I. Ученые в области географии обозначают неизвестные им земли на самом краю карты, делая иногда надписи, что за ними – «безводные, кишащие зверями песчаные пустыни», или «непроходимые болота», или «холодная Скифия», не то «Ледовитое море». Так и я, покончив при составлении своих «Сравнительных жизнеописаний» с той эпохой, относительно которой имеются достоверные сведения, основанные на исторических изысканиях, вполне мог бы, Сосий Сенецион, сказать о более отдаленных временах, что «раньше их – страна чудес и вымыслов, раздолье для поэтов и мифографов; здесь нет ни действительности, ни правды». Однако, издав биографии законодателя Ликурга и царя Нумы, я счел нелишним вернуться к древней эпохе Ромула, ко времени деятельности которого я приблизился в своих исторических изысканиях. Когда я, выражаясь словами Эсхила, думал:

я решил за лучшее сопоставить, сравнить основателя блестящих, знаменитых Афин с отцом непобедимого, прославленного Рима. Я желал бы, чтобы мое произведение, очищенное разумом от сказочного вымысла, приняло характер истории; но там, где вымысел упорно борется со здравым смыслом, не хочет слиться с истиной, я рассчитываю на снисходительность читателей, которые не отнесутся сурово к преданиям далекой старины…

Скифия – в представлении древних греков и римлян земли степной зоны Северного Причерноморья, от Дуная до Дона. Скифы – кочевой ираноязычный народ, обитавший на этих территориях в период VIII в. до н. э. – IV в. н. э. До современности не дошли скифские письменные источники, но благодаря археологическим исследованиям стало возможно изучение материальной культуры, которая представлена такими характерными предметами как меч акинак, скифский лук, а также звериный стиль в искусстве и др.

II. Между Тесеем и Ромулом много общего – происхождение обоих темно, поэтому они считаются потомками богов:

Вместе с тем физическую силу они соединяли с умом. Один из них основал Рим, другой создал Афины – знаменитейшие города в мире; оба похищали женщин; ни один не избежал несчастия в собственном доме и ненависти родственников; кроме того, оба они рассорились, говорят, перед смертью с согражданами, если только правдой в их жизни считать то, что всего менее носит на себе поэтическую окраску.

III. Со стороны отца Тесей – потомок Эрехтея, первых туземных царей, по женской линии – Пелопа. Пелоп сделался сильнейшим из пелопоннесских царей благодаря как своему богатству, так и своим детям: он выдал многих из своих дочерей за самых уважаемых граждан, из сыновей же многих поставил царями в различных городах. Один из них, дед Тесея, Питфей, основал небольшой город Трезену. Он считался образованнейшим и умнейшим из всех своих современников. Тогда мудрость выражалась, вероятно, в том, представителем, идеалом чего служит Гесиод, снискавший себе громкую известность своими «Трудами и днями», сборником нравственных изречений. Одно из них:

он заимствовал, по рассказам, у Питфея. Так, по крайней мере, говорит и философ Аристотель. Какого мнения были о Питфее, видно из Еврипида, который называет Ипполита «питомцем благочестивого Питфея». Бездетный Эгей получил, говорят, от спрошенной им пифии известный оракул, где ему запрещалось иметь сношения с женщинами до своего приезда в Афины. Прорицание казалось ему не вполне ясным, вследствие чего он отправился в Трезену и рассказал Питфею об оракуле, где говорилось:

Питфей, очевидно, понял смысл слов оракула и с помощью убеждения или же обмана только заставил Эгея вступить в связь с Этрой. Разделив с ней любовь, последний узнал, что имел сношение с дочерью Питфея. Заметив ее беременность, он оставил свой меч и сандалии, скрыв их под большим камнем, имевшим углубление, достаточное для того, чтобы скрыть положенное туда; признался одной своей жене, приказав ей, когда родившийся у него сын достигнет совершеннолетия и будет в состоянии приподнять камень и взять то, что положено под ним, послать его с этим к отцу, но так, чтобы об этом никто не знал, с сохранением глубочайшей тайны, – он сильно боялся Паллантидов, своих врагов, пятидесяти сыновей Палланта, относившихся к нему с презрением за его бездетность, – и уехал.

IV. У Этры родился сын, который немедленно получил имя Тесея, быть может, по рассказам, потому что для него были «положены» под камнем знаки его происхождения или же потому, что Эгей впоследствии «усыновил» его в Афинах. Он воспитывался у Питфея; наставником и воспитателем его был Коннид, которому афиняне до сих пор еще приносят в жертву барана за день до праздника в честь Тесея. Они помнят о нем и чтут его несравненно с бóльшим правом, нежели чтут Силаниона или Паррасия, рисовавших портреты Тесея и делавших его бюсты.

V. В то время существовал еще обычай: тем из мальчиков, которые достигли совершеннолетия, отправляться в Дельфы и посвящать свои волосы богу. Тесей пошел в Дельфы. Одно место, находящееся здесь и до сих пор еще известное под именем «тесей», получило, говорят, свое имя от него. Он остриг волосы только спереди, по примеру гомеровских абантов. Подобного рода стрижка называется в честь его «тесеевой». Обычай стричь волосы именно таким образом завели абанты, но заимствовали его не от арабов, как думают некоторые, и следовали в данном случае немисийцам – они были воинственным народом, сражавшимся лицом к лицу, умевшим превосходно драться с врагом врукопашную, о чем говорит Архилох:

Таким образом, они стриглись для того, чтобы не давать неприятелю возможности схватывать их за волосы. Без сомнения, об этом знал и Александр Македонский, приказавший, говорят, своим полководцам сбрить македонянам бороды, за которые их можно было очень легко схватить в сражении.

VI. Этра долго скрывала от Тесея его настоящее происхождение. Питфей распустил слух, будто она родила его от Посейдона: Посейдон пользуется у трезенцев особенным почитанием. Этот бог считается покровителем их города; они посвящают ему начатки плодов. На их монетах находится изображение трезубца.

Мальчиком Тесей отличался телесной силой, храбростью и умом, соединенным с сообразительностью, поэтому Этра подвела его однажды к камню, рассказала ему об его истинном происхождении и велела взять отцовские знаки и ехать морем в Афины. Он приподнял камень и легко сдвинул его с места, но плыть морем отказался, хотя дорога была безопасней и хотя его просили об этом дед и мать: идти в Афины сухим путем было опасно, так как не было ни одного спокойного места, где не грозила бы опасность со стороны разбойников и убийц. В то время люди имели сильные руки, быстрые ноги и крепкое тело и не знали усталости, но свои природные дары не употребляли ни на что честное и полезное, напротив, они гордились своею не знавшею меры наглостью; их сила находила себе применение в кровожадности и жестокости – в том, что они брали, обижали и уничтожали все попадавшееся им по дороге. По их мнению, люди восторгались чувствами стыда, справедливости, беспристрастия и человечности потому, что боялись обижать сами и опасались обиды со стороны обиженного. Сильным, по их убеждению, не следовало думать ни о чем подобном. Геракл во время своих странствований убил, уничтожил одних из них, другие же в страхе скрылись при его приближении, бежали и были презираемы в своем унижении. Но когда Геракла постигло несчастье и он, убив Ифита, удалился в Лидию, где долго служил в качестве раба у Омфалы, добровольно наложив на себя наказание за совершенное им убийство, – в то время одна Лидия наслаждалась глубоким миром и безопасностью, Греция же снова стала местом преступлений, которые дали знать о себе, не встречая ни с чьей стороны отпора или сопротивления. Вот почему дорога сухим путем из Пелопоннеса в Афины была небезопасна. Питфей, описывая Тесею каждого из разбойников и рассказывая, как он поступает с чужестранцами, убеждал его ехать морем. Но Тесея, вероятно, давно воспламеняла слава подвигов Геракла. Он благоговел перед ним и с жадностью слушал рассказы о нем, в особенности тех, кто его видел, и был свидетелем его поступков, и слышал, что он говорил. Ясно, в то время Тесей находился совершенно в таком же настроении, в каком много позже находился Фемистокл, сказавший, что «лавры Мильтиада не дают ему спать». Точно так же и Тесей, завидуя подвигам Геракла, видел его деяния даже ночью, во время сна; но и днем в нем говорила ревность и возбуждала его душу на такие же подвиги.

VII. Их связывало и родство по крови: Этра была дочерью Питфея, Алкмена – Лисидики, Лисидика же и Питфей были братом и сестрою, детьми Гипподамии и Пелопа. Юноше казалось поэтому постыдным и позорным, что Геракл ходил, отыскивая всюду злодеев, очищая от них землю и море, между тем как он бежит от представляющегося ему случая показать свою доблесть; думая ехать морем, он позорил бы того, кого другие считали его отцом; он принес бы настоящему отцу знаки своего происхождения – сандалии и меч – не обагренными кровью и не доказал бы вскоре подвигами и делами благородства своего происхождения… С такими мыслями, с такими планами он пустился в путь, дав себе слово не обижать никого и наказывать только нападающих.

VIII. Прежде всего он встретил в области Эпидавра – Перифета, которому оружие заменяла дубина, вследствие чего его называли Дубиноносцем. Он схватил юношу и не давал ему идти вперед; тогда тот вступил с ним в борьбу и убил его. Дубина так понравилась ему, что он взял ее себе вместо оружия; она служила тем же, чем Гераклу львиная шкура. Последний носил ее в доказательство чудовищной величины убитого им зверя, Тесей же, нося дубину, как бы говорил, что он победил ее прежнего владельца, но ее нынешний владелец – непобедим.

На Истме он убил Сгибателя сосен, Синида, таким же образом, каким тот успел лишить жизни многих. Он не старался учиться у него этому способу, но доказал, что доблесть – выше всякого искусства и упражнения. У Синида была громадного роста красавица-дочь, Перигуна. Когда отец ее был убит, она убежала. Тесей везде искал ее; но она убежала в густую чащу, поросшую стойбой и дикой спаржей, и вполне искренно, с детской простотой молила их – как будто они могли понимать ее! – спасти ее, спрятать, клятвой обещая никогда не ломать, не жечь их. Тогда Тесей стал звать ее, поклялся взять на свое попечение и не сделать ей никакого вреда – и она вышла. От Тесея она родила Меланиппа. Впоследствии Тесей выдал ее замуж за сына Эврита, эхалийского царя Дейонея. Меланипп, сын Тесея, был отцом Иокса, основавшего вместе с Орнитом колонию в Карии. Вот почему мужчины и женщины рода Иоксидов, чтя обычай дедов, не жгут ни терна, ни дикой спаржи, ни стойбы – напротив, чтут и берегут их.

IX. Кроммионский кабан, иначе Фея, был опасным и злым зверем, с которым трудно справиться. Тесей напал на него и убил мимоходом, чтобы не заставить думать, что он делает все по необходимости; кроме того, он считал, что честный человек должен защищаться только от нападений негодяев, на зверей же он обязан нападать первым и вести с ними борьбу не на живот, а на смерть. По рассказам некоторых, Фея была кровожадной и безнравственной разбойницей, жившей в Кроммионе. Кабаном ее прозвали за ее нрав и образ жизни; позже ее убил Тесей.

X. На границе Мегариды он умертвил Скирона, сбросив его со скалы. По общераспространенному преданию, он грабил прохожих; но некоторые говорят, что он нагло и дерзко протягивал свои ноги и приказывал чужеземцам мыть их, затем, в то время как они их мыли, толкал их ногой и сбрасывал в море. Мегарские историки не соглашаются с этим преданием, «борются», выражаясь словами Симонида, «с вековой стариною» – они говорят, что Скирон не был ни разбойником, ни злодеем, напротив, он уничтожал разбойников и был родственником и другом честных и справедливых людей. Эака греки глубоко уважают за его благочестие; царю саламинскому Кихрею воздают в Афинах почести; высоконравственные качества Пелея и Теламона известны каждому, между тем Скирон приходился Кихрею зятем, Эаку – тестем, Пелею и Теламону – дедом, так как последние были сыновьями Эидеиды, дочери Скирона и Хариклы. Каким же образом мог отъявленный негодяй сделаться родственником прекрасных во всех отношениях людей и меняться с ними тем, что всего выше и дороже? Тесей, говорят они, убил Скирона не тогда, когда в первый раз шел в Афины, а позже, когда отнял у мегарцев Элевсин, обманув начальника гарнизона Диокла. Вот сколько здесь противоречий!

XI. В Элевсине Тесей убил аркадца Керкиона, немного далее он встретил в Герме Дамаста Растягателя, заставив его самого сравняться длиною с его кроватью, как он делал это с другими. В подобного рода случаях Тесей брал пример с Геракла, который наказывал своих врагов так же, как они хотели лишить жизни его: Бусирида он принес в жертву, Антея победил в борьбе, Кикна одолел в поединке и Термера убил, разбив ему голову. Отсюда, говорят, и происходит поговорка «Термерово горе» – вероятно, Термер убивал попадавшихся ему навстречу, ударяя о них своей головою. Так наказывал злодеев и Тесей – каким мучениям подвергали они других, таким же мучениям подвергал он их; делая разного рода несправедливости, они терпели справедливое.

XII. Идя дальше, он пришел к Кефису, где его встретили потомки Фитала, первые люди, радушно принявшие его. Он просил их очистить его от убийства, и они исполнили все требуемые законом очистительные обряды, принесли умилостивительную жертву и угостили его у себя в доме обедом, между тем как до них никто во всю дорогу не оказал ему радушного приема.

Восьмого числа крония месяца, нынешнего гекагомбеона, он пришел, говорят, к месту назначения. Войдя в город, нашел, что среди граждан царствуют раздоры и несогласия; лично Эгей испытывал у себя дома одни неприятности. Дело в том, что бежавшая из Коринфа Медея обещала Эгею вылечить его своими снадобьями от бездетности и жила с ним. Зная заранее о предстоящем приходе Тесея, она убедила ничего не подозревавшего старого, во всем видевшего угрозу мятежа Эгея отравить гостя за столом. Сев завтракать, Тесей не счел нужным объявить первым, кто он, – он хотел предоставить отцу узнать его. Когда ему подали мясо, он вынул нож, чтобы разрезать его, и показал нож отцу. Едва Эгей узнал его, он бросил кубок с ядом, задал сыну несколько вопросов, обнял его, созвал Народное собрание и представил гражданам, восторженно принявшим его за его геройство. Говорят, место, где вылился яд из брошенного кубка, находится теперь в храме Аполлона-Дельфиния и обнесено решеткой. Здесь стоял дворец Эгея; изображение Гермеса на восточной стороне храма называется «Гермесом у Эгеевых ворот».

XIII. Сыновья Палланта надеялись сначала, что по смерти бездетного Эгея престол перейдет к ним. Но когда наследником объявлен был Тесей, они сочли себя оскорбленными, так как мало того что сам Эгей был приемным сыном Пандиона и не имел ничего общего с потомством Эрехтея, так еще наследником престола сделался Тесей, также пришелец и иностранец, – и взялись за оружие. Они разделились на два отряда: одни из них двинулись под предводительством отца из Сфетта прямо на столицу, другие спрятались в засаде у Гаргетта с целью напасть на противников с двух сторон. С ними был уроженец Агнунта глашатай Леой. Он открыл Тесею замыслы сыновей Палланта. Тот неожиданно напал на засевших в засаду и истребил их всех. Другие, бывшие с Паллантом, разбежались, когда узнали о случившемся. Вот почему, говорят, палленский дем не роднится с гражданами агнунтского дема; точно так же в первом из них глашатаи не созывают народ обычным криком «Слушай, народ!» – они ненавидят это выражение, напоминающее им об измене.

XIV. Чтобы не сидеть без дела и в то же время снискать любовь народа, Тесей отправился против марафонского быка, причинявшего в то время немало вреда жителям Четырехградия. Он одолел его, провел живьем по городу на виду у всех и, наконец, принес в жертву Аполлону-Дельфинию. Предание о Гекале, радушно принявшей и угостившей Тесея, имеет, вероятно, долю правды – по крайней мере, соседние между собой демы приносят общую жертву Зевсу Гекале, причем чтут Гекалу, называя ее уменьшительным именем, Гекалиной, за то, что она радушно приняла совсем еще юного Тесея, ласкала его по-старушечьи и называла из любви к нему уменьшительными именами. Когда он шел в бой, она дала обет принести за него жертву, если он вернется живым, но умерла до его возвращения. В награду за ее гостеприимство Тесей, по рассказу историка Филохора, приказал оказывать ей почести, о которых сказано выше.

XV. Вскоре с Крита в третий раз приехали послы. Мстя за смерть Андрогея, изменнически, как думали, убитого в Аттике, Минос объявил ей войну и наносил населению огромный вред. Наслали на страну бедствие и боги: настал голод, свирепствовали повальные болезни. Оракул объявил афинянам, чтобы они дали Миносу удовлетворение и заключили с ним мир, причем говорил, что царь перестанет сердиться на них и их бедствиям наступит конец, вследствие чего они отправили к нему посла и заключили мир с условием посылать каждые девять лет в дань семь мальчиков и столько же девушек, с чем согласны большинство историков. Если верить преданию, любимому трагиками, детей по приезде их на Крит съедал в лабиринте Минотавр или же они бродили там и, не находя выхода, погибали. Еврипид говорит, что Минотавр был:

XVI. Филохор говорит, что критяне не согласны с этим преданием. По их словам, лабиринт был тюрьмою, в которой страшного было только то, что заключенные не могли убежать из нее. Минос устроил в память Андрогея гимнастические игры, где раздавал в награду победителям детей, содержавшихся до этого в лабиринте. На одних из первых игр одержал победу пользовавшийся тогда огромным влиянием у царя его полководец Тавр, человек суровый и неприветливый, который обращался гордо и жестоко и с афинскими детьми. Даже Аристотель, описывая государственное устройство беотийского округа, очевидно, не верит, чтобы Минос убивал детей, но думает, что они до старости жили на Крите в качестве рабов. Когда однажды критяне, исполняя давно данный ими обет, отправили в Дельфы своих первенцев, в числе посланных, говорят они, находились и потомки афинян. Они не могли достать здесь себе средств к существованию, поэтому отправились сперва в Италию, где и поселились в Апулии. Отсюда они снова переселились – во Фракию – и стали называться боттийцами. Вот почему боттийские девушки, принося некоторые жертвы, припевают: «пойдемте в Афины».

Из этого примера видно, как опасно навлечь на себя ненависть города, у которого есть прозаики и поэты. На афинских сценах о Миносе отзываются всегда дурно, бранят его. Напрасно Гесиод называет его «идеалом царей» или Гомер – «советником Зевса», – трагики одержали верх и с театральных подмостков всюду распространили о нем дурную славу как о человеке суровом и грубом. И тот же Минос считается царем-законодателем, а Радамант – судьею и стражем составленных Миносом законов!

XVII. Когда настало время в третий раз платить дань, когда отцы семейств, имевшие сыновей, должны были кидать жребий, ненависть граждан против Эгея вспыхнула снова. Они плакали и негодовали, что один он, виновный во всем, остается безнаказанным и, назначив своим наследником незаконнорожденного сына, иностранца, заставляет их сиротеть, лишаться законных сыновей. Тяжело было слушать это Тесею. Он решил, что ему нельзя оставаться безучастным, напротив, он должен делить горе сограждан. Он явился и сказал, что готов ехать, не вынимая жребия. Все были удивлены его благородной решимостью и полюбили его за преданность народу. Эгей просил и умолял его не ехать; но, видя, что он непреклонен и не желает отказываться от своего решения, велел метать жребий другим детям. Гелланик же говорит, что граждане посылали мальчиков или девушек вовсе не по жребию, но что Минос сам приезжал и выбирал их и что, согласно условию договора, он выбрал Тесея предпочтительно перед всеми; что, по договору, афинянам следовало также дать ему корабль, дети должны были сесть с ним на корабль, но не брать с собой оружия, и что уплата дани должна была прекратиться со смертью Минотавра!

До сих пор для детей не было никакой надежды на спасение, поэтому афиняне посылали корабль с черными парусами в знак ожидаемого несчастия; но теперь Тесей успел ободрить отца, внушил ему надежду, что он убьет Минотавра, и царь велел дать кормчему и белый парус, приказав ему поднять его на возвратном пути, если Тесей останется жив, или же, в случае несчастия, – плыть с черным. Симонид говорит, что Эгей дал не белый парус, а темно-красный, «выкрашенный соком цветов ветвистого красного дуба», и что это должно было служить знаком спасения. По Симониду, кормчим корабля был сын Амарсия, Ферекл. Филохор же говорит, что Тесей взял от Скира кормчим саламинца Навситоя, помощником кормчего – Феака, так как в то время афиняне мало занимались мореплаванием. Между молодыми людьми мы встречаем и Менеста, племянника Скира. Справедливость этого подтверждается храмами героев Навситоя и Феака, построенными Тесеем в Фалере, возле храма Скира, и установленным в честь их праздником «Кибернесий».

XVIII. Когда метание жребия кончилось, Тесей вывел из пританея всех, кому достался жребий, вошел с ними в храм Аполлона-Дельфиния и посвятил за них Аполлону просительную ветвь. То была обвитая белой шерстью ветвь священной маслины. После молитвы он взошел, шестого мунихиона, на корабль – день, в который до сих пор еще девушек посылают молиться в храм. Говорят, дельфийский оракул дал ему совет взять в путеводительницы Афродиту, пригласить ее быть его спутницей, и что, когда он приносил на морском берегу в жертву козу, она внезапно превратилась в козла, отсюда прозвище богини – Козлиная.

XIX. Лишь только он приехал на Крит, в него влюбилась – в чем согласны все прозаики и поэты – Ариадна, дала ему нить и научила его, как ему выбраться из извилистого лабиринта, после чего он убил Минотавра и отплыл с Ариадной и молодыми людьми. Ферекид говорит, что Тесей пробуравил дно критских кораблей, чтобы лишить их возможности гнаться за ними. По рассказу же Демона, он убил полководца Миноса, Тавра, который напал с флотом в гавани на Тесея, когда последний готовился сняться с якоря. По словам историка Филохора, когда Минос устроил игры, для всех было ясно, что победителем останется опять Тавр, вследствие чего его возненавидели, – его влиянием тяготились из-за его характера; кроме того, его подозревали в связи с Пасифаей. Вот почему Минос согласился на просьбу Тесея вступить в состязание с Тавром.

На Крите в числе зрителей игр обычай позволяет находиться и женщинам, вследствие чего на них присутствовала и Ариадна, которая была очарована наружностью Тесея и пришла в восторг, когда он оказался сильней всех. Минос обрадовался больше всего тому, что побежден был в борьбе и поднят на смех Тавр, поэтому он отдал Тесею молодых людей и освободил его город от дани. Клидем рассказывает об этом подробно, но совершенно иначе, и начинает с более раннего времени. У греков, говорит он, установился обычай, что экипаж каждой триеры должен состоять во время плавания отнюдь не более как из пяти человек; исключение было сделано для одного Ясона, капитана «Арго», преследовавшего пиратов. Когда Дедал бежал на корабле в Афины, Минос, вопреки установившемуся обычаю пустившийся за ним в погоню на своих военных кораблях, был занесен бурею к берегам Сицилии, где и умер. Сын его, Девкалион, рассердившись на афинян, отправил послов с требованием выдачи Дедала, грозя в случае отказа убить молодых людей, данных в заложники Миносу. Тесей с достоинством отвечал ему, что он не может выдать Дедала, своего родственника, и притом родственника по крови, так как мать его, Меропа, была дочерью Эрехтея; сам между тем приказал строить корабли, частью в своих владениях, в тиметском деме, вдали от дорог, шедших в чужие владения, частью у Питфея в Трезене, желая скрыть свои намерения. Когда все было готово, он отплыл на Крит, взяв в качестве проводников Дедала и других критских беглецов. Для всех это было тайной. Критяне думали, что приближается дружественный корабль. Тесей, овладев гаванью, сделал высадку и неожиданно появился под стенами Кносса. Он выиграл сражение перед воротами лабиринта, убил Девкалиона вместе с его свитой, завязал со вступившей на престол Ариадной переговоры, получил, по условию, обратно молодых людей и, кроме того, заключил мир между афинянами и критянами, причем обе стороны клялись не начинать войны.

XX. Относительно этого, точно так же, как и об Ариадне, существует множество ничего общего не имеющих между собою преданий. Одни говорят, что девушка, брошенная Тесеем, повесилась, другие – что матросы высадили ее на Наксосе, где она вышла замуж за жреца Диониса, Энара, потому что Тесей изменил ей, полюбив другую.

По словам мегарца Герея, Писистрат приказал выпустить этот стих из Гесиода, как, с другой стороны, велел, из желания польстить афинянам, внести в «Заклинание мертвых» Гомера стих:

Некоторые рассказывают, что Ариадна родила Тесею Энопиона и Стафила, о которых упоминает, впрочем, и хиосец Ион, говоря о своем родном городе:

Самое благоприятное для Тесея предание известно каждому. Впрочем, аматунтец Пеон приводит относительно этого ничего общего не имеющее с другими сказание. Когда Тесей, говорит он, был занесен бурею к берегам Кипра, он высадил на берег беременную, дурно себя чувствовавшую вследствие качки и больную Ариадну и оставил ее одну на берегу, сам же снова выехал в море на помощь кораблю. Тамошние женщины ласково встретили Ариадну, утешали ее в унылом одиночестве, приносили ей мнимые письма от Тесея, помогали ей, ухаживали за ней во время ее беременности и, когда она умерла, не разрешившись от бремени, похоронили ее. Когда Тесей вернулся, он, убитый горем, дал туземцам деньги с условием, чтобы они приносили Ариадне жертвы, и поставил в память ее две крошечные статуэтки – серебряную и медную.

Второго горпиея, в день жертвы, один молодой человек ложится на постель и подражает стонам и движениям мучащейся родами женщины. Рощу, где показывают ее гробницу, аматунтцы зовут рощей Афродиты-Ариадны.

Некоторые наксосские историки придерживаются также особого предания.

По их рассказам, было два Миноса и две Ариадны. Одна из них вышла замуж на Наксосе за Диониса и была родоначальницей фамилии Стафила, младшая была похищена Тесеем и, покинутая им, приехала на Наксос вместе со своей кормилицей, Коркиной, гробницу которой показывают до сих пор. Ариадна умерла также здесь; но оказываемые ей почести не имеют по своему характеру ничего общего с почестями, оказываемыми первой: праздник в честь первой носит веселый, шутливый характер, жертвы в честь второй проходят в грустном, смешанном с унынием настроении.

XXI. На обратном пути из Крита Тесей пристал к Делосу. Принесши богу жертву и посвятив ему статую Афродиты, полученную им от Ариадны, он устроил вместе с молодыми людьми танец, который и в настоящее время исполняется на Делосе, танец, где в ритме делались запутанные фигуры, затем участвующие становились в обыкновенном порядке, в подражание запутанным ходам и извилинам лабиринта. По словам историка Дикеарха, делосцы называют этот танец «журавлем». Тесей исполнил его вокруг Рогового алтаря, сложенного исключительно из левых рогов животных. Ему же приписывают учреждение на Делосе гимнастических состязаний, причем он первым дал тогда победителям пальмовую ветвь.

Подъезжая к Аттике, он забыл на радостях, забыл и его кормчий переменить паруса, чтобы дать знать Эгею об их спасении. В отчаянии царь бросился со скалы и погиб. Приехав, сам Тесей занялся в Фалере приготовлениями к жертве, которую он при своем отъезде дал обет принести богам, в город же отправил глашатая объявить о своем спасении.

XXII. Глашатай встретил многих граждан, оплакивавших смерть царя, и в то же время таких, которые приняли его с радостью и готовы были надеть на него венок в благодарность за добрую весть. Он взял венок, украсил им свой жезл и вернулся на берег моря, но стал поодаль, не желая нарушать жертвенного обряда, так как Тесей еще не кончил жертвоприношения. Когда жертва была принесена, он сообщил Тесею о смерти Эгея. Тесей с печальными криками шумно поспешил к городу вместе с товарищами. Вот почему до сих пор еще в праздник Осхофорий венки надевают не на глашатая, а на его жезл, и присутствующие при жертвоприношениях кричат: «э-лэ-лей!» и «увы! увы!». Первый крик издают обыкновенно те, кто спешит, – крик победы, второй – знак ужаса и смущения.

Похоронив отца, Тесей седьмого пианепсиона исполнил обет, данный им Аполлону, – в этот день он с товарищами вступил в город после своего спасения. Обычай варить при этом овощи объясняется тем, что они после своего спасения собрали остатки съестных припасов, сварили в одном горшке и съели их за одним обедом. Иресиону же, ветвь маслины, обвитую, как и просительная ветвь, шерстью, выносят увешанной начатками различного рода полевых плодов в воспоминание прекратившегося голода, причем поют:

Некоторые говорят, впрочем, что эти обряды учреждены в память Гераклидов, которых содержали таким образом афиняне. Большинство же держатся названного выше объяснения.

XXIII. Корабль, на котором отплыл Тесей с молодыми людьми и счастливо вернулся, был тридцативесельным. Афиняне берегли его до времен Деметрия Фалерского, причем отрывали старые доски и заменяли их другими, крепкими, вследствие чего даже философы, рассуждая об увеличении размеров существующего в природе, спорили, приводя в пример этот корабль, – одни говорили, что он остается тем же, чем был раньше, другие – что его более не существует. Точно так же и справляемый ими праздник Осхофорий установлен Тесеем. Он не взял с собою всех вынувших тогда жребий девушек, но выбрал из числа своих товарищей двух молодых людей женственной, нежной наружности, но мужественных душою и решительных, велел им брать теплые ванны, жить беззаботно, употреблять втиранья и масла для волос и для придания нежности и здорового цвета коже, изменил, насколько мог, их внешность, научил, как им точнее подражать женскому голосу, манерам и походке, не быть никем узнанными, и посадил между девушек, не возбудив ни в ком подозрения. По приезде он сам шел в торжественной процессии вместе с молодыми людьми, одетыми так, как одеваются теперь те, кто носит виноградные ветви. Они носят их, по преданию, в честь Диониса и Ариадны или, вернее, потому, что их возвращение совпало со временем сбора плодов. Здесь принимают участие и «дипнофоры», присутствующие также и при жертвоприношении, изображая собой матерей вынувшей жребий молодежи. Они бегают вокруг нее, принося ей мясо и другую пищу. Они рассказывают и сказки, как рассказывали своим детям сказки и те матери, – утешая и ободряя их. Об этом говорит и историк Демон. Тесею был отведен для жертвы особый участок земли. Он приказал тем семействам, которые должны были давать дань, делать ему взнос на расходы по жертвоприношению. Приносить жертву входило в обязанности Фиталидов, в знак признательности за радушный прием ими Тесея.

XXIV. После смерти Эгея он задумал великое, прекрасное дело и соединил аттические общины в один город. Он образовал один город и один народ, между тем как раньше последний был рассеян и только с трудом мог быть собран для совещания об общем благе. Иногда среди него вспыхивали ссоры и кровавые распри. Тесей являлся с советом в каждый дем и в каждый род. Не занимавшие никаких должностей и бедные граждане охотно слушали его, аристократам же он предлагал учредить демократическую республику, лишь бы ему дали начальство над войсками и право блюсти законы; во всем остальном он не желал иметь никаких преимуществ. Одних он убедил, другие же предпочли согласиться добровольно, нежели быть принужденными, так как они боялись его уже сильной власти и смелого характера. Тогда он уничтожил отдельные пританеи, Советы и власти, построил один пританей, общий для всех, и здание Совета на месте нынешнего старого города, назвал город Афинами и учредил общий жертвенный праздник – Панафинеи. Кроме того, он установил праздник Метекий с жертвами, приносимыми до сих пор еще шестнадцатого гекатомбеона.

Сложив с себя, по условию, царскую власть, он решил придать государству устройство, советуясь с оракулом. Дельфийский оракул прислал ему следующий ответ на вопрос его о судьбе города:

Точно так же и сивилла отвечала позже на вопрос о судьбе города, что

XXV. Желая еще более увеличить население города, Тесей приглашал селиться в нем всех на равных правах. Крик «Сюда, все народы!» приписывают Тесею, желавшему учредить всеобщую республику. Но он не хотел, чтобы его народ представлял беспорядочную, бесформенную, стекшуюся со всех сторон нестройную толпу, поэтому он первым разделил его на сословия благородных, землевладельцев и ремесленников. Благородным он поручил заведование религиозными обрядами, высшие правительственные места, сделал их блюстителями законов и толкователями тайн божеских и человеческих; но в остальном права их были те же, что и у других граждан, – благородные имели преимущество в том, что им оказывалось больше почета; землевладельцы были полезнее других; ремесленники – многочисленнее. Что он первым принял сторону народа, об этом говорит Аристотель; в доказательство того, что он отменил единовластие, мы можем, кажется, сослаться и на Гомера, который в списке судов флота одних афинян зовет свободным народом.

Тесей бил также монету с изображением быка – быть может, марафонского, или же по сходству его названия с именем полководца Миноса, или же из желания при-учить народ к земледелию. Ему же, говорят, обязаны своим происхождением выражения «стоимостью в сто быков или в десять быков». Он присоединил Мегариду к Аттике и поставил на Истме знаменитый столб, приказав написать в двух шестистопных ямбах обозначение границ. На восточной стороне стояло: «Не здесь Пелопоннес, здесь Ионийский край», на западной: «Вот где Пелопоннес – Иония не здесь». Он первым учредил там гимнастические игры по примеру Геракла. Как Гераклучредил Олимпийские игры в честь Зевса, так Тесей велел праздновать грекам Истмийские в честь Посейдона. Игры, происходившие там ночью в честь Меликерта, скорее носили религиозный характер, нежели были публичным зрелищем и народным праздником. Некоторые утверждают, что Тесей учредил Истмийские игры в память Скирона, желая очиститься в убийстве своего родственника: Скирон был сыном Канета и дочери Питфея, Гениохи. Другие говорят, что Тесей установил игры в память Синида, а не Скирона. Он приказал раз и навсегда, чтобы на Истмийских играх коринфяне давали приезжим афинянам почетные места на таком пространстве, какое займет разложенный на земле парус «священного корабля». Так, по крайней мере, передают историки Гелланик и галикарнассец Андрон.

XXVI. Затем, как рассказывают Филохор и некоторые другие, Тесей уехал в Эвксинский Понт – в поход на амазонок, вместе с Гераклом, и получил в награду за храбрость Антиопу. Но большинство, между прочим Ферекид, Гелланик и Геродор, говорят, что Тесей уехал позже Геракла на собственном корабле и взял амазонку в плен, что имеет за собой больше вероятия: никто другой не передает, чтобы кто-либо из его товарищей по походу взял в плен амазонку. Бион рассказывает, что он взял ее обманом и увез. Дело в том, что амазонки в действительности любят мужчин и не думали бежать, когда Тесей кинул якорь в виду берега, – напротив, прислали ему подарки. Он пригласил принесшую их взойти на корабль и, когда она взошла, снялся с якоря. Менекрат, историк вифинского города Никеи, пишет, что Тесей жил там с амазонкой и что вместе с ним отправились в поход три молодых афинянина, родные братья: Эвней, Тоант и Солоент. Последний влюбился в Антиопу, но, скрывая свою страсть от других, сказал о ней одному из своих товарищей. Тот передал о случившемся Антиопе, которая отвечала на предложение решительным отказом, но тем не менее поступила умно, вела себя спокойно и не пожаловалась Тесею. Солоент в отчаянии бросился в реку и погиб. Узнав причину страданий молодого человека, Тесей был глубоко опечален и в своем горе вспомнил о данном ему оракуле. Дельфийская пифия велела ему, если им в чужой земле овладеет лютая скорбь, жгучая печаль, построить на том месте город и назначить его начальником кого-либо из окружающих. Вследствие этого Тесей назвал основанный им город в честь жрицы Пифополем, соседнюю реку в честь молодого человека – Солоентом. Властями и блюстителями законов он оставил в нем его братьев и афинянина Герма из благородного сословия. Вот почему пифополитанцы зовут одно место «домом Гермеса», а не «домом Герма», ошибочно прибавляя лишний слог, и неправильно приписывают богу честь, которую следует приписать герою.

XXVII. Похищение амазонки привело к войне с амазонками, войне опасной, хотя и с женщинами: если бы они не завладели страною и не дошли, не встречая нигде сопротивления, до города, они не расположились бы лагерем в самой столице и не дали бы сражения в виду Пникса и холма Мусея. Словам историка Гелланика, что они перешли Босфор Киммерийский по льду, трудно верить; но о том, что они стояли лагерем в самом городе, можно судить по названиям мест и могилам убитых. Обе стороны долго медлили, не решались начинать сражение. Наконец, Тесей, принесши, следуя оракулу, жертву Страху, напал на неприятелей. Битва произошла в боэдромионе месяце, в тот день, в который афиняне до сих пор еще празднуют Боэдромии.

Историк Клидем, описывающий все это подробно, говорит, что левое крыло амазонок стояло против нынешнего Амазония, правое – со стороны Хрисы, против Пникса. В сражении афиняне напали на это крыло амазонок со стороны Мусея. Могилы убитых находятся вблизи улицы, которая ведет к нынешним Пирейским воротам, к храму героя Халкодонта. Афиняне принуждены были отступить перед женщинами, которые гнали их до храма Эвменид, но афиняне, напавшие на них со стороны Палладия, Ардетта и Ликея, преследовали их правое крыло вплоть до лагеря и многих из них убили. Благодаря посредничеству Ипполиты – жену Тесея историк называет не Антиопой, а Ипполитой – был заключен мир. Но, по словам некоторых, она умерла, сражаясь на стороне Тесея, пораженная копьем Молпиады, причем в честь ее была поставлена колонна возле храма Геи Олимпийской. Нет ничего удивительного, если рассказы о таких отдаленных событиях страдают отсутствием исторической правды; например, говорят, что Антиопа отправила тайком раненых амазонок для лечения ран в Халкиду и что некоторые из них похоронены вблизи нынешнего Амазония. О том, однако, что война кончилась миром, ясно из названия места возле храма Тесея, места, которое называется Горкомосием, или из того, что здесь издревле приносилась жертва амазонкам перед праздником в честь Тесея. Могилы амазонок показывают у себя и мегарцы – по дороге из рынка к Русу, там, где стоит здание, имеющее вид ромба. По преданию, некоторые из них умерли также в Херонее и похоронены возле ручейка, теперь называющегося Гемоном, прежде, если не ошибаюсь, – Териодонтом. Об этом я говорю в жизнеописании Демосфена. Очевидно, амазонки прошли не без потерь и через Фессалию: могилы их до сих пор еще показывают вблизи Скотуссы и Киноскефал.

XXVIII. Вот что я считал нужным сказать об амазонках. Автор поэмы «Тесеида» рассказывает, что амазонки восстали потому, что Антиопа хотела отомстить Тесеюза брак его с Федрой: что ей подали помощь бывшие с ней амазонки и что Геракл перебил их, – но это, без сомнения, сказки, произведение вымысла. Тесей женился на Федре после смерти Антиопы, имел от Антиопы сына – Ипполита, или, по Пиндару, – Демофонта. Относительно несчастной судьбы его второй жены и сына, ввиду полного сходства рассказов о ней историков и трагиков, следует верить принятым всеми ими преданиям.

XXIX. Нам говорят и о других любовных похождениях Тесея; но тема эта не разрабатывалась на сцене. Связь его имела дурное начало и несчастный конец. Говорят, он похитил трезенку Анаксо; убив Синида и Керкиона, изнасиловал их дочерей; был в связи с матерью Аякса, Перибеей, затем – с Феребеей и, наконец, с дочерью Ификла, Иопой. Он бросил Ариадну, влюбившись, как я уже говорил, в дочь Панопея, Эглу, – грязный, безнравственный поступок в глазах других. Но более всего порицают Тесея за похищение Елены, вследствие чего Аттика испытала бедствия войны, сам же он принужден был бежать и потерял жизнь. Об этом речь впереди.

В то время герои ознаменовывали себя многими подвигами; но Геродор говорит, что Тесей принимал участие только в битве лапифов с кентаврами, хотя другие рассказывают, что он участвовал с Ясоном в походе на Колхиду и с Мелеагром в охоте на кабана, чем и объясняют пословицу: «Не без Тесея». Но сам он без всякой помощи совершил много громких подвигов, почему и заслужил прозвище второго Геракла. Он помог затем Адрасту получить и похоронить трупы павших под стенами Фив – не победив фиванцев в сражении, как говорит в своей трагедии Еврипид, а с помощью переговоров, в силу перемирия, с чем согласно большинство. Филохор говорит даже, что здесь первый раз было заключено перемирие относительно выдачи и погребения трупов убитых; но первым выдал неприятелям тела их убитых Геракл, о чем я говорил в его жизнеописании. В Элевтерах показывают могилы многих простых воинов, вблизи Элевсина – полководцев, любезность, оказанная Адрасту Тесеем. Об этом говорит Тесей и в «Элевсинцах» Эсхила, пьесе, где последний рассказывает о событиях иначе, нежели Еврипид в своих «Просительницах».

XXX. Другом Пирифоя Тесей сделался, говорят, следующим образом. Рассказы о его силе и замечательной храбрости знали все. Пирифой захотел испытать их, убедиться в них опытом. Он угнал из Марафона быков Тесея и, узнав, что он гонится за ним вооруженный, не убежал, но повернул ему навстречу. Взглянув друг на друга, они были очарованы каждый красотой другого, пришли в восторг от смелости противника и не начали боя. Пирифой первым протянул руку и просил Тесея быть его судьей относительно кражи им его быков, обещая уплатить штраф, какой он ему наложит. Тесей простил его и предложил ему быть его другом и союзником. Свою дружбу они скрепили клятвой. Когда затем Пирифой стал готовиться к свадьбе с Деидамией, он пригласил Тесея приехать к нему – посмотреть его владения и погостить у лапифов. На свадебный пир он пригласил и кентавров. Когда они стали вести себя нагло и приставать к женщинам, лапифы приняли последних под свою защиту. Одних из кентавров они убили, других победили на войне и выгнали потом из их владений, причем в походе принимал участие и их союзник, Тесей. Геродор рассказывает об этом иначе: Тесей пришел на помощь лапифам тогда, когда война уже началась; в то время он в первый раз увидел Геракла, причем считал за честь, что встретился с ним в Трахине, где тот отдыхал после своих скитаний и подвигов. При встрече они выказали один другому чувства уважения и дружбы, каждый осыпал другого похвалами. Тем не менее скорей можно верить тем, кто рассказывает, что они не раз виделись раньше; что Геракл был посвящен в таинства мистерий благодаря стараниям Тесея и что раньше посвящения он был очищен, по его желанию, от некоторых тяготевших над ним невольных преступлений.

XXXI. Тесею, по словам Гелланика, было уже пятьдесят лет, когда он похитил Елену, слишком молодую для него. Чтобы защитить его от обвинения в величайшем из его преступлений, некоторые рассказывают, будто Елену похитил не он – похитили ее Идас и Линкей – и что он только получил ее с условием стеречь и отказать Диоскурам в ее выдаче. Мало того, они говорят, будто ее отдал ему Тиндарей из страха перед сыном Гиппокоонта, Энарсфором, который хотел увезти Елену, когда она была еще ребенком. Но самый вероятный рассказ, подтверждаемый многочисленными писателями, состоит в следующем. Оба друга приехали в Спарту, похитили девушку, когда она плясала в храме Артемиды-Ортии, и бежали. Посланные преследовать их не гнались за ними дальше Тегеи. Очутившись в безопасности и придя в Пелопоннес, похитители условились, что тот, кому по жребию достанется Елена, должен помочь товарищу добыть жену. Когда, по условию, они бросили жребий и она досталась Тесею, он взял девушку, которой еще рано было выходить замуж, отвез ее в Афидны, оставил при ней свою мать и поручил ее своему другу, приказав беречь ее и не показывать никому; сам же, желая отплатить Пирифою услугой за услугу, уехал с ним в Эпир за дочерью царя молосского, Аидонея, который назвал свою жену Персефоной, дочь – Корой, собаку – Кербером. Каждый из женихов обязан был драться с собакой. Победитель мог получить руку девушки. Узнав, однако, что Пирифойс товарищем приехали не как женихи, а как воры, царь тотчас же затравил Пирифоя своей собакой, а Тесея заключил под крепкую стражу.

XXXII. В это время Менестей, сын Петеоя, внук Орнея и правнук Эрехтея, начал, говорят, первый льстить народу и заискивать у афинской черни. Он вооружал, возмущал аристократов, давно озлобленных против Тесея, считавших его похитителем той царской власти, которую имел в своем деме каждый из знатных людей, соединившего всех в один город для того, чтобы «всех их сделать своими подданными и рабами». Чернь он возбуждал и волновал, указывая на то, что она видит только тень свободы, в действительности же лишена отечества и права совершать религиозные обряды и вместо того, чтобы повиноваться многим добрым и законным царям, избрала своим владыкой одного пришлеца и чужеземца. Его мятежным замыслам много помогло вооруженное нападение сыновей Тиндарея. Говорят даже, что они явились исключительно по его просьбе. Сперва они никого не трогали и только требовали выдачи сестры; но когда граждане отвечали, что ее нет у них и что они не знают, где она находится, они начали войну. Академу удалось каким-то образом узнать ее тайное пребывание в Афиднах, и он сказал об этом ее братьям, вследствие чего Тиндариды воздавали ему почести еще при его жизни, спартанцы же при своих неоднократных вторжениях в пределы Аттики, опустошая всю страну, не трогали Академии из уважения к памяти Академа. Дикеарх говорит, что тогда вместе с Тиндаридами участвовали в походе два аркадца, Эхедем и Мараф. От имени первого произошло нынешнее название Академии, об имени второго напоминает дем Марафон, потому что перед сражением Мараф добровольно заколол себя вследствие полученного им оракула.

Подступив к Афиднам, Тиндариды одержали победу и взяли город. Здесь, говорят, пал между прочими товарищ Диоскуров в том походе – сын Скирона, Галик, имя которого носит одно место в Мегариде, так как там находится его могила. Историк Герей рассказывает, что он пал под стенами Афидн от руки самого Тесея, и в подтверждение своих слов приводит следующие стихи о Галике:

XXXIII. Но едва ли были бы взяты Афидны и уведена в плен мать Тесея, если бы он сам присутствовал при этом.

Взятие Афидн привело в ужас население столицы. Менестей убедил народ впустить Тиндаридов в город и оказать им дружеский прием, так как они ведут войну единственно с Тесеем, который первым оскорбил их, другим же делают добро и спасают их. Тиндариды оправдывали его отзыв о них: из своих завоеваний они не оставили себе ничего, хотя все принадлежало им, и просили только посвятить их в таинства, так как они имели с городом общего не менее, чем Геракл. Просьба их была исполнена: Афидн усыновил их, как Пилий Геракла. Им оказали божеские почести и назвали «знаками», или потому, что они заключили перемирие, или потому, что приложили все старания, чтобы находившееся в городе громадное войско никого не обидело: «анакос эхэйн» значит по-гречески «заботиться или беречь кого-либо». Быть может, здесь надо искать происхождение слова «анакс», титула царей. Некоторые говорят, что слово «знаки» намекает на явление на небе звезд: в Аттике говорят «анекас» – «вверху» и «анекатен» – «сверху».

XXXIV. Пленная мать Тесеева, Этра, была, говорят, уведена в Спарту, откуда вместе с Еленой отправилась под Трою. У Гомера мы читаем, что в числе уехавших с Еленой находилась и

Некоторые считают этот стих подложным, так же как миф о Мунихе, плоде тайной любви Лаодики к Демофонту, Мунихе, воспитанном, говорят, Этрой в Трое. Истр держится собственного, ничего общего с другими не имеющего предания, говоря об Этре в тринадцатой книге своей «Истории Аттики». Точно так же некоторые рассказывают, что Александр, известный в Фессалии под именем Париса, был побежден Ахиллесом и Патроклом в битве на берегах Сперхея, но что, в свою очередь, Гектор взял и разрушил Трезену, причем ему попалась в плен оставленная там Этра. Но рассказ этот весьма невероятен.

XXXV. Принимая у себя в доме Геракла, Аидоней вспомнил случайно, в разговоре о Тесее и Пирифое, о том, с каким намерением они пришли к нему и как он наказал их, догадавшись об их планах. Гераклу было тяжело слушать, что один из них погиб злою смертью, другой – ждет ее себе. Он считал напрасным упрекать теперь царя за смерть Пирифоя, но стал просить, в знак личного одолжения ему, об освобождении Тесея. Аидоней согласился, и освобожденный Тесей вернулся в Афины, где у него были еще сторонники.

Все участки земли, которые раньше выделил ему город, он посвятил Гераклу – кроме четырех, по словам историка Филохора, – и приказал вместо «Тесеевых» звать их «Геракловыми». Он по-прежнему хотел стоять во главе государства, быть при кормиле правления, но встретил ропот и недовольство. Тех, кого он оставил своими врагами, он нашел людьми не только ненавидящими, но и не боящимися его. В черни он заметил сильную перемену к худшему: она ждала ухаживаний, вместо того чтобы молча исполнять приказания. Он в первый раз принужден был употребить силу; но не смог подавить козни, противники победили его. Наконец, он сложил власть, отправил свое семейство в Эвбею, к сыну Халкодонта, Элефенору, сам же, изрекши в Гаргетте проклятие афинянам, – место это называется в настоящее время Аратерием, – отплыл на Скирос, рассчитывая на свою дружбу с его населением; кроме того, у него находились на острове наследственные поместья. Скиросским царем был в то время Ликомед. Тесей явился к нему и просил вернуть ему его землю, намереваясь поселиться там. Другие рассказывают, что он просил у царя помощи против афинян. Ликомед – боялся ли он его громкого имени или желал угодить Менестею, трудно сказать, – взошел с ним на высокое место острова, как будто бы затем, чтобы показать ему его землю, столкнул его со скалы и убил. Некоторые говорят, впрочем, что Тесей сам поскользнулся и упал, прогуливаясь, по привычке, после обеда. Тогда на его смерть никто не обратил внимания – афинский престол занимал Менестей, и сыновья Тесея отправились вместе с другими в поход под Трою в качестве простых граждан и, когда Менестей был убит, вернулись и утвердились на престоле, – но потом афиняне установили Тесею почести, как герою, по многим причинам: между прочим, многие, сражавшиеся с персами при Марафоне, видели носившийся пред ними призрак Тесея с оружием, ведшего их на врагов.

XXXVI. После окончания Персидских войн в архонтство Федона пифия дала афинянам оракул – взять кости Тесея, с почетом перенести их и хранить в городе. Взять их и найти гробницу было трудно благодаря необщительности и грубости жителей острова – долопов.

Когда, однако, Кимон взял остров – об этом я говорил в его жизнеописании, – он пожелал, чтобы высокая честь найти могилу героя выпала ему. И вот, говорят, орел стал однажды рыть клювом какой-то холм и рвать когтями землю. Кимон, по внушению свыше, приказал рыть землю. Нашли гроб с исполинским остовом, возле которого лежало медное копье и меч. Когда Кимон привез их на своих триерах, обрадованные афиняне устроили им пышную, торжественную встречу с жертвоприношениями, как будто сам герой вернулся в их столицу. Прах его покоится в центре города, возле нынешнего гимнасия, и считается местом убежища для рабов и всех несчастных и боящихся сильных, как и сам Тесей был защитником и помощником других и ласково выслушивал просьбы угнетенных.

Главную жертву в честь его приносят восьмого пианепсиона, в тот день, когда он вернулся с молодыми людьми с Крита. Ему приносят жертвы и восьмого числа других месяцев, быть может потому, как объясняет историк Диодор Путешественник, что в первый раз он вернулся из Трезены восьмого гекатомбеона или же вследствие того, что считают это число более достойным его, нежели другое: он считается сыном Посейдона. Посейдону же приносят жертвы каждого восьмого числа. Восемь – куб первого четного числа и двойной квадрат его, поэтому оно напоминает о постоянстве и прочности силы божества, которое мы зовем Неколебимым и Земледержцем.

I. Приступая в предлагаемом сочинении к биографиям царя Александра и Цезаря, победителя Помпея, я вследствие множества дел, о которых придется говорить мне, не намерен делать никаких предисловий, а хочу лишь просить читателей не вменять мне в вину, что я рассказываю не обо всех громких подвигах своих героев, не о каждом отдельно и подробно, но почти обо всех кратко. Я пишу не историю, а биографию. Не всегда в самых блестящих подвигах видны дурные качества или пороки вообще – напротив, часто какой-либо незначительный поступок, слово или шутка давали большее понятие о характере, нежели несколько сражений с десятками тысяч убитых, блестящие победы или осады городов. Художники стараются передать на картине черты лица и характеристические особенности физиономии, обращая очень мало внимания на остальные части тела: так и мне пусть позволят проникнуть в тайники души и, основываясь на этом, набрасывать биографические портреты каждого, предоставив рассказ о громких подвигах и сражениях другим.

II. Без всякого сомнения, со стороны отца Александр был Гераклидом, как потомок Карана, по женской линии – Эакидом, как потомок Неоптолема. По рассказам, Филипп еще очень молодым был посвящен на Самотраке в мистерии вместе с Олимпиадой, которая была еще девочкой-сиротой. Он влюбился в нее и женился на ней с согласия ее брата Арибба.

В ночь перед свадьбой невесте показалось, будто она слышит гром. Молния ударила ей в живот. От удара вспыхнул яркий огонь. Затем он разделился на несколько языков пламени, несшихся в равных направлениях, и, наконец, погас. Филипп вскоре после свадьбы увидел во сне, что запечатывает живот своей жены. Ему показалось, что на печати был вырезан лев. Все гадатели увидели в сне Филиппа дурное и советовали ему строже смотреть за своей женой; только тельмессей Аристандр объявил, что царица беременна – ничего пустого не запечатывают – и что у ней родится сын огненного и львиного характера. Однажды увидели даже змея, лежавшего рядом с Олимпиадой, которая спала. Говорят, этот случай очень сильно охладил любовь и нежность Филиппа в отношении жены, вследствие чего он стал реже приходить к ней в спальню. Вероятно, он боялся или колдовства со стороны жены, или отравы, или же считал преступлением жить с ней, как с высшим существом. Рассказ этот передают иначе. Все македонянки участвуют в орфических мистериях, как и в оргиях Диониса, и притом с очень древнего времени. Их зовут поэтому «клодонами» и «мимаплонами». Они делают много такого, что делают эдонянки и фракиянки, живущие вблизи Гема. Мне кажется, здесь именно следует искать происхождение слова «трескевейн», слова, служащего для обозначения лишних, под влиянием суеверия, религиозных обрядов; Олимпиада, более других подверженная исступлению, энтузиазму, подражая отчастиварваркам, тащила за собой, как вакханка, больших ручных змей, выползающих из корзин, употреблявшихся при мистериях, из-под плюща обвивающихся вокруг тирсов женщин и их венков, пугая мужчин.

III. После вышеупомянутого случая Филипп отправил в Дельфы мегалополитанца Херона. Он привез ему оракул, где, говорят, царю было приказано приносить жертвы Аммону и чтить этого бога предпочтительно перед другими. Царь потерял один глаз, которым смотрел в дверную щель, причем увидел бога в виде змея, спавшего с царицей. По словам Эратосфена, Олимпиада, провожая Александра в поход, одному ему объявила тайну его рождения и советовала не забывать благородства его происхождения. Другие рассказывают, напротив, что она отвергала это и спрашивала: «Когда перестанет Александр клеветать на меня перед Герой?»

Александр родился в начале гекатомбеона месяца, лоя македонян, шестого числа, в самый день пожара храма Артемиды Эфесской. На этом основании магнезец Гегевий сказал остроту, достаточно холодную, чтобы погасить тот пожар. Он заметил, что неудивительно, если храм сгорел, – Артемида, как повивальная бабка, была занята, принимая Александра… Все находившиеся тогда в Эфесе маги бегали по городу и били себя по лицу, считая несчастье с храмом знаком несчастий в будущем и крича, что в этот день родился бич и страшное несчастье для Азии.

Филипп, только что взявший Потидею, получил одновременно три известия: первое – что иллирийцы разбиты Парменионом в большом сражении, второе – что он одержал победу на скачках в Олимпии, третье – о рождении Александра. Он, конечно, был рад. Гадатели еще более увеличивали его радость – по их словам, мальчик, время рождения которого совпало с временем трех побед, будет непобедим.

IV. Что касается наружности Александра, ее всего лучше передают статуи работы Лисиппа, которому сам царь дал исключительное право делать его статуи. Художник сумел точно передать его наклоненную несколько влево шею и его ласковый взгляд – то, чему главным образом старались подражать многие из диадохов и друзей царя. Апелл, представляя его с молнией в руке, не мог сохранить цвета его кожи, сделал ее несколько темнее, смуглее, – у царя, по рассказам, была белая кожа. Белизна ее, преимущественно на груди и лице, сменялась румянцем.

В «Воспоминаниях» Аристоксена мы читаем, что от царя очень приятно пахло: от его рта и всего тела исходило благоухание, переходившее и на его платье, – быть может, благодаря соединению в его теле чего-то горячего и огненного. По мнению Теофраста, благовоние происходит от кипения влаги вследствие жара. Вот почему в сухих местах на земле и с жарким климатом растут почти все лучшие ароматические травы – солнце сушит влагу, материю, находящуюся на поверхности тел и производящую гниение в них. Высокая температура тела делала, вероятно, Александра и любителем пить, и вспыльчивым.

Еще мальчиком он показывал свою воздержанность. Горячий во всем и неукротимый, он мужественно боролся с телесными наслаждениями и предавался им крайне умеренно. При своем честолюбии он был гордым и благородным не по летам. Он не гнался за всякого рода славой без разбора в противоположность Филиппу, хваставшемуся, как софист, своим ораторским талантом и приказывавшему выбивать на монетах имена своих побед во время скачек в Олимпии, – нет, когда друзья спрашивали Александра, не хочет ли он принять участие в состязанияхв беге в Олимпии (он быстро бегал), он отвечал: «Да, если только моими соперниками будут цари…» Вообще он, по-видимому, не любил атлетов. Он очень много раз устраивал состязания не только для актеров, флейтистов и кифаредов, но и рапсодов, разного рода охоты и бои на рапирах, однако ни разу не давал с удовольствием наград ни за кулачные бои, ни за панкратии.

V. Однажды ему пришлось в отсутствие Филиппа угощать и принимать послов персидского царя. Он сошелся с ними и привел их в такой восторг своей лаской и вопросами, в которых не было ничего дерзкого или пустого, – он спрашивал их о длине дороги, о том, как путешествовать по северной Азии, затем о персидском царе, каков он в отношении неприятелей, какими средствами и силами располагают персы, – что они в удивлении сочли за ничто прославленные способности Филиппа в сравнении с живостью ума и обширностью планов его сына.

Каждый раз, например, когда Филипп получал известие, что его войска или взяли какой-либо известный город, или одержали блестящую победу, Александр слушал об этом с очень грустным лицом и говорил товарищам: «Дети, отец все возьмет заранее, не позволит мне сделать вместе с вами ни одного блестящего и важного подвига!..» Он мечтал не об удовольствиях или богатстве, но о доблести и славе и думал, что чем больше получит от отца, тем менее останется сделать ему лично. Надеясь, что отец его при своем постоянно возраставшем могуществе успеет сделать все, лично он хотел получить в наследство власть, неразлучную с борьбой, войнами и славой и чуждую богатства, роскоши и наслаждений.

Для его образования к нему было, конечно, приставлено много воспитателей, наставников и учителей. Главным из них был строгий Леонид, родственник Олимпиады. Он не избегал названия «наставника», названия прекрасного и полезного, тем не менее другие называли его воспитателем и руководителем Александра лишь вследствие его высокого положения и родства с царским домом. Настоящим наставником, носившим притом это имя, был акарнанец Лисимах, личность малообразованная, но пользовавшаяся любовью и занимавшая второе место благодаря тому, что самого себя он называл Феником, Александра – Ахиллесом и Филиппа – Пелеем…

VI. Раз фессалиец Филоник привел к Филиппу для продажи Букефала и спросил за него тринадцать талантов. Царь вместе с сыном отправился в поле для испытания качеств лошади. С первого взгляда она казалась совершенно дикой и негодной для езды – не слушалась голоса ни одного из свиты Филиппа и перед всеми становилась на дыбы. Рассерженный Филипп приказал увести ее как совершенно дикую и необъезженную. В это время находившийся здесь Александр заметил: «Какую лошадь теряете вы вследствие своего неумения ездить на ней и трусости!..» Филипп сперва молчал, но Александр несколько раз повторял одно и то же и очень жалел лошадь. Тогда царь заметил: «Ты порицаешь старших, как будто смыслишь больше их или лучше умеешь ездить на лошади». «По крайней мере, с этой я могу сладить скорей, нежели с другой», – сказал Александр. «А если нет, какому наказанию согласен ты подвергнуться за свою дерзость?..» «О, я согласен заплатить цену лошади», – ответил Александр.

Сперва раздался смех, затем отец с сыном побились об заклад. Наконец Александр подбежал к лошади, схватил ее за узду и поставил против солнца. Он догадался, вероятно, что лошадь, видя перед собой свою дрожавшую тень, пугалась. Несколько времени он бегал рядом с нею рысью и гладил ее рукой. Заметив, что она разгорячена и тяжело дышит, он тихо сбросил с себя плащ, вскочил на нее и твердо сел. Сначала он не выпускал поводьев и удерживал лошадь, не нанося ей ударов, не бил ее, но, когда увидел, что ее бешенство успокоилось и она рвется бежать, ослабил вожжи и погнал теперь ее, смелей понукая и ударяя ногами.

Свита Филиппа сперва находилась в мучительном страхе и молчала, но, лишь только Александр прямо повернул лошадь и гордо, сияя радостью, подъехал к отцу, все остальные разразились криками восторга, отец же, говорят, заплакал от радости. Когда Александр спрыгнул с лошади, он поцеловал его в голову и сказал: «Дитя мое, ищи себе подходящего царства – Македония для тебя мала!..»

VII. Замечая упорный характер сына, отказывавшегося повиноваться, если против него употребляли насилие, и в то же время легко исполнявшего требования, если ему делали разумные представления, лично царь старался действовать на сына больше убеждением, нежели приказанием. Не доверяя учителям музыки и различных предметов дела образования и надзора за своим сыном, так как это было трудно и требовало, по выражению Софокла,

он выписал одного из величайших и образованнейших философов, Аристотеля. За его уроки он наградил его прекрасным, достойным образом: возобновил разрушенный им город Стагир, родину Аристотеля, и вернул в него разбежавшееся или превращенное в рабов население. Местом занятия и обыкновенным местопребыванием учителя и ученика царь назначил храм нимф вблизи Миезы, где до сих пор еще показывают каменную скамью Аристотеля и тенистые аллеи для прогулок.

По-видимому, Александру преподавали не только этику и политику, но познакомили его и с тайным и глубоким учением, называемым перипатетиками «акро-аматическим и эпоптическим», учением в собственном смысле, с которым они знакомят далеко не всех. По крайней мере, когда Александр уже отправился в азиатский поход, он узнал, что Аристотель издал насчет этого несколько сочинений, и написал ему письмо с упреками в защиту философии. В копии оно читается так: «Александр шлет привет Аристотелю. Ты поступил дурно, издав в свет несколько сочинений по акроаматической философии. Какая разница будет между мной и другими, если все узнают учение, в тайны которого я был посвящен? Знакомство с самым важным я предпочитаю внешнему могуществу. До свидания».

Желая успокоить его оскорбленное самолюбие, Аристотель говорил в оправдание, что вышеупомянутые сочинения изданы и не изданы. Действительно, его сочинения, выпущенные в свет после «Физики», не содержат в себе ничего полезного для преподавания или учения – они написаны для руководства тех, кто познакомился с его философией с самого начала.

VIII. Мне кажется, Аристотель более других сумел внушить Александру любовь к медицине. Царь не только любил заниматься ее теорией, но и помогал больным друзьям, прописывал лекарства и назначал диету, в чем можно убедиться из его писем. Кроме того, он был от природы другом науки и любил чтение. Он считал и называл «Илиаду» руководством военного искусства. У него был список ее, исправленный Аристотелем и известный под именем «списка из ящичка». По словам Онесикрита, она всегда лежала у него под подушкой вместе с мечом. В северной Азии он не мог достать других книг и приказалГарпалу выписать их. Последний достал для него сочинения Филиста, многие из трагедий Еврипида, Софокла и Эсхила и, наконец, дифирамбы Телеста и Филоксена.

Сначала Александр уважал Аристотеля и, по собственному признанию, любил не менее отца, так как отцу был обязан жизнью, Аристотелю – правилами хорошей жизни. Позже, однако, он стал подозревать его. Он, правда, не сделал ему зла, тем не менее в их дружеских отношениях не было прежнего жара и любви, напротив, они служили доказательством их отчуждения друг от друга. Несмотря на это, врожденная и с самого начала росшая, если можно так выразиться, вместе с Александром любовь и стремление к философии не погасли в его душе. Это видно из его уважения к Анаксарху, из подарка в пятьдесят талантов Ксенократу и необыкновенных почестей в отношении Дандамида и Калана.

IX. Когда Филипп отправился в поход против византийцев, Александру было шестнадцать лет. Он был оставлен в Македонии с неограниченною властью, имея в своих руках государственную печать. Он покорил восставших мэдов, взял их главный город, выгнал из него туземное население, заселил его жителями различных городов и назвал Александрополем.

Он участвовал в сражении с греками при Херонее и, говорят, первым врубился в «священный отряд» фиванцев. Еще в настоящее время показывают на берегу Кефисса старый «дуб Александра», где стояла тогда его палатка. Вблизи находится общая могила убитых македонян.

За это Филипп, без сомнения, горячо любил сына, так что даже радовался, когда македоняне называли Александра «царем», Филиппа – «полководцем». Но неприятности в царской семье вследствие браков и любовных похождений Филиппа, неприятности, благодаря которым вместе с царской спальней страдало отчасти и государство, явились причиной целого ряда обвинений и крупных несогласий между отцом и сыном. Еще более увеличивала их сварливая, ревнивая и злая женщина Олимпиада, возбуждавшая страсти Александра. Но всего ясней обнаружилась рознь отца с сыном благодаря Атталу во время свадьбы Клеопатры, в которую Филипп влюбился, несмотря на свои годы, и, наконец, женился на ней. Аттал, ее дядя, напившись во время застолья, стал советовать македонянам просить богов, чтобы от брака Филиппа с Клеопатрой родился «законный наследник престола». Александр вспылил и вскричал: «А меня, негодяй, ты считаешь незаконнорожденным, что ли?..» С этими словами он бросил в него чашей. Филипп вытащил меч и замахнулся на сына, но, к счастью обоих, от раздражения и вина споткнулся и упал. «Посмотрите, друзья, – сказал, насмехаясь над ним, Александр, – тот, кто приготовился переправиться из Европы в Азию, растянулся, шагая от стола к столу!..» После этой дерзкой выходки пьяного Александр взял Олимпиаду и увез в Эпир, сам же жил в Иллирии. В это время к Филиппу приехал коринфянин Демарат, друг дома царя, имевший право свободно говорить с ним. После первых приветствий и обменов любезностями Филипп спросил его, согласно ли живут между собой греки. «Тебе, по крайней мере, Филипп, вовсе не пристало заботиться о Греции, раз ты внес в свой дом столько ссор и неприятностей», – ответил Демарат. Его ответ заставил Филиппа взяться за ум, и через посредничество Демарата он уговорил Александра вернуться домой.

X. Вскоре сатрап Карий Пиксодар задумал породниться с Филиппом и сделать его своим союзником. Он хотел выдать свою старшую дочь за сына Филиппа Арридея и с этой целью отправил в Македонию Аристокрита.

Мать и друзья снова стали распускать слух и внушать подозрения Александру, будто Филипп хочет возвести Арридея на престол с помощью выгодного брака и родства с могущественным домом. Испуганный Александр отправил в Карию трагического актера Тесеала с поручением сказать Пиксодару, чтобы он не отдавал дочь за незаконнорожденного и слабоумного Арридея, а лучше отдал ее руку Александру. Это предложение понравилось Пиксодару гораздо больше его плана.

Узнав об этом, Филипп вошел в комнату Александра вместе с одним из его друзей и приятелей, сыном Дармениона Филотом, и осыпал его градом упреков и грубою бранью за то, что он «выказывает низкую душу, недостойную его высокого положения, если соглашается сделаться зятем карийца, раба персидского царя». В то же время он написал коринфянам, чтобы они сковали Тесеала и прислали к нему. Других товарищей сына – Гарпала, Неарха, затем Эригия и Птолемея – он выслал из Македонии. Александр впоследствии вернул их и оказывал им знаки глубокого уважения.

Оскорбленный клеветами Аттала и Клеопатры, Павсаний убил Филиппа, не получив от него удовлетворения. Больше всего обвиняли в его смерти Олимпиаду за то, что она подговаривала молодого человека, находившегося в возбужденном состоянии, приступить к делу. Но пострадала отчасти и репутация Александра. Говорят, когда оскорбленный Павсаний обратился к нему с горькими жалобами, он ответил ему стихом из «Медеи»:

Тем не менее он разыскал и наказал заговорщиков и рассердился на Олимпиаду, жестоко поступившую с Клеопатрой в его отсутствие.

XI. Двадцать лет было ему при вступлении на престол. Царству со всех сторон грозили опасности вследствие сильной зависти и страшной ненависти соседей. Соседние дикие племена не желали быть рабами и хотели иметь собственных царей. Греция была разбита в вооруженной борьбе с Филиппом; но царь не имел времени, если можно так выразиться, запрячь ее и объездить. Он сделал только перемены, внес в дела беспорядок и оставил государство в сильном брожении и волнении вследствие непривычки македонян к переменам. Они боялись положения, в котором находились. По их мнению, Александр должен был совершенно оставить в покое дела Греции и действовать не грубой силой – ему следовало мягкими мерами снова привлечь на свою сторону восставшие варварские племена и удерживать стремления к бунту, не прибегая к строгости. Александр думал наоборот. Он хотел обезопасить и спасти царство смелостью и энергией – он был уверен, что, если заметят с его стороны малейшее ослабление энергии, ему придется иметь дело с поголовным восстанием.

Прежде всего он задушил волнения среди диких племен и, покончив войну с ними, быстро прошел с армией до Истра. Здесь он разбил в большом сражении царя трибаллов Сирма.

Между тем он узнал о восстании фиванцев и союзе с ними афинян. Царь немедленно прошел с войском через Фермопилы, сказав при этом, что Демосфен мог называть его «мальчишкой», пока он был в Иллирии и земле трибаллов, но в Фессалии он, Александр, сделался молодым человеком, под стенами же Афин хочет показать себя мужчиной… Подойдя к Фивам, он давал еще время населению раскаяться в своем поступке и требовал выдачи только Феника и Протита, обещая личную безопасность тем, кто перейдет на его сторону. Тогда фиванцы, в свою очередь, потребовали от него выдачи Филота и Антипатра и объявили публично, чтобы все, кто желает выступить вместе с ними бойцами за свободу Греции, становились под их знамена. После этого Александр двинул македонян в сражение.

Фиванцы дрались геройски, с мужеством отчаяния вступив в бой с неприятелем, в несколько раз сильнее их. Наконец македонский гарнизон, занимавший Кадмею, напал на них с тыла. Фиванцы были окружены и почти все пали в сражении. Город был взят, разграблен и разрушен.

Царь рассчитывал вообще, что греки будут поражены страшным бедствием, разразившимся над Фивами, и от страха останутся спокойными. Кроме того, он говорил в свое оправдание, будто хотел удовлетворить мольбы своих союзников, – фокидцы и платейцы возводили обвинения на фиванцев. Исключая жрецов, всех водивших хлеб-соль с македонянами, потомков Пиндара и тех, кто подал голос против решения Народного собрания относительно восстания против македонян, все остальные фиванцы, около тридцати тысяч человек, были проданы в рабство. Убитых было более шести тысяч.

XII. Во время целого ряда ужасов и несчастий, обрушившихся на город, несколько человек фракийцев вломились в дом уважаемой и пользовавшейся прекрасной репутацией женщины Тимоклеи. Между тем как одни грабили ее имущество, начальник их, изнасиловав и обесчестив ее, стал спрашивать, нет ли у нее спрятанного где-либо золота или серебра. Она ответила утвердительно, повела одного его в сад и, показав на колодезь, сказала, что сюда бросила она во время взятия города свои драгоценности.

Фракиец наклонился и стал смотреть в колодезь. Став сзади, Тимоклея столкнула его и убила, бросая в него один камень за другим. Фракийцы связали ее и привели к Александру. Ее внешность и поступки – все говорило с первого же раза о ее гордости и мужестве. Когда затем царь спросил ее, кто она, она ответила, что сестра Теагена, сражавшегося с Филиппом за свободу Греции и убитого в звании стратега при Херонее. Александр удивился ее ответу и поступку и приказал отпустить ее вместе с детьми.

XIII. С афинянами царь заключил мир, хотя они принимали большое участие в бедствии Фив. Наступали дни праздника мистерий; но афиняне из-за траура не справляли их и весьма радушно приняли бежавших к ним в столицу фиванцев. Быть может, царь успел, как лев, удовлетворить чувство гнева или же хотел одному из самых жестоких и бесчеловечных своих поступков противопоставить дело милосердия, только он не жаловался на поведение афинян, напротив, советовал республике обращать внимание на положение дел, чтобы в случае несчастья с ним она могла играть в Греции выдающуюся роль. Говорят, впрочем, впоследствии он часто жалел о несчастии фиванцев и обращался с многими другими более кротко. Вообще, как поступок с Клитом, совершенный им в пьяном виде, так и трусость македонян во время похода в Индию, что делало его поход не вполне достигшим своей цели и умаляло его славу, он приписывал гневу и мести Диониса. Из оставшихся в живых фиванцев каждый получил от него по своей просьбе то, что желал. Вот как поступил он с Фивами.

XIV. На сейме греков на Истме было решено объявить войну Персии и выступить в поход под командой Александра, провозглашенного стратегом. Многие из государственных людей и философов являлись к нему с поздравлениями. Царь надеялся, что их примеру последует и синопец Диоген, живший тогда в окрестностях Коринфа. Но философ спокойно проводил время в Крании, не обращая на Александра ни малейшего внимания, поэтому царь отправился к нему лично. Диоген лежал на солнце. При приближении стольких людей он приподнялся немного и взглянул на Александра. Царь поздоровался с ним и обратился с вопросом, не желает ли он попросить от него чего-либо. «Да, – ответил философ, – посторонись немного от солнца». Говорят, его слова произвели на Александра глубокое впечатление. Он был поражен гордостью и величием души философа, отнесшегося к нему с презрением, и, уходя, заметил на смех и шутки свиты: «Если бы я не был Александром, я желал бы быть Диогеном!..»

Ему хотелось вопросить о предстоявшем походе оракул, и он приехал в Дельфы. Случайно день тот был одним из «несчастных» – когда запрещено давать оракул. Сперва царь послал за жрицей, но она отказывалась идти, ссылаясь на закон. Тогда он вошел к ней сам и потащил ее в храм. Как бы побежденная его насилием, она вскричала: «Ты непобедим, сын мой!..» Услышав это, Александр сказал, что не нуждается в другом ответе, – он «получил оракул, какой желал…».

В то время как он приготовлялся к походу, боги дали много знамений. Между прочим, с находившейся в Лабетре кипарисной статуи Орфея в те дни падал пот. Все были испуганы этим знамением, но Аристандр старался успокоить их, он говорил, что царь совершит блестящие, громкие подвиги, заставив этим сильно потеть и трудиться поэтов и музыкантов.

XV. Что касается численности его армии, цифру ее определяют по меньшей мере в тридцать тысяч пехоты и четыре тысячи конницы или – самое большее – в сорок три тысячи пехоты и пять тысяч конницы. Аристобул пишет, что на содержание их у него было не более семидесяти талантов, Дурид – что провианту у него хватало только на тридцать дней, Онесикрит – что он был даже должен двести талантов. Несмотря на такую незначительность, ничтожность своих средств при выступлении в поход, царь сел на корабль тогда только, когда устроил денежные дела своих товарищей. Одному он дал земли, другому – деревни, третьему – доходы с местечка или гавани. Почти все царские доходы были розданы другим. «Царь, что же оставляешь ты себе?» – спросил Александра Пердикка. Тот ответил, что надежду. «Тогда и мы, – сказал Пердикка, – разделим свою собственность, отправляясь с тобою в поход». Он отказался от назначенного ему имения. Некоторые и из других друзей последовали его примеру. Царь охотно давал тем, кто брал у него или обращался к нему с просьбой. Благодаря этому он раздарил почти все, чем владел в Македонии.

Полный энергии, с обширными планами в душе он переправился через Геллеспонт.

В Трое он вышел на берег и принес Афине жертву, героям совершил возлияние. Он намазался маслом, обежал вместе с друзьями голым, как того требовал обычай, колонну в память Ахиллеса и возложил на нее венок, завидуя герою, что ему суждено было найти при жизниверного друга, после смерти – великого певца своих подвигов… Он обходил город и смотрел его достопримечательности. Его спросили, не желает ли он видеть лиру Париса. Царь ответил, что заботится о ней всего менее, – он ищет лиру Ахиллеса, на которой последний пел славные подвиги героев…

XVI. Между тем полководцы Дария успели собрать огромную армию и выстроились в боевом порядке в месте переправы через Граник. Необходимо было, конечно, дать сражение в своего рода воротах Азии за право входа в нее и начало похода. Большинство македонян боялись глубины реки и неровности и крутизны противоположного берега, на который им приходилось выходить с оружием в руках. Некоторые выражали даже мнение, что следует обратить внимание на обычаи предков в отношении месяца, – македонские цари никогда не начинали войны в дэзии. Царь устранил последнее неудобство, приказав назвать этот месяц «вторым артемизием».

Парменион не советовал ему рисковать в позднее время года, но царь ответил, что, если станет бояться Граника, ему будет стыдно за Геллеспонт, через который он переправился, – и с тридцатью эскадронами конницы бросился в реку.

Казалось, он вел войска скорей как бешеный или безумец, нежели человек с рассудком, – на стрелы неприятеля, на скалы, покрытые пехотой и конницей, через реку, которая уносила или топила его солдат. Несмотря на это, он энергично продолжал переправу и с трудом и усилиями вышел на противоположный берег, влажный и скользкий от ила. Ему пришлось немедленно вступить в сражение в беспорядке и начинать поодиночке схватку с наступающим неприятелем, прежде чем он успел привести в какой-либо порядок свою переправлявшуюся армию. Неприятель с криком шел вперед; конница вступала в сражение с конницей. Сражались персы копьями, затем, когда копья переломались, принялись за мечи.

Многие пробивались к царю. Его можно было узнать по щиту и шлему с султаном, по обеим сторонам которого было по перу замечательной белизны и величины. Копье ударило ему под чешую лат, но не ранило. Персидские полководцы Ресак и Спитридат кинулись на него вместе. Царь успел увернуться от одного из них, Ресака же, одетого в латы, ударил копьем. Оно переломилось, и царь схватился за меч. Во время их борьбы Спитридат повернул лошадь немного в сторону, быстро приподнялся на седле и ударил царя персидским мечом. Султан шлема вместе с одним пером упал. Сам шлем едва-едва выдержал удар, так как острие меча коснулось верхнего ряда волос Александра. Спитридат поднял руку для нового удара, но «Черный» Клит предупредил его и насквозь пронзил копьем. Вместе с ним упал и Ресак, убитый мечом Александра.

Пока конница выдерживала опасное сражение, успела переправиться македонская фаланга. Пехота стала собираться. Неприятель дрался слабо и недолго и обратился в общее бегство, кроме греческих наемников. Они занимали позицию на холме и хотели сдаться Александру на условиях. Он, руководясь скорее чувством гнева, нежели рассудка, первым напал на них. Под ним убили лошадь – не Букефала, а другую, – ударив ее в бок копьем. Здесь оказалось всего больше убитых и раненых македонян – им пришлось драться с доведенными до отчаяния храбрыми солдатами, и здесь они находили раны или смерть. Персы, по рассказам, потеряли убитыми двадцать тысяч пехоты и две с половиной тысячи конницы. У Александра было убито, по словам Аристобула, всего тридцать четыре человека, в том числе девять пехотинцев. Царь приказал поставить в честь их медные статуи работы Лисиппа.

Участниками своей победы он сделал всех греков, но в особенности афинян. Он послал им отдельно триста взятых у неприятеля щитов. На всех других предметах добычи он велел сделать лестную надпись: «Александр, сын Филиппа, и греки, кроме спартанцев, – от варваров Азии». Кубки, пурпуровые ткани и все вещи подобного рода, отнятые у персов, он за немногими исключениями отослал матери.

XVII. Сражение это тотчас же оказало во многих отношениях благотворное влияние на дела Александра. Благодаря ему он занял Сарды, передовой оплот персидского владычества на море; добровольно сдавалось и остальное. Только Галикарнас и Милет оказали сопротивление. Он взял их приступом и покорил все ближайшие провинции. Теперь он не знал, что делать дальше, – он то хотел двинуться с войсками против Дария и кончить одним сражением все, то желал сперва покорить приморские страны и, запасшись деньгами, как бы со свежими силами, пойти затем против персов.

В Ликии, вблизи города Ксанта, есть источник. В то время он, говорят, сам переменил свое течение и, выступив из берегов, выбросил со дна медную доску с древней надписью, где говорилось, что персидская монархия будет уничтожена греками. Царь ободрился и спешил очистить от неприятеля берег моря вплоть до Финикии и Киликии.

Марш его по Памфилии дал многим историкам материал для необыкновенных, фантастических рассказов. По их словам, море по воле свыше отступило перед Александром, хотя его волны всегда с силой разбиваются о берег и лишь изредка обнажают небольшие, выдающиеся над поверхностью скалы у подножия крутых, отвесных гор. Над этим очевидно удивительным явлением острит Менандр в одной из своих комедий:

Лично Александр в своих письмах ни слова не говорит о чудесах подобного рода. Он пишет только, что счастливо перешел «Лестницу» на пути из Фаселида и несколько дней провел в этом городе. Здесь он увидел на площади статую покойного фазелидца Теодекта. После обеда царь напился и, составив веселую компанию, бросил на памятникмассу венков, оказал, среди шуток, знак своего глубокого внимания человеку, с которым познакомился через занятия философией с Аристотелем.

XVIII. Затем он разбил оказавших ему сопротивление пизидов и занял Фригию. Взяв город Гордия, считавшийся столицей древнего царя Мида, он увидел знаменитую телегу с ее узлом из коры терна. От туземцев он услышал предание – которому они верили, – что тому, кому удастся развязать узел, суждено сделаться царем вселенной. Большинство писателей рассказывают, что концы узла были спрятаны и переплетались один с другим самым хитрым образом. Александр не мог развязать узла и разрубил его мечом. Оказалось, когда он разрубил узел, что последний имел множество концов. Аристобул, напротив, рассказывает, что царь очень легко развязал узел, вынув из дышла крючок, которым прикреплялся ремень, затем вытащил и само ярмо.

После этого он покорил Пафлагонию и Каппадокию, причем узнал о смерти Мемнона. Он начальствовал флотом Дария и заставлял думать, что наделает Александру много хлопот и массу затруднений и препятствий. Теперь царь еще более утвердился в своей решимости двинуться с армией в глубь Азии.

Но в это время и Дарий шел из Сузы, возлагая свои надежды на многочисленность своих войск – с ним было шестьсот тысяч солдат. Еще большую надежду внушалему сон, который маги объясняли скорей из желания угодить ему, нежели согласно его действительному значению. Царю снилось, будто вся македонская фаланга в огне… Александр в платье царского «астанда» – кем был раньше Дарий, – прислуживает ему… Он входит затем в храм Бела и исчезает…

Боги хотели, вероятно, сказать этим, что поход кончится для македонян вполне удачно и принесет им славу, что Александру будет подчиняться Азия, как подчинялась она Дарию, из астанда сделавшемуся царем, и что он вскоре со славой кончит свою жизнь.

XIX. Царь еще более ободрился, узнав, что Александр долго не покидает Киликию, – он считал его трусом. Но Александр медлил из-за болезни. По одним рассказам, он слег в постель от усиленной деятельности, по другим – после купания в холодной воде Кидна. Никто из врачей не решался помочь ему – по их мнению, опасности нельзя было устранить лекарствами, и они боялись в случае смертельного исхода навлечь на себя обвинения со стороны македонян. Один акарнанец Филипп, хотя и сознавал свое опасное положение, все-таки верил в дружеское расположение к нему царя. Он считал преступлением при опасном положении Александра не разделить с ним этой опасности и не употребить всех мер к его спасению, если бы даже ему пришлось пожертвовать за то собой. Он приготовил лекарство и убедил царя терпеливо выпить его, если он спешит здоровым выступить в поход.

Между тем Парменион отправил из лагеря письмо царю, где советовал ему беречься Филиппа, подкупленного будто бы Дарием за огромную сумму, причем ему в случае смерти Александра обещана была также рука дочери царя. Александр прочел письмо, но не показал никому из друзей и положил под подушку. В назначенный час к нему явился Филипп со своими товарищами и принес в рюмке лекарство. Царь подал ему письмо, а сам быстро и доверчиво взял лекарство. Разыгралась замечательная сцена – один читал, другой пил. Затем оба они взглянули друг на друга, но не одинаково – на сияющем, веселом лице Александра можно было прочесть милость и доверие в отношении Филиппа, врач же, возмущенный клеветой, то звал в свидетели богов и поднимал к небу свои руки, то падал на постель Александра и заклинал его мужаться и полагаться на него.

Лекарство сначала, если можно так выразиться, одолело тело. Вся сила его обратилась внутрь, отчего Александр упал в обморок и лежал без голоса и без чувств, подавая только неясные, слабые признаки жизни. Вскоре, однако, Филипп поднял его на ноги и, дав ему укрепиться с силами, показал македонянам – они были в унынии, пока не увидели Александра.

XX. В армии Дария находился бежавший из Македонии македонянин же Аминт, отлично знавший характер Александра. Заметив, что Дарий хочет двинуться против Александра узкими проходами, он советовал ему остаться на месте и дать сражение с огромным войском против меньшего численностью неприятеля в обширных, простирающихся на далекое расстояние равнинах. Дарий ответил, что боится, как бы неприятель не успел уйти вместе с струсившим Александром. «Насчет этого, царь, ты можешь быть спокоен, – сказал Аминт, – он сам пойдет на тебя и почти уже идет». Его советы не имели успеха. Дарий вступил с армией в Киликию, между тем как Александр двинулся против него в Сирию. Темною ночью они разошлись и повернули назад. Александр был рад этой счастливой случайности и спешил встретиться с царем в узких проходах.

Дарий между тем желал занять прежнюю позицию и вывести армию из горных теснин, теперь он понял, что к своей невыгоде вступил в местность, неудобную для действий конницы. Ее всюду пересекали море, горы и река Пинар, протекавшая посредине. В свою очередь, она представляла выгодную позицию для неприятеля вследствие его малочисленности.

Если Александр выгодами позиции был обязан счастью, с другой стороны, его распоряжения как полководца имели еще большее влияние на победу, чем само счастье. Персы были в несколько раз многочисленнее его, тем не менее он не позволил им окружить его, сам обошел со своим правым флангом их левый фланг, напал на него сбоку и обратил в бегство стоявших против него персов, сражаясь в первых рядах.

Вот почему Харет говорит, что он был ранен в бедро Дарием во время их схватки. Но Александр в письме своем Антипатру, касающемся этого сражения, не пишет, кто его ранил, а говорит только, что его ранили мечом в бедро, причем прибавляет, что рана оказалась легкой.

Александр одержал блестящую победу. Неприятель потерял более ста десяти тысяч убитыми, но царю не удалось взять в плен Дария, который во время бегства успел опередить его четырьмя-пятью стадиями. Все-таки ему достались его колесница и лук, с которыми он и вернулся. Он увидел, что македоняне вывозили и выносили из персидского лагеря много разного рода драгоценностей, хотя персы, готовясь к сражению, были налегке и почти весь обоз оставили в Дамаске. Македоняне выбрали для царя палатку Дария с множеством прислуги, дорогой утварью и массой денег.

Царь немедленно снял с себя вооружение и отправился в баню, сказав: «Пойдем смоем пот сражения в бане Дария». «Не в Дариевой, а в Александровой, – заметил один из друзей, – собственность побежденных должна принадлежать победителю и носить его имя».

Здесь он увидел множество сосудов, кувшинов, ванн, флаконов с духами – все из золота, прекрасно сделанные. В бане разливался сильный запах ароматов и духов. Затем Александр вошел в царскую палатку, замечательную своей высотой, размерами, великолепными кроватями и столами со столовыми приборами. Он взглянул на друзей и сказал: «Вот, по-видимому, как он царствовал!..»

XXI. Он хотел было обедать, когда ему доложили, что между пленными находятся мать, жена и две дочери Дария. Увидев его колесницу и лук, они стали бить себя и рыдать, считая царя убитым. Александр несколько времени оставался спокойным. Их судьба трогала его сильней, нежели собственная, и он отправил к ним Леонната, приказав передать, что Дарий жив и, кроме того, им не следует бояться Александра, – он ведет войну за власть с Дарием; что же касается их, они будут получать все, что им шло, когда Дарий был царем. Уже одни его слова показались женщинам ласковыми и милостивыми, но еще бóльшую гуманность увидели они в его распоряжениях. Царь позволил им похоронить тех из персов, кого они желают, взяв для этого из добычи платья и украшения. Он ничуть не уменьшил штата их прислуги или оказываемых им почестей; содержание же они получали больше прежнего. Но лучшая, истинно царская милость попавшим ему в плен благородным и высоконравственным женщинам состояла в том, что они не слышали, не подозревали и не ожидали с его стороны ничего оскорбительного для их чести. Можно было думать, что они находятся не в лагере неприятелей, но живут под защитой, в священном, недоступном храме дев, живут в уединении, никем не видимые. По рассказам, жена Дария была первой красавицей из всех цариц, как и сам Дарий – очень красивым и высоким мужчиной, дочери же их были похожи на отца с матерью, однако Александр не коснулся ни одной из них, как и вообще не знал до брака другой женщины, кроме Барсины. По-видимому, он считал более приличным для царя побеждать свои страсти, нежели побеждать врагов. Барсина осталась после смерти Мемнона вдовой и попалась в плен в окрестностях Дамаска. Она получила греческое воспитание и отличалась мягким характером. Матерью отца ее, Аргабаза, была дочь царя. Парменион, по словам Аристобула, посоветовал Александру сойтись с этой прекрасной и благородной женщиной. Видя других пленниц, отличавшихся красотой и высоким ростом, Александр говорил шутя, что персиянки больны глазами. Противополагая их красивой наружности красоту воздержания и умеренности, он отослал их назад, как лишенные жизни статуи.

XXII. Командовавший войсками, расположенными на берегу моря, Филоксен написал ему, что у находящегося при нем тарентца Теодора есть два продажных мальчика замечательной красоты, и спрашивал, не желает ли царь приобрести их. Александр вышел из себя и несколько раз громко спрашивал друзей, неужели Филоксен заметил в нем что-либо дурное, если делает ему такие гнусные предложения. Он отправил Филоксену письмо, наполненное ругательствами, и велел послать Теодора с его товаром прочь. Точно так же он сделал выговор Гагнону, написавшему ему, что хочет купить и привезти ему гремевшего в Коринфе красотой Кробила.

Получив известие, что служившие под командой Пармениона македоняне Дамон и Тимофей изнасиловали жен некоторых из наемников, царь отправил Пармениону письмо с распоряжением казнить в наказание этих людей «как диких зверей, появившихся на свет для людской гибели», если они окажутся виновными. В том же письме он говорит лично о себе: «Я не только не видел жены Дария и не желал видеть ее, но даже не позволял никому говорить ничего о ее красоте». По его словам, из сна и любовных наслаждений убеждается он главным образом, что он человек, – страдания и наслаждения происходят одинаково от нашей слабости.

Он был крайне воздержан в пище и доказал это, между прочим, словами, сказанными Аде, которая получила от него титул матери и карийский престол. Из расположения к нему она ежедневно посылала ему много кушаний и сластей, наконец, стала даже посылать лучших поваров и пекарей. Александр сказал, что не нуждается в этом, лучших поваров ему дал, по его словам, его воспитатель Леонид, а именно марш ночью для завтрака и скромный завтрак для ужина. «Мой воспитатель, – говорил он, – часто приходил ко мне и открывал ящики, где лежала моя постель и одеяло, чтобы видеть, не оставила ли мне моя мать какого-либо лакомства или чего лишнего…»

XXIII. И страсть его к вину была не так велика, как думают. Это было видно из того, что он не столько времени проводил за питьем, сколько в разговорах, причем за каждым кубком всегда произносил длинную речь. Кроме того, это происходило тогда, когда у него было много свободного времени. Но когда следовало приниматься за дело, ни пирушки, ни сон, ни шутки, ни свадьбы, ни театр не могли остановить его, как других полководцев. Доказательством этому – его жизнь: он прожил мало, но наполнил мир бесконечным рядом громких подвигов. В свободное время он, встав, прежде всего приносил жертву богам, затем тотчас же садился завтракать, потом остальной день проводил в охоте, распоряжениях, отдаче приказаний по войскам или чтении. Если он в дороге не слишком спешил, он учился по пути или стрелять из лука, или вскакивать в колесницу на ходу и спрыгивать с нее. Часто он для развлечения устраивал охоту на лисиц или птиц, что можно видеть из его дневника. Если он останавливался на квартире, он или шел в баню, или мазался маслом, спрашивая своих пекарей и поваров, приготовлен ли обед как следует. Обедать садился он поздно, когда уже начинало смеркаться. Замечательны его заботливость и внимание в отношении стола— он хотел, чтобы всех угощали одинаково и без всякого пренебрежения. Выше я заметил, что он долго сидел за кружкой вина вследствие своей разговорчивости. Вообще, раньше он был во всех отношениях самым приятным из царей в обществе и привлекал к себе всех, но теперь сделался неприятным из-за своей хвастливости и слишком походил на простого солдата. Он стал бахвалом и отдался льстецам. Они ставили в неловкое положение лучших гостей, не желавших ни спорить с ними в лести, ни отставать от них в похвалах Александру – первое в их глазах было низко, второе – опасно. После выпивки он шел в баню и часто спал вплоть до полудня, иногда же проводил в кровати и целый день. Он был так умерен в отношении дорогих кушаний, что даже очень редкие плоды и рыб, привозимых к нему из-за моря, посылал каждому из своих друзей, ничего не оставляя одному себе. Но обед его был всегда великолепен. Вместе с его успехами увеличивались и расходы на стол, дошедшие в конце концов до десяти тысяч драхм. Больше они не увеличивались. Такую же сумму должны были тратить и принимавшие Александра.

XXIV. После сражения при Иссе царь отправил в Дамаск взять деньги, обоз, детей и жен персов. В этом случае солдаты фессалийской конницы очень нажились. Они отличились в сражении, поэтому царь нарочно послал их туда с целью дать им возможность набить карман.

Лагерь македонян был в изобилии наполнен всем. Тогда македоняне в первый раз узнали, что такое золото, серебро, женщины и жизнь персов, и спешили по следам персов, отыскивая их богатство.

Между тем Александр решил прежде всего стать твердой ногой при море. Цари Кипра немедленно явились к нему с предложением сдачи. Финикия также покорилась ему, кроме Тира. Александр осаждал Тир в продолжение семи месяцев, причем сделал плотину, поставил машины и окружил его со стороны моря эскадрой в двести триер. Однажды он увидел во сне Геракла, который дружески приветствовал его со стены и звал к себе. Многие тирцы видели во сне, будто Аполлон обещал уйти к Александру, – ему «не нравились городские порядки». За это жители поступили с богом, как с пойманным на месте преступления дезертиром, – перевили его колоссальную статую веревками, прибили гвоздями к постаменту и назвали «поклонником Александра». Александр увидел и другой сон. Ему казалось, будто с ним шутил издали сатир. Тогда царь захотел поймать его, но сатир вырвался. Наконец после долгих просьб и беготни он отдался ему. Гадатели, разделяя имя сатир на две части – «Са» и «Тир», – верно объяснили царю, что Тир будет твоим. До сих пор еще показывают источник, где он увидел, говорят, сатира. В самый разгар осады Александр предпринял поход против арабов, живших при Антилибане. Он очутился в опасности из-за своего воспитателя, Лисимаха. Он отправился вместе с ним, говоря, что не хуже, не дряхлее Феника. Подойдя к горам, Александр слез с лошади и пошел пешком. Другие далеко опередили его. Был уже вечер. Вблизи находились неприятели; но царь не хотел оставить выбившегося из сил, усталого Лисимаха, напротив, старался ободрить его и шел вместе с ним. Благодаря этому они с несколькими солдатами отдалились незаметно от главного войска и должны были ночевать в опасном месте, в темноте и на сильном холоде. Александр увидел вдали множество костров, разведенных там и сям неприятелями. Надеясь на легкость своего тела и постоянно обладая способностью утешать македонян в затруднительном положении, принимая участие в их опасностях, он подбежал к ближе других сидевшим у разложенного костра арабам, убил мечом двух из них, схватил головню и принес ее к своим. Они развели большой огонь и навели на арабов такой страх, что те тотчас бежали. Напавших затем на них они прогнали и безопасно провели ночь. Этот рассказ встречаем у Харета.

XXV. Осада Тира кончилась следующим образом. После целого ряда тяжелых трудов Александр давал отдых большинству солдат и только немногих водил к стенам, чтобы не давать покоя неприятелям. В то время как Аристандр приносил жертву, он увидел несколько знаков в ее внутренностях и смелее обыкновенного объявил присутствующим, что город, наверное, будет взят в этом месяце. Ответом ему были насмешки и улыбки – был последний день месяца. Царь заметил его смущение. Он всегда желал одного – чтобы предсказания оракула исполнялись, поэтому приказал считать этот день не тридцатым, а двадцать восьмым. Немедленно затрубили в трубы, и он повел армию к стенам с большей смелостью, чем думал сначала. Нападение было горячим. Даже оставленные для защиты лагеря солдаты не вытерпели и побежали на помощь. Тирцы отчаялись в спасении, и город был взят в тот же день.

Затем царь осадил Газу, самый большой город Сирии. В это время какая-то птица пустила сверху ком земли, который упал ему на плечо. Потом птица села на одну из машин и незаметно запуталась в сетках из жил, которые употребляли для поворачивания канатов. Предзнаменование исполнилось так, как заранее предсказал Аристандр, – Александр был ранен в плечо, но взял город.

Он сделал много подарков из добычи Олимпиаде, Клеопатре и своим друзьям, воспитателю же своему, Леониду, отправил ладану на пятьсот и мирры – на сто талантов, вспомнив об одной из надежд своего детства. Однажды, если не ошибаюсь, во время жертвоприношения, Александр схватил полную горсть ладана и бросил в огонь. Леонид заметил ему: «Когда ты, Александр, покоришь страну, богатую ароматами, ты можешь воскурять фимиам полной рукой, а теперь бережно употреб-ляй, что у нас есть». Теперь Александр написал ему: «Посылаю тебе вдоволь ладану и мирры, чтобы ты перестал скупиться в отношении богов».

XXVI. Во время приема драгоценностей и вещей, принадлежавших Дарию, Александру принесли ящик – самый замечательный из находившихся там предметов. Царь спросил друзей, какую драгоценность всего лучше хранить в нем, по их мнению. Ответы были различны. Тогда он сказал, что сюда он положит на хранение «Илиаду». Об этом мы находим одинаковые рассказы у многих писателей, заслуживающих доверия. Если справедливо то, что говорят александрийцы, ссылаясь на Гераклида, – Гомер был, по-видимому, хорошим советником Александра и товарищем его в походах. Покорив Египет, Александр хотел, рассказывают, выстроить большой и многолюдный город, заселив его греками, и назвать своим именем. По совету архитекторов он выбрал место, почти размерил его и окружил стеной. В это время он увидел ночью странный сон. Ему приснился совсем седой старик, который подошел к нему и сказал стихи:

Александр немедленно встал и отправился к Фаросу, тогда еще острову несколько севернее канобского устья, теперь же соединенному насыпью с материком. Он увидел место, чрезвычайно выгодное. Оно представляет из себя полосу земли, довольно широкую, отделяющую большое озеро от моря, оканчивающегося большой гаванью. Царь сказал, что Гомер, во всех отношениях замечательный человек, теперь является в роли весьма талантливого архитектора, и приказал сделать новый план города, приспособляясь к условиям местности. За неимением мела архитекторы взяли муку и сделали из нее на черном грунте равнины нечто вроде круглого залива. Прямые основания равной длины заключали периферию, имевшую по краям вид хламиды. Царь был в восторге от плана, как вдруг с реки и озера поднялось бесчисленное множество различного рода птиц. Как туча, слетелись они на это место и склевали всю муку, и даже Александр смутился, увидев в этом дурное знамение. Но гадатели советовали ему не падать духом, уверяя, что основанный им город будет очень богат и в состоянии кормить людей различных племен.

Александр приказал надзирателям за постройкой начать работы, сам же отправился в храм Амона. Путь был длинен, кроме того, труден и утомителен. Он был также опасен в двух отношениях – дорога была безводной, так как в продолжение многих дней приходилось идти по пустыне; затем грозила опасность со стороны южного ветра, если бы он начал дуть с силой во время пути по бесконечной равнине глубокого песка, что, говорят, и случилось давно, во время похода Камбиза: ветер поднял холмы песка, привел в движение всю его равнину и засыпал насмерть пятьдесят тысяч человек. Почти все думали обо всем этом, но было трудно отговорить Александра, раз он решил что-либо. Счастье, послушно исполняя его планы, сделало его упрямым в его решениях. Смелый во всем, он даже в отношении неодушевленных предметов выказывал непреклонное упрямство и хотел одолеть не только врагов, но и место, и время.

XXVII. Во время этого похода при всех затруднениях верили больше в помощь Александру свыше, нежели данным ему впоследствии оракулам. Прежде всего выпал большой дождь и даже ливень, что освободило войско от страха терпеть жажду. Благодаря им раскаленный песок остыл, сделался влажным и осел. Воздух стал легче для дыхания и чище. Через некоторое время вехи, которые были расставлены для проводников, упали. Солдаты сбились с дороги и, не зная, где находятся, отставали один от другого. Вдруг появились вороны, взявшиеся указывать дорогу. Они летели впереди, вслед за ними или сзади и спешили или ждали, когда другие запаздывали или медлили. Самое удивительное рассказывает, однако, Каллисфен: своим криком по ночам они сзывали сбившихся с дороги и карканьем выводили на верный путь.

Когда царь пришел через пустыню к месту назначения, жрец Амона поздравил его от имени бога, как его отца. Александр спросил его, не скрылся ли кто из убийц его отца. Жрец советовал ему не кощунствовать – отец его не человек. Тогда царь переменил форму вопроса и спросил, всех ли убийц Филиппа наказал он, и, наконец, относительно своей власти – позволяет ли ему бог сделаться владыкой вселенной. Оракул ответил, что позволяет и что Филипп отомщен вполне. Затем Александр сделал оракулу великолепные подарки и роздал жителям оазиса деньги. Вот что рассказывают почти все писатели относительно полученных им оракулов.

Александр в письме к матери говорит, что ему даны тайные оракулы, которые он расскажет лично одной матери по приезде. Некоторые передают, что жрец, желая ласково приветствовать его по-гречески, вместо того чтобы сказать: «О пайдион», т. е. «сын мой», неясно выговорил, как иностранец, последнюю букву слова и сказал: «О пайдиóс», т. е. «сын Зевса», переменив «ню» на «сигму». Александр был рад ошибке в произношении. Распространился слух, что оракул назвал его «сыном Зевса».

Говорят, он даже слушал в Египте философа Псаммона. Из его мыслей более всего понравились ему те, что всеми людьми управляет один Бог: то, что царствует и управляет всем, несомненно божественного происхождения. Лично он рассуждал и говорил об этом еще более глубоко: Бог – общий отец всем людям, но в особенности считает Он своими детьми людей, совершенных нравственно.

XXVIII. Вообще, Александр гордо вел себя с иностранцами и показывал себя очень уверенным в своем божественном происхождении и вместе с тем рождении, но обществу греков редко и осторожно выдавал себя за бога. Несмотря на это, он писал афинянам о Самосе: «Я не уступил бы вам свободного и знаменитого города, но вы владеете им по милости тогдашнего моего господина и отца». Он подразумевал Филиппа. Позже, когда он был ранен стрелой и сильно страдал, он сказал: «Это, друзья, течет простая кровь, а не кровь, текущая теперь у блаженных богов». Однажды во время сильного грома, испугавшего всех, находившийся в числе присутствовавших софист Анаксарх спросил его: «Отчего не сделал этого ты, сын Зевса?» «Я не хочу пугать своих друзей, как ты мне советуешь, – с улыбкою отвечал царь, – ты не доволен моим обедом, потому что видишь на столе у меня рыбу, а не головы сатрапов». Говорят, Анаксарх действительно сделал замечание подобного рода, когда царь послал Гефестиону нескольких рыбок. Он как бы насмехался, глумился над людьми, преследующими с большими трудами и опасностями большие цели и в то же время ничуть не более других знающими наслаждения или немногим более их знакомыми с радостями. Очевидно из вышесказанного, что сам Александр не верил в свое божественное происхождение и не гордился им – он пользовался им лишь как средством для покорения других народов.

XXIX. По возвращении своем из Египта в Финикию он занялся жертвоприношениями богам, устройством праздников и состязаний хоров в дифирамбах и трагедиях. Они отличались не только своим приготовлением, но и громкими именами соперников. Хорегами были кипрские цари, как в Афинах избираемые по жребию граждане каждой филы. Их честолюбие в борьбе одного против другого было замечательным. Всего больше спорили между собой Никокреонт саламинский и Пазикрат сольский – им достались по жребию лучшие актеры для хора: Пасикрату – Атенодор, а Никокреонту – Тессал, которому оказывал внимание сам Александр. Все-таки он не оказал своего внимания к нему раньше того, как после голосования победителем был объявлен Атенодор. Говорят, уходя к себе, он заметил, что хвалит справедливость судей, но охотно уступил бы часть своего царства, лишь бы не видеть побежденным Тессала!

Однажды афиняне оштрафовали Атенодора за то, что он не явился на состязания в Дионисии. Атенодор просил царя написать о нем афинянам. Александр этого не сделал, но прислал ему сумму штрафа.

Скарфиец Ликон, замечательный актер, вставил в комедии стих и потребовал десять талантов. Царь улыбнулся и велел выдать ему их.

Дарий прислал к нему своих приближенных с письмом, где предлагал десять тысяч талантов выкупа за пленных, уступить все владения до реки Евфрат, выдать замуж за Александра одну из своих дочерей и заключить с ним оборонительный и наступательный союз. Александр рассказал об этом предложении своим друзьям. «На месте Александра я принял бы эти предложения», – сказал Парменион. «И я – на месте Пармениона», – ответил Александр.

Он написал Дарию, что если он приедет к нему, то может рассчитывать на самый радушный прием с его стороны, в противном случае он отправится к нему лично.

XXX. Вскоре, однако, он раскаялся в своем поступке – жена Дария умерла от родов. Александр не скрывал своей печали, что ему не удалось лишний раз оказать свою доброту. Он приказал похоронить несчастную торжественно, не щадя никаких расходов. Один из комнатных служителей, взятых в плен вместе с женщинами, Тирей, бежал из лагеря и привез Дарию известие о смерти его жены. Царь ударил себя по голове и со слезами на глазах вскричал: «Бедные персы! Жена и сестра их царя не только попалась в плен при жизни, но и после смерти лежит лишенной царского погребения». Комнатный раб ответил ему: «Что насчет погребения, царь, и всех оказанных ей заслуженных почестей, ты не имеешь основания обижаться на несчастную участь персов. Как царица Статира при жизни, так и твоя мать с детьми нисколько не были лишены прежних блеска и почета, за исключением одного – видеть твой свет снова засиявшим по милости Господа Оромасда. Жена твоя была не только не лишена всех почестей – сами неприятели почтили ее слезами: победитель Александр столько же добр, сколько ужасен в сражении!»

Когда Дарий услышал это, в его сердце зародилось от смущения и горя недостойное подозрение. Он отвел евнуха в глубину палатки и сказал: «Если ты не перешел вместе со счастьем на сторону македонян, но еще считаешь своим царем меня, Дария, заклинаю тебя ярким светом Митра и моей царской рукой, скажи мне, разве я оплакиваю не самое легкое из несчастий Статиры? Пока она была жива, разве я страдал не сильнее? Разве мы были бы в действительности более несчастными, если бы попали в руки более жестокого и кровожадного врага? Разве могло что-нибудь честное побудить молодого человека оказать такие почести жене своего врага?..»

Он еще не кончил, как Тирей бросился к его ногам с мольбой не творить ничего подобного, не оскорблять Александра и не бесчестить своей покойницы жены и сестры, себя же не лишать величайшего утешения в несчастии – сознания, что побежден кем-то лучшим, чем человек, напротив, уважать Александра: он выказал более целомудрия в отношении персиянок, нежели храбрости в отношении персов. При этом комнатный раб произнес страшные клятвы для доказательства справедливости своих слов и рассказал целый ряд примеров о воздержании и великодушии Александра. Тогда Дарий вышел к друзьям и поднял к небу руки с молитвой: «Боги моего рода и моего царства! Прежде всего дайте, чтобы я снова вернул изменившее персам счастье и оставил все в таком же благоденствии, в каком принял; чтобы я, победитель, мог отблагодарить Александра за те милости, какие он оказал в моем несчастии самым дорогим моему сердцу!.. Но если настал час, час, назначенный судьбой, час мести и перемены, когда должно кончиться существование Персии, пусть на трон Кира не сядет никто, кроме Александра!..» Что это происходило и было сказано действительно так, мы знаем из большинства писателей.

XXXI. После покорения всех областей до Евфрата Александр двинулся против Дария, который шел ему навстречу с миллионной армией. Один из друзей шутя рассказал царю, что «рабы разделились, ради смеха, на две стороны, причем у каждой был свой вождь и полководец. Одни назвали своего Александром, другие – Дарием. Сперва они стали бросаться друг в друга комьями земли, потом дело дошло до кулаков; наконец они в драке до того разозлились, что взялись за камни и палки. Многих из них не унять».

Когда он рассказал это, царь приказал обоим предводителям выйти на поединок. Он сам вооружил «Александра», Филот – «Дария». Солдаты смотрели на поединок, заключая из настоящего о будущем. После жаркой схватки мнимый Александр остался победителем. Он получил в подарок двенадцать деревень и право носить персидское платье. Рассказ об этом мы встречаем у Эратосфена.

Большое сражение с Дарием произошло не при Арбелах, как передает большинство историков, но при Гавгамелах. Слово это значит по-персидски «верблюжий хлев». Один из древних царей, бежавший на верблюде, оставил его здесь, назначив ему на содержание доходы и поступления с нескольких деревень.

В боедромионе, около начала афинских мистерий, произошло лунное затмение. В одиннадцатую ночь после затмения показались одна в виду другой обе армии. Дарий обходил ряды своих готовых к бою войск при свете факелов. Македоняне в это время отдыхали. Сам Александр стоял со жрецом Аристандром перед своей палаткой и, совершая таинственные обряды, приносил жертвы Страху.

Равнина между хребтом Нифатом и Гордиенскими горами горела огнями персов. Со стороны их лагеря, как бы с берегов беспредельного моря, раздавался неясный, смешанный гул голосов и шум. Видя это, старшие из друзей Александра, в особенности Парменион, были поражены количеством неприятелей и в разговоре между собой считали опасным и трудным вступить в открытое сражение с таким числом неприятелей, рассчитывая при этом на успех. Лишь только Александр кончил жертвоприношение, они явились к нему с советом напасть на неприятеля ночью, закрыть ее мраком то, что всего опаснее в предстоящем сражении. Он дал им знаменитый ответ: «Не привык красть победы» – ответ, во мнении одних, мальчишеский и глупый, так как перед лицом грозной опасности шутки были неуместны. Другие, напротив, видели в нем его надежду на настоящее и верный взгляд на будущее – Александр не желал давать Дарию в случае его поражения возможности вновь собраться с силами и попытать счастья, сваливая вину неудачи на мрак ночи, как раньше – на горы, горные проходы и море. Располагая огромными силами и имея такие обширные владения, Дарий никогда не мог нуждаться в оружии и людях и кончил бы войну тогда только, когда бы его гордость была унижена, когда бы он отчаялся во всем, сознавшись после решительного поражения в своей слабости.

XXXII. После ухода друзей Александр лег спать в своей палатке. Говорят, он провел остаток ночи, против своего обыкновения, в глубоком сне, поэтому явившиеся к нему на заре стратеги были удивлены и сами от себя приказали, прежде всего, войскам завтракать. Между темвремя не ждало. Парменион подошел, встал у кровати и два-три раза назвал царя по имени. Александр проснулся, и Парменион спросил его, что с ним сделалось, – он спит сном победителя, а не того, кому приходится дать самое важное из сражений. Александр улыбнулся и сказал: «Как, неужели ты не считаешь нас победителями, если мы избавились от скитаний и преследований уклоняющегося от сражения Дария – в огромной и разоренной стране?..»

Не только перед сражением, но и в минуты самой опасности он показал себя великим и мужественным, благодаря своему самообладанию и храбрости. В бою правый фланг, находившийся под командой Пармениона, стал отступать; в его рядах начался беспорядок вследствие нападения бактрийской конницы, со страшным шумом и силой врезавшейся в ряды македонян. В то же время Мавей послал отряд конницы в обход фаланги для нападения на обоз. Подвергшийся нападению с двух сторон, Парменион отправил вестовых сказать Александру, что лагерь и обоз пропадут, если он не пошлет немедленно сильное подкрепление первым линиям арьергарда. Случайно в это же время царь хотел дать своим солдатам знак нападения. Когда ему передали просьбу Пармениона, он обозвал его дураком и глупцом. Он, по словам царя, потерял голову и забывает, что победителям достанется вся собственность неприятеля, если же македоняне будут разбиты, им следует думать не о рабах или вещах, но о том, чтобы пасть со славой и честью, с оружием в руках.

Приказав передать это Пармениону, он надел на голову шлем, другое оружие он надел уже в палатке. Его нижнее платье с кушаком было сицилийской работы. Поверх он носил двойной холщовый панцирь, один из предметов добычи, взятой при Иссе. Шлем его, железный, работы Теофила, сиял, однако, как серебряный. К нему был приделан также железный ошейник, осыпанный драгоценными камнями. У него был замечательной закалки и легкости меч, подарок ему китийского царя. В сражениях Александр действовал обыкновенно мечом. Верхнее его платье было великолепной работы, лучшим из остального его вооружения. Древней работы Геликона, оно было подарено городом Родом в знак уважения к царю. В бою он надевал и это платье. Пока Александр выстраивал фалангу, отдавал какие-либо приказания, делал советы или осматривал что-либо, он ездил на другой лошади, не на Букефале, которого берег, так как тот был уже старым. Но перед самым сражением его подводили к нему. Александр садился на него и немедленно начинал нападение.

XXXIII. Ему пришлось теперь очень долго говорить с фессалийцами и другими греками. Они кричали, чтобы он вел их на персов, и тем ободрили его. С копьем в левой руке он поднял правую и молился богам, чтобы, как уверяет Каллисфен, они защитили греков и вдохнули в них мужество, если он действительно сын Зевса. Ехавший рядом с ним жрец Аристандр в белой хламиде, с золотым венком на голове указал на орла, парившего над головой Александра и летевшего на неприятелей. Все видевшие это явление были воодушевлены беспредельной отвагой. Ободряя и воодушевляя друг друга, фаланга, как морская волна, двинулась бегом на неприятеля вслед за поскакавшей против него конницей, но прежде, чем передние ряды вступили в сражение, персы обратились в бегство…

Преследование было горячим. Александр погнал разбитые войска к центру, где стоял Дарий. Он увидел его издали в глубине выстроившихся впереди царских эскадронов. То был красивый и рослый мужчина, стоявший в высокой колеснице. Его окружало множество всадников в блестящем вооружении, плотными рядами выстроившихся вокруг колесницы и готовых дать отпор неприятелю. Александр навел на них вблизи ужас. Он опрокинул беглецов на тех, которые оставались еще в рядах. В испуге большинство из них обратились в бегство. Но самые храбрые и знатные из них, убиваемые в глазах царя и падавшие друг на друга, мешали преследованию. Борясь со смертью, они цеплялись за всадников и лошадей.

Все эти ужасы происходили на глазах Дария. Солдат, которые должны были защищать его, отбросили к нему, вследствие чего ему было трудно как повернуть колесницу, так и проехать – кучи трупов удерживали колеса и марали их кровью. Лошади, окруженные и почти заваленные мертвыми телами, становились на дыбы, пугая кучера. Царь бросил свою колесницу вместе с оружием, сел, как говорят, на молодую лошадь и бежал. Вероятно, он не успел бы тогда спастись бегством, если бы снова не прискакали другие всадники от Пармениона, звавшие Александра на помощь, – Парменион подвергся нападению многочисленного, еще не уступившего поля сражения неприятеля. Вообще, Пармениона упрекают в том, что в последнем сражении он действовал вяло, неэнергично, – быть может, его смелость успела остыть несколько от старости или же потому, как уверяет Каллисфен, что он был недоволен и завидовал огромной власти Александра и его величию. Царь был раздражен тогда тем, что его приглашал к себе Парменион. Он не сказал солдатам правды, но велел подать знак к отступлению, как бы желая прекратить резню вследствие ночи, сам между тем быстро двинулся к находившейся в опасности части своей армии. Во время марша он узнал, что неприятель совершенно разбит и обращен в бегство.

XXXIV. Так кончилось сражение, где, по-видимому, было окончательно сломлено могущество персов. Александр, провозглашенный царем Азии, приносил богам великолепные жертвы и раздавал приближенным деньги и даже звания сатрапов. Желая оказать свою милость грекам, он написал им, что все тирании у них уничтожаются и города получают автономию. Платейцам он написал отдельно, что отстроит их город, – «предки их отдали свою землю грекам, чтобы сразиться за свободу». Часть добычи он отправил, между прочим, кротонцам в Италию из уважения к патриотизму и мужеству атлета Фаилла, который во время Персидских войн выстроил за свой счет корабль – другие города Италии отчаялись в победе греков – и приехал на нем к Саламину с целью принять какое-либо участие в общей опасности. Так чтил Александр заслуги всякого рода и хранил память обо всем прекрасном, благоговея перед ним.

XXXV. Во время марша по Вавилонии, немедленно покорившейся ему, он был более всего удивлен пропастью в Экбатанах. Оттуда беспрестанно вырывался огонь, как бы из источника. Вблизи пропасти текла нефть, образовавшая вследствие своего изобилия озеро. Она очень похожа на асфальт и так легко воспламеняется, что вспыхивает от одних световых лучей и часто зажигает атмосферу, прежде чем ее коснется огонь. Желая показать ее свойства и силу, туземцы слегка облили ею улицу, которая вела к дому, где остановился царь, затем, поместившись на другом конце, зажгли облитое место – было уже темно. Лишь только здесь загорелось, мгновенно, с быстротой мысли, огонь распространился от одного края до другого, так что вся улица очутилась в огне.

Афинянин Афинофан был из числа тех, кто обыкновенно мазал царя маслом и прислуживал ему в бане, обладая способностью развеселять его своими шутками. В бане был тогда мальчик Стефан, очень невзрачный и смешной на вид, но имевший превосходный голос. «Хочешь, царь, – сказал Афинофан, – мы испытаем над Стефаном действие нефти? Если она произведет свое действие и на него и не погаснет, ее сила будет тогда бесспорно неодолимой и ужасной».

Мальчишка охотно позволил сделать над собой опыт. Лишь только его намазали и зажгли, поднялось огромное пламя. Огонь охватил все его тело, так что Александр от страха окончательно не знал, как ему быть. Если бы здесь по счастливой случайности не нашлось под рукой множества сосудов с водой для умывания, даже поданная мальчику помощь не остановила бы распространения огня. Но и тогда погасили его с трудом – он успел охватить все тело мальчика, который был болен и после.

Справедливо думают поэтому некоторые, желая спасти миф и верно объяснить его, что нефть была тем самым ядом, которым Медея намазала, как говорится в трагедии, венок и покрывало невесты. Огонь вспыхнул не от них самих и не сам собой – пламя быстро разлилось, когда его поднесли, и притом совершенно нечувствительно. Лучи и волны света, ударяясь издали, сообщают остальным телам лишь свет и теплоту, но, когда собираются в таких местах, где, кроме сухости, есть еще воздух или много жирной жидкости, огонь быстро распространяется и быстро производит перемену в веществе. Впрочем, образование нефти делает затруднительным…[3] Быть может, влага служит пищей огню, вытекая из жирной и вулканической почвы. Почва Вавилонии в сильной степени обладает вулканическими свойствами. Этим можно объяснить, например, что ячменные зерна часто подпрыгивают, поднимаются вверх от земли, как будто самое место дрожит от жара, с другой стороны, туземцы во время зноя спят на наполненных водой кожаных мешках. Гарпал, назначенный сатрапом Вавилонии, постарался отличиться, дворцы и царские сады украсив греческими растениями. Ему удалось сделать это со всеми; только плющ не принялся на вавилонской почве. Он всякий раз погибал, не мог вынести температуры. Он любит влагу, вавилонская же почва – вулканического происхождения.

Быть может, отступления подобного рода заслужат меньшее неудовольствие со стороны строгих читателей, если не будут переходить границ умеренности.

XXXVI. Александр занял Сузы, причем нашел во дворце сорок тысяч талантов в монете, не считая массы утвари и драгоценностей. Здесь, говорят, было найдено также на пять тысяч талантов гермионской красной краски. Она лежала сто девяносто лет, но еще сохранила свой цвет и блеск, как новая. По рассказам, это зависит от свойства краски; для красного цвета одежд ее смешивают с медом, белого – с белым маслом: они долго сохраняют свой блеск совершенно чистым и кажутся блестящими на вид. Динон пишет даже, что цари персидские, между прочим, заставляли привозить во дворец воду из Нила и Истра как бы в доказательство своей громадной власти и всемирного владычества.

XXXVII. Персида почти недоступна для сражения вследствие гористой местности, кроме того, защиту ее приняли на себя после бегства Дария храбрейшие из персов. Между тем нашелся проводник, вызвавшийся указать короткий путь для обхода, туземец, говоривший на двух языках. Отцом его был ликиец, матерью – персиянка. Говорят, когда Александр был еще мальчиком, пифия предсказала, что ликос, т. е. волк, «покажет Александру дорогу в Персию». Здесь было перебито невероятно много пленных. Александр сам пишет, что велел перерезать несчастных ради личных интересов. Денег нашли столько же, сколько в Сузах; другой утвари и драгоценностей было, по его словам, вывезено на десяти тысячах парах мулов и пяти тысячах верблюдов.

Заметив огромную статую Ксеркса, сброшенную нечаянно в давке с пьедестала толпой, старавшейся попасть во дворец, он остановился и обратился к статуе, как бы к живой, с вопросом: «Пройти ли мимо тебя и оставить тебя лежать на земле за твой поход в Грецию или поднять за твое величие в остальном и твои нравственные достоинства?..» Он долго молчал, рассуждая сам с собой, наконец, прошел мимо. С целью дать солдатам отдых – была зима – он провел здесь четыре месяца. Говорят, когда он сел в первый раз на трон под вышитым золотом балдахином, коринфянин Демарат, преданный ему лично и друг отца Александра, заплакал, как старик, и сказал, что большой радости лишились умершие раньше греки, не увидев Александра сидящим на троне Дария…

XXXVIII. Затем царь решил идти на Дария. Однажды он дал веселую попойку друзьям. Вместе с ними участвовали в пирушке и женщины, пришедшие к своим любовникам. Между ними отличалась в особенности афинянка Таида, любовница Птолемея, впоследствии египетского царя. Она то тонко льстила Александру, то шутила с ним. Наконец, пьяная, она позволила сделать предложение, достойное ее отечества, но слишком смелое для ее положения, – сказала, что за все ее долгое путешествие по Азии она получает награду в тот день, когда может надругаться над гордыми персидскими царями в их дворце. Но, продолжала она, ей было бы еще приятнее, если бы она могла поджечь во время пира дворец Ксеркса, сжегшего Афины… Она желала сама подложить огонь в присутствии царя, чтобы мир знал, что женщины, участвовавшие в походе с Александром, отомстили персам за Грецию сильней, нежели ее полководцы – победами на море и на суше.

Ее слова были встречены шумными рукоплесканиями. Царские друзья наперерыв старались ободрить один другого. Сам царь поддался общему увлечению. Он вскочил с венком на голове и пошел вперед с факелом. Другие двинулись за ним с дикими криками радости и окружили дворец.

Когда об этом узнали остальные македоняне, они так же весело сбежались с факелами, они видели в сожжении, разрушении дворца следствие тоски царя по отечеству и намерение не оставаться на чужбине. Одни объясняют его поступок таким именно образом, другие считают его умышленным, но все согласны с тем, что Александр вскоре раскаялся и приказал потушить пожар.

XXXIX. Очень щедрый от природы Александр сделался еще щедрее, когда могущество его увеличилось. Он выказывал при этом ласку, благодаря которой только и может дающий доставить истинную радость своим подарком. Приведу несколько примеров.

Предводитель пэонов Аристон убил одного из неприятелей и показал царю его голову со словами: «Царь, у нас за такой подарок одаривают золотым кубком». «Не спорю, – с улыбкой отвечал Александр, – но пустым, я же даю тебе его полным вина, которое пью за твое здоровье».

Простой македонянин гнал мула, навьюченного царским золотом. Животное устало. Тогда македонянин поднял ношу себе на плечи и понес. Заметив, что он сильно устал, царь узнал, в чем дело, и, когда солдат хотел бросить ношу, сказал: «Старайся не выбиваться из сил, кончипуть и снеси эту ношу к себе в палатку…» В общем он больше сердился на тех, кто ничего не брал от него, нежели на тех, кто требовал с него. Например, он написал Фокиону письмо, где грозил не считать его впредь своим другом, если он не примет его подарков. Молодому Серапиону, который играл с ним в мяч, он ничего не давал, потому что тот ничего не просил. Раз во время игры в мяч Серапион бросил мяч другим, не царю. Последний спросил его: «Почему же ты не даешь его мне?» – и получил ответ: «Потому что ты не просишь». Он рассмеялся и сделал Серапиону богатый подарок.

Некто Протей, удачно остривший во время выпивки, впал однажды у царя в немилость. Друзья стали просить за него. Сам он плакал. Тогда Александр объявил, что мирится с ним. «Так дай же мне прежде всего что-либо в залог», – сказал Протей. Царь велел выдать ему пять талантов.

Из письма к нему Олимпиады видно, какие громадные суммы тратил он на богатые подарки друзьям и своим телохранителям. «Старайся оказывать милость своим друзьям и отличать их, – писала она ему, – как-нибудь иначе – теперь ты делаешь всех их равными царям и таким образом увеличиваешь число их друзей, лишаясь их сам». Олимпиада писала ему об этом не раз, поэтому Александр не сообщал содержания ее письма никому. Однажды лишь, когда Гефестион по обыкновению хотел прочесть письмо вместе с ним, он позволил ему, только снял свой перстень и приложил печатью к его рту. Сын Мазэя, пользовавшегося огромным влиянием при дворе Дария, управлял сатрапией. Александр хотел дать ему новую, больше первой, но тот отказался и сказал: «Царь, раньше у нас был один Дарий, теперь ты сделал многих Александров».

Пармениону царь подарил дворец Багоя, вблизи Суз, где, говорят, найдено было одного платья на тысячу талантов. Антипатру он писал, чтобы он окружил себя телохранителями ввиду заговора против него. Своей матери он посылал много подарков, но не позволял ей вмешиваться в политику или давать ему советы в походе. Он спокойно слушал упреки оскорбленной женщины. Только раз, когда Антипатр написал ему длинное письмо с жалобами на нее, он прочел его и сказал, что «Антипатр не знает, что одна слеза матери уничтожает тысячи таких писем…».

XL. Он замечал, что его приближенные окончательно изнежились, вели себя неприлично и роскошествовали. Теосец Гагнон носил, например, в башмаках серебряные гвозди, Леоннату привозили из Египта на нескольких верблюдах песок для гимнастических упражнений.

У Филота было для охоты сетей на сто стадий. Некоторые, не имевшие раньше и простого масла, мазались перед тем, как идти мыться или купаться, смирной и возили с собой банщиков и постельничих. Александр мягко, чисто по-философски, выражал им свое удивление по поводу того, что они после целого ряда блестящих сражений забывают, что отработавшие спят крепче тех, кого «обработали», и не видят, сравнивая свой образ жизни с персидским, что жить в роскоши – значит быть вполне рабом, труд же – свойство истинно царское. «Может ли кто, – продолжал он, – сам ходить за своей лошадью или чистить копье или шлем, раз отвык от забот о самом дорогом для него – его теле? Разве вы не знаете, что победа будет полной для нас тогда лишь, если мы не станем делать того, что побежденные?»

Он еще более старался закалить себя, подвергаясь опасностям и стараясь бороться с ними, например на охоте. Спартанский посол, приехавший к нему в то время, когда он только что убил огромного льва, вскричал поэтому: «Ты прекрасно сразился, Александр, за царскую власть – со львом!» Кратер посвятил в Дельфах группу, изображающую эту охотничью сцену. Он заказал медную группу из льва, собак, царя, схватившегося со львом, и самого его, Кратера, помогающего ему. Ее отливали Лисипп и Леохар.

XLI. Таким образом Александр боролся с опасностями частью для упражнения самого себя, частью для возбуждения мужества в других. Но друзья его, познакомившись с богатством и пышностью, уже хотели нежиться и проводить время в праздности. Им надоели бесконечные скитания и походы, и они дошли постепенно до того, что стали злословить царя и распускать про него дурные слухи. Сперва он слушал это совершенно хладнокровно и говаривал, что доля царя – слушать брань своих за милости. Между тем самое ничтожное, что он делал для близких ему людей, носило на себе характер его большого благоволения к ним, соединенного с уважением. Приведу несколько примеров. Певкесту он послал письмо, где жаловался, что, когда того укусил медведь, он написал об этом другим, а его не уведомил. «Напиши хоть теперь, – говорилось, между прочим, в нем, – как твое здоровье, а также о том, не бросил ли тебя кто из участников охоты, чтобы их можно было наказать». Гефестиону, который должен был уехать для исполнения некоторых поручений, он написал, что во время предпринятой им в обществе охоты на ихневмона Кратер по ошибке попал Певкесту копьем в бедро и ранил его. Когда Певкест выздоровел, Александр написал благодарственное письмо врачу его Алексиппу.

Во время болезни Кратера царь увидел во сне, будто приносит за него жертвы, поэтому приказал ему принести жертву за себя. Он написал письмо врачу Павсанию, который хотел дать Кратеру чемерицы, и выражал здесь свое беспокойство, с другой стороны, давал советы, как пользоваться лекарством.

Эфиальта и Кисса, первыми сообщивших ему о бегстве Гарпала, он приказал сковать за ложное, по его мнению, известие.

Когда отправляли на родину больных и стариков из солдат, эгеец Эврилох записался больным. Но его уличили, что он ничем не болен. Тогда он признался, что влюблен в Телесиппу, которая уезжала в приморские области, а он не хотел расставаться с ней. Царь спросил, к какому классу принадлежит эта женщина. Ему отвечали, что она гетера из класса свободнорожденных. «Я, Эврилох, – сказал царь, – намерен делить с тобою любовь. Так как Телесиппа свободнорожденная, постараемся уговорить ее остаться или словами, или подарками».

Замечательно, что он находил время писать своим друзьям и о пустяках. В одном письме, например, он приказывает отыскать бежавшего в Киликию одного раба Селевка, в другом хвалит Певкеста за то, что он поймал раба Кратера Никона. Мегабису он пишет об одном рабе, искавшем спасения в храме, и приказывает схватить его, если можно, вызвав из храма, но в самом храме не трогать.

XLII. Говорят, разбирая в начале своего царствования уголовные дела, он прикладывал во время речи обвинителя руку к одному уху, чтобы сохранить его, если можно так выразиться, беспристрастным и недоступным клевете в пользу обвиняемого. Впоследствии он был раздражен целым рядом ложных обвинений, где его заставляли верить им с помощью нескольких действительно имевших место обстоятельств. Но всего чаще выходил он из себя, становился жестоким и неумолимым тогда, когда дурно говорили о нем, – он ставил славу выше жизни и короны.

Между тем он продолжал преследование Дария в надежде, что придется снова дать сражение, – и вдруг получил известие, что царь попался в руки Бесса. Тогда он отпустил фессалийцев домой, выдав им в награду, сверх жалованья, две тысячи талантов. Преследование было трудным и продолжительным. В одиннадцать дней македоняне сделали верхом три тысячи триста стадий. Большинство солдат выбились из сил, главным образом вследствие безводия. Здесь царь встретил нескольких македонян, везших на мулах с реки воду в кожаных мешках. Был уже полдень. Заметив, что Александр страдал от жажды, они быстро налили в шлем воды и поднесли ему. Он спросил, кому они везут ее. «Нашим детям, – отвечали они, – но, пока ты жив, у нас будут другие, если бы даже мы потеряли нынешних». Тогда он взял шлем в руки, взглянул вокруг себя и увидел, что все окружавшие его всадники опустили головы и искоса посматривали на воду. Он отдал шлем, не стал пить, но поблагодарил македонян и сказал: «Если я стану пить один, мои товарищи выбьются из сил». При виде его воздержания, соединенного с великодушием, всадники начали кричать, чтобы он надеялся на них и вел их вперед, и ударили по лошадям. По их словам, они не могут уставать или чувствовать жажду, вообще считать себя людьми, пока у них такой царь.

XLIII. Рвение во всех них было одинаковым, тем не менее только шестьдесят человек ворвались, говорят, с царем в неприятельский лагерь. Здесь они перепрыгивали через груды серебра и золота, лежавшие на земле, проходили мимо множества колесниц, ехавших без кучеров и переполненных женщинами и детьми, – они старались догнать передовых, рассчитывая, что в числе их был Дарий.

Они с трудом отыскали его. Весь израненный копьями, в предсмертной агонии, лежал он в колеснице. Однако он попросил пить. Выпив холодной воды, он сказал подававшему ее Полистрату: «Друг мой, самое ужасное из моих несчастий состоит в том, что я не могу отплатить за сделанное мне добро. Но тебя наградит Александр, Александра – боги за его ласковое обращение с моей матерью, женой и детьми. В твоем лице я жму ему руку…» С этими словами он взял Полистрата за руку и скончался…

Когда на то место явился Александр, он не мог скрыть своего горя при такой печальной картине. Он снял свой плащ и, положив на труп, прикрыл его. Бесс впоследствии попался ему в руки и был разорван на части. В одну сторону наклонили два прямых дерева, к каждому привязали часть тела убийцы, затем оба пустили. То и другое выпрямились со страшной силой и оторвали привязанную к ним часть тела. Затем царь приказал надеть на труп Дария царские украшения и отослать матери. Брата его, Эксатра, он сделал гетайром.

XLIV. С отборными войсками Александр вступил теперь в Гирканию. Здесь он увидел морской залив, по-видимому не менее Понта, но с водой более пресной, чем в каком-либо другом море. Царь не мог узнать о нем ничего определенного, но, по догадкам только, считал его частью Меотидского озера. Однако за много лет до похода Александра географы имели о нем верное представление. Они писали, что Атлантический океан врезается в материк четырьмя заливами. Самый северный из них – Гирканское, или Каспийское, море.

Здесь толпа туземцев неожиданно напала на людей, которые вели царскую лошадь, Букефала, и отняли ее. Страшно раздраженный Александр отправил к ним посла и пригрозил перебить всех их с женами и детьми, если они не вернут ему лошади. Когда же они не только явились к нему с лошадью, но и сдали свои города, он ласково обошелся со всеми и дал выкуп за лошадь тем, кто отнял ее.

XLV. Вслед за тем он двинулся в Парфию, где на досуге в первый раз надел персидское платье. Быть может, он хотел примериться к местным обычаям – в деле умиротворения народа большую роль играет сходство в нравах и единство происхождения – или же желал сделать опыт с македонянами относительно поклонения царю, постепенно приучая их мириться с переменой образа его жизни и его нововведениями. Однако он не носил вполне мидийского костюма, крайне своеобразного и странного, – не решился надеть ни шаровар, ни кафтана, ни тиары, а умел составить нечто среднее между одеждами персидской и мидийской – нечто более богатое, чем первое, и не такое пышное, как второе.

Сперва он надевал его в обществе персов или друзей во дворце, затем стал выезжать в этом костюме и появляться в нем при приемах. Македоняне смотрели на это с неудовольствием, но они уважали Александра за преимущества его в других отношениях и считали своим долгом уступать ему иногда в том, что могло быть ему приятным или служить к его славе. Не говоря об остальном, они знали, что он недавно был ранен в голень с раздроблением кости, которая и выпала. В другой раз камень ударил ему в шею с такой силой, что у него потемнело в глазах. Это продолжалось долго, но он не переставал, не щадя себя, кидаться в опасности.

После переправы через реку Орексарту, которую сам он считал Танаидом, он разбил скифов и гнал их целые сто стадий, хотя страдал поносом.

XLVI. Здесь к нему явились амазонки – по крайней мере, по рассказам большинства историков, между прочим, Клитарха, Поликлита, Онезикрита, Антигена и Истра. С другой стороны, Аристобул, царский секретарь Харет, Птолемей, Антиклид, фиванец Филон, теангелец Филипп, затем еретриец Гекатей, халкидец Филипп и самиец Дурид считают это сказкой. По-видимому, сам Александр подтверждает их мнение. В письме к Антипатру он подробно пишет обо всем и между прочим упоминает, что скифский царь предлагал ему руку дочери, но об амазонках не говорит ни слова.

Рассказывают, много лет спустя Онезикрит читал Лисимаху – тогда уже царю – четвертую книгу своего труда, где писал об амазонках. Лисимах спокойно улыбнулся и сказал: «Где же был в то время я?..» Конечно, Александр нисколько не потеряет уважения со стороны других, отнесутся ли к этому рассказу с недоверием или будут ему верить…

XLVII. Александр боялся, что македоняне могут отказаться от участия в дальнейшем походе. Он оставил одну часть войска на месте, с отборной же частью армии, с двадцатью тысячами пехоты и тремя тысячами конницы, вступил в Гирканию. Он говорил, что туземцы смотрят теперь на них, как на сновидения, если же они уйдут, только потрясши Азию, немедленно нападут на них, как на женщин. Тем не менее он в своей речи позволял желающим ехать домой, но указывал на то, что в таком случае, покоряя для македонян вселенную, он будет оставлен ими на произвол судьбы вместе с друзьями и теми, кто хочет принять с ним участие в походе. Он пишет так, почти слово в слово, в письме к Антипатру и прибавляет, что, когда он сказал это, все начали кричать, чтобы он вел их хоть на край света. Раз это средство удалось, ему было легко привлечь на свою сторону остальное войско. Оно охотно пошло с ним.

С тех пор он все более и более старался примениться к образу жизни туземцев, которых, в свою очередь, знакомил с македонскими обычаями. Он надеялся, что после ухода в далекий поход власть его окрепнет более смешением и дружеским союзом народов, нежели путем насилия. На этом основании он приказал выбрать тридцать тысяч детей и приказал учить их греческому языку и военным приемам македонян, приставив к ним множество учителей.

Брак его с Роксаной, находившейся в полном блеске своей красоты, был заключен по любви. Он увидел ее в обществе, на пиру. С другой стороны, брак этот как нельзя более отвечал положению дел. Персы ободрились благодаря этому браку и горячо полюбили Александра за то, что, отличаясь в подобного рода случаях крайней воздержанностью, он не хотел вступать в простую связь с женщиной, которая только и сумела одержать над ним победу.

Самыми близкими его друзьями были Гефестион и Кратер. Первый одобрял его поведение и переменил вместе с ним образ жизни, второй оставался верен родным обычаям. Услугами одного царь пользовался в сношениях с персами, другого – с греками и македонянами. Вообще, он одного больше любил, другого – уважал. Он считал и всегда называл Гефестиона другом Александра, Кратера – другом царя. Поэтому между этими лицами существовала тайная неприязнь, часто приводившая к столкновениям. В Индии дело дошло однажды до драки. Противники обнажили мечи. Их друзья поспешили к каждому на помощь. Александр подбежал и стал, на глазах других, ругать Гефестиона, называя его дураком и сумасшедшим, раз он не понимает, что, если у него отнимут Александра, он будет ничем. Наедине он сделал строгий выговор и Кратеру. Затем он свел их вместе, помирил и клялся Аммоном и другими богами, что любит их гораздо больше, чем кого другого, но, если снова узнает об их ссоре, убьет или их обоих, или зачинщика. С тех пор они, по рассказам, ничего не говорили и не делали один другому даже в шутку.

XLVIII. Сын Пармениона Филот пользовался среди македонян глубоким уважением за свою храбрость и выносливость. После Александра никто не отличался такой щедростью и преданностью друзьям, как он. Рассказывают, по крайней мере, следующий случай. Один из его товарищей попросил у него взаймы денег. Филот велел дать. Управляющий объявил, что денег нет. «Что ты говоришь, – сказал Филот, – разве у тебя нет чаш или какого-либо платья?» Но своей гордостью, чванством, своим богатством, своим роскошным костюмом и образом жизни, мало приличным частному лицу, своей заносчивостью и высокомерием, которое он не умел выказывать, не выходя из границ умеренности, напротив, резко, грубо бросался им в глаза, он возбудил против себя недоверие и зависть, так что однажды сам Парменион заметил ему: «Сын мой, не старайся делаться выше меня».

Про него сделали донос Александру очень давно. Когда Дарий был разбит в Киликии и его обоз в Дамаске достался победителям, в числе многочисленных пленников, приведенных в македонский лагерь, оказалась красавица-пиднянка Антигона. Филот взял ее себе. Молодой, он за кружкой вина с прикрасами рассказывал своей любовнице о своих многочисленных и блестящих боевых подвигах, приписывая самые важные успехи себе или своему отцу. Александра он называл мальчишкой, который носит царский титул благодаря лишь им. Антигона рассказала об этом одному из своих знакомых, тот, как это водится, другому. Наконец дело дошло до Кратера. Он тайно пришел с гетерой к Александру. Когда тот услышалее рассказ, он велел ей продолжать связь с Филотом и приходить к нему, Александру, рассказывая все, что она узнает от своего любовника.

XLIX. Филот не подозревал о составленном против него заговоре. При своих свиданиях с Антигоной он в раздражении и вследствие своей хвастливости сыпал неприличными фразами и словами в отношении царя.

Улики против Филота были сильны, тем не менее Александр терпеливо молчал и не выдавал себя. Быть может, он надеялся на расположение к нему Пармениона или же боялся известности и влияния отца и сына.

В это время македонянин Лимн, уроженец Халастры, хотел устроить заговор против Александра. К участию в заговоре он пригласил молодого, находившегося в близких отношениях с ним Никомаха. Последний отвечал отказом, но рассказал о сделанном ему предложении своему брату Кебалину. Тот явился к Филоту и потребовал, чтобы он вел его с братом к Александру, которому они хотели сообщить о «нужном и важном». Филот, неизвестно почему, отказался идти с ними под предлогом, что царь занят другими, еще более важными делами. Так повторилось два раза. Тогда они стали подозревать самого Филота и обратились к другому лицу. Благодаря ему они были приняты Александром и прежде всего рассказали о заговоре Лимна, затем осторожно намекнули, как бы мимоходом, что два раза говорили об этом Филоту, но без успеха.

Александр был крайне раздражен этим обстоятельством. Послали человека арестовать Лимна. Лимн оказал сопротивление. Когда он был убит при этом, царь смутился еще более – он думал, что теперь доказательства заговора умерли вместе с убитым.

Немилость его к Филоту заставила тех, кто давно ненавидел его, снять маску. Они открыто говорили, что царь поступает легкомысленно, если думает, что какой-то халастрец Лимн способен рискнуть на такой смелыйпоступок один, – напротив, он только раб других или, вернее, орудие, которое приводится в движение более сильной рукой. По их мнению, искать заговорщиков следовало среди тех, кому было всего выгоднее скрыть нити заговора.

Царь поверил их словам и подозрениям. Теперь против Филота посыпались тысячи обвинений, одно за другим. Затем его взяли и стали допрашивать. При пытках присутствовали друзья Александра. Сам он слушал все, стоя за занавесью. Когда Филот, жалобно крича, обратился с униженными просьбами к Гефестиону, царь, говорят, спросил виновного: «И ты, Филот, такой трус, такой робкий, дерзнул на такой смелый поступок?!.»

После казни Филота Александр немедленно отправил Пармениона в Мидию, где приказал убить его, человека, участвовавшего во многих предприятиях Филиппа и одного – или больше, чем кто другой из старейших друзей Александра, – побудившего его к походу в Азию. Из трех своих сыновей он пережил двух, служивших в армии, с третьим был сам убит…

Поступки Александра навели ужас на его друзей, в особенности на Антипатра. Он вступил с этолийцамив тайные переговоры и заключил с ними клятвенный союз. Этолийцы боялись Александра за разрушение ими Эниад: узнав об этом, царь сказал, что этолийцев накажут не дети эниадцев, а сам он.

L. Вскоре убит был Клит. Если этот случай рассказывать просто, он покажется еще более бесчеловечным, нежели поступок с Филотом. Но, если мы обратим внимание на повод и обстоятельства, при которых он произошел, убедимся, что поступок царя не был чем-то преднамеренным, но несчастной случайностью. Злой рок воспользовался раздражением пьяного Александра для гибели Клита. Произошло это следующим образом.

Несколько лиц, приехавших из-за моря, привезли царю греческих фруктов. Царь был удивлен их свежестью и красотой и приказал призвать Клита – он хотел показать их ему и поделиться с ним. Клит в это время был занят жертвоприношением. Он не кончил жертвы и отправился к царю. Три из назначенных в жертву баранов пошли следом за ним. Царю рассказали об этом; в свою очередь, он сообщил жрецам Аристандру и спартанцу Клеоманту. Они объявили, что это дурная примета. Тогда Александр велел немедленно принести жертву за здоровье Клита. Сам он три дня назад также видел дурной сон. Снилось ему, будто Клит сидит в траурном платье вместе с сыновьями Пармениона, которые все умерли. Клит не дождался конца жертвоприношения и немедленно пошел к столу, когда царь успел принести жертву Диоскурам.

Началось бесшабашное пьянство. Стали петь песни какого-то Праниха, или, как называют его другие, Пиериона, написанные в насмешку и поругание стратегов, недавно разбитых персами. Старшие из гостей были возмущены и ругали как поэта, так и певца, но Александр и его ближайшие друзья слушали с удовольствием и велели продолжать. Клит, уже пьяный и отличавшийся вспыльчивым и дерзким характером, возмущался больше всех. Он говорил, что нехорошо в присутствии врагов-персов ругать македонян, которые, несмотря на свое несчастье, гораздо лучше тех, кто смеется над ними. Александр заметил, что, называя трусость несчастьем, Клит защищает самого себя. «И все-таки эта трусость, – вскричал Клит, приподнявшись с места, – спасла тебя, сына богов, когда ты показал спину перед мечом Спитридата! Кровью македонян и этими разами ты сделался так велик, что выдаешь себя за сына Амона, не признавая своим отцом Филиппа!..» «Негодяй, – вскричал раздраженный Александр, – неужели, по твоему мнению, я позволю тебе радоваться каждый раз, говоря обо мне подобного рода слова и вооружая против меня македонян?!.» «Мы и теперь не радуемся, Александр, получая награды подобного рода за наши труды, – сказал Клит, – нет, нам приходится завидовать тем, кто умер раньше и не видел, как македонян бьют мидийскими палками и как они просят у персов позволения войти к своему царю!..»

В то время как Клит говорил дерзости подобного рода, друзья Александра поднялись со своих мест и осыпали его бранью. Старшие из гостей старались унять шум. Александр повернулся к кардийцу Ксенодоху и колофонцу Артемию и спросил: «Как вам кажется, разве греки не ходят среди македонян, как полубоги между дикими зверями?..»

Клит не уступал, но советовал Александру говорить громко, что он хочет, или же не приглашать к обеду людей, свободных и откровенных, а жить с рабами-персами, которые станут кланяться его персидскому кушаку и его беловатому хитону…

LI. Александр окончательно вышел из себя, схватил одно из находившихся под рукой яблок и швырнул им прямо в Клита, сам между тем стал искать свой кинжал. Один из его телохранителей, Аристофан, успел унести его. Другие обступили царя и умоляли успокоиться. Он вскочил и стал звать по-македонски своих оруженосцев, что было знаком большого бунта. Трубачу он приказал трубить и ударил его кулаком за то, что, по его мнению, он медлил и не хотел повиноваться. Позже трубач пользовался особенным уважением его за то, что благодаря главным образом ему в армии не сделалось тревоги.

Друзья Клита с трудом вытолкали его из зала. Он, однако, не сделался уступчивее, напротив, снова вошел другими дверьми и с полным презрением и дерзостью стал декламировать следующие стихи из «Андромахи» Еврипида:

и т. д.

Тогда Александр вырвал копье у одного из телохранителей и пронзил им Клита, который шел к нему навстречу и отдергивал занавес дверей. Клит со стоном и ревом упал на пол. Раздражение царя разом прошло. Он пришел в себя и, видя стоящих вокруг в безмолвии своих друзей, успел вырвать из трупа копье и хотел ударить себя в горло. Его удержали. Телохранители схватили его за руки и насильно унесли в комнату.

LII. Всю ночь он провел в рыданиях. На другой день он перестал кричать и плакать, но лежал, не говоря ни слова, и только тяжело вздыхал. Друзья, испуганные его молчанием, насильно вошли к нему. Он не слушал никого, но, когда жрец Аристандр напомнил о виденном им сне, имевшем отношение к Клиту, и о примете в доказательство, что случай этот давно был предопределен судьбой, он стал, по-видимому, сдаваться. Тогда к нему ввели философа Каллисфена, родственника Аристотеля, и абдерца Анаксарха. Каллисфен старался подействовать ласковыми словами на его нравственные стороны, старался не говорить о случившемся прямо и успокоить его горе, не оскорбляя его. Анаксарх проложил с самого начала собственную дорогу в философии и приобрел известность человека, с презрением, с пренебрежением относящегося к своим знакомым. Тотчас при входе он вскричал: «А-а, вот кто такой Александр, на которого обращены теперь взоры всего мира! Он лежит, плачет, как раб, боясь людских законов и осуждения, он, который должен быть сам законом и олицетворением справедливости! Он одержал победы для того, чтобы царствовать и управлять, а не для того, чтобы быть рабом других и уступать в угоду пустому мнению! Разве ты не знаешь, – продолжал он, – что на троне, рядом с Зевсом, сидят Дика и Фемида для того, чтобы делать законным и справедливым всякий поступок царя?..» Своей речью Анаксарх действительно облегчил горе царя, но сделал его характер в некоторых случаях еще заносчивее и более дерзким. Благодаря этому он вошел в большую милость у Александра и сделал, кроме того, неприятным для него общество Каллисфена, которого и так не любил за его серьезность.

Говорят, однажды за обедом зашла речь о временах года в Персии и ее температуре. Каллисфен разделял вместе с другими мнение, что ее климат холоднее и гораздо суровее климата Греции. Анаксарх не соглашался и спорил. «Как бы то ни было, – отвечал Каллисфен, – ты должен сознаться, что здесь он холоднее: там ты ходил зимой в дрянном плаще, здесь лежишь за столом под тремя дорогими коврами». Анаксарх оскорбился его замечанием.

LIII. Каллисфен возбуждал против себя недовольство и со стороны других софистов и льстецов. Если молодежь ценила его за его красноречие, старики в равной мере любили его за его правильную жизнь, серьезность и самодовольство, что еще более заставляло верить причине, побудившей его уехать за границу. Он приехал к Александру с прекрасным намерением вернуть своих сограждан и вновь заселить родной город.

Ему завидовали из-за его известности, но и сам он подавал повод к клевете на него, отказываясь почти всегда от приглашения к Александру. Своей серьезностью и молчаливостью он, казалось, не хвалил того, что происходило вокруг него, относился к нему с неодобрением, вследствие чего Александр даже сказал на его счет стих:

Рассказывают, однажды многие из гостей обратились к нему на обеде с просьбой произнести за кружкой вина похвальную речь македонянам. Каллисфен говорил на эту тему так увлекательно, что гости поднялись с мест и стали рукоплескать ему и бросать в него венками. Александр заметил, что, по Еврипиду, у кого есть для речи

«Покажи нам свое искусство, – продолжал царь, – обвиняя македонян, чтобы они сделались лучше в нравственном отношении, узнав свои недостатки».

Тогда Каллисфен произнес новую речь, другого характера, где крайне резко говорил в отношении македонян. Он доказал, что только несогласия между греками послужили к усилению могущества Филиппа, причем привел стих:

Этим он возбудил страшную, ожесточенную ненависть к себе со стороны македонян. Александр сказал даже, что Каллисфен дал доказательство не своего красноречия, а своей ненависти в отношении македонян.

LIV. Об этом, по словам Гермиппа, узнал через чтеца Каллисфена, Стреба, Аристотель.

Заметив немилость к себе со стороны царя, Каллисфен при прощании с ним два-три раза повторил ему стих:

Аристотель, по-видимому, не ошибся, сказав, что Каллисфен был замечательным, талантливым оратором, но не имел ума. Как бы то ни было, но твердо, как истинный философ, отказавшись от поклонения Александру, он один прямо высказал то, что скрывали все лучшие и старшие из македонян, возмущаясь только в душе. Греков он спас от большого позора, но еще от большего – Александра: ему удалось отговорить его от введения обычая поклонения, но он погубил себя – казалось, он скорей заставил царя сделать это, нежели убедил его.

Митиленец Харет рассказывает, что за пиром Александр выпил чашу вина и подал ее одному из друзей. Тот взял ее, встал, подошел к жертвеннику и выпил, затем сперва поклонился Александру, потом поцеловал его и лег на свое место. То же самое делали поочередно и все другие. Каллисфен взял чашу и выпил ее. Царь не обращал на него внимания – он разговаривал с Гефестионом. Выпив вина, Каллисфен подошел поцеловать Александра. Но Деметрий, по прозванию Фидон, заметил: «Государь, не целуйся с ним, один он не поклонился тебе». Александр уклонился от поцелуя. Тогда Каллисфен громко сказал: «Значит, мне придется уйти, получив одним поцелуем меньше!»

Таким образом Александр втайне стал чуждаться его. Прежде всего он поверил словам Гефестиона, будто Каллисфен обещал поклониться, но не сдержал своего слова. Затем к нему стали подходить разные лица, вроде Лисимаха или Гагнона, и уверять, что философ ходит с таким гордым видом и говорит, будто ему удалось уничтожить тиранию и что мальчишки бегут к нему и волочатся за ним, считая одного его свободным человеком среди нескольких тысяч других.

LV. После того как был открыт заговор Гермолая против Александра, их обвинения оказывались, по-видимому, справедливыми. Говорили, что, когда он предложил Каллисфену вопрос, каким образом может сделаться человек очень известным, тот ответил: «Если убьет пользующегося большей славой в сравнении с другими». Далее говорили, будто он советовал Гермолаю привести в исполнение его план и советовал не бояться золотой кровати, но помнить, что он подходит к человеку, не застрахованному ни от болезни, ни от ран. Однако из сообщников Гермолая не нашлось ни одного, кто донес бы на Каллисфена даже в жесточайших муках. Сам Александр в письмах, тогда же отправленных им к Кратеру, Атталу и Алкету, говорит, что никто из молодежи, присужденный к пыткам, не выдал никого другого, признав виновными в составлении заговора лишь себя. Впоследствии, однако, в письме к Антипатру он вместе с другими винит и Каллисфена. «Молодежь, – пишет он, – побили камнями македоняне; что же касается философа, я накажу его лично, как и тех, кто выслал его ко мне или принимает к себе в город лиц, устраивающих против меня заговоры». Последней фразой он прямо выражает свое мнение об Аристотеле – он воспитал Каллисфена как своего родственника: он был сыном Герб, двоюродной сестры Аристотеля.

Что касается его смерти, одни говорят, что Александр приказал его повесить, другие – что он заболел и умер в тюрьме. По словам Харета, его после ареста держали семь месяцев в строгом заключении в тюрьме, чтобы судить в Совете в присутствии Аристотеля, но что в то время, как Александр был ранен в Индии, в земле маллов и оксидраков, он умер от водянки (?) и вшивой болезни. Это имело место позже.

LVI. Коринфянин Демарат, успевший состариться, захотел приехать к Александру. При встрече с ним он сказал, что большой радости лишились греки, умершие прежде, чем увидели Александра на троне Дария. Ему пришлось недолго пользоваться милостью к нему царя, он заболел и умер. Его почтили пышными похоронами. Войско насыпало в память его огромный курган в восемьдесят локтей вышиной. Останки его были привезены к морю на великолепной колеснице в четверку.

LVII. Александр желал вторгнуться в Индию. Но он видел, что армия обременена массой добычи и неспособна к быстрым передвижениям. На рассвете, когда телеги были нагружены, он сжег сперва свои и своих друзей, затем приказал сжечь телеги и других македонян. Как оказалось, мысль эта была смелее и опаснее на словах, нежели на деле, – недовольны были только немногие, большинство же македонян с криками и воодушевлением раздавали необходимые вещи тем, кто их просил, лишние же жгли и уничтожали. Этим они придали Александру больше решимости и ободрили его. Впрочем, он успел сделаться грозным и неумолимым в наказании виновных. Одного из гетайров, начальника гарнизона какой-то крепости, Менандра, он приказал казнить за то, что он отказывался оставаться там; восставшего против него перса Орсодата сам застрелил из лука.

В это время одна овца принесла ягненка, на голове которого был нарост в виде тиары и такого же цвета, на каждой стороне ягненка – по близнецу. Александр увидел в этом дурное предзнаменование и приказал очистить себя вавилонянам, услугами которых пользовался обыкновенно в случаях подобного рода. Друзьям он говорил, что боится не за себя, а за них, – бог может отдать их в его отсутствие в руки недостойного и слабого человека. Но случившееся после благоприятное знамение рассеяло его уныние. Один из стольников, македонянин Проксен, копал землю возле реки Окса для царской палатки и открыл источник жирной, чистой жидкости. Когда вычерпали верх ее, стало бить ключом чистое, светлое масло, ни запахом, ни вкусом не отличавшееся от деревянного, своим же блеском и густотой совершенно походившее на него. Между тем здесь не росло маслин. Говорят, вода Окса очень мягка, так что кожа купающихся в ней покрывается жиром. Александр был очень обрадован, судя по его письму к Антипатру, и видел в этом явлении одно из самых счастливых, посланных ему богами. Но жрецы видели в нем знамение похода, правда удачного, но полного лишений и трудов, – масло дано людям богами для облегчения трудов.

LVIII. В сражениях Александр много раз подвергался опасностям и, кроме того, получил несколько опасных ран. Потери в армии происходили преимущественно от недостатка провианта и вредного климата. Но сам Александр старался преодолеть счастье смелостью, силу – мужеством. По его мнению, не было ничего недоступного для героев, как ничего способного защитить труса.

Говорят, во время осады находившегося на крутой и неприступной скале замка Сисимитра царь спросил Оксиарта, видя уныние своих солдат, каков душой Сисимитр. Оксиарт ответил, что он один из самых трусливых людей в мире. «Другими словами, это значит, – сказал Александр, – что скалу можно взять, – ее верхушка не крепка». Он действительно взял ее, испугав Сисимитра.

Затем он подошел к другому замку, находившемуся также на крутой скале, и, обратясь к одному из младших македонян в армии, Александру, сказал, желая ободрить его: «Ты должен показать себя героем уже ради одного своего имени». Молодой македонянин пал смертью храбрых, к сильной печали царя.

При Нисе македоняне медлили с нападением – перед городом текла широкая река. Александр остановился и сказал: «Дурак, зачем я не научился плавать!..» Со щитом в руке он хотел уже начать переправу. После сражения к нему явились послы осажденных городов с мольбой о пощаде. Он удивил их прежде всего тем, что вышел к ним вооруженным, без всяких отличительных знаков своего звания. Затем он приказал принести подушку, взять ее старшему из послов, Акуфиду, и сесть. Пораженный его величием и лаской, Акуфид спросил, что надо им делать, чтобы быть его друзьями. Александр сказал: «Чтобы твои сограждане сделали тебя своим царем и отправили ко мне сто лучших граждан». «Мне, царь, – с улыбкой отвечал Акуфид, – будет легче управлять, если я пришлю к тебе отъявленных негодяев, нежели лучших из своих сограждан».

LIX. Таксил, говорят, владел частью Индии, пространством не меньше Египта, богатой хорошими пастбищами и очень плодородной. Человек умный, он, приветствуя Александра, сказал ему: «Зачем нам вести войны, воевать друг с другом, Александр, если ты явился не для того, чтобы отнять у нас воду и необходимую пищу – то, за что лишь и могут вести войны умные люди? Что же касается остальных вещей и собственности, – если у меня их больше, я готов поделиться с тобой, если меньше, с благодарностью приму их, если ты поделишься со мной…» Александр в восторге протянул ему руку и сказал: «Неужели, по твоему мнению, наше свидание пройдет вследствие твоих дружеских слов без сражения? Нет, этим ты ничего не выиграешь! Нет, я стану драться с тобой не на живот, а на смерть, – благодеяниями, чтобы ты при своей доброте не превзошел меня ею!»

Он принял от него богатые подарки, но отдарил его еще богаче и, наконец, дал ему тысячу талантов в монете.

Своим поступком он крайне оскорбил своих друзей, зато привлек к себе сердца многих иностранцев. Храбрейшие из индусов поступали на службу в разные города и своим мужественным сопротивлением причиняли Александру много вреда. В одном городе они сдались ему на условиях, но, когда они шли домой, он напал на них дорогой и перебил до последнего человека. Этот поступок ложится своего рода пятном на его боевые подвиги, хотя в общем он вел войну честно, как настоящий царь. Не меньше хлопот доставляли ему брамины, осыпавшие ругательствами всех переходивших на его сторону царей и сеявшие семена восстания среди свободных племен. За это он повесил многих даже из них.

LX. Сражение его с Пором описано им самим в его письмах. Он говорит, что река Гидасп отделяла обе враждующие армии. Пор поставил на противоположном берегу слонов и зорко стерег переправу. Сам Александр ежедневно приказывал поднимать в лагере страшный шум и суматоху с целью приучить индусов не бояться его. В бурную и безлунную ночь он с частью пехоты и отборной конницы прошел большое пространство вдали от неприятеля, чтобы переправиться на небольшой остров. В это время полил страшный ливень. Сверкали молнии, удары грома одни за другими раздавались над лагерем. На глазах царя несколько человек было частью убито, частью опалено молнией. Тогда он оставил островок и хотел переправиться на противоположный берег. Течение Гидаспа сделалось из-за бури быстрее. Вода в нем высоко поднялась и прорвала большой кусок берега. Много воды устремилось туда. Александр не мог стать твердой ногой на промежуточном пространстве вследствие скользкого грунта, размываемого, кроме того, водой. Здесь, говорят, он сказал: «Поверите ли вы, афиняне, каким опасностям подвергаюсь я из желания заслужить от вас уважение!..» Об этом, однако, рассказывает один Онезикрит.

По словам самого Александра, солдаты бросили плоты и по грудь в воде старались с оружием в руках переправиться через размытое рекой место.

Когда переправа кончилась, он опередил пехоту на двадцать стадий. Царь рассчитывал, что, если неприятели нападут с одной конницей, он встретит их в гораздо больших силах, если же двинут против него пехоту, его пехота успеет присоединиться к нему. Из его предположений сбылось первое. Неприятель напал на него с тысячью человек конницы и шестьюдесятью колесницами, но был разбит, потеряв все колесницы. Потеря конницы доходила до четырехсот человек. Пор заключил совершенно верно, что Александр переправился. Он двинул против него почти всю армию, оставив только отряд с целью мешать переправе других македонян.

Боясь слонов и многочисленности неприятеля, Александр напал на его левый фланг, Кену приказал двинуться против правого. Опрокинутые на обоих флангах упорно сопротивлявшиеся неприятели отступали к линии слонов и тут снова выстраивались. Здесь происходило уже беспорядочное сражение. Только в восьмом часу индусы обратились в бегство. Так рассказывал в своих письмах сам герой сражения. Почти все писатели уверяют, что Пор был ростом выше четырех с половиной локтей. Вследствие своего высокого роста и толщины он был в такой же пропорции к своему слону, как всадник к лошади, хотя сидел на самом большом слоне. Слон выказал замечательную понятливость и заботливость о царе. Пока он видел, что царь еще не пал духом, он яростно защищался и убивал неприятелей, но, когда заметил, что царь весь изранен стрелами, тихо опустился с ним на колени, боясь, чтобы царь не свалился, осторожно брал хоботом стрелы и поодиночке вынимал из тела.

Взяв Пора в плен, Александр спросил его, как с ним обращаться. «Как с царем», – ответил пленник. Александр спросил его, не имеет ли он прибавить чего-либо. «В словах „как с царем“ заключается все», – ответил Пор.

Царь не только оставил ему царство, дав звание сатрапа, но и присоединил к его владениям покоренную им независимую страну. Здесь жило, говорят, пятнадцать народов и находились пять тысяч больших городов, не считая многих деревень. Кроме того, Александр покорил страну в три раза больше пространством и назначил ее сатрапом одного из гетайров, Филиппа.

LXI. После сражения с Пором издох и Букефал, не сразу, впрочем, а спустя несколько времени. Большинство говорит, что его лечили от ран, но Онезикрит уверяет, что он сделался неспособным к езде от старости – он издох на тридцать первом году. Александр был очень опечален, он считал лошадь не чем иным, как своим другом и товарищем. В память ее он выстроил на берегах Гидаспа город и назвал Букефалией. По рассказам, он основал также город в память Периты, околевшей любимой и самим им выращенной собаки, и назвал его ее именем. Сотион говорит, что слышал это от лесбийца Потамона.

LXII. Между тем сражение с Пором охладило пыл македонян и удержало их от движения в глубь Индии. Только с трудом одержали они победу над царем, двинувшим против них двадцать тысяч пехоты и две тысячи конницы, поэтому восстали против намерения Александра переправиться через реку Ганг. Они узнали, что шириной он был тридцать две стадии, глубиной – сто оргий. Его противоположный берег был покрыт многочисленной пехотой, конницей и слонами – говорили, что гандаритские и прэзийские князьки ждали их во главе армии в восемьдесят тысяч конницы, двести тысяч пехоты с восемью тысячами колесниц и шестью тысячами слонов. В этом не было ничего преувеличенного – Андрокотт, немного позже вступивший на престол, подарил Селевку пятьсот слонов и прошел, покоряя всю Индию, с шестисоттысячной армией!

Сперва Александр от уныния и раздражения заперся в своей палатке и лег в ней. Он считал все прежние подвиги за ничто, если не переправится через Ганг. Отступление было в его глазах признанием своего поражения. Его друзья говорили ему в утешение то, чего требовали сами обстоятельства, солдаты же с плачем и криками толпились у входа. Он внял их просьбам и приказал начать отступление. Для увеличения своей славы он прибегнул к обману и хитростям. Он приказал сделать оружие, стойла для лошадей и узды больше и тяжелее обыкновенных и велел при отступлении раскидать в тех местах. Кроме того, он приказал поставить алтари в честь богов, алтари, которым до сих пор еще поклоняются прэзийские князьки и приносят жертвы по обычаю греков.

Андрокотт видел Александра, когда был еще мальчиком. Уверяют, что позже он несколько раз говорил, что Александр мог без труда покорить Индию, – царя ее ненавидели за его безнравственность и презирали за низкое происхождение.

LXIII. Теперь Александр хотел увидеть океан и отправился туда, приказав построить массу весельных лодок и сколотить плоты, которые медленно неслись по течению. Плавание не было спокойным, приходилось также браться за оружие. Приближаясь к разным городам, царь высаживался и покорял все без исключения. В стране маллов, считающихся самым храбрым из индийских племен, он едва не был убит. Разогнав стрелами собравшихся на стенах неприятелей, он первым влез на стену по подставленной лестнице. Вдруг лестница обломилась. Маллы стали собираться у стены и пускать в него стрелы снизу. Хотя с ним было только несколько человек, он все-таки собрался с силами, спрыгнул в толпу неприятеля и, к счастью, стал на ноги. Его оружие зазвенело. Неприятелю показалось также, что перед ним разлился какой-то блеск и сияние, поэтому они сперва разбежались в разные стороны. Но, когда увидели, что с царем только два оруженосца, они сбежались к нему и своими мечами и копьями наносили ему раны сквозь вооружение, несмотря на его защиту. Один из них отошел немного и пустил из лука стрелу с такой силой и напряжением, что она пробила броню и впилась в грудную кость. Раненый упал на колени. Ранивший его малл подбежал и занес над ним свой меч. Певкест и Лимней стали перед ним. Оба они были ранены, передний даже убит, но Певкест продолжал защищаться. Александр убил врага, хотя сам получил несколько ран. Наконец, его ударили в шею дубиной. Он прислонился к стене лицом к неприятелям. В это время его без чувств окружили сбежавшиеся македоняне, успели вырвать из рук маллов и отнесли в палатку.

В лагере быстро разнеслась весть о его смерти. С большим трудом и усилиями удалось наконец отпилить деревянную стрелу. Затем насилу сняли броню и стали вынимать наконечник, впившийся в одну из костей. Говорят, он был три пальца шириной и четыре длиной. С царем несколько раз повторялись обмороки, причем он был на волосок от смерти, но, когда стрелу вынули, пришел в себя.

Опасность миновала, но он был еще слаб и долгое время соблюдал диету и лечился. Услыхав однажды, что македоняне шумели у входа, желая видеть его, он вышел к ним в плаще. Затем он принес богам жертвы и снова двинулся в путь, покоряя одну за другой земли и большие города.

LXIV. Ему попалось в плен десять гимнософистов, главным образом побудивших восстать Саббу и причинивших македонянам очень много вреда. Гимнософисты считались мастерами давать краткие и удачные ответы. Царь предложил им несколько трудных вопросов, причем обещал казнить первого, ответившего невпопад, а затем по очереди других. Он приказал отвечать одному из старших.

Первого спросили: кого больше, по его мнению, – мертвых или живых? Он ответил: «Живых, так как мертвых больше нет». Второму задали вопрос: земля или море кормит большее число животных? Он ответил, что «земля, как часть моря». Третий на вопрос, какое самое хитрое из животных, сказал: «То, которого человек до сих пор не знает». У четвертого спросили, зачем он склонял Саббу к восстанию. Он ответил: «Затем, чтобы он со славой жил и со славой умер». Пятому задали вопрос, что, по его мнению, было раньше, день или ночь. Он ответил: «День, раньше одним днем». Царь выразил удивление такому ответу. Гимнософист ответил, что на трудные вопросы следует давать трудные ответы. Царь продолжал вопросы и спросил шестого, как всего лучше можно заслужить любовь других. «Если ты будешь самым сильным, но не самым страшным», – ответили ему. Из трех остальных одного спросили, как можно из человека сделаться богом. Он ответил: «Стоит только сделать что, чего не в состоянии сделать человек». Другому задали вопрос, что сильнее, жизнь или смерть. Он ответил: «Жизнь, она может нести столько страданий». Последнего спросили, до каких пор следует человеку жить. Он ответил: «Пока, по его мнению, смерть не будет лучше жизни».

Тогда Александр обратился к судье и велел ему произнести приговор. Последний сказал, что из гимнософистов один отвечал хуже другого. «Следовательно, – ответил царь, – ты должен умереть первым, раз это твой приговор». «Нет, государь, – сказал он, – если только ты не отказываешься от своих слов, – ты обещал убить первым того, кто ответит всех хуже».

LXV. Царь отпустил гимнософистов, одарив их, и отправил Онезикрита к самым известным из них, ведшим спокойную и уединенную жизнь, с просьбой посетить его. Философ Онезикрит был учеником киника Диогена. Говорят, Калан принял его крайне грубо и дерзко приказал ему снять хитон и разговаривать с ним голым, иначе обещал не раскрывать для него рта, если бы даже его прислал сам Зевс. Дандамид, напротив, принял его более ласково. Услыхав о Сократе, Пифагоре и Диогене, он сказал, что, по его мнению, они были честными людьми, но слишком уважавшими в своей жизни законы. По другим рассказам, Дандамид спросил только: «Что побудило Александра пуститься в такой далекий путь к нам?»

Однако Таксилу удалось уговорить Калана прийти к Александру. Настоящее имя Калана было Сфин, но так как, здороваясь с другими по-индийски, он говорил: «кале» вместо «хере», т. е. «здравствуй» по-гречески, то греки прозвали его Каланом. Рассказывают, он представил символически царство Александра следующим образом: разложил на земле сухую кожу и ступил ногой на один ее край. Один край опустился, зато другие поднялись. Калан продолжал ходить кругом, становился на край и каждый раз показывал, что делалось. Наконец он стал на середину. Ни один из краев не поднялся. Этим примером он хотел показать Александру, что ему следовало стать крепко в середине своего царства, а не уходить от него на далекое расстояние.

LXVI. Царь плыл реками к Океану в продолжение семи месяцев, вступил с флотом в воды Океана и бросил якорь в виду острова, названного им Скиллустидой. Другое его название – Псилтукида. Здесь он высадился на берег, принес богам жертву и по возможности старался познакомиться со свойствами моря и его берегов. Затем он обратился к богам с молитвой, просил у них, чтобы никто из людей не шел дальше его с войсками, и двинулся в обратный путь. Флоту он велел плыть вдоль берегов Индии, имея ее справа. Адмиралом он назначил Неарха, главным кормчим – Онезикрита. Сам он двинулся сухим путем через землю оритов. Он терпел страшные лишения и потерял невероятно много людей, поэтому не вывел из Индии даже четвертой части своих боевых сил, между тем при выступлении у него было сто двадцать тысяч пехоты и пятнадцать тысяч конницы. Опасные болезни, дурное питание, страшная жара и, главным образом, голод истребили большую часть из них. Солдаты шли страной, не знавшей обработки, с бедным населением, у которого было только несколько дрянных овец. Эти овцы привыкли кормиться морской рыбой, вследствие чего их мясо было невкусным и имело неприятный запах. Наконец после шестидесятидневного марша царь прошел эту землю и вступил в Гедросию. Здесь его армия сразу перестала нуждаться в чем-либо: сатрапы ближайших провинций и цари сделали для нее необходимые приготовления.

LXVII. В Гедросии Александр дал отдых войску, затем при торжественной обстановке прошел в семь дней Карманию. Он ехал медленно в колеснице в восьмерку. Вместе со своими друзьями сидел на возвышении, утвержденном на поднятом и видном со всех сторон четырехугольнике. День и ночь не переставая у него шел кутеж. За ним ехала бесчисленная масса колесниц. Одни из них были покрыты пурпуровыми и пестрыми коврами, другие – всегда свежими зелеными ветвями. На них ехали другие его друзья и полководцы в венках и пили вино. Здесь нельзя было увидеть ни щита, ни шлема, ни сариссы – всю дорогу солдаты фиалами, бокалами и коринфскими кубками черпали вино из больших бочек и кратеров и пили один за здоровье другого. Одни продолжали идти вперед, другие падали наземь. Везде раздавались звуки дудок и флейт, пение и игра на арфе и виднелись пьяные женщины. В этой бесшабашной, странствующей, так сказать, процессии можно было встретить все вольности вакханалий. Можно было думать, что сам Дионис участвует в этой процессии и сопровождает ее.

Когда царь пришел во дворец в Гедросии, он снова дал отдых и праздник армии. Говорят, он пьяным смотрел состязание хоров. Победу в хоре одержал его любимец Багой. В богатом платье он прошел через театр и сел возле царя. При виде этого македоняне разразились рукоплесканиями и криками и требовали, чтобы царь поцеловал его, пока он не обнял его и не поцеловал.

LXVIII. Здесь он с удовольствием узнал о возвращении эскадры Неарха и услышал рассказы о плавании. Царь решил двинуться вниз по Евфрату во главе сильного флота, объехать затем Аравию, Африку и через Геракловы столбы вступить в воды Океана. Он приказал строить в Тапсаке корабли разного рода. Со всех сторон спешили к нему матросы и кормчие. Но его трудный поход в глубь Индии, раны, полученные в земле маллов, известия об огромных потерях в его войске, маловероятная надежда на его спасение – все это заставило покоренные народы взяться за оружие; стратегам же и сатрапам царь подал случай удовлетворить их страшную несправедливость, алчность и наглость. Вообще, всюду разом начались волнения и восстания. Сама Олимпиада вместе с Клеопатрой перессорились с Антипатром и поделили между собой царство. Олимпиада взяла Эпир, Клеопатра – Македонию. Когда Александр узнал об этом, он сказал, что его мать поступила умнее, – македоняне не согласятся видеть на троне женщину.

Тогда Александр снова отправил Неарха к морю и решил объявить на военном положении весь берег моря. Он двинулся в путь для наказания виновных стратегов. Одного из сыновей Абулета, Оксиарта, царь убил лично, пронзив сариссой. Абулет не приготовил ничего из необходимого и поднес ему лишь три тысячи талантов деньгами. Царь приказал положить эти деньги перед лошадьми. Когда они не дотронулись до них, он сказал: «Что же толку нам в твоих приготовлениях?» – и велел бросить Абулета в тюрьму.

LXIX. По приезде в Персию он прежде всего роздал деньги женщинам – по обычаю персидских царей, которые, приехав в Персию, давали каждой персиянке по золотому. Вот почему, говорят, некоторые из них редко приезжали в Персию. Он даже ни разу не был в ней и своей скупостью сделал себя чужим для родины. Через какое-то время Александр хотел посмотреть гробницу Кира, но нашел ее разрытой. Он приказал казнить Полимаха, виновника преступления, хотя он принадлежал к числу первых граждан Пеллы. Царь прочел надпись на гробнице и приказал высечь внизу ее перевод по-гречески. Содержание ее было следующее: «Друг мой, кто бы ты ни был и откудова бы ни шел, – что ты придешь, в этом я уверен, – знай, что я – Кир, основатель персидского могущества. Не завидуй горсти земли, покрывающей мой прах». Надпись эта произвела глубокое впечатление на Александра. Он живо представил в своем уме всю переменчивость и непостоянство земного величия…

Здесь Калан, у которого недавно начались колики, стал просить приготовить ему костер. Его привезли к нему на лошади. После молитвы богам он принес им за себя возлияние и, как жертву, часть своих волос. Всходя на костер, он при прощании с окружавшими его македонянами просил их провести тот день весело, кутить вместе с царем, обещая вскоре увидеться с ним в Вавилоне. С этими словами он прикрылся и лег на костер. Огонь приближался к нему, но он не сделал ни малейшего движения, оставался в прежнем положении. Калан принес себя в жертву по древним законам индийских философов. Так же точно поступил много лет спустя в Афинах другой индус, близко знакомый с Цезарем. До сих пор еще показывают его могилу, известную под названием «могилы индуса».

LXX. Вернувшись с церемонии самосожжения, Александр пригласил на обед множество своих друзей и полководцев и предложил устроить состязание, кто больше выпьет. В награду был назначен венок. Больше всех выпил Промах – почти четыре кружки – и получил приз, венок в талант ценой, но прожил только три дня. Что же касается остальных, сорок один человек из них, по словам Харета, от пьянства умер – после кутежа сделался сильный холод.

В Сузах царь гостил на свадьбе гетайров. Сам он женился на дочери Дария, Статире, персиянок же лучших фамилий выдал замуж за македонян также лучших фамилий. В честь женатых македонян он устроил общий новый свадебный стол. Говорят, число приглашенных на этот обед доходило до девяти тысяч человек. Каждый из них получил в подарок золотую чашу для возлияния. При этом царь не скупился ни на какие расходы. Он сам заплатил кредиторам долги должников, истратив на это в общем девять тысяч восемьсот семьдесят талантов. Антиген «кривой» обманным образом записался в число должников. Он явился к столу вместе с личностью, называвшей себя его кредитором. Когда затем обман открылся, рассерженный царь запретил ему являться ко двору и лишил его команды. Антиген с честью участвовал в походах. В молодости он находился при осаде Филиппом Перинта. Здесь ему попала в глаз стрела от катапульты. Ее хотели вытащить, но он не позволил и не переставал драться, пока не прогнал неприятеля и не запер его в городе. Наказание, которому он подвергся тогда, подействовало на него крайне удручающе. Можно было ожидать, что от неприятностей и досады он лишит себя жизни. Царь испугался и простил его, приказав взять себе полученные им деньги.

LXXI. Тридцать тысяч мальчиков, которых Александр приказал учить военным приемам и греческому языку, успели сделаться возмужалыми красавцами. Кроме того, они выказали перед ним замечательную ловкость и легкость во время упражнений, что крайне порадовало его. Македоняне, напротив, унывали, боясь, что царь станет оказывать им меньше внимания. Таким образом, когда он хотел отправить на берег моря слабых или увечных солдат, македоняне стали кричать, что он надругается над ними, кидая в них грязью. По их словам, он употреблял их раньше на все, теперь же отпускает со стыдом, гонит на родину, к отцам и матерям, тогда как принял их не такими. Они требовали, чтобы он объявил неспособными к службе и отпустил всех македонян, – у него есть «танцоры, с которыми он может отправиться покорять мир…».

Оскорбленный Александр вышел из себя. Он осыпал их бранью, прогнал свою стражу и сделал вместо них своими телохранителями и жезлоносцами персов. Видя своего царя окруженным ими и понимая, что от них сторонятся с презрением, македоняне стали смиряться. Рассуждая сами с собой, они приходили к заключению, что ревность и раздражение довели их чуть ли не до бешенства. Наконец они решили идти без оружия и в одних хитонах к палатке царя и, с криком и слезами отдавая себя в его распоряжение, просили поступить с ними, как с негодяями и неблагодарными.

Александр был тронут, однако не пустил их к себе. Они не ушли, но два дня и две ночи продолжали стоять на одном месте, с рыданиями называя его своим государем. На третий день Александр вышел к ним. Увидев их жалкими, убитыми горем, он долго плакал, затем стал делать им упреки в легкой форме, ласково говорил с ними и отпустил неспособных к военной службе домой, сделав им богатые подарки. Он написал Антипатру письмо, чтобы при всех состязаниях и театральных представлениях им отводили первые места, причем они должны были сидеть в венках. Сиротам умерших он назначил пенсию.

LXXII. По приезде в Мидию, в Экбатаны, он покончил с самыми важными делами и стал снова появляться на театральных представлениях и празднествах. Из Греции он выписал даже три тысячи мастеров разного рода.

В то время Гефестион неожиданно заболел лихорадкой. Молодой, он не мог держаться строгой диеты: когда врач его, Главк, ушел однажды в театр, он сел завтракать, съел вареного петуха и запил большой кружкой вина. Ему сделалось хуже, и он вскоре умер.

Александр обезумел от горя. Он приказал немедленно остричь в знак траура гривы всем лошадям и мулам и срыть зубцы стен соседних городов, несчастного же врача распял. Он надолго прекратил в лагере всякую игру на флейте, вообще запретил музыку, пока от Аммона не пришел оракул с приказанием чтить Гефестиона и приносить ему жертвы, как герою. Царь стал искать утешения своему горю в войне. Он вышел на своего рода охоту, травлю людей, и покорил племя коссэев, причем перебил всех способных носить оружие – в «заупокойную жертву Гефестиону».

На его памятник, похороны и другие издержки он хотел ассигновать десять тысяч талантов, притом так, чтобы изящество и великолепие похорон превзошли сами расходы. Поэтому он желал воспользоваться главным образом услугами Стасикрата, сулившего в своих изобретениях что-то гигантское, смелое и необыкновенное. Раньше в разговоре с царем он говорил, что Афон во Фракии всего лучше может принять вид фигуры человека. Он обещал, если царь прикажет ему, сделать из Афона самую долговечную и знаменитую из его статуй. В левой руке она должна была держать город с десятитысячным населением, правой – выливать большую реку, которая впадала бы в море. Царь не принял его предложения и в то же время носился с более странными и дорогими и обдумывал их в беседах с художниками.

LXXIII. Между тем он продолжал свой путь в Вавилон. Он снова встретил Неарха, вошедшего в Евфрат из Океана. Неарх сказал, что встретил нескольких халдеев, советовавших Александру беречься Вавилона. Царь не обратил на это никакого внимания и отправился дальше. На городских стенах он увидел массу воронов, дравшихся и бивавших друг друга носами. Некоторые даже упали возле него. Через некоторое время ему донесли, что сатрап Вавилонии Аполлодор принес жертву с целью узнать судьбу царя. Александр приказал позвать к себе жреца Пифагора. Последний не отрицал, что это было. Тогда царь спросил, что сказали жертвы. Жрец ответил, что печень оказалась без лопасти. «Увы, – воскликнул Александр, – это дурной знак!»

Пифагору он не сделал ничего дурного, но жалел, что не послушался Неарха, и почти все время проводил вне Вавилона в палатке или же разъезжал по Евфрату. Его беспокоили многие знамения – смирный осел, например, ударил копытом огромного красавца льва, содержавшегося в зверинце, и убил его. Однажды Александр разделся, чтобы натереться маслом, и стал потом играть в мяч. Игравшая с ним в мяч молодежь хотела одеться, когда увидела, что на троне сидит в молчании человек в царском одеянии и с диадемой на голове. На вопросы, кто он, он долго не отвечал ни слова. Наконец он решил ответить и сказал, что он мессенец Дионисий. Его привлекли, по его словам, к суду и в качестве обвиняемого привели сюда с берега моря и долго держали в тюрьме. Недавно ему явился Серапис, снял с него оковы, привел сюда и приказал сидеть в царском одеянии и молчать.

LXXIV. Когда об этом донесли Александру, он по совету жрецов приказал казнить несчастного, сам же сделался унылым, потерял теперь веру в богов и сделался подозрительным к приближенным. В особенности боялся он Антипатра и его сыновей. Из них Иолай был главным кравчим. Кассандр приехал только недавно. Он заметил нескольких персов, поклонявшихся Александру. Получивший греческое воспитание и не видевший раньше ничего подобного, он засмеялся и притом несколько дерзко. Взбешенный Александр схватил его обеими руками за волосы и сильно ударил головой об стену. В другой раз, когда Кассандр хотел что-то говорить против обвинителей Антипатра, царь гневно перебил его и сказал: «Как, эти люди сделали такой долгий путь, никем не обиженные, для того только, чтобы иметь возможность наклеветать на других?!.» Кассандр отвечал, что это именно и доказывает, что они клеветники, – они пришли издалека, чтобы их нельзя было уличить. «Все это софизмы Аристотеля – говорить один раз за, другой – против одного и того же, – вскричал насмешливо Александр, – но беда вам, если окажется, что вы хоть немного обидели этих людей!..» С тех пор, говорят, Кассандром овладел сильный, вкоренившийся в его душу страх. Много лет спустя, когда он был уже царем Македонии и имел в своих руках Грецию, расхаживая по дельфийскому храму и рассматривая его статуи, он увидел статую Александра. От ужаса его волосы внезапно встали дыбом. Он затрясся всем телом и с трудом пришел в себя, так был он поражен этим зрелищем.

LXXV. Александр сделался тогда так беспокоен вследствие религиозного страха, так упал духом, что во всяких хоть сколько-нибудь необыкновенных случаях видел чудо и знамение. Дворец его был полон лицами, приносившими жертвы, совершавшими очищения или занимавшимися гаданиями. Ужасное несчастье – безверие или презрительное отношение к религии, но ужасное зло – и суеверие. Оно, как вода, всегда течет книзу и наполняет душу безумием, граничащим со страхом. То же было и с Александром. Когда, однако, ему принесли оракул от Амона относительно Гефестиона, он перестал быть печальным и снова предался жертвенным пирам и попойкам. Однажды он задал великолепный пир в честь Неарха и его товарищей. Затем он принял, по обыкновению, ванну и хотел идти спать, но по просьбе Медия отправился к нему на кутеж. Царь пил здесь целый следующий день и начал чувствовать приступы лихорадки, хотя не выпил еще «скифа Геракла». Внезапно он почувствовал в спине жгучую боль, как будто его ударили копьем. Все это, однако, пишут люди, желающие, по-видимому, придать великой драме трагическую, печальную развязку. По словам Аристобула, царь был в сильной лихорадке, когда почувствовал сильную жажду и выпил вина. От этого он помутился рассудком и тридцатого числа десия месяца скончался.

LXXVI. В дневнике его болезни мы читаем следующее. Восемнадцатого числа десия месяца он спал в бане вследствие лихорадки. На другой день он после ванны вошел в комнату и провел день в игре с Медием в кости, затем поздно опять принял ванну, принес жертву богам и поел. Целую ночь его била лихорадка. Двадцатого числа он принял ванну, снова принес богам жертву и, лежа в бане, разговаривал с Неархом, слушая рассказы о его плавании и Океане. Двадцать первое число он провел таким же образом, но жар усилился. Ночью он дурно чувствовал себя. На следующий день лихорадка сильно била его. Его перенесли и положили возле большой ванны. Здесь он говорил еще с начальниками армии об остававшихся незанятыми местах старших военных чинов и приказал назначить ими испытанных лиц. Двадцать четвертого числа он сильно страдал лихорадкой. Его подняли на руках, и он принес жертву. Из начальников войска он старшим велел жить во дворце, таксиархам же и пентакозиархам – ночевать вне его.

Его перенесли в противоположную часть дворца. Двадцать пятого числа он немного уснул, но лихорадка не прекращалась. Вошедшие к нему начальники армии нашли его без языка; то же было и двадцать шестого числа, вследствие чего и македоняне сочли его умершим. С криком подошли они к дверям и грозили гетайрам, пока не заставили отворить их. Когда им отворили двери, они в одних рубашках поодиночке все прошли мимо его кровати. В этот день Питон и Селевк послали в храм Сераписа спросить, не перенести ли туда Александра. Оракул приказал оставить его на месте. Под вечер Александр скончался.

LXXVII. Почти все это списано слово в слово с записей о его болезни. В то время никто не думал подозревать, что он отравлен, но через шесть лет Олимпиаде сделан был, говорят, донос. Она приказала казнить многих лиц и выбросить из могилы кости покойного Иолая – он будто бы отравил Александра. Затем некоторые рассказывают, что мысль совершить преступление подал Аристотель Антипатру и что вообще яд добыли через него.

По их словам, им передавал это некий Гагнотемид, слышавший об этом якобы от царя Антигона. Ядом служила холодная как лед вода с одной из скал в Нонакриде. Ее собирали в виде легкой росы в ослиное копыто – ни в каком сосуде она не могла сохраняться: он распадался на куски вследствие ее низкой температуры и едкости. Но большинство писателей считает в общем рассказ об отравлении Александра выдумкой. В этом много убеждает то обстоятельство, что, хотя полководцы были в ссоре один с другим и труп в течение нескольких дней лежал в месте, жарком и душном, тем не менее нисколько не подвергся разложению и оставался целым и невредимым.

Роксана была беременной и пользовалась за это уважением со стороны македонян. Чувствуя ревность в отношении Статиры, она заманила ее к себе подложным письмом. Когда та пришла, она убила ее вместе с сестрой, трупы же их бросила в колодезь, который засыпала. Пердикка знал об этом и помогал ей. Он быстро стал играть выдающуюся роль и тащил за собой Аридея, как бы телохранителя его, настоящего царя. Аридей был сыном Филинны, публичной женщины простого происхождения. Он страдал слабоумием вследствие физической болезни, но не природной и случившейся не сама собой. По рассказам, в детстве он отличался хорошим характером и благородством, но затем впал в слабоумие вследствие снадобья, данного ему Олимпиадой…

I. Победитель Сулла ни ласками, ни угрозами не мог добиться, чтобы Цезарь развелся с Корнелией, дочерью прежнего диктатора Цинны, поэтому конфисковал ее приданое. Сулла ненавидел Цезаря за его родство с Марием – Юлия, родная сестра отца Цезаря, была женой старшего Мария. Сын ее, Марий Младший, приходился, таким образом, двоюродным братом Цезарю.

Цезарю было мало того, что Сулла вначале оставил его без внимания вследствие множества казней и дел, – в ранней молодости он выставил свою кандидатуру на должность жреца. Сулла восстал против этого и устроил дело так, что Цезарь не имел успеха. Диктатор хотел даже убить Цезаря. Некоторые говорили ему, что у него нет основания лишать жизни такого ребенка, но Сулла назвал их глупцами, которые не видят, что в мальчишке этом сидят несколько Мариев.

II. Когда его ответ был передан Цезарю, последний бежал и долго скрывался в разных местах Самния. Раз, больного, его переносили ночью из одного дома в другой. Солдаты Суллы, рыскавшие в этой местности и ловившие скрывавшихся, поймали его. Цезарю удалось получить свободу за двенадцать тысяч денариев, которые он дал начальнику их Корнелию. Цезарь немедленно отправился к берегу моря и уехал в Вифинию к царю Никомеду. Он был у него недолго. Вскоре он снова вышел в море и вблизи острова Фармакуссы попался в плен пиратам, уже хозяйничавшим тогда на море, благодаря своему многочисленному флоту и многим отдельным судам.

Сперва они потребовали с него выкуп в сто двадцать тысяч денариев. Цезарь засмеялся – они говорили так, не зная его, – и лично предложил им дать триста тысяч денариев. Вслед за тем он разослал своих спутников по разным городам за сбором денег и остался с одним другом и двумя рабами среди отличавшихся кровожадностью киликийцев. Тем не менее он относился к ним с таким презрением, что каждый раз, когда ложился спать, посылал к ним с приказанием молчать. В продолжение тридцати восьми дней он совершенно спокойно шутил с ними и принимал участие в их гимнастических упражнениях. Он писал стихотворения и речи и читал им вслух. Тех, кто не хвалил его, он называл невеждами и дикарями и, нередко смеясь, грозил перевешать их. Они приходили от этого в восторг и приписывали резкости Цезаря его откровенному и веселому характеру.

Когда из Милета были доставлены деньги, он дал их в качестве выкупа за себя и получил свободу. Немедленно он вооружил в гавани Милета несколько судов и вышел с ними в море для нападения на пиратов. Они стояли еще на якоре в виду острова, и он переловил почти всех их. Деньги он, как добычу, взял себе, пленных бросил в пергамскую тюрьму, сам же уехал к управлявшему тогда азиатской провинцией Юнию, который, как претор, должен был наказать пленных. Претор, алчными глазами смотревший на отнятые у них огромные деньги, обещал подумать о пленных на досуге. Тогда Цезарь простился с ним и уехал в Пергам. Он приказал вывести разбойников и всех распять, о чем не раз говорил на острове как бы в шутку…

III. Между тем влияние Суллы начинало ослабевать. Друзья приглашали Цезаря вернуться в Рим, но он отправился на Родос, в школу Аполлония Милона – лекции которого слушал, между прочим, Цицерон, – замечательного оратора, пользовавшегося известностью и за свой прекрасный характер. Говорят, и Цезарь обладал выдающимися способностями к политическому красноречию и употреблял все силы к развитию своих способностей, вследствие чего, по общему мнению, считался вторым из ораторов Рима. Пальму первенства в этом отношении он уступил другим, желая из-за других занятий быть первым скорей своей силой и оружием. Он не сделался оратором, к чему у него были способности, благодаря походам и занятиям государственными делами, тому, чем приобрел себе верховную власть. Позже в своем сочинении против Цицерона и Катона он просит не сравнивать слог солдата с слогом талантливого оратора, упражнявшегося в этом долгое время.

IV. По возвращении в Рим Цезарь привлек к суду Долабеллу по обвинению в дурном управлении им провинцией. Многие города Греции подкрепили его обвинение своими показаниями. Долабелла был, однако, оправдан. Желая отблагодарить греков за оказанное ему усердие, Цезарь говорил в защиту их, когда они привлекли к суду по обвинению во взяточничестве Публия Антония, дело которого разбирал претор Македонии Марк Лукулл. Цезарь был таким опасным обвинителем, что Антоний обратился за помощью к трибунам под предлогом, что не может с успехом вести дело с греками в Греции.

В Риме Цезарь приобрел огромную популярность своими защитительными речами и сделался любимцем народа благодаря своей приветливости и ласковому обхождению. Он заискивал не по своим летам. Его звание, обеды, его стол, вообще роскошная жизнь должны были постепенно увеличивать его влияние на политику.

Завистники рассчитывали сперва, что его влияние на народ сделается ничтожным по мере истощения его доходов, и равнодушно смотрели на усиление его влияния на массу. Позже, когда оно сделалось велико, когда его было трудно уничтожить, когда Цезарь задавался открытою целью сделать государственный переворот, они поняли, что нет ничего такого, незначительного вначале, что не увеличилось бы вскоре, продолжая развиваться, причем оказываемое ему презрение служит к тому лишь, что оно не будет знать никаких препятствий. По крайней мере тот, кто первым разгадал Цезаря, кто боялся его политики, как коварной глади моря, видел в его ласке и приветливости скрытый железный характер – Цицерон говорил, что во всех его планах и политической деятельности виден тиран. «Но, – продолжал он, – стоило мне взглянуть на его тщательно причесанные волосы, на то, что он чешет голову пальцем, мне начинало казаться, что этот человек не думает о таком страшном деле, как уничтожение римской республики». Но об этом речь впереди.

V. Первое доказательство любви к нему народа Цезарь получил тогда, когда был избран в военные трибуны раньше своего соперника, Гая Помпилия. Вторым, и притом более ясным доказательством ее было то, что, произнося на форуме блестящую, но резкую речь в память своей умершей тетки, вдовы Мария Юлии, он во время похорон осмелился вынести маску Мария. После диктаторства Суллы они тогда в первый раз появились публично – марианцы были объявлены врагами отечества. Раздалось несколько негодующих криков против Цезаря, но народ ответил криками одобрения и рукоплесканиями приветствовал эти маски, удивляясь Цезарю, который после целого ряда лет восстанавливал в столице как бы с того света почести Марию.

Произнесение надгробных речей в честь умерших старых женщин принадлежало к числу древнеримских обычаев, но говорить их в память молодых не было в обычае. Цезарь первым сказал речь над прахом своей жены. Этим он приобрел также любовь себе и привлек своей печалью на свою сторону толпу, заставив любить себя за свое мягкое, чувствительное сердце. Похоронив жену, он отправился в звании квестора в Испанию, где служил у претора Ветера, которого всегда уважал. Сына его он впоследствии, когда сам командовал войсками, сделал квестором. После окончания квестуры он женился в третий раз – на Помпее. От Корнелии у него осталась дочь, впоследствии вышедшая замуж за Помпея Магна.

Цезарь сыпал деньги щедрой рукой. Казалось, ценой больших затрат он старался приобрести себе кратковременную, недолговечную славу; на деле же он покупал за почтенную сумму самое дорогое. Говорят, когда он не занимал еще никакой магистратуры, у него было долгу до семи миллионов восьмисот тысяч денариев. Несмотря на это, он в качестве смотрителя Аппиевой дороги истратил из своих личных средств колоссальные деньги. Эдилом он вывел триста двадцать пар гладиаторов, тратами же и роскошью в остальном – при театральных представлениях, процессиях или обедах – заставил забыть честолюбивые попытки своих предшественников и приобрел такую любовь народа, что каждый искал новых магистратур и новых почестей в благодарность ему.

VI. В Риме были тогда две политические партии: партия Суллы, пользовавшаяся огромным влиянием, и партия Мария, не игравшая никакой роли, вполне слабая и рассеянная. Ее-то и хотел Цезарь восстановить, вызвать к жизни. Давая игры, как эдил, он в своих честолюбивых стремлениях в самый разгар их приказал сделать тайком статуи Мария и богини Победы с трофеями в руках и ночью поставить в Капитолии. Ранним утром их могли увидеть многие. Все они сияли золотом и были сделаны замечательно искусно. Надписи на них напоминали о победах над кимврами. Удивлялись смелости того, кто поставил их, – имени его не знали. Вскоре слух об этом распространился по городу. Все собрались посмотреть на них. Несколько человек кричали, что Цезарь своей политикой мечтает о монархии, восстановляя почести, погребенные, если можно так выразиться, законами и декретами, что этим он может испытать заранее, послушен ли ему народ благодаря его честолюбивой угодливости ему и позволит ли он ему шутки подобного рода и стремления к государственному перевороту. Марианцы, ободряя один другого, внезапно явились в огромной толпе и с рукоплесканиями окружили Капитолий. Многие из них даже плакали от радости при взгляде на статую Мария, горячо хвалили Цезаря и говорили, что один он заслуживает быть родственником Мария.

По поводу этого собралось заседание сената. Лутаций Катул, игравший тогда выдающуюся роль в Риме, поднялся с места и произнес речь против Цезаря, где сказализвестные слова: «Не подкопами, но уже машинами разрушает Цезарь государственное здание». Цезарь своей оправдательной речью успел, однако, привлечь сенат на свою сторону. Сторонники его загордились еще более и советовали ему не уступать гордо никому – по воле народа, говорили они, Цезарь одержит победу над всеми, первенство будет принадлежать ему.

VII. В это время умер верховный жрец Метелл. Кандидатами на его звание выступили Сервилий Исаврийский и Катул, лица, пользовавшиеся огромным влиянием и игравшие очень важную роль в сенате. Цезарь не хотел уступать им и выставил в Народном собрании свою кандидатуру. Обе стороны одинаково хлопотали перед выборами. Катул, как занимавший высокую должность, – верней, он испугался неизвестного результата выборов, – послал сказать Цезарю, чтобы он взял назад свою кандидатуру, и предлагал ему большую сумму. Цезарь отвечал, что займет еще больше, но не откажется от борьбы с ним.

Наступил день комиций. Мать провожала Цезаря из дому не без слез, но он обнял ее и сказал: «Матушка, сегодня ты увидишь своего сына или верховным жрецом, или изгнанником!» Начали собирать голоса. После бурных прений Цезарь был выбран. Сенат и аристократия думали в ужасе, что Цезарь посоветует народу самые крайние меры, поэтому Пизон и Катул упрекали Цицерона, что он во время заговора Катилины пощадил Цезаря, хотя против него имелись улики.

Катилина, намеревавшийся не только переменить форму правления, но и вообще уничтожить всякую власть и привести в полное расстройство все государственные дела, бежал, когда против него были еще самые пустые улики и когда сенат не принимал еще против него крайних мер. Вести дело заговора он поручил Лентулу и Цетегу, оставленным им в столице. Ободрял ли их Цезарь тайно, помогал ли он им – сказать трудно. Когда в заседании сената заговорщики были окончательно уличены и консул Цицерон стал спрашивать мнение каждого сенатора относительно их наказания, все успевшие подать свое мнение до Цезаря подали голос за смертную казнь. Но Цезарь поднялся с места и произнес мастерскую речь. По его мнению, нельзя казнить без суда лиц, занимающих высокое положение, и аристократических фамилий, не нарушая обычаев и правил справедливости, если только этого не требует крайняя необходимость, с другой стороны, когда их посадят под строгим надзором в тюрьмы в разных городах Италии, которые назначит сам Цицерон, они будут находиться там вплоть до подавления восстания Катилины. Впоследствии, закончил он, сенат может во время мира на досуге решить участь каждого из них.

VIII. Это предложение казалось мягким. Он отстаивал его всеми силами своего красноречия. С Цезарем согласились не только те, кто подавал голоса потом, но многие и из тех, кто говорил раньше. Они отказались от своего мнения и присоединились к нему. Наконец пришла очередь говорить Катону и Катулу. Они смело выступили противниками предложения Цезаря. Катон старался в своей речи набросить на него даже тень подозрения и горячо восстал против него. Заговорщикам был объявлен смертный приговор. При выходе Цезаря из сената толпа молодых людей, охранявших тогда Цицерона, побежала на Цезаря с обнаженными мечами. Но, как рассказывают, Курион незаметно вывел его, прикрыв своей тогой. Сам Цицерон, когда молодежь смотрела на него, ожидая его приказания, дал известный им знак – он боялся народа или же считал убийство в данном случае в общем несправедливым и незаконным. С другой стороны, если это правда, удивляюсь, почему Цицерон ни слова не говорит о нем в истории своего консульства. Как бы то ни было, впоследствии его обвиняли в том, что он не воспользовался тогда против Цезаря благоприятно сложившимися обстоятельствами, а струсил перед народом, стоявшим за Цезаря.

Через несколько дней Цезарь вошел в сенат и старался оправдаться в возводимых на него подозрениях. Поднялся страшный шум. Заседание сената продолжалось дольшеобыкновенного, вследствие чего собравшийся народ с криком окружил здание сената и требовал, чтобы Цезаря выпустили. Катон боялся попытки к ниспровержению существующего порядка, главным образом со стороны бедного класса, который разжигал страсти всего народа, класса, возлагавшего свои надежды на Цезаря. Он убедил сенат раздавать этим лицам ежемесячно хлеб. Государственные расходы увеличивались ежегодно новой статьей в семь с половиной миллионов сестерций, но вышеупомянутая мера рассеяла грозившую тогда государству страшную опасность и уничтожила почти всю силу Цезаря, вовремя ослабила ее – ему следовало сделаться претором, в этом звании он был бы еще опаснее.

IX. Претура Цезаря прошла совершенно спокойно, напротив, в его собственной семье произошел неприятный для него случай. Некий Публий Клодий, патриций по происхождению, гремел своим богатством и ораторским талантом, но своей наглостью и дерзостью не уступал никому из известных развратников. Он влюбился в жену Цезаря Помпею, не без удовольствия относившуюся к его ухаживаниям. Но женскую половину дома стерегли очень строго; кроме того, мать Цезаря Аврелия, женщина, отличавшаяся нравственностью, всегда очень тщательно следила за своей невесткой, поэтому видеться влюбленным было трудно и опасно.

У римлян есть богиня, которую они называют Bona, «Доброй». Фригийцы считают ее одним из своих божеств и называют матерью царя Мида. Римляне видят в ней нимфу-дриаду, любовницу Фавна, греки – мать Диониса, которую нельзя назвать по имени. Вот почему женщины, справляющие ее праздник, украшают палатки виноградной лозой. Рядом с богиней лежит, по сказаниям, священная змея. Ни один женатый мужчина не имеет права присутствовать во время праздника или оставаться тогда дома. Говорят, женщины во время жертвоприношения исполняют без чьей-либо помощи много обрядов, имеющих сходство с орфическими мистериями. Когда наступает праздник, женатый консул или претор уходит из дома вместе со всеми членами своей семьи мужского пола, жена остается хозяйкой дома и начинает украшать его. Самые важные обряды исполняются ночью. Всю ночь царит веселье вместе с громкими звуками музыки и пения.

X. Названный праздник справляла тогда Помпея. Клодий был еще без бороды, поэтому надеялся быть неузнанным. В костюме и украшениях певицы он, совершенно похожий наружностью на молодую женщину, вошел в дом. Он нашел двери отворенными и спокойно вошел в комнату – рабыня, которая ввела его, была его сообщницей. Рабыня побежала сказать Помпее, но замешкалась. Клодий не мог вытерпеть стоять на одном месте и стал расхаживать по огромному дому, всячески избегая света. Ему попалась навстречу рабыня Аврелии и, как женщина, стала просить его поиграть. Он не хотел. Тогда она привела его на середину и стала спрашивать, кто он и откуда. Клодий отвечал, что ждет служанку Помпеи. Голос выдал его. Рабыня немедленно побежала к освещенному месту в толпу женщин с криком, что нашла мужчину. Женщины испугались. Аврелия прекратила празднество, покрыла священные вещи, сама заперла двери и велела обойти комнату с факелами, ища Клодия. Он убежал в комнату рабыни, где его и нашли. Женщины узнали его и выгнали из дому. В ту же ночь женщины вернулись домой и рассказали мужьям, в чем было дело.

На другой день весь город говорил о кощунственном поступке Клодия. Требовали, чтобы он поплатился за оскорбление не только частных лиц, но и государства, и богов. Один из трибунов обвинил Клодия в нечестии. Самые влиятельные из числа сенаторов восстали против него и уличали в других важных проступках, говоривших о его развратной жизни и связи с родной сестрой, женой Лукулла. Но народ принял Клодия под защиту от этих нападений и оказал ему большую пользу в отношении его судей, запуганных и боявшихся народа.

Цезарь немедленно развелся с Помпеей, но, когда его пригласили в суд в качестве свидетеля, сказал, что не знает, в чем обвиняют Клодия. Его ответ поразил своей неожиданностью. «Тогда почему же ты развелся с женой?» – спросил обвинитель. «Потому, что не желаю, чтобы на мою жену падало даже подозрение», – ответил Цезарь. Одни уверяют, что он говорил так, как думал, другие – что хотел угодить народу, желавшему спасти Клодия. Последний действительно был оправдан. Большинство судей давали свое мнение, смешивая один пункт обвинения с другим. Они не желали ни подвергаться опасности со стороны народа, объявив подсудимого виновным, ни ронять себя в глазах аристократии его оправданием.

XI. После преторства Цезарь немедленно получил в управление провинцию Испанию. Он не мог успокоить своих кредиторов, которые не позволяли ему ехать и кричали против него. Тогда он прибегнул к помощи Красса, первого богача в Риме, нуждавшегося в энергичном, деятельном Цезаре для борьбы в политике с Помпеем. Красс согласился удовлетворить самых суровых и неумолимых кредиторов Цезаря и поручился за него в четырех миллионах девятистах восьмидесяти тысячах денариев. Цезарь мог теперь отправиться в провинцию.

Говорят, когда, переваливая через Альпы, он ехал через галльское местечко с небольшим и притом бедным населением, его товарищи с улыбкой шутливо спрашивали друг друга: «Нет ли и здесь лиц, которые ищут власти, спорят о первенстве и завидуют один влиянию другого?» Цезарь серьезно заметил им: «Я предпочел бы быть первым здесь, нежели вторым в Риме». В другой раз он читал в Испании на досуге какую-то книгу об Александре. Он долгое время оставался в задумчивости, потом заплакал. Друзья с удивлением спрашивали его о причине слез. Он ответил им: «Неужели, по вашему мнению, не грустно, если в мои годы Александр уже царствовал над множеством народов, а я не сделал еще ничего великого?..»

XII. Немедленно по приезде в Испанию Цезарь обнаружил энергию, вследствие чего в несколько дней набрал десять когорт, присоединенных им к прежним двадцати. Он двинулся с армией против каллаиков и лузитанцев, разбил их и дошел до океана, покоряя народы, раньше не признававшие над собой римского владычества. Удачно кончив войну, он нисколько не хуже заявил себя в области мира – водворил согласие в отдельных городах, но главным образом старался прекратить споры между кредиторами и должниками. Он приказал, чтобы должник уплачивал кредитору ежегодно только две трети своих доходов, остальное поступало в руки должника, пока он не уплачивал своего долга. Когда он покидал провинцию, за его распоряжения его осыпали похвалами. Он нажил состояние себе и, кроме того, обогатил солдат, поднесших ему звание «императора».

XIII. По закону желавшие получить триумф должны были жить вне города, как выставлявшие кандидатуру на консульство – быть в столице и сами хлопотать о своем избрании. Цезарь приехал как раз к началу консульских комиций и очутился таким образом между двух законов. Он отправил в сенат просьбу позволить ему выставить кандидатуру на консульство заочно, с помощью друзей. Катон сперва выступил противником его избрания, ссылаясь на закон, но, увидев затем, что многие сенаторы задобрены Цезарем, не дал осуществиться его намерению вследствие долготы времени: он говорил свою речь целый день. Цезарь решил отказаться от триумфа и искать консульства.

По приезде он немедленно привел в исполнение политическую меру и обманул всех, кроме Катона. Она состояла в том, чтобы помирить Помпея и Красса, лиц, пользовавшихся в столице необыкновенным влиянием в сравнении с другими. Цезарь из соперников сделал их друзьями и, соединив в самом себе силу обоих, своим поступком, который называли актом гуманности, незаметно произвел государственный переворот. Не ссора Цезаря и Помпея, как думает большинство, а скорей дружба между ними привела к гражданским войнам. Сперва они соединились, чтобы нанести смертельный удар аристократии, затем между ними произошло охлаждение. Катона, часто пророчески предсказывавшего будущее, называли тогда докучливым и беспокойным человеком, позже он приобрел славу умного, но несчастливого советника.

XIV. Под защитой дружбы с Крассом и Помпеем Цезарь был торжественно провозглашен на комициях консулом вместе с Кальпурнием Бибулом. Получив это звание, он тотчас же стал предлагать законы, которые были под стать не консулу, а какому-либо отъявленному наглецу народному трибуну. В угоду народу он проектировал основание колоний и раздачу хлеба. В сенате аристократия восстала против его предложения. Он давно искал случая перейти на сторону народа, поэтому начал кричать и клясться, что его заставляют заискивать перед народом против его желания и что он должен поступать так из-за надменности и упорства сената. Он выбежал к народу и, поставив по одну сторону себя Красса, по другую – Помпея, спросил, одобряют ли они законы. Они ответили, что одобряют. Тогда Цезарь обратился к ним с просьбой помочь ему против тех, кто грозит ему вооруженной борьбой. Они обещали. Помпей сказал даже, что против мечей он пойдет с мечом, против щитов – со щитом. Его слова опечалили аристократическую партию, они не отвечали его высокому званию и отзывались непочтением к сенату, напротив, все слышавшие нашли их глупыми словами какого-нибудь мальчишки; зато народ пришел от них в восторг.

Цезарь желал еще более воспользоваться выгодами влияния Помпея и выдал за Помпея дочь свою Юлию, хотя она была обручена с Сервилием Цепионом, Сервилиюже обещал руку дочери Помпея, имевшей уже жениха в лице Фавста, сына Суллы. Вскоре сам Цезарь женился на дочери Пизона Кальпурнии; Пизона он назначил консулом на будущий год.

Тогда Катон стал еще более жаловаться и кричать, что невозможно допустить, чтобы власть приобреталась посредством браков и чтобы управление провинциями, команда над войсками, магистратуры передавались от одного к другому из-за женщин. Товарищ Цезаря по должности Бибул делал попытки помешать его предложениям, но без успеха; мало того, он не раз подвергался опасности быть убитым на форуме вместе с Катоном. Остальное время своего консульства он провел, запершись в своем доме.

Женившись, Помпей вскоре занял форум вооруженными людьми и помогал народу в утверждении предложенных ему законов. Цезарь должен был получить на пять лет всю Галлию, Цизальпинскую и Трансальпийскую, и, кроме того, Иллирию, причем в его распоряжение предоставлялось четыре легиона.

Катон хотел было говорить против этого, но Цезарь приказал отвести его в тюрьму, рассчитывая, что он обратится за помощью к народным трибунам. Катон, однако, шел, не говоря ни слова. Видя, что не только влиятельные личности выражают свое негодование, но даже народ молча с грустным видом идет за Катоном из уважения к его нравственным качествам, Цезарь сам обратился тайно к одному из народных трибунов с просьбой отнять у него Катона. Что касается других сенаторов, только очень немногие из них явились на заседание сената, остальные ушли, выражая свое негодование. Один из самых старых сенаторов, Консидий, сказал, что они не явились из страха перед вооруженными солдатами.

«Почему же ты не боишься их и не сидишь дома?» – спросил Цезарь. «Потому, – ответил Консидий, – что я из-за своей старости могу ничего не бояться. Мне остается жить так мало, что не следует заботиться о жизни».

Но самым возмутительным поступком в политическом отношении во время консульства Цезаря было избрание народным трибуном того самого Клодия, который нарушил супружеские его права и надругался над таинственными ночными обрядами. Его избрали для гибели Цицерона. Цезарь уехал в поход тогда только, когда с помощью Клодия добился падения Цицерона и его изгнания из Италии.

XV. Вот чем заявил, говорят, себя Цезарь перед отправлением в галльский поход. Войны, которые он вел потом, походы, благодаря которым усмирил галлов, открыли ему с тех пор новую дорогу в жизни, новые планы и как бы сделали его положение иным. Военными талантами, умением командовать войсками не уступал он самым знаменитым и величайшим полководцам. Если мы сравним с ним Фабиев, Сципионов, Метеллов и полководцев, его современников или живших несколько раньше его, – Суллу, Мария, обоих Лукуллов или самого Помпея, слава которого достигла тогда в полном блеске до небес благодаря его необыкновенному таланту как полководца, мы придем к убеждению, что Цезарь стоит выше их своими подвигами. Одного он превосходит вследствие невыгодной топографии страны, где приходилось ему вести войну, другого – пространством покоренной им земли, третьего – вследствие многочисленности и силы покоренных им врагов, четвертого – вследствие дикости и безнравственности усмиренных им неприятелей, пятого – ласковым обращением, гуманностью по отношению к пленным, шестого – подарками и щедростью к своим товарищам по походу и всех – числом данных им сражений, где он почти везде остался победителем, и числом убитых им неприятелей – бóльшая часть из них остались на месте. Менее чем в десять лет, в которые он вел войну в Галлии, он взял приступом более восьмисот городов, покорил триста народов, сражался в то же время с тремя миллионами людей, убил из них миллион и столько же взял в плен.

XVI. Войско так любило его, было так предано ему, что ничем не отличавшиеся под предводительством других превращались в непобедимых героев, готовых на все опасности ради славы Цезаря. Таков был, например, Ателлий. В морском сражении при Массилии он взошел на неприятельский корабль. Мечом ему отрубили правую руку. Он не выпустил щита из своей левой руки, но стал бить им неприятелей по лицу, прогнал всех их – и корабль был в его руках.

Другой пример. Кассий Сцева потерял, раненный стрелой в сражении при Диррахии, глаз. Копьем он был ранен навылет в плечо, другим – в бедро; в его щите оказалось сто тридцать стрел. Он звал неприятелей, как бы желая им сдаться. Двое из них подошли к нему. Одному он отрубил мечом плечо, другого ударил по лицу и повалил наземь, а сам спасся под защитой своих солдат.

В Британии неприятели бросились на высших чинов римского войска, попавших в болотистое, покрытое водой место. Один солдат на глазах смотревшего на сражение самого Цезаря ворвался в середину неприятелей, оказал целый ряд смелых подвигов, на виду у всех обратил неприятелей в бегство и спас начальников. Сам он шел с трудом позади всех, наконец бросился в бегство и то плыл, то шел вброд – насилу выбрался, но потерял щит. Удивленная свита Цезаря встретила его с радостным криком, но он, убитый горем, со слезами упал к ногам Цезаря и просил у него прощения, что потерял щит.

В Африке солдаты Сципиона овладели кораблем Цезаря, где находился Граний Петрон, назначенный квестором. Весь экипаж был взят в плен, но квестора объявили свободным. Он сказал, что солдаты Цезаря привыкли давать пощаду, а не получать ее от других, выхватил меч и убил себя…

XVII. Цезарь сам посеял и вырастил в них подобного рода мужество и честолюбие. Прежде всего он не скупился угождать им или награждать, доказывая, что собираетвойной и бережет богатство не для роскоши или собственного удовольствия, а для награды за храбрость. Он не считал себя богатым, если не мог наградить своих солдат по заслугам. Затем он добровольно подвергался всем опасностям и принимал участие во всех трудах. Если никто не удивлялся, что он не боялся опасностей вследствие своего честолюбия, то, с другой стороны, он изумлял своим терпением в перенесении трудов – терпением, превышавшим его физические силы. Худой, белый и нежный телом, он страдал, кроме того, головной болью и припадками падучей болезни, из которых первый случился с ним, по рассказам, в Кордубе. Но его слабое телосложение не послужило ему предлогом к изнеженности, напротив, военная служба была для него лекарством от болезни. Целым рядом походов, умеренным образом жизни, постоянным пребыванием на открытом воздухе и своим трудолюбием он боролся с болезнью и укреплял свое тело. Он спал обыкновенно в телеге или носилках, желая извлечь пользу из самого сна. Днем он объезжал крепости, города или укрепления. Рядом с ним сидел один раб, который был выучен писать во время езды под диктовку, сзади стоял солдат с мечом. Цезарь ездил так быстро, что по выезде первый раз из Рима через восемь дней был на берегах Родана. Верховая езда была для него легкой с самого детства. Он умел мчаться во весь опор с заложенными на спине руками. В галльском походе он приучил себя диктовать во время езды письма, причем мог одновременно диктовать двум писцам, а по словам Оппия, и больше. Говорят даже, что обычай переписываться с друзьями в городе ввел Цезарь, – за недостатком времени он не мог видеться с ними лично для переговоров о важных делах вследствие множества занятий и огромного пространства столицы.

Что он был небрезгливым в пище, доказывает следующий пример. Однажды в Медиолане его пригласил к обеду его знакомый, Валерий Леонт. Подали спаржу, но вместо обыкновенного масла в нее налили душистого. Цезарь спокойно продолжал есть, порицая своих недовольных друзей. «Диктатор не ест того, что не нравится, – говорил он, – но кто выказывает неудовольствие невежливостью подобного рода, сам невежа». Однажды в дороге он должен был укрыться от непогоды в избушке бедняка. Здесь он нашел только одну комнатку, едва достаточную лишь для одного. Цезарь сказал друзьям, что почетное место следует уступать старшим, а в случаенеобходимости – больным. Он велел Оппию лечь в комнатке, а сам вместе с другими лег спать под навесом у крыльца.

XVIII. Первую галльскую войну он вел с гельветами и тигуринцами. Они сожгли свои двенадцать городов и четырнадцать деревень и двинулись вперед через римскую Галлию по примеру древних кимвров и тевтонов. Смелостью они не уступали им, численностью же были им равны. Общая цифра их доходила до трехсот тысяч, из них сто девяносто тысяч – способных носить оружие. Тигуринцы были разбиты на берегах реки Арара не самим Цезарем, а высланным им против них Лабиеном. Гельветы произвели нечаянное нападение лично на Цезаря, когда он вел армию к союзному римлянам городу. Он успел отступить в укрепленную местность, где собрал войско и выстроил в боевой порядок. Ему подали лошадь. «Она будет мне нужна после победы, во время преследования неприятеля, – сказал он, – теперь же пойдем против него пешком». Он пешим ударил на неприятеля. После продолжительных усилий обратил его в бегство. Всего упорнее было сражение у обоза, в лагере. Здесь ему оказывали упорное сопротивление не одни неприятельские солдаты – вместе с ними защищались до последнего издыхания их жены и дети. Наконец они были изрублены в куски. Таким образом, сражение кончилось едва в полночь. Свою блестящую победу Цезарь увенчал еще более прекрасным подвигом. Он заставил уцелевших после сражения гельветов поселиться вместе и снова занять оставленную ими страну и разрушенные города. Неприятелей было более ста тысяч. Цезарь решился на эту меру из опасения, что германцы перейдут реку и займут земли, покинутые гельветами.

XIX. Вторую войну он вел с одними германцами для защиты Галлии, хотя раньше заключил в Риме союз с их царем Ариовистом. Германцы были беспокойными соседями для покоренных Цезарем племен. Без сомнения, они не оставили бы их в покое, довольствуясь своими владениями, но, улучив время, двинулись бы далее и заняли Галлию. Цезарь видел, что начальники его армии боялись этой войны, в особенности же лица из аристократической молодежи, которых много приехало к нему в надежде пороскошествовать и нажиться под его командой. Он пригласил их на собрание и предложил им удалиться и не подвергаться опасностям против своего желания, раз они такие трусы и неженки. Он обещал двинуться на германцев с одним десятым легионом, считая неприятелей, с которыми ему придется драться, не храбрее кимвров, лично себя – полководцем не хуже Мария. Тогда десятый легион отправил к нему депутацию и искренне благодарил его, остальные же стали обвинять своих начальников. Все солдаты ободрились, были готовы на жертвы и выступили в поход, продолжавшийся много дней, пока не расположились лагерем в двухстах стадиях от неприятеля.

Уже один марш Цезаря уменьшил отчасти самонадеянность Ариовиста. Он не ожидал, чтобы римляне напали на германцев, – по его мнению, они не могли выдержать даже их приближения, и удивился смелости Цезаря. В то же время он заметил смущение и в своем войске. Еще более заставили германцев пасть духом гадания их жриц. По речным водоворотам, волнам и шуму рек они заключали о будущем. Прежде новолуния они не позволяли вступать в сражение.

Цезарь знал об этом. Заметив, что германцы стоят спокойно, он решил за лучшее напасть на них тогда, когда они не желают сражаться, нежели ждать благоприятного для них времени. Он нападал на укрепления и возвышенности, на которых стояли лагерем германцы, разжигал их и побуждал покинуть их позицию и в ярости решиться дать ему сражение. Цезарь одержал над ними блестящую победу и гнал их четыреста стадий по берегам Рейна. Вся равнина была покрыта трупами и добычей. Ариовист успел с несколькими германцами переправиться через Рейн. Говорят, германцы потеряли убитыми восемьдесят тысяч человек.

XX. Затем Цезарь оставил армию на зимних квартирах в области бекванцев, сам же уехал в Цизальпинскую Галлию, составлявшую часть вверенной его управлению провинции, – река Рубикон отделяет остальную Италию от альпийской Галлии. Он хотел знать, что происходило в Риме. Во время своего пребывания в Галлии он старался увеличить число своих приверженцев. Многие приезжали к нему, и каждому он давал то, что тот просил у него. На прощание все отправлялись, успев получить что-либо, с надеждой получить еще больше. Помпей не замечал, что во все время своей команды Цезарь или покорял неприятелей оружием сограждан, или порабощал своих сограждан деньгами, отнятыми у неприятелей.

В это время Цезарь получил известие о восстании бельгов, самого сильного из галльских племен, владевшего третью всей Галлии. Они собрали огромное войско. Цезарь немедленно двинулся обратно и быстро выступил против них. Он напал на неприятелей тогда, когда они грабили союзных римлянам галлов. Он разбил наголову их громадную соединенную армию, оказавшую ему слабое сопротивление. Убитых было так много, что римляне переходили по их телам озера и глубокие реки. Из восставших жившие на берегу моря все покорились ему без сражения. Затем Цезарь двинулся с войсками на самое дикое и воинственное из племен бельгов, нервиев, живших в густых лесах. Они скрыли свои семьи и имущество в чаще лесов, как можно дальше от неприятелей, сами же в числе шестидесяти тысяч человек неожиданно напали на Цезаря, когда он окопался в лагере и не ожидал сражения. Обратив в бегство римскую конницу, они окружили двенадцатый и седьмой легионы и перебили всех начальников. Если бы Цезарь не схватил щит и не бросился сквозь толпу сражавшихся впереди него, затем, если бы в опасную для него минуту десятый легион не спустился бегом с возвышенностей и не врезался в ряды неприятелей, едва ли бы кто из римлян остался в живых. Но теперь римляне были воодушевлены храбростью Цезаря и дрались с нечеловеческим мужеством. Нервии не обратились, однако, в бегство, но были изрублены, защищаясь. По рассказам, из шестидесяти тысяч их спаслось только пятьсот человек, из четырехсот членов Совета – трое.

XXI. Когда получено было известие об этой победе, сенат решил пятнадцать дней приносить богам жертвы и прекратить работы во время празднества. Ни одна победа раньше не праздновалась так долго. Действительно, опасность была велика – многочисленные народы разом восстали против римлян. Имя победителя Цезаря сделало победу еще более блестящей благодаря любви к нему народа.

Устроив дела в Галлии, Цезарь снова отправился на зиму в Цизальпинскую Галлию для приведения в исполнение своих замыслов против республики. Кандидаты на общественные должности находили в нем кредитора и подкупали народ полученными от него деньгами. Выбранные магистратами, они делали все, что могло усилить его влияние. Мало того, в Луку к нему съехались почти все известные и игравшие выдающуюся роль лица, между прочим Помпей, Красс, претор Сардинии Аппий, проконсул Испании Непот; короче, там собрались сто двадцать ликторов, магистратов и более двухсот сенаторов. На совете между ними они порешили, что Помпей и Красс будут избраны консулами, Цезарь получит деньги; кроме того, срок его команды будет продлен на пять лет.

Последнее казалось здравомыслящим людям всего более странным. Те, кто получил от Цезаря огромные суммы, убедили сенат выдать ему деньги, как будто у него ничего не было. Вернее, они заставили охавших сенаторов издать этот декрет. Катона тогда не было налицо – его на время спровадили подальше, на Кипр. Фавоний, для которого Катон был идеалом, восстал против декрета подобного рода, но ничего не добился. Тогда он выбежал и стал кричать народу. Никто не обращал на него внимания. Все молчали – одни из уважения к Помпею и Крассу, большинство же – из симпатий к Цезарю или вследствие возлагаемых ими на него надежд.

XXII. Цезарь снова вернулся к армии в Галлию и нашел ее охваченной пламенем войны. Два сильных германских племени недавно перешли через Рейн для приобретения себе земель. Одно называлось узипетами, другое тенктерами. Описавший войну с ними Цезарь говорит в своих «Записках», что германцы отправили к нему послов, но во время перемирия напали на него в дороге и разбили пятитысячный отряд его конницы, не ожидавшей нападения неприятелей, которых было всего восемьсот человек. Затем германцы отправили к нему новое посольство с целью вторично обмануть его, но он задержал послов и двинул войска на неприятеля, считая глупостью честно поступать с вероломно нарушившими перемирие.

Танузий пишет, что, когда сенат назначил празднество и жертвоприношения в честь победы, Катон предложил выдать Цезаря германцам, чтобы проклятие за нарушение перемирия пало на виновного, не коснувшись государства.

(XXIII). Через реку переправилось четыреста тысяч человек. Из них только немногие перешли обратно, найдя приют у германского племени сугамбров. Цезарь воспользовался этим для объявления им войны. Кроме того, он жаждал славы и хотел первым перейти с войском Рейн. Он навел мост в широком месте реки и выбрал для переправы место, где она была очень широка вследствие разлива. Течение ее было быстрым и сильным. Пни и деревья, несшиеся вниз по течению, ударялись о сваи моста и трясли его. Цезарь приказал вбить впереди большие сваи, запрудил течение и сделал совершенно невероятное дело – кончил мост в десять дней.

Он перешел с армией на противоположный берег. Никто не решился выступить ему навстречу. Главное из германских племен, свевы, скрылось в глубоких лесных долинах. Цезарь опустошил неприятельскую страну, ободрил всегдашних союзников римлян и снова отступил в Галлию, пробыв в Германии восемнадцать дней.

Поход его в Британию замечателен по своей смелости. Он первым вступил с флотом в воды западного океана и переплыл с армией Атлантический океан для завоевательных целей. Он хотел покорить остров, существованию которого не верили вследствие одной его величины. Он был предметом жаркого спора для очень многих писателей. Говорили, что его вообще не существовало и что его имя и рассказы о нем не более как плод фантазии. Цезарь распространил римское владычество за пределы известного мира. Он два раза высаживался на остров с противолежащего берега Галлии, но в целом ряде сражений навредил больше неприятелям, нежели принес пользы своим солдатам. У бедных, нуждавшихся британцев не было ничего, что стоило бы взять от них. Из-за этого Цезарь не мог кончить войны так, как желал. Он взял от британского царя заложников, наложил на него дань и покинул остров.

В Галлии он получил письма от своих друзей в Риме, письма, которые они хотели отправить к нему на остров. В них они писали ему о смерти его дочери, жены Помпея, скончавшейся от родов. Велико было горе Помпея, но велико и горе Цезаря. Их друзья беспокоились. Они видели порванными узы дружбы, поддерживавшие мир и согласие в больном уже государственном теле, – ребенок вскоре умер. Он немногими днями пережил мать. Народ против желания трибунов перенес тело Юлии на Марсово поле, где и находится ее гробница.

XXIV. Располагая уже сильной армией, Цезарь должен был разделить ее на части и отправить на зимние квартиры, а сам по обыкновению уехал в Италию. В это время вся Галлия снова восстала. Огромные полчища при передвижениях разрушали зимние квартиры римлян или нападали на их укрепления. Самые храбрые и сильные из восставших под предводительством Амбиорига уничтожили отряд Котты и Титурия. Шестьдесят тысяч человек неприятелей окружили легион Цицерона и начали осаду лагеря. Они едва не взяли его приступом – все солдаты были переранены и защищались с упорством, превышавшим их силы.

Цезарь находился невдалеке. Получив об этом донесение, он быстро вернулся и, собрав всего семь тысяч человек, поспешил на выручку осажденному Цицерону. Осаждавшие заметили его движение и двинулись ему навстречу, как бы желая схватить его на лету, относясь с презрением к его слабым силам. Обманывая их, Цезарь все время отступал, пока не занял выгодной позиции, где мог выдержать со слабыми силами сражение с многочисленными неприятелями. Он окопался в лагере и строго запретил солдатам вступать в сражение. Он приказывал им увеличивать в вышину вал и заваливать ворота лагеря, заставляя думать, будто боится. Своей хитростью он желал внушить к себе презрение. Наконец, неприятели сделались так дерзки, что стали нападать на него отдельными толпами. Тогда он двинулся против них и разбил их с огромной потерей.

XXV. Его победа удержала от восстания большинство соседних галльских племен. Цезарь ездил зимой всюду и зорко следил за приготовлениями к восстанию. Три легиона, прибывшие из Италии, пополнили убыль в армии. Из них два Помпей уступил ему из числа собственных войски один был набран недавно в Цизальпинской Галлии.

Между тем в Галлии начали появляться признаки очень большого и крайне опасного восстания. Семена его давно тайно сеяли лица, пользовавшиеся большим влиянием в сравнении с другими в самых воинственных племенах. Многое давало силу восстанию: огромное число людей, способных носить оружие, собиравшихся со всех сторон и становившихся под знамена, сносившиеся в одно место большие суммы денег, укрепленные города, местности, недоступные нападению. В то время стояла зима. Замерзшие реки, покрытые снегом леса, превратившиеся в озера от потоков поля, тропинки, заваленные глубоким снегом так, что их нельзя было найти, – в одном месте скрытые болотом или из-за перемены течения ручьев в другом, так что идти, не зная дороги, можно было только с трудом, – все это давало повод думать, что борьба Цезаря с восставшими не будет иметь никакого успеха. От него отпало много племен. Во главе их стояли арверны и карнутины. Начальником всей армии с неограниченною властью был избран Верцингеториг, отец которого был убит галлами: они подозревали его в намерении сделаться царем.

XXVI. Он разделил свои войска на несколько частей, поставил во главе их нескольких предводителей и занялся покорением всех окрестных земель вплоть до соседних с Араром. Он намерен был возбудить к восстанию против Цезаря всю Галлию, в то время как в Риме также собирались вместе недовольные им. Если бы он сделал это несколько позже, тогда, когда Цезарь был занят междоусобной войной, Италия должна была бы находиться в не меньшем страхе, чем при нашествии кимвров. Но Цезарь умел прекрасно пользоваться в войне каждым обстоятельством, в особенности временем. При первом известии о восстании он вернулся той же дорогой, какой пришел, с целью быстрым, стремительным маршем среди холодной зимы доказать неприятелю, что против него двинулась непобедимая армия, где каждый солдат был героем. Туда, куда нельзя было и думать проехать какому-либо нарочному или посланному с письмами, Цезарь являлся со всеми войсками, опустошал страну, разрушал крепости, покорял города и заставлял восставших изъявлять покорность.

Наконец, ему объявило войну даже племя эдуев, носившее раньше звание «братьев римского народа» и пользовавшееся со стороны римлян глубоким уважением. Теперь они присоединились к восставшим, вследствие чего армия Цезаря сильно пала духом. На этом основании он двинулся в дальнейший путь и прошел землю лингонов, желая вступить во владения секванов, союзного с римлянами народа, жившего ближе к границам Италии, нежели какой-либо другой из народов Галлии. Но здесь на него напали неприятели и окружили его громадными силами. Цезарь решил дать им сражение и двинул против них всю свою армию. После продолжительного кровопролитного боя он разбил галлов. По-видимому, в самом начале сражения ему угрожала опасность даже быть разбитым. Арверны, по крайней мере, показывают висящий в храме небольшой меч, называя его добычей, отнятой у Цезаря. Позже он увидел его и засмеялся. Друзья его хотели взять меч; но он не позволил сделать этого, считая его посвященным храму.

XXVII. Однако большинство разбитых тогда неприятелей соединились со своим царем в городе Алезии. В то время как Цезарь осаждал этот город, казавшийся неприступным вследствие величины стен и многочисленных защищавших его неприятелей, ему стала грозить извне опасность выше всякого рода описания. Отборные воины в каждом из племен Галлии соединились вместе и с оружием в руках шли к Алезии в числе трехсот тысяч человек. В самом городе было не менее ста семидесяти тысяч солдат. Тогда Цезарь очутился в середине массы неприятелей. Осажденный ими, он должен был выстроить для своей защиты две стены: одну – против города, другую – против наступавших неприятелей. Если бы их армиям удалось соединиться, он неминуемо погиб бы. Вот почему заслуженно и по многим причинам хвалят его за его распоряжения при Алезии, где он подвергался опасности, – здесь он выказал свою смелость и таланты больше, нежели в какой-либо другой войне. Всего удивительнее, что не только находившиеся в городе неприятели, но и занимавшие стену перед городом римляне не подозревали, что Цезарь разбил в сражении подступавших извне многочисленных неприятелей. Они узнали о победе тогда только, когда услыхали плач находившихся в Алезии мужчин и громкие крики женщин, кроме того, увидели с обеих сторон города массу украшенных серебром и золотом щитов, множество забрызганных кровью лат, наконец, галльских сосудов для питья и палаток, которые римляне несли в свой лагерь. Таким образом, огромная армия быстро рассеялась, исчезла, как призрак или сон, – большинство галлов нашли себе смерть в сражении. Гарнизон Алезии, причинивший немало затруднений себе и Цезарю, наконец сдался. Предводитель всех войск, Верцингеториг, взяв лучшее оружие и украсив свою лошадь, выехал через ворота. Он объехал вокруг сидевшего Цезаря, затем слез с коня, снял с себя все вооружение и молча сидел у ног Цезаря, пока его не увели, чтобы беречь для будущего триумфа…

XXVIII. Цезарь давно решил добиться падения Помпея, как последний решил то же в отношении его. С тех пор как Красс погиб в походе против парфян, одному из них оставалось для приобретения выдающегося влияния свергнуть другого, чтобы самому стать на его место, как другому для спасения от опасности нанести первый удар тому, кого он боялся.

Помпей начал опасаться Цезаря только недавно. Раньше он пренебрегал им в надежде, что ему будет нетрудно добиться падения человека, обязанного ему своим возвышением. Цезарь, думавший об этом с самого начала, скрылся, однако, на долгое время от своих противников, как атлет. Галльская война была его школой, точно так же как он упражнял и свое войско, увеличивал свою славу и сравнялся победами с Помпеем.

Привести в исполнение его планы давали ему повод как лично Помпей, так и обстоятельства, между прочим хаос в государственном управлении Римом. Выставлявшие свои кандидатуры ставили публично столы и без всякого стыда подкупали толпу. Народ, получая плату, собирался и вступал в споры относительно лица, от которого получит эту плату, но спорил не голосованием, а стрелами, мечами и пращами. Забрызгивая трибуны часто кровью трупов, граждане предоставляли республику своей участи, и при анархии она неслась по волнам, как корабль без кормчего. Таким образом, среди подобного рода безумия и страшных волнений умные люди считали счастьем, если бы худшим, что ждало государство, была монархия. Многие уже осмеливались говорить публично, что вылечить республику могла одна монархия и что следовало принять это лекарство, которое подносил самый гуманный из врачей, намекая на Помпея. Последний делал вид на словах, будто отказывался от этого, на деле же употреблял все меры, чтобы его провозгласили диктатором. Партия Катона по уговору успела убедить сенат избрать его единственным консулом, лишь бы помешать ему сделаться диктатором, заставив довольствоваться более легальной монархией. Затем сенат решил, чтобы он управлял провинциями известный срок. Ему дали две провинции – Испанию и всю Африку, которыми он управлял, посылая туда легатов, и содержал в них армию, на что ему отпускалось из государственного казначейства ежегодно шесть миллионов денариев.

XXIX. Между тем Цезарь отправил в столицу просить себе консульства и отдельных провинций. Сперва Помпей молчал, но Марцелл и Лентул стали выражать свое негодование. Кроме того, они ненавидели Цезаря и к делу прибавляли не имевшее никакого отношения к нему единственно с целью опозорить Цезаря и забросать грязью. Так они отняли право гражданства у неокомцев, недавно поселенных Цезарем в Галлии. Консул Марцелл исколотил палкой одного приехавшего в Рим галльского сенатора, приговаривая, что делает это в доказательство, что избитый не римский гражданин. По возвращении он советовал ему показаться Цезарю.

Когда консульство Марцелла кончилось, дела пошли по-другому. Теперь Цезарь позволял черпать всем государственным лицам в каком угодно количестве золото, добытое им в Галлии. Он уплатил много долгов народного трибуна Куриона, консулу Павлу дал девять миллионов денариев, на которые он выстроил на форуме знаменитую базилику на месте прежней Фульвиевой. Помпей испугался составленного против него заговора и стал уже открыто – частью лично, частью через своих друзей – стараться о назначении преемника Цезарю по команде над войсками. Он отправил требовать от него солдат, которых уступил ему перед началом галльской войны. На прощание Цезарь подарил каждому из них по двести пятьдесят денариев. Лица, которые привели их к Помпею, распускали в народе дурные, невыгодные для Цезаря слухи. Они увлекли не пустыми надеждами самого Помпея, к его вреду, и уверяли, что армия Цезаря любит его, Помпея; что он едва держится здесь, в столице, вследствие зависти со стороны больного правительства и что, стоит ему вступить в Италию, его галльские войска готовы перейти на сторону Помпея. Вот как неприятен и подозрителен сделался им Цезарь целым рядом своих походов – они боялись, что он думает о монархии!

Благодаря этому Помпей возмечтал о себе. Он нисколько не заботился о сборе войск, как будто ему было нечего бояться, и думал, что достаточно будет вести борьбу с Цезарем в политике словами и мнениями, на которые тот не обращал ни малейшего внимания. Говорят, один из присланных Цезарем центурионов стоял перед зданием сената во время происходившего там заседания. Узнав, что сенат не соглашается дать Цезарю срок власти, он ударил рукой по рукоятке меча и сказал: «Вот кто даст!»

XXX. Тем не менее требования Цезаря были внешне вполне справедливыми. Он соглашался положить оружие и предлагал сделать то же Помпею. Оба они должны были по его плану превратиться в частных лиц и просить у граждан какой-либо награды. Он указывал на то, что лица, желавшие отнять власть у него, утверждали ее за Помпеем, – низвергая одного, готовили деспота из другого. Курион говорил об этом народу от имени Цезаря и был встречен громом рукоплесканий. Несколько человек бросали даже в него венками и цветами, как бы в атлета. Народный трибун Антоний явился в Народное собрание с письмом Цезаря по поводу этого и прочел его против желания консулов. Но в сенате тесть Помпея Сципион предложил объявить Цезаря врагом отечества, если он к назначенному дню не сложит оружия. Консулы обратились к сенаторам с вопросом, желают ли они, чтобы Помпей распустил армию, затем – желают ли они, чтобы то же сделал Цезарь? На первый вопрос ответили утвердительно очень немногие, на второй – все, за исключением немногих. Когда Антоний вторично предложил, чтобы оба они отказались от власти, к его мнению присоединились все без исключения. Но Сципион требовал, а консул Лентул кричал, что против разбойника надо не собирать голоса, а действовать оружием. Тогда заседание закрылось, и сенаторы надели траурные платья в знак своей печали по поводу внутренних междоусобиц.

XXXI. Цезарь между тем отправил новые письма с умеренными требованиями. Он отказывался от всего и просил только, чтобы ему дали Цизальпинскую Галлию и Иллирию, кроме того, два легиона, пока он вторично не получит консульства. Оратор Цицерон, только что вернувшийся из Киликии и хлопотавший о примирении, сделал Помпея уступчивее. Помпей соглашался на все, но не желал дать Цезарю войска. Цицерон убеждал друзей Цезаря согласиться на принятие вышеупомянутых провинций и только шести тысяч человек для восстановления согласия. Помпей делал уступки, соглашался, но члены партии консула Лентула не хотели и слышать о чем-либо подобном. Они осыпали бранью Антония и Куриона, с позором выгнали их вон и дали Цезарю очень благовидный предлог для возбуждения его солдат. Он показывал им известных лиц и магистратов, бежавших на чужих лошадях, в платье рабов, – они тайно выехали из Рима из страха и должны были поэтому переодеться.

XXXII. С Цезарем было не более трехсот человек конницы и пяти тысяч пехоты. Другие войска, оставленные за Альпами, должны были привести отправленные им лица. Он понимал, что теперь, в начале своего предприятия, при первом наступательном движении ему не так нужна была многочисленная армия, как смелость и быстрота, которыми он должен был изумить противников. По его мнению, ему легче было поразить их, когда они не думали ни о чем подобном, нежели разбить их, сделав на них нападение тогда, когда они кончат свои приготовления. Он приказал начальникам и военным трибунам занять большой город в Галлии, Аримин, имея из оружия одни мечи и избегая по возможности кровопролития и шума. Команду над войсками Цезарь передал Гортензию. Сам он провел этот день на виду у всех и смотрел на бой гладиаторов. К вечеру он принял ванну, вошел затем в комнату и несколько времени провел с приглашенными на обед. Начинало уже смеркаться. Он встал, ласково простился со всеми и просил их подождать его, обещая скоро вернуться. Некоторым из его друзей сказано было заранее, чтобы они шли за ним не одной дорогой, но разными. После этого он сел в наемную телегу и поехал сперва не той дорогой, какой ему нужно было ехать, потом повернул к Аримину. Он был на берегах реки Рубикон, служащей границей между Цизальпинской Галлией и остальной Италией. Здесь он вспомнил, что все более и более приближается к опасности. Он испугался своего обширного и смелого плана, остановился и долго молча рассуждал сам с собой. Он останавливался то на одном решении, то на другом. Несколько раз он менял тогда свои мысли и долго говорил об этом в своем затруднительном положении со своими находившимися здесь друзьями, между прочим с Азинием Поллионом. Он представлял в своем уме, сколько несчастий повлечет за собой его переход к миру и что скажет о нем потомство. Наконец, с раздражением некоторого рода, как бы бросаясь безрассудно в неизвестное будущее, он произнесслова, которые употребляют обыкновенно те, кто решается на опасные и смелые предприятия: «Жребий брошен!» Он начал переправляться и остальное время шел уже быстро. Еще до наступления дня он ворвался в Аримин и занял его. Говорят, в ночь перед своей переправой он увидел ужасный сон: ему приснилось, будто он имел преступное сношение со своей матерью.

XXXIII. После занятия Аримина были как бы отворены везде – на море и на суше – широкие ворота войны. Вместе с границами провинций смешивались и законы государства. По Италии можно было видеть бегающими в ужасе не отдельных мужчин или женщин, как раньше, – целые города поднимали знамя восстания и, если можно так выразиться, бегали один перед другим. Рим, переполненный бегущими со всех сторон жителями окрестностей и переселявшимися в него, был, казалось, наводнен потоками и с трудом мог повиноваться тому, кто им управлял, или слушаться голоса рассудка. Среди страшной бури и смятения он едва не погубил сам себя. Всюду царила вражда партий и волнения, соединенные с насилиями. Не были спокойны даже те, кто радовался близкому перевороту. Они устраивали сходки во многих местах столицы с теми, кто боялся и падал духом, и, гордые своими надеждами в будущем, спорили между собой. Сам Помпей в своем изумлении был обеспокоен то одним, то другим. Одни требовали от него отчета, почему он позволил возвыситься Цезарю во вред себе и правительству, другие порицали его за то, что он не принял умеренных предложений Цезаря, уступавшего и протягивавшего руку примирения, но отдал его на жертву оскорблений партии Лентула. Фавоний советовал ему топнуть оземь ногой, так как он хвастался раньше в сенате, что им не надо хлопотать или заботиться о приготовлениях к войне: если, по его словам, Цезарь придет, стоит ему, Помпею, топнуть ногой о землю, он наполнит Италию войсками…

И тогда, однако, у Помпея было больше войск, чем у Цезаря, но ему никто не позволял следовать собственным решениям. Масса разного рода сообщений, лжи и грозных известий, что неприятель уже близко и успел овладеть всем, – все это заставило Помпея уступить и позволить увлечь себя общим потоком. Он издал эдикт, где говорил, что видит всюду один беспорядок, и покинул столицу, приказав сенату следовать за собой и запретив оставаться кому-либо из тех, кто предпочитал отечество и свободу тирании.

XXXIV. Консулы бежали, не принесши перед своим уходом даже установленных законом жертв. Бежало и большинство сенаторов. Они брали с собой не только все, что попадалось им под руку из их собственности, но, точно при грабеже, хватали и чужое. Были лица, горячие сторонники Цезаря раньше, но и они в то время вне себя от изумления и без всякой нужды были увлечены бурным потоком. Крайне печальную картину представлял город перед приближением опасной бури: он походил на корабль, брошенный отчаявшимися кормчими на произвол судьбы.

Как ни тяжело было покидать родину, тем не менее римляне из любви к Помпею считали отечеством место своего изгнания, оставляя Рим как лагерь Цезаря. Так, Лабиен, близкий друг Цезаря и его легат, верный его товарищ во всех его сражениях во время галльских войн, бежал тогда и присоединился к Помпею. Цезарь послал ему его деньги и обоз. Домиций, командовавший тридцатью когортами, занимал Корфиний. Цезарь во время марша расположился возле него лагерем. Домиций, отчаявшись в успехе своего дела, велел рабу-врачу дать ему яд. Ему дали, и он выпил столько, сколько было достаточно для отравления. Вскоре, однако, он узнал, что Цезарь весьма гуманно обходится с пленными. Он стал обвинять себя и плакаться на поспешность, с которой решил умереть. Врач успокоил его, сказав, что дал ему выпить не яд, а сонное. Вне себя от радости Домиций встал, отправился к Цезарю и получил от него прощение, тем не менее снова перешел на сторону Помпея. Лишь только об этом сделалось известно в Риме, население несколько успокоилось. Отдельные беглецы даже вернулись обратно.

XXXV. Цезарь присоединил к себе отряд Домиция и всех тех, кого набирали в различного рода городах для Помпея и кого успел взять в плен. Увеличив свои войска и сделавшись уже грозной силой, он двинулся против самого Помпея. Последний, однако, не принял сражения – он бежал в Брундузий, консулов же с войсками отправил предварительно в Диррахий, куда отправился и сам вскоре при приближении Цезаря, о чем я рассказал подробно в биографии Помпея.

Цезарь хотел немедленно начать его преследование, но у него не было флота, и он вернулся в Рим, сделавшись в течение шестидесяти дней без кровопролития повелителем всей Италии. Он нашел столицу более спокойной, чем ожидал. В ней осталось много сенаторов, с которыми Цезарь говорил ласково, дружески, и просил их отправить к Помпею нескольких лиц с умеренными условиями мира. Однако никто из них не исполнил его желания. Быть может, они боялись покинутого ими Помпея или же не верили, что Цезарь думает так в душе, но говорит лишь для прикрас.

Народный трибун Метелл не позволял брать ему деньги из государственного казначейства, ссылаясь на какие-то законы, но Цезарь отвечал, «что оружие и законы не имеют ничего общего». «Если тебе неприятна эта мера, – продолжал он, – сойди прочь с дороги. Война не нуждается в откровенностях. Когда же я сложу оружие и заключу мир, тогда ты можешь вернуться и произнести речь народу. Говоря так, я поступаюсь своими правами, – как ты, так и все восставшие, попавшиеся мне в руки, мои пленники».

Сказав это Метеллу, он отправился к дверям казначейства. Ему не подавали ключей, и он послал за слесарями, которым приказал выломать двери. Метелл снова хотел оказать ему сопротивление. Несколько человек стали хвалить его. Тогда раздраженный Цезарь пригрозил ему смертью, если он не перестанет надоедать ему. «Мальчишка, – вскричал он, – разве ты не знаешь, что для меня труднее сказать это, чем сделать?!» Его угроза испугала Метелла. Он ушел, и все дальнейшие приготовления к войне были кончены Цезарем легко и скоро.

XXXVI. Цезарь решил двинуться прежде всего с армией в Испанию и выгнать Афрания и Варрона, легатов Помпея, присоединить к своим войскам находившуюся там армию, завоевать провинцию и затем уже идти на Помпея, не имея в тылу ни одного неприятеля. Он часто подвергался или личной опасности вследствие засад, или вместе с войском из-за недостатка в провианте. Тем не менее он перестал преследовать неприятеля, вызывать его на сражение и окружать рвами только тогда, когда взял приступом его лагерь и захватил всю армию. Ее предводители немедленно бежали к Помпею.

XXXVII. Когда Цезарь вернулся в Рим, тесть его Пизон советовал послать к Помпею послов с мирными предложениями, но Сервилий Исаврийский в угоду Цезарю восстал против этого. Провозглашенный сенатом диктатором Цезарь вернул в столицу изгнанников и сыновей лиц, над которыми произошло несчастье при Сулле. Он вернул им права гражданства, затем для облегчения должников уменьшил проценты и сделал еще другие распоряжения, но их было немного. Через одиннадцать дней он сложил звание диктатора, объявил себя консулом вместе с Сервилием Исаврийским и решил продолжать войну. Спеша он оставил остальные войска позади себя. С ним было только шестьсот всадников и пять легионов. Во время зимнего солнцестояния он в начале января месяца – афинского посидаона – вышел с ними в море.

После переправы через Ионийское море он занял Орик и Аполлонию, флот же отправил назад в Брундузий для перевозки отставших на пути солдат. Пока они были в дороге, они жаловались на Цезаря, как люди уже пожилые, уставшие от целого ряда войн. «Куда и зачем повезет вас этот человек? Когда мы успокоимся? Он смотрит на нас как на не чувствующие трудов и бездушные существа. Даже мечи погнулись бы от стольких ударов – щит и латы берегут, раз они служили столько времени! Неужели Цезарь из наших ран не видит, что командует людьми, что мы, как люди, должны мучиться и страдать? Сами боги не могут бороться с флотом и бурями на море, а Цезарь делает все как бы в доказательство, что не преследует неприятеля, а бегает от него!» Так говорили они и не торопясь шли в Брундузий. Когда они пришли на место назначения, Цезаря там не было – он успел уехать. Тогда они скоро переменили свое мнение и стали бранить себя, называя себя предателями своего императора; ругали и своих начальников за то, что они не заставляли их идти быстрее. Расположившись на возвышенностях, они смотрели на море в сторону Эпира, ожидая кораблей, на которых им следовало переправиться туда.

XXXVIII. В Аполлонии Цезарь убедился, что находившихся в его распоряжении войск недостаточно для борьбы с противником, – стоявшие в Брундузии войска медлили перейти к нему. Не зная, что делать в своем печальном положении, он решился на отчаянную меру. Тайно от всех он хотел сесть на двенадцативесельное судно и высадиться в Брундузии, в то время как море кишело неприятельскими судами. Ночью он в платье раба взошел на корабль, забился в угол и сидел спокойно, как бы ничего не значащий человек.

Река Аоя понесла корабль в море. Утренний ветерок, далеко гнавший волны, делал устье реки спокойным. Но ночью подул сильный морской ветер, и он затих. Вода в реке поднялась от морского прилива; ее течение боролось с волнами, и она разбушевалась, рассвирепела; к этому присоединилось сильное столкновение волн и страшные водовороты. Кормчий не мог идти дальше. Он приказал матросам повернуть судно и взять другой курс. Узнав об этом, Цезарь открылся, взял изумленного встречей с ним кормчего за руку и вскричал: «Друг, смело вперед, ничего не бойся – ты везешь Цезаря, а вместе с Цезарем на корабле и счастье Цезаря!» Матросы забыли про бурю, налегли на весла и изо всех сил старались бороться с рекой, но напрасно. Тогда Цезарь против своего желания позволил кормчему повернуть назад – на корабле было много воды, и в самом устье он подвергался опасности. Когда он возвратился в лагерь, солдаты толпами вышли встречать его. Они горячо укоряли его и жаловались, что он не надеялся одержать победу с одними ими, но беспокоился и рисковал собой ради отсутствующих, как бы не доверяя тем, кто был с ним.

XXXIX. Через несколько времени явился с войсками из Брундузия Антоний. Цезарь ободрился и стал предлагать сражение Помпею, занимавшему выгодную позицию и в изобилии получавшему все необходимое с моря и суши, тогда как Цезарь с самого начала терпел недостаток во всем. Впоследствии нужда в необходимом заставляла сильно страдать его армию. Его солдаты ели какие-то коренья, которые запивали молоком. Однажды они сделали из них хлеб и, подбежав к передовым постам неприятелей, стали бросать и швырять туда хлеб, говоря, что, пока на земле будут расти коренья подобного рода, они, солдаты, не перестанут осаждать Помпея. Помпей не позволил, чтобы о брошенных хлебах и сказанных цезарианцами словах узнало войско: его солдаты боялись дикости и равнодушия своих противников, как своего рода диких зверей.

Перед лагерем Помпея постоянно происходили отдельные стычки. Во всех, кроме одной, победа оставалась за Цезарем. Здесь он был разбит наголову и едва не потерял лагеря. Никто не выдержал нападения Помпея. Рвы были переполнены трупами; солдаты в диком бегстве падали на валах или в укреплениях. Цезарь вышел им навстречу и старался вернуть беглецов, но ничего не добился. Он хватался за знамена, но знаменосцы бросали их, тридцать два из них достались неприятелю. Сам Цезарь едва не был убит. Он положил руку на плечо огромного роста и сильного солдата, который бежал мимо него, и приказал ему остановиться и идти против неприятеля. Смущенный и находившийся в опасности солдат занес меч, желая ударить Цезаря; но щитоносец последнего предупредил его и отрубил ему плечо. Цезарь считал свое дело окончательно проигранным. Но, когда Помпей или вследствие осторожности, или по воле судьбы не довелважного дела до конца и отступил, заперев разбитого неприятеля в его укреплениях, Цезарь, вернувшись, сказал своим друзьям: «Сегодня победа была бы в руках неприятеля, если бы он имел человека, способного одерживать победы».

Цезарь ушел в палатку и лег в постель. Всю ночь его крайне беспокоили неприятные думы о том, как дурно поступил он в качестве полководца. Перед ним была огромная область с богатыми городами Македонии и Фессалии, он, между тем, не перенес туда театра войны и стоял здесь, на берегу моря, где хозяйничали неприятели, и вследствие недостатка в провианте становился скорее сам осажденным, нежели осаждал с оружием в руках. Поставленный в безвыходное положение, страдая от недостатка провианта и неблагоприятно сложившихся для него обстоятельств в настоящем, он двинулся с армией в поход и решил идти в Македонию против Сципиона. Он рассчитывал или привлечь туда Помпея, который должен был дать сражение, не получая в одинаковой мере припасов со стороны моря, или разбить отдельно стоявшего Сципиона.

XL. Его движение внушило армии Помпея и ее начальникам гордую мысль, что разбитый Цезарь бежит. Лично Помпей был, однако, так осторожен, что не желал решить важного дела одним сражением. Запасшись как нельзя лучше всем необходимым для продолжения войны, он хотел тянуть время и постепенно уменьшать бодрость неприятеля, которой и без того осталось немного. Действительно, закаленные в боях солдаты Цезаря были очень опытными и выказывали в сражениях непобедимую смелость, но они были стары и не могли делать долгих переходов, часто переносить лагерь, производить лагерные работы или нести караулы по ночам. Их тело плохо переносило труды подобного рода, а из-за своей слабости они теряли бодрость. Тогда ходил также слух, что вследствие неправильного питания в армии Цезаря распространилась какая-то повальная болезнь. Всего хуже было то, что Цезарь не располагал ни большими денежными средствами, ни достаточным количеством провианта. Можно было думать, что его войско исчезнет само собой в короткое время. Вот почему Помпей уклонялся от сражения. С ним соглашался один Катон, щадивший сограждан.

XLI. Увидев в последнем сражении около тысячи убитых неприятелей, он закрылся и ушел со слезами на глазах. Но все остальные обзывали Помпея трусом, избегающим сражения, раздражали его прозвищами Агамемнон или царь царей и говорили, что он не желает сложить с себя верховной власти, но доволен тем, что в его распоряжении находится столько полководцев, толпящихся в его палатке! Фавоний, желавший подражать в своем сумасшествии откровенности Катона, плакался на то, что ему из-за честолюбия Помпея не удается поесть даже тускульских фиг… Афрания, недавно вернувшегося после неудачного похода из Испании, обвиняли в том, что он продал за деньги свое войско Цезарю. Он спрашивал помпеянцев, почему же тогда они не сражаются с купцом, купившим у него провинции?

Все это заставляло Помпея дать против своего желания сражение, и он двинулся для преследования Цезаря. Цезарь продолжал свой марш при крайне невыгодных условиях. Никто не доставлял ему провианта, напротив, все относились к нему с презрением вследствие неудачного сражения. Когда, однако, он овладел фессалийским городом Гомфами, он не только накормил солдат, но и вылечил их от болезни странным образом. Его солдаты нашли массу вина. Они пили его без стеснения, затем всю дорогу пировали и шумели. Благодаря пьянству они выздоровели, вылечившись же, стали как бы другими телом.

XLII. Противники встретились в Фареальском округе и расположились один подле другого лагерем. Помпей снова решил следовать своим прежним планом; ему явились, кроме того, неблагоприятные знамения, и затем он увидел сон. Снилось ему, будто он в театре, где римляне приветствуют его рукоплесканиями. Зато окружающие его были так смелы и так уверены в победе, что Домиций, Спинтер и Сципион ожесточенно спорили между собой, кому из них достанется должность верховного жреца, которую занимал Цезарь!.. Многих посылали в Рим заблаговременно нанять квартиры, приличные для лиц, которых немедленно после окончания войны ждало звание консулов или преторов! Больше всех желали сражения всадники, вполне вооруженные, гордившиеся, кроме того, своими блестящими доспехами, прекрасными лошадьми и собственной красотой, наконец численностью – их было семь тысяч человек против тысячи Цезаря. Его пехота также уступала неприятельской – против сорока пяти тысяч человек он мог выставить только двадцать две тысячи.

XLIII. Цезарь собрал солдат и объявил прежде всего, что Корфиний, который ведет к нему два легиона, находится вблизи, затем, что в окрестностях Мегар и Афин стоят под командой Калена пятнадцать когорт. Наконец, он спросил их, желают ли они дожидаться прихода этих войск или же решаются на свой риск принять сражение? Солдаты с громкими криками просили его не дожидаться, напротив, пустить в ход весь талант полководца и всякого рода военные хитрости, чтобы как можно скорее вступить в сражение с неприятелем. В то время как он совершал обряд очищения армии и принес первую жертву, жрец объявил, что через три дня он даст неприятелю решительное сражение. Цезарь спросил его, не замечает ли он во внутренностях жертв какого-либо предзнаменования относительно счастливого окончания для него сражения. «Сам ты можешь лучше ответить самому себе на этот вопрос, – сказал жрец, – боги изменяют настоящее положение дел, делают их совершенно другими, следовательно, если ты уверен теперь в успехе, то должен ожидать неудачи, если же в дурном настроении, жди себе хорошего». В ночь перед сражением, обходя караулы, Цезарь увидел около полуночи огненный факел. Делаясь все ярче, этот сноп огня пронесся, казалось, над лагерем Цезаря и упал в лагерь Помпея. Утром Цезарь заметил, что неприятельская армия охвачена каким-то паническим страхом. Однако он не ожидал сражения в этот день, но приказал сниматься и идти к Скотузе.

XLIV. Он успел снять палатки, когда прискакали ла-зутчики и объявили, что неприятель идет на него в боевом порядке. Цезарь был очень рад. После молитвы богам он начал строить свою пехоту и разделил ее на три части. В центре он поставил Домиция Кальвина, команду над одним из флангов дал Антонию, сам же взял себе другой, правый, желая биться в рядах десятого легиона. Заметив, что против этого легиона выстроилась неприятельская конница, Цезарь испугался ее блестящего во-оружения и ее массы. Он велел шести когортам незаметноперейти к нему линию арьергарда и поставил их позади правого фланга, причем дал совет, что нужно делать при нападении неприятельской конницы.

Что касается Помпея, сам он командовал правым флангом, Домиций – левым; тесть первого Сципион стоял в центре. Вся конница двинулась на левый фланг с целью обойти правый фланг неприятеля и нанести ему полное поражение на глазах самого полководца. По мнению всадников, как бы глубоки ни были ряды пехоты, им все равно не выдержать их нападения, напротив, она будет приведена в расстройство и разбита наголову натиском такой многочисленной конницы. Когда с обеих сторон следовало дать сигналы к сражению, Помпей приказал пехоте стоять на месте в оборонительном положении и спокойно ожидать нападения неприятеля, пока он не подойдет на такое расстояние, что в него можно будет попадать копьями. Цезарь говорит, что Помпей сделал ошибку и в этом случае, – он не знал, какое важное значение имеет первое нападение, произведенное с быстротой и стремительностью, какую силу дает оно удару и как возбуждает ярость солдата, увлекаемого общим движением. В ту минуту, когда он хотел двинуть для начала сражения пехоту, он прежде всего заметил одного из центурионов, преданного ему и закаленного в боях солдата. Он ободрял свою центурию и убеждал драться, не щадя себя. Цезарь назвал его по имени и спросил: «Чего нам ждать, Гай Крассиний? Можем ли мы надеяться?» Крассиний протянул руку и вскричал: «Мы, Цезарь, одержим блестящую победу! Ты же похвалишь меня сегодня или живым, или мертвым!»

С этими словами он первым бросился в ряды неприятелей, увлекая за собой сто двадцать человек своих солдат. Изрубив стоявших впереди неприятелей, он продолжал с силой идти вперед, убивая помпеянцев одного за другим. Наконец, его ударили мечом в рот так, что острие вышло в затылок.

XLV. Тогда вступила в сражение пехота обеих армий. Конница фланга Помпея гордо двинулась вперед, растянув линию своих эскадронов с целью окружить правый фланг Цезаря. Но прежде чем она начала бой, против нее двинулись бегом когорты Цезаря. Против своего обыкновения они не бросали копий, не били неприятелей в бедра, по рукам или ногам, а искали их глаз и старались ранить их в лицо. Это приказал им делать Цезарь. Он надеялся, что люди, не участвовавшие в походах и не получившие ран, молодежь, гордившаяся своей красотой и молодостью, будет всего более беречься ударов подобного рода и не выдержит нападения, боясь как настоящей опасности, так и являющегося следствием этих ударов физического безобразия. Он не ошибся. Конные помпеянцы не могли видеть поднятых копий, трусили, когда перед их глазами показывались мечи, – они отворачивались и закрывались, щадя свое лицо, наконец, смешались и обратились в самое позорное бегство, испортив все дело. Победители немедленно обошли неприятельскую пехоту и, зайдя ей в тыл, произвели резню в ее рядах.

Лишь только Помпей заметил, что конница его фланга рассыпалась в бегстве, он сделался другим – забыл, что он Помпей Великий! Можно было думать, что боги лишили его рассудка или что он смущен каким-либо знамением свыше, – молча быстрыми шагами пошел он к своей палатке и сидел там, ожидая, чем все кончится, пока вся его армия не обратилась в бегство. Неприятели врывались в лагерь и вступали в схватку с охранявшими его солдатами. Тогда только он как бы очнулся и сказал, говорят, одну лишь фразу: «Не-ужели и в лагере?!» Он снял с себя военное платье полководца и незаметно удалился в одежде, приличной беглецу. О его дальнейшей судьбе и о его смерти, после того как он отдался египтянам, я рассказал подробнее в его биографии.

XLVI. Цезарь подошел к валу лагеря Помпея. Увидев груды уже убитых неприятелей и еще убиваемых над ними, он вздохнул и сказал: «Вот чего хотелось им! Они заставили меня сделать это! Если бы я, Гай Цезарь, счастливо кончивший самые важные войны, сложил с себя команду, они, вероятно, осудили бы меня на смерть!..» Азиний Поллион пишет, что Цезарь сказал это тогда по-латыни, но он передал по-гречески. Убитыми были большей частью рабы, павшие при взятии лагеря. Солдат осталось на месте не более шести тысяч человек. Почти всех пленных Цезарь разместил по своим легионам. Многим аристократам он дал свободу, между прочим Бруту, своему будущему убийце. Его нигде не было. Цезарь, говорят, сильно боялся за него. Когда его нашли невредимым и привели к нему, он очень обрадовался…

XLVII. Его победу предсказывали многие знамения. Самое замечательное из них имело место в Траллах. Здесь, в храме Победы, была статуя Цезаря. Место, где она стояла, было крепкое и притом вымощенное камнем. Несмотря на это, у постамента статуи выросла, говорят, пальма. В Патавии некто Гай Корнелий, хорошо знакомый с мантикой, земляк и знакомый Тита Ливия, сидел в этот день и наблюдал за полетом птиц. Прежде всего, по рассказу Ливия, он определил время сражения и сказал присутствовавшим, что оно началось, что противники схватились друг с другом, затем, продолжая свои наблюдения, вскочил на радостях и вскричал: «Ты победил, Цезарь!» Окружающие были изумлены, но он снял с головы венок и поклялся, что наденет его снова тогда только, когда ход событий докажет основательность его знаний. Ливий ручается за справедливость своего рассказа.

XLVIII. Цезарь вернул Фессалии автономию в награду за одержанную в ней победу и начал преследование Помпея. После высадки в Азии он сделал независимыми книдцев из любезности к Теопомпу. Со всего населения Азии он сложил треть податей. Когда он приехал в Александрию, Теодот принес ему голову убитого Помпея. Цезарь отвернулся и заплакал, но взял перстень с печатью Помпея. Он принял под свое покровительство и осыпал благодеяниями всех скитавшихся по Египту и затем взятых в плен царем друзей и приближенных Помпея. Друзьям своим в Рим он писал, что самое важное и приятное в победе состоит для него в том, чтобы всегда спасать кого-либо из поднявших против него оружие его сограждан.

Что касается войны, которую он вел в Египте, одни не считают ее необходимой, по их мнению, она была позорной и опасной для него и начата ради увлечения с его стороны Клеопатрой. Другие называют виновниками ее царских придворных, в особенности пользовавшегося огромным влиянием евнуха Потина. Он умертвил Помпея, выгнал Клеопатру и тайно рыл яму Цезарю. Вот почему, говорят, Цезарь начал с тех пор проводить в целях личной безопасности ночи в пирах. Целым рядом слов и поступков, которых нельзя было терпеть, Потин очевидно доказывал, что хотел или возбудить против Цезаря ненависть, или надругаться над ним. Солдатам его он выдавал самый дурной и старый хлеб, замечая при этом, что они должны молчать и быть довольными, раз едят чужое. За столом он приказал подавать деревянную или глиняную посуду, ссылаясь на то, что все серебро и золото взято Цезарем за долг. Действительно, отец тогдашнего царя был должен Цезарю семнадцать с половиной миллионов сестерциев. Часть из них Цезарь еще раньше подарил его детям, теперь же требовал десять миллионов на содержание армии. Потин советовал ему уехать теперь из Египта и заняться важными делами, обещая вернуть ему позже деньги с благодарностью. Цезарь отвечал, что всего менее нуждается в советниках-египтянах, и затем тайно пригласил к себе с материка Клеопатру.

XLIX. Она взяла с собой из приближенных только сицилийца Аполлодора, села в небольшую лодку и пристала ко дворцу, когда уже начинало смеркаться. Она никак не могла остаться незамеченной, поэтому легла в мешок для постели и растянулась во всю длину. Аполлодор обвязал узел ремнями и принес его Цезарю прямо через двери. Говорят, он был в восторге от первой же хитрости Клеопатры, которую нашел смелой. Он был побежден ее приятными манерами во всем и ее красотой и примирил ее с братом с условием, чтобы престол принадлежал обоим им.

Примирение отпраздновали большим пиром. В это время раб, бривший Цезаря и едва не первый трус в мире, не оставлявший без внимания ничего, напротив, все слушавший, все желавший знать, понял, что стратег Ахилла и евнух Потин замышляют заговор против Цезаря. Узнав об этом, Цезарь оцепил комнату караулом. Потин был убит, но Ахилла бежал к войску и начал против Цезаря опасную и трудную войну. Последнему приходилось с ничтожными силами защищаться против города с большим населением и, кроме того, против египетской армии. Прежде всего опасность грозила ему потому, что неприятели отняли у него воду, – все каналы были завалены ими, затем его хотели отрезать от сообщения с флотом. Чтобы избежать опасности, он должен был прибегнуть к пожару, который от верфи дошел до большого здания библиотеки и превратил его в пепел. Далее, во время сражения при Фаре Цезарь спрыгнул с вала в лодку, чтобы помочь сражавшимся. Но со всех сторон к нему плыли египтяне. Тогда он бросился в море и с трудом и усилиями вышел на берег. Говорят, в это время в руках у него было несколько бумаг, которых он не выпускал, однако, из рук, хотя на него сыпались стрелы и хотя он погружался в воду. Одной рукой он держал бумаги поверх воды, другой греб. Лодка его быстро пошла ко дну. Наконец, и царь присоединился к восставшим. Тогда Цезарь двинулся против них со своим отрядом и после схватки разбил их, причем они потеряли множество убитыми. Сам царь пропал без вести. Затем Цезарь оставил Клеопатру царицей Египта и отправился в Сирию. Вскоре у Клеопатры родился сын, названный александрийцами Цезарионом.

L. Отсюда он двинулся в Рим, где узнал, что Домиций разбит сыном Митридата Фарнаком и бежал из Понта только с немногими солдатами. Фарнак воспользовался своей победой слишком неумеренно. Вифиния и Каппадокия были в его руках, но он хотел еще покорить Малую Армению и подстрекал к восстанию всех туземных царей и князей.

Цезарь тотчас выступил против него с тремя легионами и дал ему большое сражение при городе Зеле. Он заставил разбитого Фарнака бежать из Понта и совершенно уничтожил его армию. Говоря о том, как быстро одержал он победу, Цезарь написал одному из своих друзей, Амантию, только три слова: «Пришел, увидел, победил». По-латыни эти глаголы имеют одно окончание, вследствие чего их краткость имеет в себе долю приятного.

LI. Теперь Цезарь приехал в Италию и в конце года был в Риме, где его вторично провозгласили диктатором. Раньше диктатура никогда не продолжалась целый год. Цезарь был выбран консулом и на следующий год. Его порицали за то, что он вместо наказания солдат, умертвивших Коскония и Гальбу, назвал их не «солдатами», а «квиритами», дал затем каждому из них по тысяче денариев и приказал выделить им в Италии огромное количество земли. Кроме того, его осуждали за безобразное поведение Долабеллы, корыстолюбие Амантия и кутежи Антония или Корфиния, который после осмотра дома Помпея приказал перестроить его под предлогом, что он ему мал. Это возбуждало неудовольствие среди римлян. Цезарь знал обо всем и не хвалил поступков этих лиц, но в своей политической деятельности ему нужно было пользоваться их услугами.

LII. После сражения при Фарсале Катон и Сципион бежали в Африку, где встретили помощь со стороны царя Юбы. Они собрали сильную армию, поэтому Цезарь решил двинуться против них. Около зимнего солнцестояния он высадился в Сицилии. Чтобы с первого же раза лишить начальников своего войска всякой надежды на медленность или отсрочку, он приказал поставить свою палатку у самого берега моря. Когда задул попутный ветер, Цезарь сел на корабль и вышел в море с тремя тысячами пехоты и небольшим числом конницы. Высадив их на берег, он вернулся обратно, беспокоясь о судьбе главных сил своей армии. Он встретил их на море и всех привел в свой лагерь.

Между тем он узнал, что неприятель очень рассчитывал на древний оракул, где говорилось, что род Сципионов будет всегда одерживать победы в Африке. Трудно сказать, желал ли Цезарь посмеяться своей шуткой над неприятельским главнокомандующим Сципионом или серьезно хотел обратить оракул в свою пользу, только он ставил в сражении в первом ряду, как бы полководца, какого-то служившего у него Сципиона Саллуциона, потомка Сципионов Африканских, личность, в других отношениях вполне ничтожную и заслуживающую презрения. Цезарь часто заставлял его драться с неприятелями, любить, если можно выразиться, сражения.

У его солдат не было вдоволь ни хлеба, ни корма для лошадей. Им приходилось кормить их морскою травой, предварительно смыв с нее соль, и они кормили ею лошадей, примешивая как бы для сладости немного полевой травы, – поля находились в руках рыскавших на своих быстрых конях многочисленных нумидийцев. Однажды солдаты конницы Цезаря оставили на досуге своих лошадей рабам и, сидя спокойно, восторгались игрой африканца, который плясал перед ними и замечательно хорошо играл на флейте. Внезапно появившиеся неприятели обошли их и произвели на них нападение. Одни из римлян были убиты на месте, другие обратились в бегство. Преследуя их, нумидийцы вместе с ними ворвались в лагерь. Если бы сам Цезарь вместе с Азинием Поллионом не поспешили к ним на помощь из лагеря и не остановили беглецов, война была бы кончена. В другом сражении победа склонилась на сторону неприятеля. Говорят, Цезарь схватил за глотку бежавшего знаменосца и повернул назад со словами: «Вот где неприятели!»

LIII. Эти успехи ободрили Сципиона, и он решил дать сражение. Разделив войска Афрания и Юбы и поставив их лагерем на небольшом расстоянии друг от друга, он занялся укреплением своего лагеря, находившегося на берегах озера вблизи города Тапса, чтобы он мог служить операционным пунктом и убежищем всем во время сражения. Пока он занимался этими работами, Цезарь с невероятной быстротой прошел болотистые места, дававшие возможность произвести внезапное нападение, и одних неприятелей обошел, на других напал с фронта, обратив их в бегство. Пользуясь благоприятными обстоятельствами и своим счастьем, он сразу взял лагерь Афрания и разграбил лагерь нумидийцев, откуда бежал Юба. В несколько часов в его руки досталось три лагеря. Неприятель лишился пятидесяти тысяч убитыми, между тем как Цезарь не потерял из своих солдат даже пятидесяти человек.

Вот как описывают некоторые это сражение. Другие, напротив, говорят, что Цезарь не участвовал в деле. В тот момент, когда он расстанавливал армию и приводил в порядок, с ним случился обыкновенный припадок. Лишь только он почувствовал, что он начинается, – прежде чем его начало трясти, прежде чем болезнь началась вполне и прежде чем он потерял сознание – он был унесен в одну из ближайших башен и оставался в ней в тишине.

Что касается спасшихся от сражения консулов и преторов, одни при попытке взять их в плен сами себя убивали, а многих пленных приказал казнить сам Цезарь.

LIV. Ему хотелось взять живым в плен Катона. Для этого он быстро двинулся к Утике. Не участвовавший в сражении Катон занимал этот город гарнизоном. Но он узнал, что Катон убил себя. Цезарь не скрыл своей печали, почему – неизвестно. «Катон, – вскричал он, – я завидую твоей смерти, ты позавидовал мне в славе пощадить тебя!» С другой стороны, вышедшее в свет его сочинение позже, после смерти Катона, не говорит, насколько мне кажется, о его мягких чувствах к нему и о примирении с ним. Мог ли бы он пощадить живого Катона, если излил столько желчи на мертвого? В свою очередь, другие, принимая во внимание его снисходительность в отношении Цицерона, Брута и тысячи других лиц, обнаживших против него оружие, считают вышеупомянутое произведение плодом не ненависти, а политического честолюбия и объясняют его появление следующим образом. Цицерон написал книгу в похвалу Катону и назвал свое произведение «Катон». Многие читали сочинение и, конечно, с удовольствием, как труд одного из величайших ораторов и прекрасной во всех отношениях личности. Цезарь был этим недоволен. Он считал обвинением против себя все писавшееся в похвалу человеку, потерявшему из-за него жизнь. Он собрал массу обвинений против Катона и издал отдельною книгой под заглавием «Анти-Катон». Оба произведения имеют многочисленный круг читателей, смотря по их симпатиям к Цезарю или Катону.

LV. Вернувшись из Африки в Рим, Цезарь произнес хвастливую речь народу относительно своей победы, причем сказал, что покоренные им громадные земли должны приносить государственному казначейству ежегодно двести тысяч аттических медимнов хлеба и три миллиона литров масла. Затем он отпраздновал свои триумфы – египетский, понтийский и африканский не над Сципионом, а над царем Юбой. Тогда ему попался в плен и совершенно молодой сын его, также Юба, которого вели теперь в триумфе. Плен был для него очень счастливым – из дикого нумидийца он сделался одним из самых ученых греческих писателей.

По окончании триумфов Цезарь роздал большие подарки солдатам, народу же дал пир и игры. На двадцати двух тысячах столов он угостил большинство граждан. Он же дал им игры и навмахию в память умершей задолго перед этим своей дочери Юлии. После игр была устроена перепись. Вместо прежних трехсот двадцати тысяч граждан оказалось всего полтораста. Вот как дорого обошлась государству междоусобная война, вот сколько народу лишила она, не считая других несчастий, обрушившихся на Италию и другие провинции!

LVI. Затем Цезарь был в четвертый раз избран консулом и отправился с войском в Испанию против сыновей Помпея. Они были еще молодыми, тем не менее им удалось собрать громадную армию; кроме того, они выказали мужество, делавшее их достойными командовать войсками, вследствие чего Цезарь был поставлен в крайне опасное положение. При городе Мунде произошло большое сражение. Заметив, что его солдаты расстраивают линию и оказывают слабое сопротивление, Цезарь бегал между рядами солдат и кричал, что, если они ничего не стыдятся, пусть возьмут его и выдадут мальчишкам. Ему удалось наконец большими усилиями прогнать неприятеля, лишившегося тридцати тысяч человек. Цезарь потерял тысячу лучших солдат. После сражения он сказал своим друзьям, что ему не раз приходилось сражаться за победу, сегодня в первый раз – за жизнь. Он одержалпоследнюю победу во время праздника Дибералий, тогда, когда, говорят, выступил в поход и Помпей Великий. С тех пор прошло четыре года. Младший из сыновей Помпея успел бежать, голову же старшего Дидий через несколько дней принес Цезарю.

Война эта была последней, которую вел Цезарь. Ничто не было так тяжело римлянам, как его новый триумф. Цезарь разбил не вождей иностранных наций, не иностранных царей, нет, их возмущало то, что он совершенно истребил весь род, детей несчастного римлянина, пользовавшегося таким влиянием, как никто, истребил, чтобы торжествовать нал бедствиями своей родины! Он радовался злу, в котором мог найти перед лицом богов и людей одно оправдание, что сделал его по необходимости. Раньше он не посылал во время гражданских войн ни нарочного, ни официального извещения о своей победе, напротив, как бы стыдился этой славы… Как бы то ни было, римляне склонили головы перед счастьем этого человека, позволили надеть на себя ярмо и, считая монархию отдыхом после междоусобных войн и целого ряда несчастий, провозгласили его пожизненным диктатором. Это была явная тирания – безответственная монархия соединялась с пожизненной властью.

LVII. Первые почести, предложенные Цицероном, были велики, все же в них было что-то человеческое. Другие прибавили к ним новые, чрезвычайные, стараясь превзойти в данном случае один другого, и сделали имя Цезаря неприятным, ненавистным даже самым добродушным гражданам благодаря декретам, переходившим всякую меру и границы здравого смысла.

Вероятно, враги Цезаря не менее его льстецов старались найти возможно больше предлогов к неудовольствию против него и напасть на него с важными обвинениями в руках – после окончания междоусобных войн не было других причин жаловаться на него, и Народное собрание, по-видимому, не без основания решило построить храм Милосердия в благодарность за гуманность Цезаря. Действительно, он простил многих, поднявших против него оружие, некоторым дал даже магистратуры и почетные должности, например Бруту и Кассию, – обоих их он сделал преторами. Далее, он не желал, чтобы статуи Помпея лежали сброшенными с пьедесталов, и приказал снова поставить их. Цицерон даже заметил при этом, что Цезарь «приказал поднять статуи Помпея, крепче поставил свои». Его друзья советовали ему окружить себя телохранителями. Многие предлагали в данном случае свои услуги, но Цезарь отказался от них, сказав, что лучше умереть рабом, нежели постоянно ждать смерти. Лучшей своей охраной и вместе с тем самой надежной он считал любовь народа, поэтому старался привлечь его на свою сторону угощениями или раздачей хлеба, солдат – основанием колоний, из которых самыми известными были Коринф и Карфаген. Случайно эти города были раньше в одно время разрушены и теперь оба одновременно восстановлены.

LVIII. Одним из членов аристократии он обещал консульство или преторство, других утешал высшими должностями и магистратурами в будущем, всем льстил, стараясь показать, что своей властью обязан их воле. После смерти консула Фабия Максима, за день до окончания срока его должности, он назначил на один день консулом Каниния Ребилия. Когда его, если не ошибаюсь, поздравляли многие и собирались проводить, по обыкновению, Цицерон сказал: «Пойдем скорей, пока не кончилось консульство этого господина».

Его успехи были скорей поощрением его к будущим делам; они внушали ему мысли о более серьезных предприятиях, стремление к новой славе, как будто бы приобретенная им известность казалась малой для него. Теперь его страсть была своего рода спором с самим собой, как бы с чужим, своего рода спором его будущих подвигов с прежними. Он хотел и готовился вести войну с парфянами, покорив их, пройти затем Гирканию, отправиться вдоль берегов Каспийского моря и Кавказа, обойти берега Понта, вторгнуться в Скифию, пройти потом Германию и соседние с Германией страны и вернуться через Галлию в Италию. Таким образом, римские владения должны были быть округленными; всюду их пределом должен был быть океан. В промежуток между этим временем Цезарь хотел прорыть Коринфский перешеек и поручил сделать это Аниену. Кроме того, он был намерен прорыть глубокий канал из Рима к Цирцеям и соединить Тибр с морем при Таррацине – для безопасности и вместе с тем удобства приезжавших в столицу по торговым делам. Далее, он хотел осушить пометийские и сетийские болота и превратить в поля, которые могли бы обрабатывать десятки тысяч людей. Предположено было сделать насыпи на затопляемых морем берегах ближайших окрестностей Рима и уничтожить мели и подводные скалы на остийском берегу, наконец, устроить гавани и пристани, достаточные для массы кораблей. Но это осталось только в проектах.

LIX. Очень полезно было счастливо кончившееся исправление им календаря, неправильностей в летосчислении, сделанное чрезвычайно точно. У римлян были перемешаны в очень древние времена отношения месяцев к годам, вследствие чего жертвы и празднества были перенесены постепенно в другие сроки. Мало того, никто не имел никакого понятия об употреблявшемся тогда солнечном годе. Время знали одни жрецы. Неожиданно, когда никто не подозревал ничего подобного, они вставляли месяц мерцедоний. Говорят, первым ввел его в употребление царь Нума, открывший это ничтожное и непродолжительное по своему действию средство для исправления неправильностей календаря, о чем я имел случай говорить в его биографии. Цезарь предложил заняться своим проектом лучшим из философов и математиков. Основываясь на добытых уже данных, он составил из них новый, более точный календарь. Римляне пользуются им до сих пор, и, по-видимому, их неправильностей в летосчислении меньше, чем у других народов. Несмотря на это, и в данном случае Цезарь не избежал порицаний со стороны тех, кто тяготился его могуществом, кому оно было неприятным. По крайней мере, когда кто-то сказал в присутствии оратора Цицерона, что завтра взойдет созвездие Лиры, тот ответил: «Да, по указу!» – как будто эту перемену можно было произвести только насильно.

LX. Но самую явную и смертельную ненависть к себе Цезарь навлек своим желанием быть царем. Народ считал это главной его виной. Для тех же, кто давно ненавидел его, это сделалось самым благовидным предлогом для их ненависти. Тем не менее лица, желавшие предложить Цезарю корону, распускали в народе слухи, что на основании предсказаний сибиллы парфян можно покорить тогда только, если на них двинется с войсками римский царь, или поход кончится неудачей. По возвращении Цезаря из Атьбы в столицу они осмелились, здороваясь с ним, назвать его царем. Народ был смущен. Сам Цезарь заметил с неудовольствием, что его зовут Цезарем, а не царем. Затем наступила мертвая тишина, и он удалился мрачным, нахмурив брови.

Однажды сенат назначил ему какие-то чрезвычайные почести. Цезарь сидел на ораторской трибуне. Когда к нему подошли консулы и преторы в сопровождении сената в его полном составе, он не встал перед ними, как будто имел дело с какими-либо частными людьми, и ответил, что почести его следует скорее сократить, нежели увеличить. Его выходка произвела неприятное впечатление не только на сенат, но и на народ, считавший в лице сената оскорбленным все государство. Все, кто имел право уйти, немедленно удалились в глубокой печали, так что Цезарь понял, в чем дело. Он тотчас же отправился домой и кричал друзьям, обнажив шею, что готов быть жертвой того, кто хочет убить его. Позже он оправдывался за свой поступок болезнью – страдающие ею не могут, по его словам, владеть собой, если им приходится говорить народу стоя. Они вскоре начинают дрожать, у них появляется головокружение, затем судороги, наконец, они лишаются чувств. Новая его ложь. Цезарь действительно хотел встать перед сенаторами, но, по рассказам, один из его друзей, верных льстецов, Корнелий Бальб, удержал его, сказав: «Неужели ты не вспомнишь, что ты Цезарь, и не согласишься, чтобы тебе оказывали почести как человеку, стоящему выше их?»

LXI. Ко всем этим неприличным выходкам присоединилось еще оскорбление, нанесенное трибунам. В то время праздновались луперкалии. Некоторые писатели считают их древним пастушеским праздником, похожим отчасти на аркадские Ликеи. Много молодежи из аристократических фамилий и магистратов бегают по городу нагими и бьют в шутку, для смеха, косматыми ремнями попадающихся им на пути. Многие женщины, даже хороших фамилий, нарочно идут им навстречу и подставляют руки, как ученик в школе, для удара. Матери семейств думают, что это помогает счастливому разрешению от бремени, бездетным способствует деторождению. Цезарь смотрел на это, сидя на ораторской кафедре, на золотом кресле, в одежде триумфатора. Антоний, как консул, был тогда одним из участников религиозного бега. Он пришел на форум. Народ расступился. Антоний хотел надеть на Цезаря диадему, которую нес, обвитую ветвями лавра. Раздались рукоплескания, но не со стороны всех, а со стороны отдельных, нарочно поставленных для этого людей. Цезарь отвел руку Антония, и весь народ разразился рукоплесканиями. Антоний снова поднес диадему. Цезарь не принял ее. Рукоплескания раздались снова. Этот опыт доказал Цезарю, что думает народ. Он встал и приказал отнести венок в Капитолий. В это время заметили несколько его статуй с царскими диадемами на головах. Два народных трибуна, Флавий и Марулл, пришли и сорвали их, затем пошли к тем, кто первыми приветствовали Цезаря царем, и потащили их в тюрьму. Народ шел за трибунами с рукоплесканиями, называя их Брутами, – Брут уничтожил царский сан в Риме и перенес всю власть из рук монарха в руки сената и народа.

Раздраженный поступком трибунов Цезарь лишил Марулла и его товарищей их звания и, обвинив их, оскорбил вместе с тем народ, несколько раз назвав их Брутами и кумцами.

LXII. Все это заставило народ обратить свои взоры на Марка Брута, происходившего, со стороны отца, от древнего Брута, со стороны матери – от другой знаменитой фамилии, Сервилиев. Кроме того, он приходился зятем и племянником Катону. Почести и услуги, оказанные ему Цезарем, охлаждали в нем желание к уничтожению монархии. Цезарь не только пощадил его после поражения Помпея при Фарсале – ему удалось, кроме того, добиться от него прощения многим из своих друзей. Наконец, он пользовался большим доверием с его стороны и в то время получил от него самую почетную претуру. Его предпочли в этом случае Кассию, который тоже выставил свою кандидатуру. Через три года ему следовало быть консулом. Рассказывают, Цезарь сказал, что Кассий говорит правду, но что он, Цезарь, не может обойти Брута…

Заговорщики приступили уже к делу, как вдруг на Брута сделан был донос Цезарю. Последний не обратил на это внимания, но дотронулся рукой до своего тела и сказал доносчикам: «Брут подождет трогать мою кожу». Цезарь считал Брута достойным занимать магистратуру за его нравственные качества и думал, что за эту магистратуру он не будет неблагодарным и не поступит низко по отношению к нему.

Лица, желавшие перемены в правлении, возлагали свои надежды или на одного Брута, или преимущественно на него, но не смели говорить с ним об этом прямо. Однажды ночью они забросали записками его кафедру и кресло, на котором он занимался делами как претор. Почти на всех их стояло: «Ты спишь, Брут!» или «Нет, ты не Брут!».

Кассий заметил, что это мало-помалу пробуждало в нем честолюбие. Он приступил к делу энергичнее прежнего и стал подстрекать Брута. Сам он имел отчасти причины лично ненавидеть Цезаря, о чем я говорил подробнее в биографии Брута. Но и Цезарь, со своей стороны, подозревал Кассия, поэтому сказал однажды в разговоре с друзьями: «Чего, по вашему мнению, хочет Кассий? Мне он очень не нравится, он слишком бледен». Ему донесли однажды, что Антоний и Долабелла устраивают государственный переворот. «Я не особенно боюсь этих толстяков с густыми волосами, – ответил Цезарь, – а скорее этих бледных и худощавых», – намекая на Кассия и Брута.

LXIII. Но, по-видимому, решения судьбы не столько неизбежны, сколько неожиданны. Говорят, тогда можно было видеть необыкновенные знамения и явления. Быть может, среди таких ужасов можно и не упоминать о сияниях на небе, громком шуме, раздававшемся ночью в разных местах, или об отдельных птицах, слетавшихся на форум. Философ Страбон пишет, что тогда можно было видеть многих людей, как бы огненных, сражавшихся между собой; затем, что из рук раба какого-то солдата исходил яркий огонь; окружающим казалось, раб горит, но, когда огонь погас, этот человек остался невредимым. Сам Цезарь во время жертвоприношения не нашел в жертве сердца. Это сочли дурным предзнаменованием – животное не может жить без сердца. Многие писатели рассказывают, что какой-то жрец советовал диктатору в иды, как называют их римляне, март месяц, бояться большой опасности. Когда настал этот день, Цезарь по дороге в сенат поздоровался со жрецом и сказал в шутку: «Ну вот наступили и мартовские иды!..» «Да, – спокойно ответил жрец, – наступили, но еще не прошли».

Накануне смерти Цезарь обедал у Марка Лепида и по обыкновению подписывал бумаги лежа. Зашел разговор о том, какая смерть лучшая. Цезарь вскричал прежде всех: «Неожиданная!» Потом он лег, как всегда, в постель с женой. Вдруг все двери и окошки спальни раскрылись. Цезарь был испуган как шумом, так и ворвавшимся светом луны. Он заметил, что Кальпурния крепко спала, но что-то говорила и глубоко вздыхала о чем-то во сне. Казалось, она рыдала над убитым мужем, держа его в своих объятиях. Некоторые говорят, впрочем, что она видела другой сон. По декрету сената у дома Цезаря, как бы для украшения и почета, был фронтон. Кальпурнии приснилось, что фронтон был разрушен, и она от горя начала плакать. Так рассказывает Ливий. Утром она стала просить Цезаря не выходить, если можно, из дома и отложить заседание сената, если же он не обращает никакого внимания на ее сон – узнать будущее с помощью других средств, мантики или жертвоприношения. По-видимому, он сам что-то подозревал и чего-то боялся. До сих пор он не замечал в Кальпурнии свойственного женщине суеверия, теперь же видел ее ужасные страдания. Когда и жрецы, принесшие массу жертв, объявили ему, что знамения неблагоприятны, он решил послать Антония объявить заседание сената закрытым.

LXIV. Децим Брут, по прозванию Альбин, личность, пользовавшаяся доверием Цезаря, назначившего даже его вторым своим наследником, тем не менее участник заговора другого Брута и Кассия, испугался, что Цезарь, отсрочив заседание сената, откроет таким образом замыслы заговорщиков. Он стал смеяться над жрецами и осуждать Цезаря, говоря, что он сам дает повод сенату обвинять его и быть им недовольным. Сенат, уверял он, оскорблен им – он собрался по его же приказанию. Все готовы утвердить предложение провозгласить его царем провинций вне Италии с правом носить царский венец всюду на море и на суше. Если, продолжал он, в то время как они сидят вместе, им предложат разойтись, если им объявят, что он, Цезарь, придет в другой раз, когда Кальпурния увидит хорошие сны, – что скажут его завистники? Если кто-либо из его друзей станет доказывать, что это не рабство, не деспотизм, разве они поверят ему? «Если ты, – сказал Брут, – хочешь во что бы то ни стало беречься этого дня, как несчастного, тебе лучше идти в сенат самому и просить отложить заседание».

С этими словами Брут взял Цезаря за руку и повел. Лишь только он вышел из дому, с ним хотел переговорить чужой раб. Он не мог подойти к диктатору вследствие тесноты и окружавшей его толпы, пока, наконец, не пробрался к его дому и отдал себя в распоряжение Кальпурнии с просьбой не выпускать его до прихода Цезаря, с которым хотел переговорить о серьезном деле.

LXV. Книдец Артемидор, преподаватель греческой литературы, знакомый вследствие этого с Брутом, знал почти все, что делается, и пришел с запиской. В ней заключалось все, что он хотел сказать. Заметив, что Цезарь брал все записки и передавал своим рабам, он подошел как можно ближе к нему и сказал: «Прочти это, Цезарь, и притом скорее, – здесь говорится о касающемся тебя важном деле». Цезарь взял записку, но толпа, попадавшаяся ему навстречу, мешала чтению, хотя он несколько раз принимался за него.

Он вошел в сенат с запиской в руке, крепко держа одну ее. Некоторые рассказывают, впрочем, что записку эту подал другой и что Артемидор вовсе не подходил к нему, – его не допускали до него в продолжение всей дороги.

LXVI. Быть может, все это – дело случая; но место, где разыгралась трагедия, где произошло убийство, где происходило тогда заседание сената, было зданием, выстроенным Помпеем для украшения его театра, со статуей Помпея… Можно было думать, что какой-нибудь бог нарочно выбрал это место и назначил произойти убийству именно здесь. Говорят, Кассий, прежде чем приступить к делу, долго смотрел на статую Помпея и молча звал его, хотя был отчасти последователем Эпикура. Вероятно, однако, в то время, перед наступлением ужасной минуты, он был охвачен энтузиазмом, исступлением, заступившими на место рассудка. Приверженца Цезаря, Антония, отличавшегося физической силой, Брут Альбин задержал на улице – он нарочно завел с ним долгий разговор.

При входе Цезаря сенаторы поднялись с мест в знак уважения к нему. Брут и другие заговорщики встали сзади его кресла, другие вышли к нему навстречу и начали просить вместе с Туллием Кимвром о возвращении из изгнания его брата. Они не переставали просить и провожали его до самого кресла. Цезарь сел, несколько раз ответив отказом на их просьбы. Заговорщики все сильнее и сильнее приставали к нему. Поэтому он выразил каждому свое неудовольствие. Тогда Туллий схватил обеими руками его тогу и стал стаскивать ее с шеи, что было знаком к нападению. Каска нанес мечом первый удар Цезарю в затылок, но не смертельный, легкий, – вероятно, он был смущен в начале своего ужасного замысла. Поэтому Цезарь обернулся, схватил меч и не выпускал его. В одно время тот, кого ударили, вскричал по-латыни: «Злодей Каска, что ты делаешь?!» – тот, кто ударил, – по-гречески обращаясь к брату: «Брат, помоги!..»

Ввиду такого начала те, кто не подозревал ничего подобного, испугались, пришли в ужас от происходящего и не могли ни бежать, ни защищать Цезаря. Они не смели даже кричать. Каждый из заговорщиков, показав обнаженный меч, окружал Цезаря. Куда он ни поворачивался, он всюду встречал удары и мечи, ранившие его в лицо и глаза. Как дикий зверь, вертелся он между рук всех заговорщиков. Все они должны были нанести ему удар и принять участие в его убийстве! Вот почему Брут нанес ему удар в пах. По другим рассказам, Цезарь боролся с заговорщиками, вертелся то туда, то сюда и кричал, но, когда заметил Брута с обнаженным мечом, накинул на голову тогу и подставил себя под удары… Случайно или, быть может, с намерением убийцы оттащили его в сторону, к пьедесталу статуи Помпея. Ее забрызгали кровью, так что Помпей как бы присутствовал при казни своего врага, лежавшего у его ног и умиравшего от множества ран, – говорят, он получил двадцать три раны. Переранили себя и многие убийцы, направляя столько ударов в одно тело.

LXVII. Цезарь был убит. Тогда Брут выступил вперед, чтобы сказать кое-что о происшедшем, но сенаторы не могли слушать его. Они бросились к дверям и бежали, наполнив смущением и ужасом сердца народа, который не знал, что делать. Одни запирались в домах, другие бросали свои столы и конторы, третьи бежали взглянуть на место несчастья, четвертые – оттуда, взглянув на него. Антоний и Лепид, самые близкие друзья Цезаря, скрылись в чужих домах.

Между тем Брут и другие заговорщики, еще не остывшие, если можно так выразиться, от убийства, шли все вместе с обнаженными мечами из сената в Капитолий. Они не походили на беглецов, напротив, казались очень веселыми и смелыми. Они звали народ к борьбе за свободу и принимали в свою среду встречавшихся им аристократов. Некоторые приставали и шли с ними, как бы участниками в заговоре, присваивая себе славу подвига, между прочим Гай Октавий и Лентул Спинтер. Позже они поплатились за свое тщеславие от Антония и молодого Цезаря, были казнены и не приобрели себе славу, ради которой умерли, потому что им не верили, да и наказавшие их отомстили им не за их поступок, но за их убеждения.

На следующий день Брут и его партия спустились вниз и произнесли речь народу. Народ не выказывал ораторам ни своего удовольствия, ни хвалил их за их поступок, но своим глубоким молчанием говорил ясно, что ему жаль Цезаря и стыдно за Брута.

Сенат хотел объявить амнистию относительно некоторых лиц и примирить всех. Он издал декрет, где приказал оказывать Цезарю божеские почести и не допускать ни малейших перемен относительно сделанного им во время его правления. Бруту и другим заговорщикам он назначил провинции и оказал соответствующие почести. Таким образом, все думали, что все успокоилось и дела кончились как нельзя лучше.

LXVIII. Когда, однако, вскрыли завещание Цезаря и нашли, что каждому римлянину было назначено выдать крупную сумму в подарок, когда увидели его труп, который несли через форум, труп, обезображенный массой ран, – народ под влиянием чувства горя не мог держать себя спокойно, в порядке. Собрав с форума в одну кучу скамьи, решетки, столы, под них подложили огонь и сожгли тело. Затем народ схватил горячие головни и побежал к домам заговорщиков с целью сжечь их. Другие бегали по всему городу, отыскивая их, чтобы поймать и разорвать на части. Никто, однако, не попался им в руки – все они сумели заблаговременно скрыться в безопасном месте.

Один из друзей Цезаря, Цинна, видел, говорят, прошлой ночью странный сон. Снилось ему, будто Цезарь приглашал его к обеду. Цинна отказывался, но Цезарь тащил его за руку, несмотря на его нежелание и сопротивление. Узнав, что на форуме происходит сожжение трупа Цезаря, Цинна встал и отправился отдать ему последний долг, хотя его беспокоил сон, кроме того, мучила лихорадка. Лишь только он подошел к месту, кто-то из народа спросил другого, как зовут этого человека. Тот ответил ему, последний – следующему. Вскоре все начали говорить, что неизвестный – один из убийц Цезаря. Действительно, в числе заговорщиков был Цинна, но не имевший ничего общего с этим. Народ, однако, счел его убийцей, немедленно схватил и тут же растерзал несчастного. Это главным образом и испугало Брута и Кассия. Через несколько дней они покинули столицу. На что решились они и как умерли, об этом я имел случай говорить в биографии Брута.

LXIX. Цезарь умер всего пятидесяти шести лет, пережив Помпея не более как четырьмя годами. Единственно, что приобрел он, – это власть и могущество, за которыми гнался всю жизнь, и приобрел с трудом, подвергаясь страшным опасностям, но приобрел только одно имя, возбудившее лишь зависть его сограждан. И все-таки могучий гений, помогавший ему всю жизнь, не покинул его и после смерти, отомстив его убийцам, преследуя их всюду, на море и суше, отыскивая их следы, пока не остался неотомщенным ни один из убийц. Он наказал всех, кто, так или иначе, был причастен злодеянию, – как тех, кто участвовал в нем на деле, так и тех, кто участвовал в нем мысленно.

Из числа обыкновенных случаев самый интересный произошел с Кассием. Проиграв сражение при Филиппах, он покончил с собой тем самым мечом, которым убил Цезаря. Из явлений на небе самым замечательным было появление большой кометы. В продолжение семи дней после смерти Цезаря она сияла ярким светом, затем погасла. Замечательно было также уменьшение яркости солнечного света. Весь тот год солнце было бледным и тусклым; жар его был слабым, ничтожным, вследствие чего воздух был мрачным и тяжелым из-за низкой температуры, которая не могла разрядить его. Плоды не дозревали, не доходили и гибли от холода.

Призрак Цезаря, явившийся Бруту, доказал всего лучше, что его смерть не была приятной богам. Произошло это следующим образом. Брут хотел переправить из Абида войско на противоположный берег. Ночью он отправился, по обыкновению, отдохнуть в свою палатку, но не спал – он думал о будущем. Говорят, он менее других полководцев нуждался в сне и мог очень долго не смыкать глаз. Ему послышался шум у входа в палатку. Он взглянул в ту сторону и при свете гаснувшей уже лампы увидел призрак – мужчину необыкновенно высокого роста и мрачного на вид. Брут сперва испугался, но, когда увидел, что призрак ничего не делал и не говорил, а только стоял молча у его кровати, спросил, кто он. «Твой злой гений, Брут, – ответил ему призрак, – ты увидишь меня при Филиппах». «Что ж, увидимся», – твердым голосом вскричал тогда Брут, и призрак разом исчез.

Через несколько времени Брут дал Антонию и Цезарю-Октавиану сражение при Филиппах. В первом сражении он разбил стоявших против него неприятелей и во время преследования разграбил лагерь молодого Цезаря. Он хотел дать еще сражение и увидел ночью тот же призрак, который, впрочем, не сказал ему ни слова. Брут нашел, однако, свою судьбу и немедленно начал сражение. Он не был убит в сражении. Когда его армия обратилась в бегство, он бежал на скалу, приставил к голой груди меч и убил себя с помощью одного из друзей, который, как говорят, помог ему сделать удар сильнее.