча переключал рычаги, рулил, хмуро всматриваясь вперед. Зою злило, что он опять замолчал, замкнулся в себе и не обращает на нее никакого внимания, будто ее вовсе нет в кабине.

— До чего же ты скучный, полынь, а не человек!

— Помолчи, таранта! — грубо бросил Семен.

Зоя растерялась и почувствовала, как внутри у нее похолодело. Наклонив голову, она тихо, по-детски произнесла:

— Я не таранта, а… Зоя Макарова.

— Скажите, пожалуйста! — насмешливо протянул Семен и отвернулся.

От его головы с белесым чубом веяло силой, суховатое лицо выглядело умным и скорбным.

Равнодушие Семена и его тяжелое молчание Зоя объясняла тем, что он мало ее знает или просто считает девчонкой, которая еще не понимает, что такое жизнь и как нелегко иногда бывает человеку.

Зоя была старшей в семье. Видя, как трудно отцу одному содержать и воспитывать четырех детей, она, окончив семилетку, стала работать в колхозе учетчицей в зернохранилище. Зоя часто видела Семена в поле, и в клубе, и в правлении колхоза. Она знала о нем только то, что он вернулся недавно из армии, что ему предлагали работать секретарем сельсовета, но он отказался, так как имел права шофера и любил, по его словам, «жизнь на колесах». По деревне о Семене шла недобрая молва: живет у вдов, часто пропадает где-то с машиной, пьянствует, опаздывает на работу, грубит, когда его совестят. При всем том Семен никогда не ввязывался в драки, любил свою старую мать, и Зоя знала, что многие девушки втайне вздыхают по нем и ревнуют друг к другу.

Он ей тоже нравился. Но Семен ее совсем не замечал и, как казалось Зое, даже не знал ее имени. В последнее время она часто видела его во сне. Во сне все было просто: она разговаривала с ним — он кивал головой и улыбался. А наяву, увидев Семена, Зоя стыдливо отворачивалась, краснела, ругала себя и больше всего боялась, чтобы он не догадался, что нравится ей и не высмеял при всех. А сейчас он сидел рядом с ней, плечом к плечу, и казался не таким, как о нем говорят люди.

Дикая степь кончилась. За окном машины, вплотную подступая к дороге, раскинулась свежая, хорошо проборонованная пашня.

Въехали в деревню. Проезжали по улицам мимо больших изб, мимо густых тополей, которые казались синими, — наступал вечер.

— Быстрей, Сема, быстрей! — торопила Зоя.

Шофер покосился на нее, но ничего не сказал. Когда подъехали к семенному амбару, у Зои сжалось сердце: сутулый кладовщик с белесыми усами навешивал тяжелый замок на окованные полосовым железом двери амбара. Толстая девушка-учетчица стояла рядом и заплетала косу. Грузчики сидели в стороне и ели соленые огурцы с хлебом. У весов шмыгнула серая от пыли курица и, воровато оглядываясь, клевала просыпанные зерна.

Зоя на ходу выпрыгнула из кабины, крикнула нарочито веселым-голосом:

— Здравствуйте, люди добрые! А я к тебе, товарищ Кожин. Подожди запирать! Отпусти нас: вот накладные на зерно…

Кладовщик нехотя обернулся, нагнул голову, как бы говоря, «это что еще за птица прилетела?!» — и скрипуче засмеялся.

— Ничего не знаю, гражданочка. С этой минуты общественное кончилось — личное началось. И устал я. Спать пойду!

Зоя заметила, что кладовщик был весь рыжий, а толстушка-учетчица одета в плохо сшитое платье горошком. Стоит и улыбается Семену, бесстыжая!

— Да ты посмотри накладные! Вашим председателем подписаны. Срочно.

— Председателем? Вот и хорошо! — невозмутимо сказал кладовщик. — По форме, значит. Хе-хе!

Он покрутил большим ключом перед носом Зои и спрятал его в карман. Зоя растерянно взглянула на Семена, не зная, что дальше делать, как пронять вконец обюрократившегося Кожина. Семен стоял у радиатора и с интересом прислушивался к спору. «Ему и горюшка мало, что придется назад порожняком ехать, — осудила его Зоя. — Стоит слушает, будто мы тут концерт для него разыгрываем!» Семен вразвалку подошел к толстушке, поздоровался с ней за руку и, поглядывая на Зою, что-то сказал. Учетчица от смеха прыснула. Зоя вдруг остро возненавидела красивое улыбающееся лицо Семена и всю его сильную, ладную фигуру.

— Посторонитесь, гражданочка! — сказал кладовщик, отходя от амбара.

Зоя загородила ему дорогу и тонким, срывающимся голосом крикнула, злясь сейчас больше на Семена, чем на чужого кладовщика:

— Не уходи! Все равно с постели подыму!

— Не испугала! — отмахнулся Кожин. Сказано: работа до шести ноль-ноль… закон! Завтра во-время приедешь — весь твой буду… У меня уж и сторож пришел.

Высокий старик с берданкой на плече остановился возле машины и дымил цыгаркой, как бы говоря: «Воюйте, граждане, мне-то што!» Все время чувствуя за спиной присутствие Семена, Зоя заговорила быстро и гневно, размахивая накладными и наступая на кладовщика:

— И как тебе перед людьми не стыдно? Такие, как ты, вроде палки в колесе… Одна потерянная минута на посевной — всей стране убыток, а ты заладил свое: шесть ноль-ноль! Через таких вот равнодушных людей, как ты и… другие, у нас до сих пор неполадок в жизни много!..

На минуту наступила тишина. Кашлянул сторож. Вспорхнула и побежала курица. Грузчики не хрустели больше огурцами. Семен отвернулся от толстушки и пристально смотрел на Зою, будто впервые ее увидел.

Кожин отступил на шаг и едко сказал:

— Масштабами бьешь, да? Молодая, грамотная, нас учить приехала, да?

Зоя приподнялась на цыпочки, собираясь крикнуть Кожину в лицо что-то самое гневное и обидное.

— Повремени, Зойка, — спокойно сказал Семен. — Не ешь дядю Кожина живьем — сырой он невкусный. — Широко шагая, Семен быстро подошел к спорящим, протянул руку кладовщику. — Привет начальству… Что, своих не узнаешь? На свадьбе твоего племяша пили-гуляли, позабыл? А я до сих пор помню, как ты тогда барыню отхватил — всем молодым нос утер!

Кладовщик кулаком расправил свои белесые усы и скромно сказал:

— Было дело… То-то, я смотрю, фигура вроде знакомая. Что припозднили? Авария?

— В кювет машину завалил… — соврал Семен. — Не заставляй назад порожняком ехать, будь другом!

Кожин перевел глаза с Семена на Зою и сказал, сдаваясь:

— Только для тебя распорядок дня нарушаю. Ради старого знакомства.

Он вынул из кармана ключ и пошел к амбарной двери. Семен подмигнул Зое, и та поспешно отвернулась, чтобы Семен не видел как она обрадовалась тому, что сейчас они получат зерно, что он оказался сознательнее, чем она думала, и что ему все-таки известно ее имя…

Но признательное чувство к Семену исчезло очень быстро. Стоя в кузове, Зоя одна принимала зерно, разгребая его тяжелой лопатой. Семен, покуривая, снова болтал с толстушкой и нарочно пускал ей дым прямо в глаза. Учетчица чихала и кашляла, но потеряв всякое женское самолюбие, от Семена не отходила. Зое было тяжело, ныли руки. Она старалась не глядеть на Семена и учетчицу, не слушать их смеха, и зерно, которое ссыпали в машину грузчики, казалось жестким горохом.

Когда погрузка окончилась, учетчица подписала накладные. Зоя взяла их и встретилась взглядом с Семеном. Она покраснела и стала читать накладные, держа их двумя руками перед лицом так, как будто смотрелась в зеркальце.

Пока Зоя накрывала брезентом зерно, Семен, не стесняясь чужих колхозников, рядился с нивесть откуда взявшимися незнакомыми людьми, сидящими на узлах и рюкзаках. Подойдя вплотную к Зое, он спросил небрежно:

— Возьмем попутчиков? Выпить охота!

Зоя ответила громко и непреклонно, чтобы слышали все: и учетчица, и грузчики, и незнакомые люди:

— Никого мы не возьмем! За зерно я отвечаю.

— Понятно! — сказал Семен. — Благодарность за то, что я уломал Кожина?

Долгое время они ехали молча. На душе у Зои было как-то смутно, хотелось поскорее приехать домой, сгрузить зерно и одной, на досуге, разобраться, наконец, что за человек Семен и почему хорошие ребята не нравятся ей, а такой никчемный человек снится по ночам.

Семен просигналил — на дороге скакали воробьи, взлетая прямо из-под колес. Он усмехнулся, когда стая перелетела вперед и снова села на дорогу.

— Вот черти… перелетные! — сказал он и неожиданно спросил Зою: — Думаешь, обидела меня, что не дала на попутчиках заработать?

— Думаю, обидела… — осторожно проговорила Зоя, подозревая какой-то подвох.

— Ну и думай, может, волосы курчавей будут! — пошутил Семен, помолчал и добавил: — Плоховато ты все-таки обо мне думаешь, девонька!

— По заслугам, — ответила Зоя; Семен помрачнел.

— Да я, может, рад, что на выпивку не заработал! — выпалил он вдруг. — Рад! Можешь ты такое представить, Зоя Макарова?

— Представить я могу, а только… ничуть ты не рад, а так… хитришь только.

Семен покрутил головой, удивляясь, как трудно говорить с Зоей. Семену почему-то очень хотелось, чтобы Зоя верила ему и не сидела бы в кабине так строго, как прокурор. Украдкой Семен с любопытством посматривал на Зою. Ему нравилось ее маленькое чистое лицо, тугие черные косы, строгий взгляд темнозеленых больших глаз, плотная фигура и маленькие пухлые губы. Но вся она, когда говорила ему что-либо обидное, казалась злой, чужой и далекой.

Невольно он сравнил ее с другими девушками, которых знал, и не нашел в ней ничего особенного, что отличало бы ее от них, кроме душевной гордости и строгой самостоятельности, и недоумевал, за что же он начинает ее так сильно уважать и даже побаиваться.

— Жен-щи-ны! — вслух сказал он, а про себя подумал привычное: «Все на один манер, только платья разные!»

Заговорила Зоя:

— Сказку про колобок знаешь? Бабушка поскребла-помела по сусекам и спекла колобок.

— Ну и что? — заинтересованно отозвался Семен.

— Вот и мы сейчас такой же колобок везем в свой колхоз. Только зерно не на хлебы, а на посев.

— К чему это ты? Не пойму.

— Да так… в голову пришло. Тяжело людям хлеб достается, не как иным, которые легко привыкли жить…

— А-а… — протянул Семен, догадался, что последнее относится к нему, но не обиделся. «Сказочница, подумаешь… Перевоспитывать начинает!» — решил он, и ему стало весело. Он взглянул на белый и круглый Зои и лоб, на сжатые губы и подумал о том, что она, наверно, еще ни с кем не целовалась. Ему захотелось вдруг крепко подружиться с ней, чтобы можно было говорить с ней обо всем, что придет в голову.

— Знаешь, — доверительно сказал он, — приехал я из армии — и скучно мне показалось. Друзей нету, все разъехались кто куда. Одно только утешение — работа вольная! Едешь один — и никого над душой.

— Друзья новые будут, — отозвалась Зоя. — И в деревне найдешь, да и теперь со всех концов едут к нам. Газеты ведь читаешь?

Семен поспешно кивнул головой, и Зоя поняла, что газеты он читает нерегулярно.

— Вот, говорят, пьяница я. А разве я сейчас так пью, как раньше? Просто выпью иногда… от скуки. А когда-то пил сильно, это верно. Вот слава недобрая и плетется за мной. Теперь пей, не пей, все равно пьяницей прослыл. Вот и пью — все равно уж!

— Хитро ты надумал! — удивилась Зоя. Она поняла: «Одинок он. И работа для него — только обязанность. Просто нужно зарабатывать, чтобы мать кормить. А после работы выпить от скуки, к вдове сходить — тоже от скуки…»

Семен, словно догадавшись, о чем думает Зоя, сказал:

— Что ж вдовы? Они тоже люди!.. Чего ты покраснела? Наверно, и у тебя есть кавалер — брюки клеш! Ведь есть, признайся?

— Целых три штуки! — выпалила Зоя, сердясь на Семена за то, что он не постыдился заговорить с ней об этом.

Семен безошибочно определил, что ни одного кавалера у Зои нет, повеселел и повел машину еще быстрее.

А потом грузовик долго взбирался на гору, натужно жужжа мотором. Семен покраснел от напряжения, на щеках вздулись желваки, глаза прищурились, и Зое казалось, что машина не хочет взбираться на гору и Семен тащит ее на себе. Она впервые подумала, что шоферская работа не такая уж легкая, что Семен устал за рулем. Ей стало по-настоящему жаль его, словно Семен был не чужим парнем, а ее родным братом.

В кабине теперь было не так душно, не пахло бензином и махоркой. Семен почему-то забыл о куреве, и Зое хотелось сказать ему: «Ты долго не курил…» Она посмотрела на него свободно и открыто, заметила на щеке пятно машинного масла и капельки пота и инстинктивно потянулась к Семену, чтобы вытереть это пятно, будто оно было не у него на щеке, а у нее самой.

— У тебя щека измазана, на платочек.

Семен платка не взял, вытер ладонью обе щеки и благодарно кивнул Зое.

Когда одолели трудный подъем, оба вместе вздохнули и улыбнулись друг другу.

— Сейчас с горы покатим. Люблю с горы… как птица летишь! — сказал Семен.

Зоя встревожилась. Впереди дорога была в колдобинах и выбоинах — пастухи здесь всегда перегоняли через дорогу стадо. Семен, усмехнувшись, блеснул озорным взглядом.

— Эх, и прокачу же я тебя, Зойка! Боишься?

— Я тебе прокачу! — радуясь и осуждая, сказала Зоя и положила руку на руль, жалея, что не умеет управлять машиной.

Грузовик под уклон набирал скорость. В кабине стало холодно от встречного ветра.

— Осторожней, зерно не рассыпь! — крикнула Зоя.

У Семена хищно раздулись ноздри, лицо его стало неприятным. «Противный какой, — подумала Зоя. — На пьяного похож…».

Впереди чернел кювет, дорога резко сворачивала в сторону. Семен затормозил, выравнял движение. Машина благополучно миновала поворот и вдруг, когда Зоя уже облегченно перевела дух, грузовик развернулся и осел на заднее колесо, остановился на самом краю дороги.

— Вот и прокатил! — зло сказала Зоя, выпрыгивая из кабины на куст боярышника и не чувствуя сухих колючих шипов.

Семен вылез из кабины, виновато посматривая на Зою. Она хозяйственно ощупывала вялую покрышку колеса.

— Менять придется, Сема-шофер, как вы думаете?

Семен промолчал, досадуя на то, что провозиться с колесом придется долго, до самой ночи. Солнце уже скрылось, наступил синий вечер.

Вдвоем подкатили к оси запасной скат. Зоя говорила сердито, будто этой аварией Семен лично ее обидел:

— Я думала, что ты хоть шофер хороший, а ты — лихач… Видали мы таких лихачей! Они по жизни лихо прокатиться хотят и… часто шею себе ломают! Я тебя понимаю, как миленького, подобрала к тебе ключ!..

— Ну ладно, Зоя…

— А ты чего стоишь, глазами хлопаешь? Ремонтируй! — Зое понравилось растерянное выражение на лице Семена. Она погасила улыбку и сказала убежденно: — Залежь ты! Тебя, как землю, тоже поднимать надо. Вспахивать душу твою. У-у! Небритый, зарос! Эх, ты… транспорт!

— Ладно уж, — отмахнулся Семен, накручивая домкрат.

Зоя наблюдала, как поднималось крыло машины. А потом Семен полез под кузов с гаечным ключом и остановился в нерешительности перед дождевой лужей. Зоя поискала вокруг доску или хотя бы щепку какую, но ничего не нашла.

— Эх, жизнь шоферская! — сказал Семен и плюхнулся в лужу.

«Привык по пьяному делу в лужах барахтаться — ему и ничего!» — решила Зоя. Семен распластался на спине, взмахивая руками, подтягиваясь, будто искал ногами точку опоры. Вид у него был работящий, старательный, и Зоя сменила гнев на милость.

— Подержи-ка! — деловито попросил Семен, протягивая из-под кузова гаечный ключ.

Рукоятка ключа была теплая — Семен нагрел ее своими большими руками.

— Готово! — Семен вылез из-под машины, выпрямился во весь рост и широко расставил руки, как бы собираясь обнять Зою.

Зоя отпрянула, засуетилась:

— Зерно-то цело?

Семен перевалился через борт, заглянул под брезент.

— Здесь… твои колобок!

Он спрыгнул на землю, по-мальчишески шмыгнул носом, встретившись с Зойкиными ласковыми глазами. Подумал: «Легко с ней! Отчитала, а не обидно… Как это она? «Душу вспахивать!» — Усмехнулся. — Хм, таранта!»

— Поехали, поздно уже… — смутившись от его пристального взгляда, сказала Зоя.

— Куда спешишь? — чувствуя непонятное волнение и радуясь степной тишине, спросил Семен.

В вечернем небе угадывались первые звездочки, далеко разносилась по степи звонкая трель запоздалого жаворонка.

— Очумел, парень… Чтоб тебе ни дна, ни покрышки!

Зоя нагнулась сорвать стебель полынника и заметила, что чулок порван. Не стесняясь Семена, разулась, стала снимать чулки. Семен наблюдал за ней, а Зоя, глядя снизу ему в глаза, сказала с осуждением:

— Отвернись… Мог бы и сам догадаться.

Семен медленно отвернулся. «Хм, тоже мне!» Стоял, переминаясь с ноги на ногу, чутко прислушиваясь, как шуршат чулки.

Поехали. Семен включил фары, и в степи сразу словно потемнело. Машина покачивалась, скрипело пружинистое сиденье. Взглянув на тормоз, Семен заметил на ноге у Зои царапину.

— Смотри, кровь…

Зоя благодарно улыбнулась ему, наложила на царапину платок.

— Пустяки!

— Жаль, бинта нет…

Семен вздохнул, а Зоя засмеялась и провела ладонью по его щеке. Задержалась на секунду и отдернула руку. От волнения у Семена перехватило дыхание. «Ласковая!» — подумал он и, не зная, как выразить свою радость, несколько раз подряд нажал пуговицу сигнала.

— В клуб сегодня придешь… Зоя Макарова?

— Не знаю…

Впереди затемнели избы родной деревни. От освещенных окон веяло домашним уютом.

Фары выхватили длинные плетни, стены изб и саманных домиков, телеграфные столбы. Зоя спросила Семена:

— Тебе правится у нас?

Семен удивленно посмотрел на нее.

— А что? Жить можно. Людей вот маловато…

У зернохранилища Зоя спрыгнула. Сонный лохматый сторож в полушубке открыл ворота. Семен развернул машину и подкатил ее к ссыпным окнам. Зоя весело простучала каблуками по каменным плитам, устилавшим двор, отперла главную дверь и вошла в зернохранилище.

Семен остановился у запыленного радиатора машины, не решаясь войти вслед за Зоей. «Вот приехали и уже чужие. Ей бы только зерно ссыпать, двери на замок и — домой. Все люди так… Взять и уйти сейчас! Окликнет или нет?»

Зоя вышла из зернохранилища, поправила платок на голове.

— Ну, дело сделано, — равнодушно сказал Семен. — Машина на месте, пора шабашить…

Зоя растерялась, погрустнела. Ей не хотелось итти сейчас в правление колхоза просить кого-нибудь помочь сгрузить зерно, не хотелось, чтобы Семен ушел, оставил ее одну. «Пусть еще поработает, — решила она. — Здоров, как бык, ничего ему не сделается». Зоя сказала требовательно:

— Подожди, Семен. Помоги выгрузить зерно.

Она опасалась, что Семен посмеется над ней, скажет: «Не мое это дело. Мое дело — привезти а чтоб машина в исправности». Но Семен молчал и внимательно разглядывал радиатор. Его молчание разозлило Зою, она схватила лопату и сказала презрительно:

— Не хочешь — не надо. Устал, бедняжка!..

Семен огляделся вокруг, взял лопату у двери и молча полез в кузов.

Выгружали неторопливо, молчали, старались не смотреть друг на друга. Зерно было легкое; казалось, оно само ложится на лопату. Когда очистили кузов, Семен помог Зое спрыгнуть на землю, спросил:

— Устала?

Зоя кивнула головой и наклонилась, скатывая брезент в трубку. Семен взвалил брезент на плечи и понес в открытую дверь зернохранилища. В нем было чисто и сухо. От рогож, пола и пустых дощатых сусеков веяло холодом. Зоя включила лампочку над столиком, села и стала раскладывать какие-то бумаги. «Начальница», — подумал Семен, радуясь тому, что ближе познакомился с ней в этот день, что она теперь ему не чужая, что его тянет к этой девушке, которой доверили хранить зерно.

— Небогато живем, — сказал он, разглядывая пустые сусеки, и на минуту ему стало неловко перед Зоей, будто он один виноват в том, что колхозные сусеки пусты. «Вот снимем урожай, — подумал Семен, — день и ночь возить буду, набью сусеки доверху!»

— Тебе не скучно со мной? — спросила Зоя, повернув к нему освещенное лицо. Она торопливо что-то писала; от электрического света ресницы ее казались длиннее, щеки округлились, Семен ничего не ответил — любовался ею.

Он сидел рядом, отдыхал и думал о том, что курить здесь, конечно, нельзя: Зойка заругает. Придвинуться к ней и обнять — тоже нельзя: обидится! У него было легко и радостно сейчас на душе, одно только смущало: он не знал в точности, хорошо ли Зое с ним.

— А тебе не скучно со мной?

— Нет… — сказала Зоя и пояснила: — Мы с тобой сегодня хорошо поработали!

Семен поднялся и склонился над ее плечом, чувствуя, как в груди колотится сердце.

— Что пишешь?

Зоя запрокинула голову, и Семен, не в силах сдержаться, обнял ее за шею и поцеловал в теплые губы. Зоины губы дрогнули и сжались — стали жесткими.

Он хотел поцеловать ее еще раз, но успел только провести ладонью по пухлым детским щекам и почувствовать теплоту ее плеч. Зоя быстро встала, оттолкнула Семена, а когда он попытался приблизиться, ударила его по щеке. Семен натужно засмеялся, потирая щеку. Она стояла перед ним, сжав кулачки, готовая обороняться, ему было больно видеть ее такой чужой и безжалостной. Щека горела. «Душу вспахивать начинает…» — подумал Семен и покачал головой.

— А я бы вот не ударил! — с вызовом сказал Семен.

Зое показалось, что он смеется над ней, ни капельки ее не уважает и поцеловал просто так, как всех целует — от скуки.

«Слабо я ударила его, — пожалела она. — Надо было изо всей силы стукнуть!»… Она чуть не заплакала, но пересилила себя, строго сказала:

— Пошли, нечего тут рассиживаться! — и, пропустив его первым, повесила замок на дверь.

Семен взял из кабины пиджак, забросил на плечо и пошел к воротам, безразлично смотря себе под ноги.

«Не придет в клуб. Озлилась. Эх! А я приду! Подожду. Может, и придет?..» Из кармана пиджака посыпались папиросы, покатились по каменным плитам — белые и маленькие. Зое захотелось крикнуть: «Семен, вернись: папиросы рассыпал», — но промолчала. За воротами послышался певучий грудной голос вдовы Дементьевой:

— Здравствуй, Семочка! Ждала я тебя, ох, ждала! Зайдешь ко мне? Хоть на минутку…

Семен помедлил и проговорил с сильной усталостью в голосе:

— Ну, здравствуй, здравствуй… Не приду я. Видишь, помыться надо… Всю грязь с себя смыть…

Зоя постояла во дворе, пока затихли шаги Семена, и пошла домой — напрямик через площадь, не разбирая дороги.

Ночь нависла над деревней душная, темная. В избах тускло светились огни; слышался скрип чьих-то ворот, лай собак и плеск воды на реке — за день берега подсохли и глина отваливалась глыбами в воду.

Семен, одетый в белую рубаху и лучшие свои брюки, выглаженные матерью, стоял у клуба лицом к афише, засунув руки в карманы. Из открытых окон клуба доносились покашливание односельчан и зычный бас лектора. Зои не было нигде — ни в библиотеке, ни в биллиардной, ни в зале. «Значит, не пришла… Или опоздала, придет потом?» От нечего делать прочел афишу: «Сегодня лекция на тему: «Есть ли жизнь на других плонетах». Лектор — тов. Пряников». Усмехнулся. «Сладкая фамилия! Лектор, наверно, веселый человек; афиша с ошибкой, а ему хоть бы что».

Он спросил самого себя: «Есть ли жизнь на других планетах?» Решил, что, наверное, есть, и вдруг представил себе людей, живущих где-то там, в небе. Как и на земле, они также сеют хлеб, ходят в баню. У них, наверно, и автотранспорт и шоферы. Ему захотелось перелететь на чем-нибудь к ним и пожить там недельку-другую. И девушки там не обижаются, когда их целуют парни, а только смеются и говорят: «Милый!»… Но нет там наверняка теплых степных ночей, умных лекторов, деревенского клуба, возле которого можно часами ждать Зою Макарову, да и самой Зои Макаровой тоже нет…

Семену вдруг расхотелось перелетать на другие планеты. Пусть там живут те, кто живет, а он тут останется.

Зоя не шла. Заглядывая в окна, Семен ходил вокруг клуба. Он видел толстого лектора в очках, внимательные лица слушателей. На задней скамье было два свободных места, словно оставленных для них с Зоей. Семен вздохнул и вспомнил о пощечине. Перед глазами встала Зоя — строгая и гневная. «Если придет — значит, простила. Поцелую опять».

Обернулся на звук шагов за спиной, увидел, как метнулась в сторону чья-то фигура и пропала за изгородью у старой березы. Узнал по белой шали Марусю Дементьеву, рассердился.

«Наблюдает за мной или случайно встретила? Наблюдает. Ждет. Стоит сейчас за березой и мнет пальцами свою шелковую шаль с кистями…» Вспомнил ее полные холодные руки и настороженные злые глаза, когда он уходил от нее утрами; ее податливость и предупредительность, которые льстили ему и из-за которых он всякий раз отмахивался от слов матери: «Женит она тебя на себе, Семка. Ой, женит! Смотри…»

Семену стало жаль Марусю. Захотелось подойти к ней, обнять, пойти с ней в дом, где всегда жарко натоплено и пахнет березой. Маруся поставит на стол кувшин желтой крепкой браги с твердой вишней, сама нальет ему стакан и, подперев голову рукой, будет смотреть ему в глаза, ждать ласки. А утром будет болеть голова и снова станет стыдно и тяжело на душе от мысли: «А что дальше? Проходят дни и недели. И вся эта жизнь — и проста, и легка, и пуста…»

«Эх, Зоя-Зоинька, напрасно ты не пришла!»

Семен вздрогнул: в клубе вдруг громко захлопали в ладоши, зашумели, задвигали скамейками.

Он отошел от крыльца и снова различил в темноте за старой березой шаль. Покачиваясь, Маруся медленно уходила, словно ждала оклика; шаль плыла белым пятном над землей. Семен сам не заметил, как пошел за ней.

За поворотом, там, где избы спускаются к реке, Маруся исчезла. Семен постоял у стены бревенчатого сарая, закурил папиросу. Дальше итти не хотелось. Издалека доносился девичий смех и звуки баяна — в клубе начались танцы. Возвращаться в клуб тоже не хотелось. «Устал я что-то сегодня… Зерно привезли? Сгрузили? Точка!»

Вспомнил темнозеленые Зоины глаза, зажмурился и как будто снова ощутил привкус ее теплых мягких губ. Завтра снова ехать с нею в соседний колхоз за зерном. Снова будет степной простор, запоздалый жаворонок, Зоин ласковый взгляд сбоку и то, навсегда теперь памятное ему место на дороге, где меняли скат и где Зоя назвала его «залежью»… Он снова будет слушать ее хозяйственные приказания, и опять, наверно, появится у него то чувство уважения и боязни, которое он испытал сегодня. Ему захотелось, чтобы завтра Зоя похвалила его за то, что утром он встал рано и машину ведет хорошо — лучше некуда, и чтобы она дважды сказала ему по-родному «спасибо», когда он погрузит зерно у Кожина и после, когда он поможет сгрузить зерно дома…

Семен свернул в переулок и направился к себе домой кружным путем — так, чтобы пройти мимо Зоиного дома. Согнутым пальцем постучал себя по лбу. «Чудак! Думал — прибежит сразу… Люди разные бывают, это тебе не Маруся. Заслужить надо ее любовь, а как — пока неизвестно…»

По дороге Семен заглядывал в окна, узнавал односельчан, видел, как одни ужинали, другие укладывались спать. Посмеялся над собой: «Нет худа без добра — хоть высплюсь сегодня!»

У саманного домика, где жили Макаровы, остановился, долго смотрел в окно. Поверх узкой занавески видно было, как сидит за столом Зоя, а рядом с ней стоит отец и что-то рассказывает ей, сильно размахивая руками. В углу кучкой сидят три девочки — Зоины сестры. «Что-то в семье неладно», — подумал Семен.

Семен подождал, не станет ли отец драться, чтобы выручить Зою из беды. Но отец только говорил и размахивал руками, а драться не собирался.

Ему стало грустно, что повода зайти к Зое у него нет, и поплелся домой.

«Может, потому она и в клуб не пришла, что в семье неладно?» Семен хорошо знал, что обманывает себя, но очень уж ему хотелось подыскать уважительную причину обидного для него Зонного неприхода. Никогда раньше с ним ничего подобного не бывало. Он подумал с испугом, что жизнь его вступает в какую-то новую, неизвестную полосу. Судя по началу, любовь к Зое обещала быть трудной и нежной, — какую ни разу еще не довелось испытать Семену в жизни, а случалось лишь видеть в кино…

В небе висели крупные звезды, поблескивая, как светляки, зеленоватым светом. Смолк баян, отчетливее стали слышны за спиной чьи-то шаги и приглушенный девичий смех.

«Не спится людям!..» — посочувствовал Семен и постучал в окно своей избы.

Мой жених Гоша Куликов уехал. Я сижу у окна и думаю о нашей любви. Давно уже убрали урожай; я учусь в школе, и мой отец все-таки признал, что Гоша — настоящий парень. Но Гоши нет рядом со мной и я должна переживать. Мне до сих пор не дают покоя строчки из его письма: «…Жди! Я вернусь комбайнером!»

А вдруг он не приедет или разлюбит меня? И я снова вспоминаю наши размолвки, обиды и ссоры.

Они начались со сватовства.

— Не будем торопиться, — сказал Гоша, набрасывая пиджак мне на плечи. Я кивнула, и мы сели у ворот нашей избы, на скамье под рябиной. Гоша был младше меня, но я его так любила в эту минуту за то, что он такой серьезный и взрослый, за то, что в его словах «не будем торопиться» были ласка, и тревога, и уверенность.

— Лена! Мы с тобой очень молодые… — Гоша наклонил голову, взглянул на меня исподлобья, будто я была виновата в том, что мы оба молодые. — Твой отец, я знаю, не согласится, чтобы мы вдруг стали мужем и женой.

Я упрекнула его:

— Ты что, боишься? Раздумал идти?

— Говори тише, а то отец услышит! — Гоша приблизил ко мне лицо и взял в ладонь мою руку.

Говорить мне больше не хотелось — и так было понятно, что мы исключительно любим друг друга, что мы пришли к моему отцу сказать о своем решении пожениться.

Отец не любил Гошу, я это хорошо знала, и всегда упоминал о нем при случае: «Так… ни парень, ни девка.

Мальчишка!»

Гоша работал помощником комбайнера, жил на квартире у родственников и ничем не отличался, чтобы, по мнению моего отца, его можно было похвалить. В Гошином комбайне всегда случалось много поломок и отцу, как механику МТС, это очень не нравилось.

— Твой-то орел опять… — с усмешкой говорил мне отец и это, очевидно, доставляло ему некоторое удовольствие. Он был совершенно уверен, что «мой орел» в женихи мне не годится. В представлении отца мой муж должен быть «видным парнем», «солидным» человеком. У Гоши же солидности не было никакой, а было слабое здоровье, маленький рост, рыжие веснушки на носу и страсть к «сочинению стихов и поэм». Отец знал об этой страсти — Гоша читал нам свои поэмы, и всегда ждал, что скажет, прослушав стихи, отец. Отец же вздыхал и грустно качал головой, будто хотел сказать, что писание стихов до добра не доведет. Гоша не обижался, а, наоборот, чаще стал приходить к нам, читать длинные поэмы, и это мне очень нравилось.

Потом, когда поэмы кончились, Гоша придумывал что-то другое, перешел на разговоры о комбайнах и под разными предлогами заходил к нам, чтоб увидеться со мной. А чтобы не было никаких подозрений, он, закрыв дверь, успокоительно поднимал руку и говорил отцу: «Я строго официально!»

По вечерам они с отцом долго вели строго официальные разговоры, и я иной раз сомневалась: ко мне он ходит или к отцу. Отец понимал хитрость Гоши и, когда «мой орел» прощался со мной, выразительно посматривал в мою сторону и заговорщицки кивал мне. Это означало, что я могу проводить Гошу. Мы с Гошей долго бродили по деревне и говорили только о нашей любви.

Ночи были летние, теплые и звездные, и мы всегда уходили с ним в поле, где росла зеленая рожь. Гоша вел меня под руку, прижимаясь ко мне щекой, и бережно целовал меня. Это было так хорошо, что в эти минуты он мне казался самым солидным человеком.

Главное же, почему невзлюбил Гошу отец, была их ссора из-за комбайна. Отец поведал Гоше свою мечту «о широком комбайне», который бы с одного захода скашивал половину поля. Гоша рассмеялся, подумав, что отец шутит. Отец назвал Гошу «балаболкой» и попросил не приходить к нам совсем.

После этого случая Гоша перестал к нам приходить, и отец перестал говорить мне «твой-то орел».

Мы продолжали с Гошей дружить, только после этой ссоры он почему-то перестал писать свои поэмы и налег на книги о комбайне.

Я иногда виделась с Гошей и приходила к нему. Дома он или читал книгу, или занимался спортом — поднимал гири, чтоб «росла мускулатура», или что-то писал… На столе всегда лежал сахар. «Это фосфор, — говорил Гоша, — для головы полезно. Писатели все сахар едят!» — и угощал меня, будто я тоже собираюсь писать поэмы.

Милый, смешной Гоша! В сумерки мы сидели в его комнате и говорили обо всем на свете. Гоша сожалел о том, что мы редко стали встречаться. И ему тяжело оттого, что мой отец сердится на него. А так не должно дальше продолжаться. Иначе любовь погаснет и мы можем потерять друг друга. И тут Гоше пришла в голову мысль о женитьбе. Он говорил: годы проходят, а если любишь, нужно каждый час и минуту быть с любимым рядом. Вместе жить и работать. Плечом к плечу все идти и идти; через какие-нибудь преграды и тернистые горы.

Я согласилась с ним. Нашей любви было уже два года. Она началась незаметно, в тот вечер, когда мы репетировали в нашем клубе пьесу. Гоша и я изображали влюбленных и в нашей роли было много мест, где нужно целоваться. Спасибо драматургу, он, очевидно, щедрый человек на поцелуи. Наш руководитель драмкружка придавал большое значение этим местам, которые, по его словам… «выражали идею любви». Мы сначала стеснялись, репетируя с Гошей поцелуи, а потом, когда Гоша и я подружились, мы уже не стеснялись и репетировали при каждой встрече. И на сцене это здорово получалось, как в жизни, и даже лучше, потому что руководитель говорил нам:. «Хватит! Вы эти места зарепетировали».

…После ссоры отца с Гошей, отец заявил мне:

«И видеть не хочу этого поэта!»

На мой вопрос, как отец посмотрит на наше решение пожениться, Гоша твердо и убедительно сказал: «Мы имеем право. Он должен выслушать нас».

И вот мы пришли к отцу.

Отец долго не может зажечь керосиновую лампу (электричества нет после грозы), он чиркает спичками — синие искры с шипением прочерчивают темноту, и когда; лампа загорается и освещает избу и наши лица, он, запахнув пиджак и прищурившись, оглядывает Гошу:

— А-а-а! Поэт… — неодобрительно протягивает отец и, протерев глаза, садится на стул. — Зачем пришел?

Мы стоим у порога, держа друг друга за руки, и я чувствую, что рука Гоши дрожит. Когда мы шли к нам, Гоша сказал твердо: — Свататься будем по форме, как благородные люди, — и приводил мне много примеров из книги «Фольклор и обычаи русского народа». И вот мы стоим перед моим отцом как жених и невеста и долго молчим. Я сначала удивилась, почему Гоша так долго молчит — не говорит ничего, и подумала, что, наверное, так нужно по форме, что в книге, изданной Академией педагогических наук, зря писать не будут, и успокоилась.

Отец смотрит на нас — недовольный и немного смущенный. Наконец, он улыбается, видя, что Гоша стоит красный, как рак.

Я хорошо знала, что Гоша умеет красиво и нежно говорить, и когда я боялась открыть дверь нашей избы — так бешено колотилось мое сердце — Гоша успокоил меня, положив руку на мое плечо:

— Ничего, он нас не прогонит, потому что такой обычай. А у нас уже такая стадия любви, что нам все равно как жить — порознь или вместе. А вместе даже лучше.

И я не могла с ним не согласиться, раз уж пришла такая стадия нашей любви.

Гоша стоит теперь бледный-бледный и крепко держит меня за руку, будто я хочу убежать.

— Ну, что стоите, как на выставке, что-нибудь случилось, Куликов? — сердится отец.

Я заметила, как Гоша снова покраснел, растерялся и вместо обычного «я строго официально» сказал, заикаясь:

— Товарищ Павел Тимофеевич!

А потом он шагнул вперед, поклонился и громко проговорил:

— Мы с Леной решили пожениться, то есть мы любим друг друга и уважаем, и вот мы категорически пришли узнать, как вы на это смотрите и… вообще.

— Значит решили… вообще, — и отец замолчал, сурово нахмурившись, мне показалось, что вот он набросится на нас с кулаками и никакие обычаи тут уж не помогут. Гоша стоял впереди — худой и тонкий, в выутюженном мною пиджачке, и когда поворачивал ко мне лицо, усыпанное веснушками, то моргал мне: «мол, не трусь», и лицо его было какое-то боевое, красивое, как на плакате, и мне стало понятно, что Гоша не отступит и добьется своего.

— Я знаю, — сказал Гоша, — вы на меня смотрите, как на мальчишку Гошу, а я вовсе не Гоша, а Григорий Пантелеймоныч Куликов — такой же полноправный член колхозного коллектива, как вы, и помощник комбайнера, а что поломки в комбайне есть, так их скоро не будет, даю слово, как механизатор сельского хозяйства. И самое главное, я по нашей любви уже жених Лены.

Гоша говорил громко, возбужденно, быстро, будто он выступал на торжественном собрании в колхозе. Отец немного растерялся.

— Не знаю… Лена мне ничего не говорила, — и посмотрел мне в глаза.

Мне хотелось крикнуть: «Говорила, говорила!», но я заметила, как отец вдруг сделался грустным, как будто его незаслуженно обидели, мне стало жаль его и я уже подумала о том, что мы зря пришли, что Гоша большой выдумщик, что нам было и так хорошо, без женитьбы.

— Лена, говори, — взял меня за руку Гоша, и мы подошли к столу и сели на стулья. Мой жених наклонил голову и спрятал руки под стол, а отец смотрел на меня серьезно и выжидательно, наверное, думал: «Что-то скажет родная дочь и как это она вдруг до замужества дошла?»

Я сказала ему, что люблю Гошу давно, что я уже не маленькая, что жить мы будем все дружно и хорошо, что вместе нам с Гошей будет лучше учиться в школе и работать, что я и так много переживала. Кажется, я долго говорила. Отец кивал головой и отмечал про себя: «Так, так!», а мне было немного стыдно, будто я еще девчонка и в чем-то провинилась перед ним. Отец выслушал меня, широко улыбнулся, разгладил ладонью свои черные усы, и я поняла, что он никогда не согласится.

— У добрых людей свадьбы осенью играют, — насмешливо сказал он, — а вы… еще рожь не поспела… Дай-ка, Лена, нам что-нибудь поесть. Натощак трудно решать такие международные вопросы. Ведь не каждый день приходят свататься. Так ты, Лена, налей-ка нам по маленькой. Ну, как, выпьем, Григорий Пантелеймоныч?..

Гоша вынул из-под стола руки и ответил степенно:

— По маленькой можно, — очевидно решив, что если они выпьют по маленькой, то они наверняка помирятся.

Мне показалось, что отец повеселел, сделался мягче, и я, радуясь, стала накрывать стол. Гоша вдохновенно заговорил о комбайнах и о предстоящей косовице хлебов, а отец, хитровато посматривая на будущего зятя, возвращался к цели нашего прихода, отчего Гоша терялся.

— А как же вы будете жить? А ты хозяйственный парень? — спрашивал отец, и Гоша, только что хваливший ведущий вал и крылья — мотовила своего комбайна, смущенно моргал и, спохватившись, отвечал определенно, будто разговор о женитьбе закончен и все решено в нашу пользу.

— Как будем жить? Как люди живут… Работать.

Мужчины поужинали. Закурили.

— Ну, так вот что я скажу, молодой человек, — произнес спокойно отец и немного помедлил. — Не нравится мне ваша затея. Парень ты веселый, по веснушкам видно, но не серьезный. Дочь простить можно: девичье сердце, известное дело, влюбчивое… Но не это главное. Рано вы о женитьбе задумались. Ни кола, ни двора, ни гусиного пера. Это раз! Ведь нет у тебя хозяйства? За плечами у вас по восемнадцать годков. Это два! И малая грамота… Всего семь классов. Это три! Одумайтесь… Неученые, ничего в жизни не добились еще, а уже с бухты-барахты свадьбу подавай!

Гоша перебил отца:

— В общем отказ! Не хотите Лену выдать за меня?! Мы по-хорошему с вами хотели, да видно зря. А теперь Лена ко мне уйдет, а через год вы увидите, какой из меня хозяин и как мы с Леной жить будем!

— Ну какой из тебя хозяин, стихи вот пишешь… — простодушно съязвил отец. Гоша промолчал, не ожидая такого презрительного отношения к поэзии.

— Да это… грамота такая, — постаралась я смягчить удар, нанесенный поэтическому творчеству Гоши.

Но вдруг Гоша порывисто вскочил:

— Вы просто… бюрократ в вопросах любви и семейной жизни, вот кто вы! — выкрикнул он, размахивая руками, и стал походить на тех горячих людей, которые сначала действуют, а думают потом. Я ожидала, что опять вспыхнет ссора, но Гоша успокоился, очевидно решив, что после вкусного ужина и выпитой «маленькой» никак нельзя пронять вконец обюрократившегося отца невесты.

— Это еще вопрос, почему редакции отказываются печатать мои поэмы, может, у них и своих поэтов много, и на всех места нехватит. Это раз! И еще неизвестно. — будут ли в грядущие времена печатать меня или нет. Если хотите знать, мне сам Степан Щипачев прислал длинное письмо… А в общем, пойдем, Лена! Спасибо за угощение.

Гоша направился к двери, и я не знала, что мне делать; кажется, никогда я так не переживала.

— Совсем идете? — улыбнувшись, спросил отец.

— Там увидим! — Гоша погладил ладонью свои веснушки, и я заметила, что отец подмигнул мне, и мы вышли.

— Ну вот… значит раскол семейной жизни, — вздохнул Гоша и обнял меня. Мне было очень жаль его, и я поняла, что он меня по-настоящему любит.

— Напишу поэму под заглавием «Разбитая жизнь».

Я, чуть не плача, гладила его щеки и кивала головой, слушая трагические вздохи и самые нежные на свете слова.

— Знай: теперь мы — Ромео и Джульетта. Будем страдать. Они так же страдали, они жили давно — в глубине веков.

Я не знала, шутит Гоша или говорит всерьез, только была уверена в том, что поэму «Разбитая жизнь» он обязательно напишет и уж ее-то обязательно напечатают!

— Приходи завтра на поляну. Разговор официальный будет, — Гоша пожал мою руку, поцеловал меня два раза: — Не унывай! — и, улыбнувшись, ушел к себе домой. Мне было не до смеха. Я поняла, что в нашей любви наступила новая стадия.

Колхоз готовился к уборке урожая. От нашей звеньевой я узнала, что в уборочную я буду работать весовщицей на полевом стане — значит рядом с Гошей! Это меня очень обрадовало, — я смогу встречаться с ним каждый день. Вечером я пришла на поляну к условленному месту встречи.

Поляна находилась у реки там, где недавно были скошены травы, стояли стога и копны свежего, душистого сена. Долину занимало большое картофельное поле, густое, темное, будто покрашенное зеленой краской, над полем возвышались слежалые, тяжелые, будто каменные, прошлогодние ометы.

Гоша ждал меня с баяном у горы, на которой росли березы, и по его грустному лицу я поняла, что разговор будет строго-официальный и что мой орел не в духе.

Мы поднялись наверх. Здесь было тихо и светло от теплых белых стволов берез. Я устало прислонилась спиной к стволу и опустила руки, а Гоша, проиграв на баяне «Турецкий марш», проговорил:

— На чужих свадьбах играю, а вот на своей и не придется… Эх! Мировая несправедливость! — и, опустив баян на пень, встал в трагической позе. Я не знала, как утешить моего поэта.

— Ромео ты мой, рыжий…

Гоша улыбнулся, и мы нежно-нежно, как в кино поцеловались.

Это к официальному разговору не имело никакого отношения, но это был наш обычай при встрече. Гоша сказал, этот обычай есть даже в той умной книге и что русский народ бережет его, так как он имеет прогрессивное значение. Не знаю, правду ли говорил Гоша, я книгу не видела — только мне этот обычай очень понравился.

— Вот отец у тебя — кремень! Его никакими обычаями не прошибешь…

В словах Гоши прозвучала грусть; мы пошли к реке, мимо зеленой ржи.

Рожь стояла высокая и густая. Зеленые стебли опускались на плечи Гоши. От реки дуло ветром, мягкие колосья шелестели, навевали прохладу. С нашей поляны была видна река, противоположный берег и кирпичные здания МТС.

Гоша положил голову на мои колени, закрыл глаза, и мы долго молчали, вдыхая запах поспевающего хлеба. Обоим нам вдруг стало грустно, как перед разлукой. Когда Гоша открывал глаза и смотрел мне в лицо, я смущенно наклонялась и чувствовала себя Джульеттой. Она была, наверное, неплохая девушка и также переживала, как я, только разница была в том, что она никогда не работала весовщицей, а ее возлюбленный не был помощником комбайнера, как мой Гоша… Я знала, что он устал на работе, и вот, встретившись со мной, забыл об официальном разговоре и, кажется, задремал, скрестив руки на груди. А я говорила сама с собой, в голову приходили новые слова и мысли.

«Ты ничего не придумал? Я ведь не виновата, что люблю тебя. Только я не могу уйти от отца. Нам и так хорошо, без свадьбы».

Гоша открывал глаза, смотрел на меня, не моргая, я отворачивалась, чувствуя, что краснею, оглядывала поляну у зеленой ржи, речную гладь и мне хотелось замутить эту спокойную воду, бросить камень, чтобы пошли круги. Я была, наверно, растерянная и печальная в эту минуту, потому что Гоша гладил мою руку. Мне было действительно тяжело. Я чувствовала, что Гоша станет совсем другим, забудет меня, а я боялась потерять его. Мимо нас прогнали стадо. Пастух подмигнул нам, сказал:

— Совет да любовь.

Тучные коровы торопко шли к реке, позванивая боталами, лоснившиеся быки тяжело двигались следом. Равнодушное к нашей любви солнце садилось красным шаром за сосновый темный бор.

— Ну, что задумалась? — тронул меня за плечо Гоша.

Гоша стал задумчиво играть на баяне и петь какую-то песню. Когда Гоша пел, он становился красивым, веснушки на его лице куда-то пропадали. Я почему-то подумала, что эту песню Гоша сам сочинил, когда был один и грустил обо мне, как будто знал, что впереди будет горе и переживание. Кажется, я никогда еще так не любила его, как сейчас…

На другом берегу гоготали гуси и мешали слушать Гошину песню.

Гоша перестал играть и уставился на меня непонятным взглядом:

— Поцелуй, Лена! На сердце у меня — тысяча и одна ночь!

— Играй, играй! — попросила я его и рассмеялась.

Дальше Гоша не пел, а декламировал, развернув баян до отказа.

— Мы будем друзьями навек! — вдруг выкрикнул он.

Гуси на другом берегу перестали гоготать и подняли головы, не понимая, чего это человек вдруг начал кричать. А Гоша поцеловал меня в щеку, заморгал, отвернулся и вздохнул.

— Не ходи домой, — сказал он строго, и я поняла, что официальный разговор начался.

— Переночуем здесь, у тополя. Костер запалим… и вообще мы с тобой давно уже взрослые…

— А как отец? — спросила я.

— А что отец? Никуда он не денется! Ты больше любишь папашу, чем меня… — ответил Гоша с досадой и усмехнулся.

Мне стало обидно: я не ожидала от Гоши такого неуважения к моему отцу.

— Ну, пойдем жить ко мне. Я тебя не обижу, не бойся. После урожая — свадьбу сыграем.

Я говорила ему, что нужно подождать: вот уберем хлеба, там будет виднее, что Гоше нужно отличиться на уборочной и отец наверно передумает, а пока я не могу оставить отца одного, он начал прихварывать, а потом… как мы начнем свою жизнь, когда у нас ничего нет?..

Гоша слушал меня и мрачнел, а я говорила, что люблю, что он всех дороже на свете, что мой отец хоть и обидел его, но он прав, что если любовь настоящая — для нее нет преград.

— Знаешь… — сказал Гоша. — Мне понятно — ты струсила. За любимым на край света идут, а ты улицу одну перейти не можешь. Эх, ты! А я тебя еще Джульеттой называл…

Он наговорил мне много обидных слов. Я знала: это оттого, мы оба растерялись, что никакие умные книги нам не помогут, только Гоша мне в этот вечер не понравился. Говорить больше было нечего, и стало понятно, что никакого официального разговора у нас не получилось. Гоша попрощался со мной, сказал, что утром рано вставать, что мой отец будет проверять его комбайн, и ушел, перекинув через плечо баян. Мне почему-то стало легко. Наверное, я поступила правильно.

Сейчас уже август. Поспевающую рожь томит жара и секут тяжелые холодные дожди. Я стою у весов на полевом стане и жду первых центнеров нового урожая. Наша бригада в поле; мне не видать ни комбайнов, ни тракторов, ни машин: косовицу начинают от реки. Хорошо, если к вечеру закончат первый круг, значит на горизонте появится первый комбайн. Кто поведет его?

Это время мы редко встречались с Гошей и почти не говорили с ним как раньше — подолгу и на высокие темы. Гоша на вечеринках веселил на баяне молодежь и не обращал внимания на мои переживания. За это время нам удалось поцеловаться только два раза, да и то случайно, при игре в «фантики». Было заметно, что он остыл ко мне, стал неразговорчив. На мой вопрос: почему мы стали редко встречаться, почему он не провожает меня, Гоша отвечал уклончиво: «Некогда, много работы». Было грустно и обидно видеть таким Гошу, и такая стадия нашей любви мне очень не нравилась.

Отец пропадал в МТС, иногда ночевал там, а я, придя с работы домой, сидела одна в избе, и если подружки звали меня на вечорку, я отказывалась: все равно Гоша не обращает на меня никакого внимания. И только раз к нам пришел Гоша, и то не ко мне, а к отцу: за какими-то частями. Нужно было перетягивать полотно на комбайне. Отца не было дома, он уехал в район. Гоша просидел два часа у порога и даже не подошел ко мне и не поцеловал. Я подумала, что нашей любви пришел конец и что Гоша вообще начал воображать. Однако он все-таки прочитал мне отрывок из поэмы «Разбитая жизнь», наверное потому, что разбита жизнь у меня и у него — кому же он еще будет читать, как не мне? Я удивилась, что поэма была короткой, на одной тетрадной странице в клеточку. В ней говорилось о «страшной силе любви, которая дремлет в сердце, как вулкан» и о еще каких-то злых силах, которые боролись с ней. В злых силах я не очень разбираюсь, только поэма мне почему-то не понравилась. Наверное, потому, что в конце говорилось: «женщины — народ непостоянный и бессердечный, и лучше с ними не связываться». Я не удивилась этому, потому что поэтам такие мысли иногда приходят в голову, и вспомнила, как отец говорил, что писание стихов до добра не доведет.

Гоша рассмеялся на мое замечание и сказал, что я ничего не поняла в этом выдающемся произведении, потому что не люблю его, что мое сердце стало глухим к страданиям влюбленного человека.

Я сказала поэту, что он сам стал глухим и выгнала его из дома.

И вот я стою у полевого вагона, смотрю на рожь и жду первой грузовой машины с зерном.

От земли шло тепло. На горизонте, за бескрайными полями собирались тучи. От духоты рожь поникла. Прибыла первая машина. Зерно было с половой, а я гадала, от кого эта машина, может, от Гоши. Шофер ответил мне: — Девушка, не знаю! Я здесь новый человек! — Я взвесила зерно и машину отпустила. Потом машины приходили еще и еще — зерна было много.

Отец с утра уехал по бригадам ликвидировать поломки в комбайнах, мне было немного грустно, и даже, когда показался первый комбайн и я узнала за штурвалом Гошу — не обрадовалась. Он на меня, наверно, в обиде и разговаривать со мной не будет. Время приближалось к обеду, а комбайн сделал только первый круг: так были широки поля. Поровнявшись с полевым станом, комбайн остановился. Гоша сошел со штурвального мостика, чтобы прочистить ножи от сорняков, долго копался у полотна, и я подумала, что зерно с половой в первой машине было Гошино. Потом Гоша подошел к бочке с водой и стал жадно пить. Я поняла, что он устал и пожалела, что недавно выгнала его из дома.

Я стояла рядом с ним, Гоша поднес железный ковш к губам — рука дрожала, пролитые капли падали на запыленный комбинезон.

Я подумала: «Работник… хозяин земли зеленой».

Гоша утерся рукавом и произнес, будто оправдываясь передо мной:

— Черт, ножи заедает. С половой зерно?

— С половой, — ответила я, радуясь, что Гоша оказался сознательнее, чем я думала, заговорил все-таки со мной.

— Я скосил… ту рожь зеленую, где мы встречались с тобой, — сказал Гоша немного смущенно и внимательно посмотрел на меня. Я молчала, чувствуя, как в груди колотится сердце от желания обнять и поцеловать Гошу.

— И вот зёрна где-то здесь, в мешках лежат… зёрна нашей любви.

Гоша налил в флягу воды, махнул мне рукой и собрался уйти.

— Гоша! Подожди… — вскрикнула я и покраснела. Мне казалось, Гоша что-то хотел сказать, но не решился.

— А что говорить? Все уже сказано…

Я похвалила Гошину работу, была рада, что ему доверили штурвал, даже и отец утром сказал «твой-то орел»… Гоша слушал, задумчиво глядя мне в глаза, а когда я спросила его: — Осенью пойдем в школу, будем вместе учиться, в один класс пойдем?

Он поправил флягу на ремне и ответил:

— Не знаю… есть тут у меня думка одна.

— Скажи, Гоша, какая?

Гоша поправил волосы, надвинул кепку на лоб.

— Я еще не решил точно… А говорить рано. Зря я тогда посмеялся над отцом. Мечта его хорошая была. Я все время думаю о широком комбайне. Конечно, он должен быть совсем другой конструкции и ножи у него должны быть немалые. Только ты, Лена, не говори отцу. Я кое-что продумать должен. Сердце у него ко мне не лежит. А я на него не в обиде, — и ушел.

Мне хотелось крикнуть: «А на меня?», но не крикнула, комбайн поплыл дальше. Я слушала, как шелестели крылья мотовила, крутились и бились о рожь лопасти — комбайн был похож на птицу, готовую вот-вот взлететь… Больше зерна с половой не привозили и, когда я взвешивала рожь, то думала, что это зерно Гошино.

В обед и вечерами на полевом стане было весело, но Гоша после ужина уходил спать, видно, он очень уставал. Утром он поднимался рано и уезжал в поле. Виделись мы с ним чаще, чем разговаривали, но это было уже не похоже на прежнюю любовь и дружбу. А потом Гошин комбайн перебросили за шесть километров. Зерно я уже принимала от других комбайнеров, и Гошу я не видела целую неделю.

Уборочная подходила к концу. Когда я была дома, в деревне, вечером я спешила на ту поляну, где мы встречались с Гошей. Там давно уже скосили рожь у старых берез, и вот я бродила одна по колючей стерне, на сердце становилось грустно-грустно, но не тяжело. Я любила смотреть на холодное синее небо, на желтый горизонт, на густые августовские облака, которые уплывали куда-то вдаль, к Гоше.

Думает ли он обо мне так же много и нежно, как я? Он сейчас косит и косит хлеба и, наверное, обо мне забыл… От всех этих мыслей я хотела бежать поближе к Гоше уходила далеко-далеко и возвращалась обратно.

И вот однажды мне передали его письмо. Оно было написано размашистым почерком, читать его мне было почему-то неловко, как будто оно было адресовано другой Лене Хмелевой.

Уже прошел август и полились осенние дожди. Рябина блестела, свесив красные кулаки ягод. Избы и заборы потемнели.

Когда отец сказал мне, что Гошу МТС направляет в район учиться в школу сельских механизаторов, я промолчала, заплакала и выбежала из избы.

Под навесом было темно. Шел ливень, хлестал струями по избам и крышам, стучал в окна и вспыхивал зеленой молнией. Я стояла и плакала, охватив себя руками, и смотрела в темень, туда, где шумел ливень. Было прохладно, я подумала, что скоро будет зима, поежилась и почувствовала, как кто-то набросил на мои плечи теплый широкий пиджак. Я оглянулась — отец! Он взял меня за руку, как маленькую девочку, и обнял. «Звездочка моя», — сказал он, и мы поднялись на крыльцо. Я образовалась знакомому слову и поняла, что отец знает о письме.

Гоша уезжает… В те минуты я думала, что никто, кроме меня, не понимает, как тяжело на душе, когда уезжает любимый человек. Отец знал о нашей размолвке, молчал, а то принимался на все лады расхваливать Гошу, его работу во время уборочной и полное отсутствие поломок в комбайне, и опять стал приговаривать «твой-то орел», чтоб я не очень переживала, а я делала вид, что мне это совершенно безразлично, но на душе было приятно, когда хвалили Гошу. Потом отец стал сожалеть, что Гоша давно не приходит к нам и не приносит почитать свои длинные поэмы. Я вздыхала и говорила: «Наверно, у него бумага кончилась». В последние дни меня все время мучил вопрос: зайдет или не зайдет Гоша проститься?

В воскресенье отец решил починить ворота и поставить забор палисадника. Я стояла у канавы, где росла крапива, и подавала отцу доски и гвозди. Я увидела, как вдоль деревни движется веселая компания молодежи. Среди них я не сразу заметила Гошу, все пели «На деревне расставание поют, провожают гармониста в институт», и я поняла, что это провожают моего гармониста в школу сельских механизаторов. Я вспыхнула, отвернулась и вместо топора подала отцу рубанок.

Отец с увлечением вколачивал гвозди в ворота и, казалось, не слушал ни волнующую музыку Гошиного баяна, ни его тонкого тенора, ни разноголосого пения провожавших.

Песня плыла все ближе, ближе, только почему-то не стало слышно Гошиного тенора, наверное, он увидел меня, отца и замолчал. Я оглянулась: компания не дошла еще и до середины деревни. Чем ближе она подвигалась к нам, тем чаще я стала оглядываться и смотреть на улицу.

— Смотри сюда! — командовал отец. Милый отец! Мне так хотелось взглянуть лишний раз на Гошу. Он не понимал, что Гоша не просто уезжает, а уходит из моего сердца…

Я чуть не произнесла это вслух и увидела Гошу. Он был в новом костюме, симпатичный, с печальными глазами. Около нашей избы все замедлили шаги, стали шептаться и поворачивать головы в нашу сторону. Гоша сделал вид, что остановился закурить, и вдруг все, как по команде, задымили папиросами. Стало тихо, только было слышно, как стучит молотилка на току и гогочут гуси у реки. Я встретилась глазами с Гошей и увидела на его лице едва заметную улыбку.

Я смутилась и отвернулась.

«Не больно-то воображай», — хотела сказать ему и подала отцу самый большой гвоздь. Отец сидел на скамейке и курил.

— Что? Уже не надо, доченька. Отнеси инструмент домой.

Я сказала, что отнесу потом и чуть не заплакала.

— До свидания, Павел Тимофеевич! — крикнул Гоша, и я увидела, как отец слабо махнул рукой.

— Счастливо, Григорий. Не забывай нас. Будем тебя ждать, — и обнял меня.

Я поняла, что отец был прав, когда говорил, что нам еще рано думать о женитьбе. Мы еще — рожь зеленая… Вот Гоша уезжает учиться — он вернется другим… Отец не зря сказал: «Будем тебя ждать», значит со временем мы будем с Гошей навсегда вместе… Отец дает согласие. Я ждала, что Гоша подойдет к нам и простится со мной.

А ему уже стали говорить: «Идем, идем! Сыграй «Летят перелетные птицы», — и подхватили его под руки. Он только успел кивком головы позвать меня с собой.

У меня по-сумасшедшему забилось сердце. Снова заиграл баян, снова запели песню; выходили из изб люди — прощались с Гошей, желали ему счастливого пути и махали ему руками.

Только я стояла, как дура, одна и смотрела, как уходит Гоша, и не кричала «Счастливого пути».

— Ну вот, и улетает твой орел. Что ж не проводишь его? — устало произнес отец и поднялся со скамейки.

Я что-то сказала отцу в ответ, а сама все смотрела и смотрела на удаляющегося Гошу, на людей, которые были веселы и шли за ним и махали руками. А когда Гоша пошел один, а все остались у крайней избы, там, где начинался сосновый бор, я оглянулась на отца, заметила, как он, улыбнувшись, кивнул мне, и бросилась вперед и побежала на виду у всех, не разбирая дороги, через крапиву, по пыльной улице.

Я догнала Гошу, взяла его под руку.

И мы пошли с ним рядом, а люди кричали нам: «Счастливого пути!» — и махали руками.