© Артур Таболов, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

3 ноября 1947 года на военной базе британских ВВС вблизи Лондона совершил посадку тяжелый бомбардировщик «Ланкастер», прибывший из Берлина. В салоне было три человека: один штатский лет тридцати пяти, рослый, с резкими чертами лица, в габардиновом макинтоше и двубортном костюме; привлекательная женщина примерно того же возраста, модно одетая, и девочка лет восьми. Их сопровождала охрана из пяти солдат во главе с младшим офицером.

Самолет ждали. Как только он вырулил на стоянку и заглушил моторы, к трапу подкатил длинный черный лимузин с закрытыми шторками окнами. Охрана передала пассажиров «Ланкастера» трем штатским – их пересадили в машину, и лимузин в сопровождении джипа с автоматчиками выехал из ворот базы и направился в сторону Лондона.

Вечером того же дня в одном из домов на Кингстон Роуд раздался телефонный звонок. Хозяин квартиры взял трубку:

– Хопкинс, слушаю.

Звонил полковник Энтони Браун, один из заместителей директора МИ-5 сэра Перси Силлитоу, курировавший недавно созданный русский отдел британской контрразведки. Ветерану секретной службы Брауну было за шестьдесят – он начинал еще после Первой мировой войны, когда штат «Сикрет интеллиджент сервис» состоял всего из тридцати офицеров. В 1947 году их было около восьмисот. К этому времени СИС разделилась на контрразведку МИ-5 и внешнюю разведку МИ-6.

Звонок Энтони Брауна майору Хопкинсу был необычным. Напрямую они почти никогда не общались, все распоряжения передавались через начальника русского отдела.

– Вы мне нужны, Джордж, – слегка скрипучим голосом произнес Браун. – Дело срочное. Одевайтесь и выходите, машина ждет. Вы поняли?

– Да, сэр.

Срочные вызовы на службу во время войны были привычны, теперь они стали редкими. Хопкинс понял, что что-то произошло, но спрашивать не стал: о делах по телефону не говорят. Он надел шляпу и плащ, взял зонт и вышел из дома. Машина уже ждала у подъезда. Это был темно-синий Austin Seven из гаража МИ-5 – очень популярная в те годы «семерка», – на ее лаке отражался свет уличных фонарей, затуманенный моросящим дождем. Водитель молча открыл перед Хопкинсом заднюю дверь, так же молча сел за руль и завел двигатель.

Этот район Лондона сильно пострадал от немецких «Фау-2». Часть домов начали восстанавливать, развалины других обнаруживали себя зловещими черными провалами, прерывающими городские огни. Хопкинс предполагал, что его отвезут в Бленхеймский дворец, дворцовый комплекс в Вудстоке, в двенадцати километрах севернее Оксфорда, где с 1940 года располагались основные службы МИ-5. Но с Кингстон Роуд машина свернула на юг, прошелестела шинами над темной Темзой по Вестминстерскому мосту, пересекла безлюдные, словно бы настороженные, городские кварталы и вырвалась в пустоту, в ночь с мокрыми вересковыми кустарниками.

– Куда мы едем? – спросил Хопкинс.

– Куда надо, сэр, – вежливо, но как бы неохотно ответил водитель. – Будем на месте через сорок минут.

Оставалось ждать и молча смотреть, как навстречу машине летит лента пустого шоссе.

Джорджу Хопкинсу было тридцать лет. Перед войной он окончил Тринити-колледж Кембриджского университета со специализацией по славистике. Еще в детстве в мальчике обнаружилась способность к языкам. Он знал немецкий, свободно говорил по-французски, но самым любимым предметом считал русский язык. Хопкинс мечтал перевести на английский загадочного Достоевского и Чехова – не менее загадочного, но совсем в другом смысле. Те переводы, которые уже были, ему не нравились: они не передавали таинства текстов великих русских писателей.

Но карьеры переводчика не случилось. Началась война, Джорджа мобилизовали и направили в тот департамент Адмиралтейства, который вел переговоры по ленд-лизу с русскими союзниками. Дважды он сопровождал транспорт до Архангельска. Последний конвой оказался неудачным, караван был атакован немецкими истребителями и бомбардировщиками, три большегрузных судна со «студебекерами» потопили. В бою Джордж заменил убитого стрелка зенитной установки. И хотя его неумелая стрельба никакого ущерба немцам не нанесла, а сам Хопкинс был ранен в плечо, командование оценило его храбрость и самообладание – его наградили Военной медалью. В госпитале к нему пришел незнакомый человек в военной форме без знаков различия, долго расспрашивал и предложил перейти на службу в контрразведку.

– Чем занимается эта служба? – спросил Джордж.

– Ловит немецких шпионов. Нам нужны такие молодые люди, как вы. Ваше знание языков найдет у нас хорошее применение.

– Могу я подумать?

– Конечно, можете, – усмехнулся незнакомец. – Три минуты вам хватит?

Через три минуты Джордж сказал:

– Согласен.

После краткосрочных курсов он получил чин лейтенанта и был зачислен в штат оперативного управления МИ-5.

В годы войны выявление германской агентуры было главной и единственной задачей контрразведки. В 1945 году, когда был захвачен архив абвера, выяснилось, что во время войны в Великобритании активно действовали сто пятнадцать немецких шпионов. Все они были выявлены и арестованы. Лишь один избежал ареста – он покончил жизнь самоубийством. Часть германских агентов была перевербована и поставляла немцам дезинформацию, которую готовили аналитические службы МИ-5.

После речи Уинстона Черчилля в Вестминстерском колледже Фултона 5 марта 1946 года приоритеты британской контрразведки кардинально изменились. Через неделю в интервью «Правде» Сталин поставил Черчилля в один ряд с Гитлером и заявил, что тот призывает Запад к войне с Советским Союзом. СССР из союзника превратился в противника – началась холодная война.

Для МИ-5 это был очень серьезный вызов. Германской разведке всегда было трудно вербовать агентуру в Англии. Исторически сложилось так, что немцев там не любили и ко всему немецкому относились с настороженностью. Совсем другое отношение было к русским. В памяти британцев еще были живы воспоминания о совместной борьбе и общей победе над фашистской Германией. В Англии легально действовала коммунистическая партия, насчитывавшая около пятидесяти тысяч членов. Социалистические идеи имели широкое распространение среди интеллигенции. Все это создавало благоприятные условия для вербовки советской внешней разведкой шпионов и агентов влияния.

Попыткой противостоять этому стала реорганизация МИ-5. В ее структуре был создан русский отдел с самыми опытными контрразведчиками. Ему были подчинены все службы. Одним из сотрудников отдела стал майор Джордж Хопкинс.

Машина свернула с шоссе на проселочную дорогу и через некоторое время остановилась перед металлическими воротами.

– Приехали, сэр, – доложил водитель.

В глубине большого участка стоял двухэтажный особняк с колоннами у входа, просторными окнами второго этажа и забранными коваными решетками окнами первого этажа. Джордж хорошо знал этот дом. В начале войны он был арендован или куплен на подставное лицо хозяйственным управлением МИ-5. В нем проходили подготовку диверсионные группы перед заброской в тыл немцев: изучали радиодело, учились обращаться с взрывными устройствами, тренировались в стрельбе из всех видов оружия под руководством опытных инструкторов. За особняком, скрытые плотным строем дубов и кленов, находились небольшой стадион и тир. Джорджу приходилось здесь жить по месяцу и больше, контролируя подготовку диверсантов.

Два вооруженных охранника тщательно проверили документы прибывших и открыли ворота. «Семерка» проехала по аллее, посыпанной красным толченым кирпичом, и остановилась у входа в особняк. Здесь уже стоял тяжелый черный «даймлер» Энтони Брауна. Сам Браун, в сером сюртуке, с черным галстуком-бабочкой, сидел в кресле в просторной гостиной на втором этаже, курил трубку и читал «Таймс». Он был похож на респектабельного джентльмена на пенсии, отдыхающего в своем клубе, но никак не на матерого контрразведчика. «А на кого похож я?» – мимолетно подумал Хопкинс и сам ответил: «На мелкого банковского клерка».

Браун отложил газету и благожелательно покивал:

– Проходите и раздевайтесь, Джордж. Извините, что испортил вам вечер. Вы, вероятно, спрашиваете себя, что заставило меня это сделать?

– Мне интересно, сэр, – подтвердил Хопкинс.

– Сейчас поймете. Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Браун выбил пепел из трубки в хрустальную пепельницу, сунул трубку в карман сюртука, тяжело поднялся с кресла и вышел из гостиной. Охраны в особняке не было видно, но Хопкинс знал, что она повсюду. По одному вооруженному человеку на каждом этаже, а то и по два.

Спустившись в подвал, Браун открыл окованную железом дверь. За ней была небольшая комната с низким потолком и узким, высотой во всю стену, окном. Из него была видна другая комната – побольше, ярко освещенная, с длинным столом посередине и четырьмя металлическими стульями вдоль него с привинченными к полу ножками. Она была на несколько метров глубже первой комнаты. Чтобы войти в нее, нужно было спуститься ниже в подвал.

Джордж знал, что это за комнаты. В большой проводили допросы, из маленькой следили за их ходом. Звук транслировался через скрытые микрофоны. Стекло было поляризованным. Оно позволяло наблюдателю видеть все, а самому оставаться невидимым.

По комнате для допросов от одной стены к другой ходил высокий, крепкого телосложения, довольно молодой мужчина с черными и странно подстриженными волосами – короткими на висках и длинными сверху. Такие прически Джордж видел у русских военных, они почему-то назывались «полубокс». Лицо у мужчины было хмурое, плохо выбритое или с отросшей щетиной. Одет он был в хороший черный костюм с накладными, по моде тех лет, плечами, но сидел он на мужчине так, словно был сшит на кого-то другого. Обычно так выглядят штатские костюмы на кадровых военных, привыкших к мундирам. Мужчина курил папиросы, сминая мундштук в гармошку. На столе лежала самодельная зажигалка из винтовочного патрона и папиросная пачка с изображением всадника на фоне какой-то горы. Пепельница была полна окурков. Но что Хопкинса удивило больше всего: на мужчине были разные ботинки – черные, похожие друг на друга, но явно разные.

– Что скажете, Джордж? – поинтересовался Браун.

– Кто это?

– Перебежчик. Русский офицер, подполковник Токаев.

– У него не славянская внешность.

– Да, он осетин. Есть такая небольшая республика на юге России. Но нам важно другое. С 1945 года он был секретарем Союзнического Контрольного совета в Германии. Комиссию возглавлял маршал Жуков. Позже Токаев работал в Военном управлении Секретариата, занимался поиском немецких ученых, участвовавших в ракетной программе фон Брауна. Некоторое время назад он вышел на нашего человека в Берлине и сообщил, что хочет получить политическое убежище в Великобритании. Я дал согласие. Сегодня его доставили в Лондон. Его, жену и дочь. Инфильтрацию пришлось проводить срочно, обратились за помощью к ВВС. Никогда еще «Ланкастер» не летал с таким грузом.

– Как ему удалось оторваться от слежки? – удивился Хопкинс. – Да еще с семьей! Они же все были под пристальным наблюдением.

– Это нам и предстоит выяснить.

– Где сейчас его жена и дочь?

– В надежном месте.

– Вы хотите, чтобы я его допросил?

– Да, этого я и хочу. По-английски он не говорит. Вам придется провести с этим человеком не один день и, возможно, не один месяц. Он очень много знает. Вы поняли, какой самый главный вопрос, который нас сейчас интересует?

– Да, сэр.

– Приступайте.

По железной лестнице Хопкинс спустился в подвал. Охранник, вооруженный автоматом STEN, открыл тяжелую дверь. При появлении Хопкинса перебежчик остановился и хмуро, исподлобья посмотрел на него.

– Садитесь, господин Токаев, – дружелюбно предложил Хопкинс. – Давайте познакомимся. Меня зовут Джордж Хопкинс, я служу в контрразведке. Зовите меня просто Джордж. Я знаю, что вы не говорите по-английски. Будем говорить на русском. Как мне называть вас?

– Григорий. Что с моей семьей? Куда их увезли?

– Не беспокойтесь, ваша семья в безопасности. Ваша жена и дочь не испытывают никаких неудобств. Удовлетворите, Григорий, мое любопытство. Я обратил внимание, что на вас разные ботинки. Почему?

– Вам никогда не приходилось собираться в спешке? – вопросом на вопрос ответил Токаев. – Когда даже минута промедления смертельно опасна?

– Нет.

– А мне пришлось.

– При каких обстоятельствах это произошло?

– Вы не с того начали, Джордж. Вас сейчас волнует совсем другой вопрос.

– Какой же?

– Не является ли мой побег попыткой советской разведки внедрить меня в Англию. Я прав?

– Да, правы. Как вы ответите на этот вопрос?

– Если я скажу «нет», вы же мне не поверите?

– Не поверю, – согласился Хопкинс.

– Вы не поверите ничему, что я скажу.

– Такова специфика нашей службы.

– В таком случае ответ вам придется искать самому.

В последующие пятьдесят шесть лет, до самой смерти подполковника Григория Токаева, британский контрразведчик Джордж Хопкинс так и не смог ответить на этот самый главный вопрос.

25 апреля 1945 года шесть армий 1-го Белорусского фронта и три армии 1-го Украинского фронта начали штурм Берлина. Ранним утром 1 мая над Рейхстагом был поднят штурмовой флаг 150-й ордена Кутузова II степени Идрицкой стрелковой дивизии. 8 мая в 22 часа 43 минуты по центральноевропейскому времени в берлинском предместье Карлсхорст был подписан Акт о капитуляции Германии. Акт подписали начальник Верховного главнокомандования вермахта генерал-фельдмаршал Кейтель, генерал-полковник Штумпф и адмирал фон Фридебург. Безоговорочную капитуляцию Германии приняли маршал Жуков и заместитель главнокомандующего союзными экспедиционными силами британский маршал Теддер. В качестве свидетелей подписи поставили американский генерал Спаатс и французский генерал де Тассиньи.

Третий рейх перестал существовать, Германия была разделена на четыре оккупационные зоны. Американские войска заняли юго-запад страны, английские – северо-запад, советские – восток. За счет американской и английской, небольшую зону оккупации получила Франция. Весь Берлин был занят частями Красной Армии. Это не устраивало союзников. Во время Потсдамской конференции в августе 1945 года министр иностранных дел Великобритании Бевин и министр иностранных дел СССР Молотов заключили соглашение, по которому союзники выводят свои войска из Тюрингии, а Советский Союз уступает им западную часть Берлина. Когда об условиях соглашения доложили Сталину, он выразил резкое недовольство, но Молотову удалось убедить его в правильности решения, потому что речь шла об одном из самых острых вопросов, которые поднимались в Потсдаме, – о германских репарациях.

Еще на Ялтинской конференции в феврале 1945 года была достигнута договоренность о том, что Германия обязана возместить ущерб в двадцать миллиардов долларов США, причиненный другим государствам, при этом 50 % пойдет Советскому Союзу. В Потсдаме западные делегации изменили свою позицию, мотивируя это тем, что сумма репараций чрезмерна, так как Германия потеряла много земель, а ее промышленность разрушена. После трудных переговоров было принято предложение госсекретаря США Бирнса: общая сумма репараций не оговаривается, изъятия производятся из собственных зон оккупации, СССР получает из западных зон четверть демонтированного там оборудования. Но и на этом дискуссии не закончились. Сталин неожиданно заявил, что СССР отказывается от золота и зарубежных германских инвестиций и согласен на репарационные изъятия только из советской оккупационной зоны. Западных союзников этот вариант устроил, хотя они не поняли, чем вызвано заявление главы советской делегации. Они не знали, что бесконтрольные поставки промышленного оборудования и материалов из Германии в СССР уже идут полным ходом. На вторую половину 1945 года был установлен жесткий план: не менее трех миллионов шестисот тысяч тонн грузов по железной дороге и не менее одного миллиона двухсот тысяч тонн – морским путем.

Присоединение Тюрингии к советской зоне оккупации способствовало выполнению этой программы. Оборудование большинства заводов Берлина было уже демонтировано и вывезено в Советский Союз, промышленно развитая Тюрингия представлялась ценным приобретением. Большой интерес вызывали Рудные горы, в которых, по предположениям советских геологов, могли содержаться месторождения урана, крайне необходимого для ядерного проекта СССР. Эти соображения оказались решающими.

Так и получилось, что осенью 1945 года, когда майор инженерных войск Григорий Токаев прибыл к новому месту службы в Советской военной администрации Германии, Берлин уже был разделен на четыре оккупационные зоны. В американский сектор вошли округа Нойкёльн, Кройцберг, Темпельхоф, Шёнеберг, Штеглиц и Целендорф, в британский – Шарлоттенбург, Шпандау, Тиргартен и Вильмерсдорф, во французский – Веддинг и Райниккендорф. Самым большим был советский оккупационный сектор с округами Панков, Вайсензе, Пренцлауэр-Берг, Митте, Фридрихсхайн, Лихтенберг, Кёпениг и Трептов.

Берлин, каким его впервые увидел Токаев, произвел на него гнетущее впечатление. Город лежал в руинах, от многих зданий остались только фасады. Срезанные бомбами стены обнажали внутренность домов с уцелевшей утварью и картинами на стенах. Купол Рейхстага напоминал скелет, сквозь него были видны низкие облака. Оставшиеся в городе немцы выползали из подвалов и рылись в развалинах, вытаскивали обгорелые доски и грузили их на тележки, на кострах из них готовили еду.

«Я много чего повидал за годы войны, – рассказал Токаев на одном из допросов британскому контрразведчику майору Джорджу Хопкинсу. – Видел разрушенные бомбами дома в Москве, взорванный Крещатик в Киеве. Но то, что я увидел в Берлине, потрясло меня так, что первые дни я не мог спать, я задыхался, мне все время казалось, что я на кладбище. Я и раньше знал, что война – это страшная беда. Но только в Берлине понял, какая это жуть, дьявольщина. Я тогда сказал себе, что сделаю все, что смогу, чтобы это никогда не повторилось».

«Мне показалось, что он говорил искренне», – замечает Хопкинс в комментарии к протоколу допроса.

Гогки Токаты Ахматы фырт родился в 1913 году на южной окраине Российской империи, в селе Новоурухское Владикавказского района Терской области в бедной крестьянской семье. В 1917 году его отец умер. В 1920 году семью переселили на новые земли северо-запада Осетии, на границе с Кабардино-Балкарией. Там, в селе Ставд-Дорт, прошло все его детство. Гогки Токаты ни одного дня не провел за школьной партой, с малых лет по мере сил работал по хозяйству – пас коз, собирал хворост и кизяк для домашнего очага. Когда немного подрос, наравне со взрослыми работал на кукурузном поле. Было не до учебы, но природная любознательность дала о себе знать: он самостоятельно научился читать и писать, читал все, что попадалось, – книги, газеты, старые, еще дореволюционные журналы.

Как и все его сверстники, он рос при советской власти, идеи светлого будущего, которое обязательно сменит трудную голодную жизнь, находили самый живой отклик в его душе. Он рано вступил в комсомол, а в 1928 году стал членом ВКП(б). Несколько лет до этого работал на «Фордзоне», одном из первых тракторов на Северном Кавказе и единственном в районе, сам его ремонтировал. На активного рослого парня обратили внимание, в 1928 году ему дали путевку на рабфак Ленинградского горного института. Рабфак он окончил очень успешно, проявил незаурядные математические способности и был направлен для продолжения учебы в Москву, в Высшее техническое училище имени Баумана. После окончания училища поступил на службу в Красную Армию и стал работать в Военно-воздушной академии имени Жуковского. Уже через год возглавил одну из лабораторий академии, в 1941 году защитил кандидатскую диссертацию и стал деканом факультета авиационной техники.

За все эти годы он ни разу не побывал на родине, но образ Осетии, ее гор, лесов и быстрых холодных рек, навечно впечатался в его память. В 1989 году, когда профессору Токати исполнилось семьдесят шесть лет, за выдающиеся научные достижения он был представлен к рыцарскому званию. Но почетную приставку «сэр» к своему имени он так и не получил. Для этого каждый претендент, включенный в список, должен был принести клятву верности Ее Величеству королеве Великобритании. Профессор Токати от титула отказался, объяснив это так: «Я, осетин Гогки Токати, тоже попал в этот список. Но для этого я должен был выразить свою преданность королеве Англии в специальной декларации. Иностранец здесь не может стать сэром без этой клятвы. Я отказался от клятвы. Почему? Я не англичанин, я осетин, хотя бесконечно благодарен этой стране за такое доверие, за такую честь. Но я сын Кавказа, там я впервые вдохнул воздух жизни. Меня никакими званиями и наградами нельзя сделать неосетином».

К 1941 году осетин Григорий Токаев вместе с семьей уверенно обосновался в Москве. Женился на уроженке Владикавказа Азе Баевой, она училась в Московском химико-технологическом институте имени Менделеева, получил комнату в малонаселенной коммунальной квартире в Фурманном переулке. В 1938 году родилась дочь Белла. Была увлекательная работа в аэродинамической лаборатории академии Жуковского, была счастливая молодая семья, впереди открывалась серьезная научная карьера.

Все закончилось 22 июня 1941 года.

Из протокола допроса подполковника Токаева майором Хопкинсом 14 декабря 1947 года:

Война, как стихийное бедствие, в одночасье меняет судьбы миллионов людей. Школьный учитель становится пехотинцем, институтский профессор – ополченцем, выпускница медицинского вуза – военврачом, токарь – артиллеристом. Так же, в один день, кандидат наук декан факультета авиационной техники академии имени Жуковского Григорий Токаев превратился в воентехника 1-го ранга и отбыл в распоряжение командира полка тяжелых бомбардировщиков, едва успев попрощаться с молодой женой.

Полк, входивший в Группу тяжелых бомбардировщиков особого назначения, базировался под Мичуринском на прифронтовом аэродроме в Никифоровке. Летом и осенью 1941 года эскадрильи Группы, состоявшие из самолетов СБ и ТБ-3 конструкции Туполева, имели задачей оказывать поддержку Отдельной 51-й армии под командованием генерал-полковника Кузнецова, оборонявшей Крым от 11-й германской армии генерал-майора Манштейна. Тяжелые бомбардировщики Группы доставляли в Керчь, в Багирово, на аэродром Семь колодцев горюче-смазочные материалы, новые двигатели, прожекторные установки, забрасывали десанты в немецкий тыл, бомбили эшелоны в Джанкое и Симферополе. Осень в Крыму выдалась ненастная, истребительная авиация немцев была прикована к земле туманами, почти все самолеты Группы благополучно возвращались на аэродром базирования.

Едва глохли мощные моторы, а пилоты и стрелки покидали кабины, к работе приступали аэродромные службы, одной из которых командовал воентехник Токаев. Натягивали на огромные машины маскировочные сети, заправляли топливные баки, подвешивали к фюзеляжам фугасы, пополняли боезапас. К утру все эскадрильи были готовы к новому вылету.

На стене аэродромной столовой висела черная тарелка репродуктора. Когда в ней умолкал стук метронома, все обращались в слух. Звучал голос Левитана, читавшего сводки Совинформбюро. И хотя составлены они были очень расплывчато, военные летчики прекрасно понимали, что означают слова «успешно отразили атаки превосходящих сил противника и нанесли фашистским оккупантам значительный урон в живой силе и технике». Они означали, что наступление немцев продолжается. Наши войска оставили Смоленск, был блокирован Ленинград, тяжелые оборонительные бои шли на подступах к Москве. В октябре немцы заняли Керчь, части Красной Армии отступили из Крыма на Таманский полуостров.

Двадцать пять самолетов Группы тяжелых бомбардировщиков особого назначения перебазировались на аэродром Грабцево под Калугой, началась подготовка к Вяземской воздушно-десантной операции. Надежно замаскировать эскадрильи не удалось. 27 января 1942 года аэродром в Грабцево подвергся ожесточенной бомбардировке. Массированный налет «Юнкерсов-88» и «Хейнкелей-111» уничтожил четыре самолета 1-го полка, три самолета 3-го полка, 14-й полк и 4-я отдельная эскадрилья ВДВ потеряли по два ТБ-3 и еще один самолет из состава 7-го авиационного полка. При повторном налете немецкой авиации 3 февраля были сожжены еще два бомбардировщика, проходившие в Грабцево ремонт после первого налета.

Вяземскую операцию пришлось отложить и отказаться от использования прифронтовых аэродромов. Высадку десанта под Вязьму проводили во второй половине февраля 1942 года, самолеты вылетали из подмосковного аэродрома в Монино.

В последних числах февраля воентехник Токаев получил краткосрочное увольнение и на попутных военных грузовиках добрался до Москвы. Город встретил его безлюдными улицами, аэростатами воздушного заграждения в скверах и заклеенными крест-накрест бумажными полосками окнами домов. Так москвичи надеялись уберечь стекла при бомбежках. Половина квартир в его доме пустовала после поспешной эвакуации из Москвы. Его комната тоже была пустой. В последнем письме, которое Григорий получил, Аза написала, что научно-исследовательский институт, в котором она работала, эвакуируют на Урал. Больше писем не было. Он посидел в пустой комнате со следами поспешных сборов и вернулся в Монино.

Месяца через три, ночью, на самолетную стоянку, где работала команда Токаева, прибежал посыльный и доложил, что воентехника срочно вызывают в штаб. Начальник штаба вручил ему предписание. Григорию Токаеву надлежало прибыть в распоряжение командования Военно-воздушной академии имени Жуковского. Но не в Москву, а в Свердловск, куда была эвакуирована академия. На следующий день он вылетел в Свердловск.

Вернуться к прерванной работе над реактивными двигателями, на что рассчитывал Григорий Токаев, не получилось. В ВВС остро не хватало специалистов, подготовка авиационных инженеров стала с началом войны главной задачей академии. Сотни выпускников оканчивали академию и уходили на фронт, столько же проходили переподготовку на ускоренных курсах. Ученые занимались методикой размагничивания бронекорпусов самолетов-штурмовиков, изобретали новые фугасные бомбы и кумулятивные боеприпасы, разрабатывали рекомендации для повышения точности бомбометания, по выбору оптимальных режимов полета и работы двигателей для увеличения дальности полета. Только в редкие свободные часы Токаев возвращался к расчетам турбореактивных и жидкостных реактивных двигателей, которые должны прийти на смену винтомоторной поршневой авиации. Повышение мощности поршневых двигателей не давало эффекта. При скоростях свыше семисот километров в час заметного прироста скорости не удавалось достичь, этот путь развития авиации был тупиковым.

В академию поступали разведданные об авиации Германии и ее союзников, и союзников СССР. Еще в 1940 году совершили пробные полеты первые реактивные самолеты «Кампини-Капрони», созданные в Италии. В 1941 году в Англии был испытан самолет «Глостер» с реактивным двигателем, а в 1942 году США испытали реактивный самолет «Айрокомет». Вскоре в Англии был создан реактивный самолет «Метеор», он принимал участие в войне.

В середине войны на вооружение люфтваффе поступили реактивные истребители «Мессершмидт-262», «Мессершмидт-163» и «Хейнкель-162». По скорости и маневренности они намного превосходили наши Илы и Ла. И только ограниченные возможности промышленности Германии не позволили немецким летчикам господствовать в воздухе.

В Советском Союзе тоже занимались реактивной авиацией в конструкторских бюро Королёва и Цандера. В начале 1942 года летчик-испытатель Бахчиванджи совершил первый полет на отечественном истребителе БИ-1 с жидкостным реактивным двигателем. Вскоре при испытании этого самолета Бахчиванджи погиб, работы были приостановлены. Возобновились они только после войны и привели к созданию Як-15 и МиГ-9 с немецкими реактивными двигателями.

Григорий Токаев несколько раз подавал руководству академии докладные с предложениями включить в планы исследования в области реактивной авиации, всякий раз они отклонялись. У академии были более важные задачи.

В 1943 году Военно-воздушная академия вернулась из Свердловска в Москву. Еще через некоторое время из эвакуации вернулся научно-исследовательский институт, в котором работала Аза. Увидеть жену и дочь живыми и здоровыми – это был неожиданный подарок судьбы. Выяснилось, что институт Азы тоже был в Свердловске, всего в нескольких кварталах от академии. Она сохранила все письма от мужа. А почему он не получал писем от нее, так и осталось неизвестным.

День Победы Григорий Токаев с семьей встретил на Красной площади вместе с тысячами москвичей. В два часа ночи по радио объявили, что будет передано важное сообщение. В два часа десять минут диктор Левитан прочитал Акт о капитуляции фашистской Германии и Указ Президиума Верховного Совета СССР об объявлении 9 мая Днем Победы. Люди выбегали из домов и шли на Красную площадь. Все поздравляли друг друга, многие плакали. Вечером прозвучал салют из тридцати залпов, московское небо расцветилось фейерверками. Ими Григорий и Аза любовались из своего дома. Дочь мирно спала, Григорий и Аза стояли обнявшись у окна. Начиналась новая жизнь. Какой она будет? Очень хотелось верить – счастливой.

Через две недели майора инженерных войск Токаева вызвал заместитель наркома внутренних дел СССР генерал-полковник Серов.

Вызов к Серову, доставленный курьером НКВД, встревожил Григория Токаева. С госбезопасностью, недавно ставшей частью наркомата внутренних дел, он никогда не сталкивался. В академии, как и во всех учреждениях, существовал первый отдел, предупреждавший разглашение государственной тайны и осуществлявший постоянную слежку за сотрудниками. Григорий знал, что и на него там заведено дело. Но в нем, как Токаев предполагал, нет никаких компрометирующих его сведений, иначе его судьба сложилась бы по-другому. Но это не успокаивало. На памяти Григория было немало случаев, когда сотрудники академии с большими заслугами и безупречными репутациями исчезали бесследно, и никто не интересовался их участью – это было опасно. Успокоив, как мог, жену, испуганную неожиданным вызовом, Григорий отправился на Лубянку.

К заместителю наркома его вызвали на четырнадцать часов. В половине второго он вошел в четвертый подъезд здания на Лубянской площади и предъявил повестку дежурному в бюро пропусков. Пропуск майору Токаеву был заказан. Дежурный выписал пропуск, но ему не отдал, позвонил куда-то по внутреннему телефону и попросил подождать. Минут через десять появился младший лейтенант, взял пропуск, проверил документы Григория и распорядился:

– Следуйте за мной.

Они вошли в лифт и поднялись на пятый этаж. Григорий с интересом осматривался. Удивили очень длинные коридоры, которые, как казалось, опоясывали все здание. По сторонам находились кабинеты с дубовыми дверями, без табличек, только с номерами. Коридоры были пустыми. Лишь изредка навстречу попадались военные с папками в руках и хмурыми лицами. Возле одного из кабинетов сопровождающий остановился:

– Входите.

Это была просторная сумрачная приемная. Лейтенант передал повестку и пропуск Токаева дежурившему в приемной полковнику. Тот приказал:

– Ждите, вас вызовут.

Ждать пришлось минут сорок. Наконец раздался негромкий зуммер, полковник открыл тяжелую дверь:

– Заходите.

В глубине огромного кабинета за письменным столом с телефонами спецсвязи сидел невысокий человек лет сорока в мундире с погонами генерал-полковника, с простоватым лицом и ранними залысинами. На столе перед ним лежала папка с документами, которые он просматривал. Григорий понял, что смотрели его личное дело. Он доложил:

– Товарищ генерал-полковник, майор Токаев по вашему приказанию прибыл.

– Вижу, что прибыл, – неприветливо отозвался Серов. – Садись, майор. Тут написано, что ты осетин. Это так?

– Так, товарищ генерал-полковник.

– Как звали отца?

– Ахмат.

– А почему ты Александрович?

– Так написали.

– Женат?

– Да, жена инженер-химик.

– Дети есть?

– Дочь, ей семь лет.

– Это хорошо. Родители живы?

– Нет.

– Родственники есть?

– Есть. Сестра Нина, двоюродный брат Темур Бегазаевич, они живут в Москве, двоюродный брат Хагуди Гедоевич, живет в Нальчике, племянник Харитон Дзибаевич, он в поселке Мизур в Осетии.

– Ты понимаешь, Токаев, что их судьба зависит от тебя? Они будут расплачиваться за все твои ошибки.

– В чем меня обвиняют?

– Пока ни в чем. Это я так, на будущее. Продолжим. – Серов перелистнул документы в деле. – Награды: «Отличник РККА», медали «За боевые заслуги» и «За победу над Германией». Ну, это многим давали. А орден Красной Звезды за что? Ты же не воевал. Вот запись: «В боевых действиях участия не принимал, ранений и контузий не имеет».

– Я служил в бомбардировочной авиации, в аэродромном обслуживании. Аэродромы были прифронтовые. А что не ранен, просто повезло, многие погибали.

– Мне рекомендовали тебя как человека, который разбирается в ракетах, – продолжал Серов.

– В авиационных реактивных двигателях, – уточнил Григорий. – Я занимаюсь этой тематикой много лет. Это будущее нашей авиации.

– Тут сказано, что ты три раза подавал докладные руководству академии. Предлагал включить эту тему в планы. Почему твои предложения отклоняли? Они что, не понимали их важности?

– Понимали. Не стоит подозревать руководство академии во вредительстве. Перед академией тогда стояли другие задачи.

Серов нахмурился.

– Кого подозревать во вредительстве, а кого не подозревать, это не тебе решать. Это решать нам. Тут сказано, что ты знаешь немецкий язык. Это так?

– Знаю.

– Откуда?

– Много материалов было на немецком языке, – объяснил Григорий. – Немцы продвинулись в реактивной технике дальше нас. Пришлось изучить. Начал с работ Эйгена Зенгера. Еще до войны он опубликовал статью о возможности создания дальнего ракетного бомбардировщика. Потом вышла его книга о проекте «Зильберфогель» – реактивном самолете «Серебряная птица». В ней было много конструктивных идей.

– Эйген Зенгер, – повторил Серов. – Знакомая фамилия. Есть разведданные, что он сбежал во Францию. Его нужно заполучить и вывезти к нам.

– Товарищ генерал-полковник, почему вы мне об этом говорите? – рискнул спросить Григорий.

– Потому что этим придется заниматься тебе. Под моим руководством. Вижу, что ты к этой работе готов. Свободен, майор. Жди приказа.

В сопровождении того же младшего лейтенанта Григорий миновал бесконечные коридоры Лубянки и вышел на площадь. Был серый денек, накрапывал дождь. Возле «Детского мира» тянулась длинная очередь, что-то давали. Григорий чувствовал, что в его жизни наступает новый крутой поворот.

Приказ пришел через две недели. Майору Токаеву предписывалось вылететь в Берлин. Там уже был генерал-полковник Серов, исполнявший обязанности заместителя главноначальствующего Советской военной администрации Германии маршала Жукова и уполномоченного НКВД СССР по Группе советских оккупационных войск. Ему было поручено организовать поиск и отправку в Советский Союз немецких архивов и ученых, работавших с Вернером фон Брауном.

Из протокола допроса подполковника Токаева майором Хопкинсом 24 декабря 1947 года:

К приезду семьи Григорий Токаев снял три комнаты в коттедже неподалеку от Трептов-парка у пожилой немецкой пары. Хозяева коттеджа перебрались в подвал, а верх сдавали. По карточкам они получали в день триста граммов хлеба, двадцать граммов мяса, двадцать граммов сахара, четыреста граммов картофеля, семь граммов жира, а также ежемесячно двадцать пять граммов кофе в зернах, сто граммов эрзац-кофе и тридцать граммов соли.

Карточки были нескольких категорий: для рабочих, для служащих, для пенсионеров. Самыми большими были нормы для рабочих, занятых тяжелым физическим трудом, самыми маленькими, их называли кладбищенскими, – для неработающих и пенсионеров. Деньги, которые советский офицер платил хозяевам коттеджа за аренду, помогали им выжить, он делился с ними продуктами, которые получал на службе. Это было серьезным подспорьем, все продукты на черном рынке стоили немыслимых денег.

Коттедж для Токаева нашел капитан Квашнин. Родом он был из Рязани, расторопный, исполнительный. Григорий знал, что он регулярно пишет рапорты о том, что его подопечный делал и с кем встречался, но не обращал на это внимания, ему нечего было скрывать. К тому времени он получил чин подполковника и служил в Советской секции Союзного секретариата, в январе 1945 года был избран секретарем партбюро организации, позже переведен в Военное управление Секретариата. Его основное задание оставалось прежним – поиски архивов и ученых, задействованных в ракетной программе Вернера фон Брауна.

Сам фон Браун был уже захвачен американцами и вывезен в Соединенные Штаты, его сотрудники, оставшиеся в Германии, прятались кто как мог, жили под вымышленными именами. Выйти на каждого из них стоило немалых трудов, приходилось допрашивать десятки немцев.

Авиаконструктора Эйгена Зенгера, о котором Токаеву говорил генерал-полковник Серов, заполучить так и не удалось. Вместе с женой, математиком Иреной Бренд, он скрывался во Франции. В Берлине в это время служил генерал-майор Василий Сталин. Григорий Токаев рассказал ему о проекте «Зильберфогель». Зенгер начал работать над ним еще до войны, в 1941 году проект заморозили, Зенгер вернулся к нему в 1944 году. Это был фантастический проект. Если бы его удалось реализовать, немецкие ракеты смогли бы подниматься в стратосферу, пересекать Атлантику и бомбить Нью-Йорк. Рассказ произвел на Василия Сталина неизгладимое впечатление. Он загорелся идеей выехать с подполковником Токаевым во Францию, найти Зенгера и вывезти его в Советский Союз. И был очень недоволен, когда генерал-полковник Серов запретил ему даже думать об этом. Сказал: «Что вам делать во Франции без знания языка? Там есть наши люди, пусть они и занимаются Зенгером». Вскоре после этого Василий Сталин вернулся в Москву и был назначен командующим ВВС Московского военного округа. Близкое знакомство с ним способствовало карьере Григория Токаева.

Основной ракетный центр Германии находился на Балтике, в Пенемюнде. Здесь испытывали ракеты «Фау-1», отсюда запускали «Фау-2», разрушавшие Лондон. В бетонных бункерах Пенемюнде работали сотни немецких ученых, собранных со всей страны. С поездки в Пенемюнде Токаев начал свою работу.

Искать в центре было нечего, почти все было уничтожено британскими бомбардировщиками 17 августа 1943 года.

С ракетами А-3, позже названными «Фау-1», которыми поначалу немцы обстреливали Лондон, британская ПВО справлялась без особого труда. Они летели с небольшой скоростью и заранее засекались локаторами. Положение изменилось, когда немцы перешли на «Фау-2». Они сваливались на город внезапно, в Лондоне даже не успевали объявить воздушную тревогу. Каждая ракета несла восемьсот килограммов взрывчатки. И хотя точность была небольшой, разрушения в городе производили нужный немцам эффект. Британская разведка установила, что запуски производятся из Пенемюнде. Было принято решение уничтожить центр.

Поздно вечером 17 августа над Пенемюнде прошли первые эскадрильи бомбардировщиков, не сбросив ни одной бомбы. Внизу даже не объявили воздушную тревогу. Внезапно зажглись осветительные ракеты и начался самый сильный за всю историю города воздушный налет. Около шестисот тяжелых четырехмоторных бомбардировщиков обрушили на центр тысячи фугасных и зажигательных бомб. Одна волна самолетов следовала за другой, превращая в труху пусковые установки, производственные корпуса, лабораторные здания. ПВО Пенемюнде оказалась бессильна. Срочно вызванные из Берлина ночные истребители сбили около пятидесяти американских летающих крепостей, самолетов В-27. Но дело было сделано, ракетный центр надолго приостановил свою деятельность.

В Пенемюнде были убиты больше семисот человек, среди них много ведущих специалистов, в их числе главный конструктор двигателей доктор Вальтер Тиль. Узнав о результатах налета, застрелился генерал-полковник люфтваффе Йешоннек, отвечавший за систему ПВО района. Но глава Пенемюнде генерал Дорнбергер и Вернер фон Браун заверили прилетевшего начальника службы безопасности обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера, что оставшиеся в живых сотрудники центра смогут преодолеть последствия катастрофы. По решению командования вермахта был создан резервный испытательный полигон в Польше, доводка «Фау-2» продолжалась.

Группа офицеров под командованием Токаева была не первой экспедицией советских специалистов, приезжавших в Пенемюнде. Еще в июне 1945 года по приказу генерал-полковника Серова сюда прилетели сотрудники НИИ-1, разрабатывающего реактивные самолеты. Но и они опоздали. 10 марта 1945 года войска 2-го Белорусского фронта вступили в район Пенемюнде, а 2 мая весь гарнизон центра переехал в Нордхаузен и в полном составе сдался американцам. В тот день, когда русские солдаты расписывались на стенах дымящегося Рейхстага, американцы захватили ценнейшие трофеи: более четырехсот основных научно-технических сотрудников центра, документацию и отчеты по разработкам, а на заводе «Миттельверк» более ста готовых к отправке на фронт ракет «Фау-2».

В 1945 году в США действовал приказ президента Трумэна, запрещавший сотрудничество с активными членами НСДАП. Все ракетчики из Пенемюнде состояли в нацистской партии, а Вернер фон Браун еще в 1943 году получил чин штурмбаннфюрера СС. Чтобы обойти этот запрет, немецким специалистам сочинялись фальшивые профессиональные и политические биографии, не содержащие никаких компрометирующих их сведений, после чего их привлекали к работе в американских ракетных центрах. Операция получила название «Скрепка»: скрепками прикреплялись новые биографии немцев к их личным делам. К середине мая 1945 года все ценные специалисты и архивы были вывезены в США, советским военным специалистам из НИИ-1 осталось рыться в развалинах и допрашивать обслуживающий персонал Пенемюнде.

Только в одном им повезло. Один из офицеров, отошедший в сторону по нужде, наткнулся в руинах на брошюру с надписью на обгорелой и подмоченной обложке Streng Geheim («Строго секретно»). Это был проект реактивного самолета-бомбардировщика, разработанного Зенгером. Его технические характеристики поразили советских специалистов. Тяга двигателя составляла сто тонн (при том что тяга наших двигателей едва достигала полутора тонн), скорость была в тридцать раз выше скорости звука, высота полета до трехсот километров, а дальность – до двадцати тысяч километров. Брошюра была напечатана в ста экземплярах и, судя по списку рассылки, направлялась руководителям главного командования вермахта, министерству авиации, всем институтам и организациям, работавшим на военную авиацию, и всем немецким специалистам-руководителям, имевшим отношение к ракетной технике, в том числе в отдел вооружения армии генералу Дорнбергеру.

Никому не докладывая о находке, брошюру сунули под рубашку одному из сотрудников, посадили его в самолет и отправили в Москву. Позже ту часть брошюры, где был список работавших над проектом ученых, рассекретили и передали поисковым группам. По ним Токаев и его сотрудники искали немецких ракетчиков по всей Германии. Это была кропотливая работа, требующая настойчивости и терпения. Ни того, ни другого подполковнику Токаеву было не занимать.

Среди немецких авиаконструкторов, задействованных в ракетной программе фон Брауна, особое внимание советской разведки привлекал ученый Курт Танк. Он не попал в число специалистов, захваченных американцами, потому что в это время находился в Польше на строительстве резервного ракетного полигона. После того как в Польшу вошли части Красной Армии, следы Курта Танка затерялись.

В феврале 1947 года Курту Танку исполнилось сорок девять лет. С 1933 года до окончания войны он был главным конструктором на «Фокке-Вульф-Верке». По его проектам были созданы самые быстрые истребители военных лет Fw 58 «Weihe», Fw 190 и высотный перехватчик Focke-Wulf Та 152. В конце войны он разработал проект турбореактивного истребителя Focke-Wulf Та 183, в котором были реализованы самые передовые идеи реактивной авиации. К работе ракетного центра в Пенемюнде он был привлечен в начале 1945 года и занимался аэродинамикой «Фау-2». Советской разведке было известно, что он не попал в число немецких ракетчиков, вывезенных американцами в США в ходе операции «Скрепка». Скорее всего, скрывался где-то в Берлине, в западных оккупационных секторах.

На след Курта Танка группа подполковника Токаева вышла случайно. Однажды вечером, в конце февраля 1947 года, в коттедж Токаева примчался на мотоцикле посыльный с запиской от капитана Квашнина. В записке было: «Есть интересный улов, нужно срочно допросить». Григорий выехал в Карлсхорст, где были специально оборудованные помещения для подозрительных лиц, задержанных на черных рынках.

Самые большие черные рынки Берлина были возле Рейхстага и в районе Бранденбургских ворот. Каждый день в любую погоду на рынках собирались тысячи людей. Только здесь можно было купить или выменять какую-нибудь еду. По приказу коменданта Берлина генерала Берзарина были отрыты все магазины и пекарни, но торговать было нечем и выпекать хлеб не из чего. Даже карточки удавалось отоваривать не всегда. Многие берлинцы подкармливались супом и кашей из красноармейских полевых кухонь, к ним выстраивались многочасовые очереди. Но основная еда добывалась на черных рынках. Сюда несли все, что сохранилось после бомбежек и пожаров: одежду, обувь, посуду. За ботинки можно было получить банку свиной тушенки, за ковер – полмешка картошки. Килограмм сливочного масла стоил шестьсот рейхсмарок, килограмм кофе – около тысячи двести марок, пачка американских сигарет – двадцать марок. Сигареты были валютой наравне с долларами. Женские чулки стоили четыре пачки «Кэмэла» или «Честерфилда», не очень поношенное пальто – двадцать пачек. Спекулировали всем. Блок сигарет приносил прибыль в сто долларов, бутылка шнапса – сорок долларов, кусок мыла – пять долларов. Самым дорогим товаром были лекарства и часы. Случалось, что часы с Микки-Маусом, которые в США стоили три доллара девяносто пять центов, уходили за пятьсот долларов. Когда американцы стали выписывать их с родины целыми коробками, командование специальным приказом запретило военнослужащим США появляться на черных рынках. Нарушителей вылавливали патрули и сажали под арест.

Очень активными покупателями были солдаты Красной Армии, которым заплатили жалованье за несколько лет. Они покупали все подряд – одежду, фотоаппараты, аккордеоны, часы и отправляли посылками на родину, обнищавшую за годы войны.

У немцев в западных оккупационных зонах карточек не было, им платили зарплату в рейхсмарках даже тогда, когда предприятия не работали. Марки быстро обесценивались, немцы старались как можно быстрее их потратить. В Восточном Берлине все было немного дешевле, черные рынки притягивали к себе жителей всего города. К Рейхстагу, находившемуся в советской зоне, они старались не приближаться, предпочитали рынок у Бранденбургских ворот, который был как бы на ничейной земле. Советских патрулей здесь не было, но постоянно дежурили сотрудники Смерша в штатском, высматривая по ориентировкам подозрительных лиц из числа скрывающихся нацистов. В тот день, в конце февраля, внимание контрразведчиков привлек человек лет сорока в поношенной одежде, в надвинутой на глаза кепке, с большим вещмешком за плечами. Он постоянно настороженно оглядывался и покупал продукты, не торгуясь. По всему чувствовалось, что он спешит сделать покупки и поскорее убраться из опасного для него места. В его аусвайсе стояло: имя – Генрих Хиль, профессия – лаборант, место жительства – округ Штеглиц. Штеглиц был в западном секторе Берлина.

Люди его возраста подлежали обязательной мобилизации в вермахт. Поэтому капитан Квашнин, дежуривший в тот день у Бранденбургских ворот, спросил: «В каких войсках служили?» «Я был освобожден от воинской повинности по причине плоскостопия, у меня есть медицинское заключение», – ответил Хиль. Он старался держаться независимо, даже с некоторым вызовом, но было видно, что он перепуган. Ему явно было что скрывать.

Хиля посадили в машину и привезли в Карлсхорт. При обыске в его вещмешке нашли десять банок американской тушенки, шесть банок сгущенного молока, большой пакет с яичным порошком и небольшой кулек с натуральным кофе. Хиль объяснил, что он купил эти продукты для профессора, у которого последние годы работал. Сам профессор нездоров и не смог поехать на рынок. «Как зовут профессора?» – спросил Квашнин. «Герр Танк, – ответил Хиль. – Курт Танк». Это имя капитан Квашнин хорошо знал. Он прервал допрос и отправил посыльного к подполковнику Токаеву.

Когда Григорий приехал в Карлсхорст, задержанный уже немного пришел в себя. Советского офицера он встретил вопросом:

– Герр оберст, в чем меня обвиняют?

– Пока ни в чем. Обычная проверка. Мы разыскиваем видных деятелей нацистской партии и членов СС.

– Я никогда не был ни в какой партии. Я простой невоеннообязанный лаборант. Как я мог быть членом СС?

– А ваш патрон, профессор Танк?

– Об этом я ничего не знаю. Он ученый, далекий от политики. Если он и был членом партии, то только потому, что так полагалось. Мы никогда об этом не говорили.

– В какой области работал профессор Танк? – продолжил Григорий допрос.

– Он математик.

– Сколько времени вы работаете у него?

– Пять лет. Он нанял меня еще до войны.

– Вы все время были с ним?

– Да, ему постоянно был нужен помощник.

– В Пенемюнде вы его тоже сопровождали?

Хиль растерялся и не сразу нашелся с ответом.

– Не понимаю, о чем вы говорите. Я никогда не был в Пенемюнде.

– Успокойтесь, Генрих, – дружелюбно проговорил Григорий. – Мы знаем, что профессор Танк не просто математик. Он известный авиаконструктор и был задействован в ракетной программе фон Брауна. Ее центр был в Пенемюнде. Мы даже знаем, чем он там занимался – аэродинамикой ракет «Фау-2». Тех самых, которыми обстреливали Лондон.

– Если вы все знаете, зачем спрашиваете?

– Чтобы понять, готовы ли вы с нами сотрудничать. Пока я этого не понял.

– А если я откажусь?

– Плохое решение. Мы вплотную займемся вашим прошлым. И если выяснится, что вы не безобидный невоеннообязанный лаборант, а, допустим, хотя бы оберштурмфюрер СС…

– Что от меня нужно?

– Это уже другой разговор, – одобрил Григорий. – Вы, Генрих, нас не интересуете. А профессор Танк очень интересует. Как я понимаю, он скрывается где-то в Западном Берлине. Мы не будем вас пытать, чтобы узнать его адрес. Но мне очень хотелось бы с ним встретиться. У нас есть предложение, которое может его заинтересовать. Вы передадите ему мою просьбу о встрече?

– Передам, если его увижу, – неопределенно пообещал Хиль.

– Вы обязательно его увидите. Когда отдадите продукты. Не оставите же вы своего патрона голодным. Вот мой телефон. Позвоните мне, когда договоритесь о встрече. Моя фамилия Токаев, подполковник Токаев. Напомните ему, что мы встречались в Москве в 1940 году в Военно-воздушной академии.

– А если он не захочет встретиться?

– Тогда скажете, что встречи не будет. Ничего больше от вас не нужно. Договорились?

– Абгемахт[2], – кивнул Хиль.

Григорий вызвал капитана Квашнина.

– Возьмите машину и отвезите господина Хиля домой. Он живет в Штеглице. Всего хорошего, Генрих. Не забудьте свои продукты.

Хиль вышел. Григорий задержал Квашнина.

– Возьми двух из наружки. В штатском. Пусть проследят за Хилем. Он сегодня же пойдет к Танку.

Утром капитан Квашнин доложил:

– Нашли Танка, Хиль привел прямиком к нему. Он живет там же, в Штеглице, в развалинах дома, там сохранился подвал. Товарищ подполковник, будем брать?

– Не спеши. Нужно сообщить Серову. Ему решать.

Генерал-полковник Серов встретил подполковника Токаева хмурым взглядом.

– С чем пришел? Докладывай.

Узнав, что установлен адрес Курта Танка, оживился.

– Ну, хоть что-то. А то занимаетесь черт-те чем, таскаете какие-то бумажки.

– Товарищ генерал-полковник, это не бумажки, а документы из секретных архивов, – возразил Григорий. – Их ценность определят наши ученые.

– Не учи, знаю, – буркнул Серов. – Тебе, Токаев, задание: подготовить секретное изъятие Танка. Где он живет?

– В Штеглице, в американском секторе.

– Это усложняет. Тем более операция должна быть очень тщательно спланирована. Но не тяни. Чем быстрее Танк окажется в Москве, тем лучше.

– Товарищ генерал-полковник, разрешите доложить свои соображения?

– Какие у тебя могут быть соображения? Ну, говори.

– Можно, конечно, захватить Танка и вывезти в Москву. Но не правильнее ли сделать по-другому?

– «По-другому» это как?

– Как с Гельмутом Греттрупом.

Гельмут Греттруп был немецким ракетчиком, начальником отдела по системам управления и метрологии в Пенемюнде, ближайшим сотрудником фон Брауна. Вместе со всеми в мае 1945 года он сдался американцам. Из Нордхаузена его перевезли в Витценхаузен с группой специалистов, которых готовили к перемещению в США в рамках операции «Скрепка». Но за несколько дней до отъезда жена Гельмута, Ирмгардт, связалась с советскими специалистами, прибывшими в Германию для организации работ по изучению немецкой ракетной технологии, и попросила о встрече. Встреча состоялась на границе между американскими и советскими частями. Фрау Ирмгардт, высокая блондинка в светлом спортивном костюме, пришла на нее с сыном лет восьми. Объяснила: «Это на случай неприятностей. Скажу, что мы гуляли и заблудились». Она рассказала, что ее мужа готовят к отправке в США, но она ехать туда решительно не желает. Они с мужем готовы выехать в Советский Союз, если русские гарантируют им безопасность, условия для работы и нормальную жизнь. Решать нужно было очень быстро. Наши связались с Серовым. Он согласился на условия немцев, иначе они оказались бы в США. Гельмута, Ирмгардт и двух их сыновей переправили в Москву, а оттуда – на остров Городомля на Селигере, вблизи города Осташков. Там, в специальном филиале ракетного НИИ, работало около четырехсот специалистов, из них сто семьдесят семь немцев, профессоров, докторов наук и дипломированных инженеров, насильно вывезенных из Германии или, как Гельмут Греттруп, приехавших добровольно. Отдача от добровольцев была заметно выше, чем у работавших по принуждению.

Об этом человеке Токаев и напомнил Серову. Он рассуждал так: у Курта Танка была возможность уехать в США, он ею не воспользовался. Не исключено, что если советская сторона гарантирует ему безопасность и комфортные условия для работы, то он согласится переехать в Советский Союз. А если попросить его выступить по московскому радио, мы получим ощутимый пропагандистский эффект.

Генерал-полковник Серов долго хмурился, покачивал головой, будто бы проигрывая одному ему известные варианты. Наконец сказал:

– Убедил. Действуй. Но смотри, Токаев, если Танка упустишь, голову сниму! Ты понял?

– Так точно, товарищ генерал-полковник, – ответил Григорий.

Хиль позвонил через два дня и сообщил, что профессор Танк готов встретиться с подполковником Токаевым при условии, что он будет один и в штатском. Встреча, очень многое переменившая в сознании Григория Токаева, состоялась через неделю.

Вечером того дня, на который профессор Танк назначил встречу подполковнику Токаеву, Григорий выехал на своем автомобиле «ганза» в Западный Берлин. На пустынной набережной Ванзее он остановился и заглушил двигатель. Минут через двадцать из темных развалин выскользнул Генрих Хиль, сел в машину и сказал, куда ехать. Накануне Григорий изучил по карте маршрут к дому Танка, но поехали они запутанным кружным путем. Григорий понял, что Хиль не хочет, чтобы его спутник запомнил дорогу, но возражать не стал. Минут через сорок они въехали в переулок с разрушенными домами. Хиль попросил загнать машину в развалины и провел Григория к подвалу, в котором жил Танк.

Подвал находился под многоэтажным домом, от которого остались только стены. В нем было полтора десятка каморок, когда-то служивших жильцам дома для хранения инструментов, велосипедов и ненужных вещей. Сейчас в них жили, из-за дверей доносились мужские и женские голоса, детский плач. Возле одной из каморок в глубине подвала Хиль остановился и постучал в дверь условным стуком. Звякнул засов, дверь открылась. Каморка была тускло освещена керосиновой лампой с подкопченным стеклом.

– Входите, господа, – пригласил хозяин простуженным голосом и подкрутил в лампе фитиль. Стало светлее.

Григорий осмотрелся. Помещение было небольшим, без окна, места в нем хватило только на узкую кровать и стол из ящиков с положенной на них столешницей из двери. На ней были аккуратно сложены книги и бумаги, сверху лежала логарифмическая линейка. Профессор Танк был худым человеком среднего роста с нездоровым лицом. Он сильно сдал с 1940 года, когда в составе делегации немецких авиаконструкторов приезжал в Москву и побывал в академии Жуковского. Танк показал Григорию на табурет, а сам опустился на кровать.

– Садитесь, герр оберст. Могу предложить кофе. Настоящего. Моему помощнику удалось раздобыть немного. Генрих, займитесь.

Пока Хиль молол зерна в ручной мельнице и зажигал спиртовку, Танк молча рассматривал гостя.

– Добрый вечер, профессор, – проговорил Григорий. – Вы меня помните?

– Да, мы познакомились с вами в Москве. Это было очень давно, в другой жизни. Вы хотели меня видеть. Зачем?

– Мы очень высоко оцениваем ваши достижения и готовы забыть, что вы работали против нас, – ответил Григорий. – Американцы предлагали вам сотрудничество?

– Да, мне дали об этом знать.

– Почему вы не согласились?

– Я устал от войны. Теперь, когда война кончилась, я хочу только одного: чтобы меня оставили в покое, чтобы обо мне забыли.

– Война не кончилась, профессор, – возразил Григорий. – Вы знаете о речи Черчилля в Фултоне?

– Знаю. Она меня очень встревожила. Это безумие. Закончив одну войну, готовиться к новой. История ничему не учит. Даже такие чудовищные ее уроки.

– Ваш кофе, господа, – прервал их разговор Хиль.

– Спасибо, Генрих. Пейте кофе, герр оберст. Настоящий кофе – большая редкость в Берлине. Генрих, вы куда? – спросил Танк, увидев, что Хиль идет к двери.

– Не хочу вам мешать.

– Останьтесь. У меня нет секретов от моего помощника.

– Я все-таки пойду. Посмотрю на обстановку снаружи. Я был причиной того, что русские вышли на вас. Никогда себе не прощу, если они вас захватят.

– Это возможно? – спросил Танк, когда его помощник вышел.

– Да, – хмуро кивнул Григорий. – Если наш разговор не даст результата.

– На какой результат вы рассчитываете?

– Вы знакомы с Гельмутом Греттрупом? – спросил Григорий, не ответив на вопрос Танка.

– Я его знал. Какое отношение он имеет к нашему разговору?

– Никому еще не удавалось уклониться от выбора, перед которым его ставит история. Гельмут Греттруп сделал свой выбор, он согласился сотрудничать с нами. Сейчас он с семьей находится в Советском Союзе, ему созданы все условия для работы и жизни.

– В Пенемюнде Греттруп занимался «Фау-2». Чем он занимается в России?

– Тем же. Ракетами.

– Снова работает на войну? Знаете, герр оберст, какое качество я ненавижу в немецком народе? Законопослушность. Я немец, но за это я себя презираю. Законопослушность превращает народ в стадо, в рабов. В бессловесное быдло нас превратил Гитлер. В такое же быдло вас превращает Сталин. Поразительно! Все это после страшной войны с десятками миллионов погибших, с жуткими лишениями! Нет, говорю я вам, нет, ничему не учит история!

– Успокойтесь, профессор, – проговорил Григорий. – Вас никто не собирается вывозить в Советский Союз силой.

– Вы сами себе не верите. Вам прикажут, и вы выполните приказ. Допивайте кофе, и давайте закончим этот разговор. Я никогда больше не буду работать на войну. Ни в Советском Союзе, ни в США. Это то немногое, что от меня зависит, что я могу сделать. Вся моя семья погибла в Дрездене. Я хочу встретить их с чистой совестью.

Вернулся Хиль, доложил:

– Все тихо.

Танк встал.

– Прощайте, герр оберст. Спасибо, что выслушали меня и не схватились за пистолет. Меня не интересует, как вы поступите. Вы поступите так, как подсказывает вам ваша совесть.

Хиль вывел Григория к машине, но в нее не сел.

– Останусь с профессором. На всякий случай, у него больное сердце. Дорогу найдете?

– Найду.

– Я так и подумал, что вы знаете его адрес.

– Позвоните мне, если профессор передумает.

– Он не передумает.

– И все-таки позвоните, – повторил Григорий. – Мой телефон у вас есть.

На следующий день он доложил генерал-полковнику Серову:

– Профессор Танк обещал подумать над нашим предложением.

– Три дня ему хватит?

– Давайте дадим неделю.

– Ладно, неделю, – неохотно согласился Серов. – Через неделю подготовить группу захвата.

Через неделю оперативники Смерша ночью оцепили дом в Штеглице, в подвале которого скрывался профессор Танк. Там его не оказалось. Бесследно исчез и его помощник Генрих Хиль. Через два месяца стало известно, что они в Аргентине.

Обычно майор Хопкинс приезжал на конспиративную усадьбу к полудню и четыре часа допрашивал Токаева. Больше не получалось, работа была очень напряженная, оба уставали. Но 24 апреля 1948 года Хопкинс появился рано утром, поднял подполковника с постели и приказал надеть мундир, который Токаев привез в своем багаже из Германии.

– Поторопитесь, Григорий, у нас мало времени.

– Что за спешка? – удивился он.

– Узнаете, – неопределенно отозвался Хопкинс.

Машина с водителем ждала у дома. Едва пассажиры сели на заднее сиденье, она резко взяла с места, без проверки миновала вахту с вооруженной охраной и устремилась к Лондону. Но до города не доехала, свернула на окружную дорогу и вырулила на загородное шоссе. Через час впереди показались ангары, вышка руководителя полетов, тяжелые «Ланкастеры», «Либерейторы» и американские летающие крепости В-27 в камуфляжной окраске. Машина без задержки проскочила КПП и остановилась у начала взлетно-посадочной полосы возле двухмоторного военно-транспортного «Оксфорда» с опознавательными знаками британских ВВС на фюзеляже. Едва Хопкинс и Токаев поднялись на борт, как заработали двигатели, самолет оторвался от бетона и взял курс на юг.

– Куда мы летим? – спросил Токаев.

– В Берлин.

– Зачем?

– Узнаете.

Григорий посмотрел на хмурое лицо Хопкинса и больше вопросов не задавал, поняв, что майор не склонен на них отвечать.

Хопкинсу было о чем подумать.

Подполковник Токаев был не первым перебежчиком из Советского Союза, с которым западным спецслужбам пришлось иметь дело. Самым известным был личный секретарь Сталина Борис Бажанов, сбежавший из СССР в 1928 году. Из его показаний и книг на Западе многое узнали о том, как работает Политбюро, и о взаимоотношениях между его членами. В 1930 году из Константинополя во Францию сбежал резидент советской нелегальной разведки Георгий Агабеков. В 1937 году он был ликвидирован НКВД в районе испано-французской границы. Его труп так и не был найден. В 1938 году, после того как начались масштабные чистки в политическом и военном руководстве СССР, майор госбезопасности Александр Орлов, резидент советской разведки в Европе, получил приказ прибыть на советское судно «Свирь» в Антверпене для встречи с начальником иностранного отдела НКВД. Вместо этого он, прихватив шестьдесят тысяч долларов из оперативного фонда, с женой и дочерью тайно переехал во Францию, а оттуда через Канаду перебрался в США.

Если до войны основным мотивом для бегства высокопоставленных руководителей и сотрудников НКВД на Запад были опасения за свою жизнь, после 1945 года ситуация изменилась. Прожив по несколько лет в комфортных условиях, они не хотели возвращаться в Советский Союз с послевоенной разрухой, перенаселенными коммуналками, карточками и очередями за всем необходимым. Таким был 26-летний шифровальщик советского посольства в Канаде лейтенант Игорь Гузенко. В сентябре 1945 года, когда ему из Москвы прислали замену, он набил портфель секретными документами из переписки военного атташе полковника Зарубина с агентами, работающими на Советский Союз, пришел в редакцию газеты Ottawa Journal и сказал, что располагает доказательствами того, что в Канаде действует советская шпионская сеть. Но в редакции его документами не заинтересовались и посоветовали обратиться в полицию. Не без труда Гузенко удалось привлечь к себе внимание контрразведчиков из Канадской королевской конной полиции. Когда там ознакомились с содержанием портфеля, его с женой и малолетним сыном немедленно взяли под охрану.

Более ста секретных документов шифровальщика и его показания позволили раскрыть целую сеть советских агентов в Канаде, США и Великобритании, внедренных в правительственные и научные учреждения, задействованные в американском атомном проекте. Один из агентов имел оперативный псевдоним Алек. К осени 1945 года он уже покинул Канаду и возвратился в Европу, где устроился на работу в лондонский Кинг-колледж. Алек сообщил полковнику Зарубину, что будет ждать связного 7, 17 и 20 числа каждого месяца у входа в Британский музей на Грейт-Рассел-стрит. После того как премьер-министр Канады Кинг проинформировал британского премьера Эттли о нахождении советского шпиона в Лондоне, Эттли приказал МИ-5 выяснить личность человека, скрывающегося под псевдонимом Алек. Было известно, что разыскиваемый невысокого роста, с большими залысинами, носит очки в металлической оправе и усы, как у Чарли Чаплина. Им оказался физик, тридцати трех лет, доктор Аллан Нанн Мэй. Выяснилось, что он придерживался леворадикальных взглядов, а в 1936 году некоторое время находился в СССР, где предположительно и был завербован Главным разведывательным управлением СССР.

После того как была установлена его личность, Мэй постоянно находился под наблюдением оперативников МИ-5. В этих мероприятиях принимал участие и майор Джордж Хопкинс. 3 февраля 1946 года американское радио сообщило о раскрытии в Канаде крупной шпионской сети. Мэй был вызван в штаб-квартиру английского ведомства, занимавшегося вопросами ядерных исследований. Там ему предъявили обвинение в шпионаже. Вначале он все отрицал, но в конце концов сознался в том, что поддерживал связь с сотрудниками советского посольства в Канаде. Аллан Нанн Мэй сообщил следствию, что занимался шпионажем, потому что хотел внести свой вклад в обеспечение безопасности человечества. Показания физика помогли британским спецслужбам выйти на след еще одного шпиона в области ядерной энергетики, американского ученого Клауса Фукса. В мае 1946 года Мэй был приговорен к десяти годам тюремного заключения. Из двадцати шести граждан Канады, США и Великобритании, попавших под подозрение, одиннадцать были осуждены, десять оправданы и пять освобождены без предъявления обвинений.

Дело Гузенко обсудили на конфиденциальной встрече канадский премьер-министр Кинг, президент США Трумэн и премьер-министр Великобритании Эттли. В июне 1946 года канадская Королевская комиссия по шпионажу представила отчет о результатах своей деятельности. В нем было семьсот тридцать три страницы. В отчете отмечалось, что на международных конференциях Советский Союз выступает с заявлениями о мире и безопасности, а на деле втайне готовит Третью мировую войну. Дело Гузенко стало одной из важных причин, изменивших отношение к СССР уже в самом начале холодной войны.

В документах молодого шифровальщика впервые фигурировал как советский агент высокопоставленный сотрудник МИ-6 Ким Филби, один из «кембриджской пятерки» английских интеллектуалов, много лет работавших на советскую разведку. Окончательно разоблачен он был только в 1963 году, когда сбежал из Бейрута в Москву. Пока же британские контрразведчики безуспешно пытались понять, кто снабжает Советский Союз важной военной и политической информацией.

Невозвращенцы и перебежчики из СССР были очень ценной добычей МИ-5. Но в работе с ними требовалась особенная осторожность. Всегда была опасность получить под видом перебежчика агента советской разведки.

Об этом и думал майор Хопкинс в самолете. Только в конце полета он сообщил подполковнику Токаеву, с какой целью они летят в Берлин.

В шифрованном сообщении, поступившем в Бленхеймский дворец из Бремена, говорилось, что на контакт с британским офицером, резидентом МИ-6, вышел инспектор советской транспортной группы при американской военной администрации гвардии подполковник, осетин по национальности, по фамилии Тасоев. Он дал понять, что согласен сотрудничать с британской разведкой и снабжать ее информацией военного характера, доступ к которой имеет в силу своего служебного положения. В обмен британская сторона обязуется через определенное время вывезти его в Лондон и предоставить политическое убежище. На вопрос, чем продиктовано его решение, Тасоев ответил, что оно вызревало уже давно и связано с его неприятием порядков в Советском Союзе.

Информация, которую инспектор транспортной группы мог поставлять МИ-6, особенной ценности не представляла, но из Лондона сообщили в Бремен, что предложение подполковника Тасоева следует принять, информация никогда не бывает лишней. Три месяца Тасоев регулярно сообщал о демонтированном оборудовании немецких заводов и о советских судах, на которые оно грузится в порту Бремена. Но 22 апреля он неожиданно потребовал встречи с британским офицером, с которым был на связи. Встреча состоялась вечером 23 апреля в доме американского директора порта Бремен Клема, который с подполковником Тасоевым часто сталкивался по службе и находился с ним в хороших отношениях. Чтобы не привлекать к встрече лишнего внимания, Клем пригласил на ужин Тасоева и проживавшего вместе с ним лейтенанта Белякова, исполнявшего обязанности уполномоченного Управления репараций СВАГ в Бремене. За несколько минут до отъезда к Клему в квартире Тасоева раздался телефонный звонок. Лейтенанта Белякова вызвали в порт для расследования аварии, в результате которой была затоплена часть репарационного оборудования, которое грузили на советский пароход «Сучан». Звонок организовал резидент МИ-6, чтобы встретиться с Тасоевым без свидетеля. Когда подполковник приехал к Клему, тот сказал, что ужин откладывается, так как ему с женой нужно уехать по срочному делу. Тасоев, резидент и его помощник, выполнявший обязанности водителя, остались в доме Клема. Тасоев заявил, что его нужно немедленно переправить в Лондон, так как от знакомого сотрудника Смерша ему стало известно, что принято решение о его аресте и отправке в Москву. Все попытки резидента успокоить подполковника и уговорить его не торопиться с решением оказались безуспешными. Ему ничего не оставалось, как посадить Тасоева в машину и вывезти в британскую оккупационную зону. Там его поместили в одиночную камеру в лагере для перемещенных лиц и оставили под охраной. В тот же вечер резидент связался с Лондоном и доложил о сложившемся положении.

В Бленхеймском дворце его доклад восприняли с неудовольствием. Ситуация с подполковником Тасоевым была очень некстати. Русские никак не отреагировали на побег подполковника Токаева. Исчезновение из Бремена еще одного подполковника они не смогут замолчать. Лейтенант Беляков знает, что Тасоев уехал к Клему и исчез из его дома. Заявят, скорее всего, что Тасоев был похищен западными спецслужбами, и потребуют его немедленного освобождения. В качестве ответной меры даже могут задержать американского или британского офицера и обвинить его в шпионаже. Поднимется шум, совершенно не нужный МИ-5. Было бы лучше всего, если бы подполковник Тасоев отказался от своего намерения и отложил свой уход на Запад до более благоприятного момента. С момента его исчезновения прошло совсем немного времени, всего день отлучки можно легко объяснить чисто бытовыми обстоятельствами – выпил лишнего, загулял с приятелями или с женщиной. Получит выговор, этим и кончится.

Решать нужно было очень быстро. Энтони Браун вызвал майора Хопкинса и приказал ему вылететь с Токаевым в Берлин.

– Почему с Токаевым? – не понял Хопкинс.

– Он осетин. И Тасоев осетин. Они лучше поймут друг друга.

О предыстории их полета майор Хопкинс, опуская лишние подробности, рассказал своему спутнику.

– Что от меня требуется? – спросил Токаев.

– Поговорить с соотечественником. Постараться убедить его не торопиться с побегом.

– А если не получится?

– Плохо. Тогда будем думать, что делать.

«Оксфорд» приземлился на базе британских ВВС недалеко от Берлина. Резидент МИ-6 ждал их с машиной. Через полтора часа они въехали на территорию лагеря для перемещенных лиц. Пока охранник гремел замками, отпирая камеру, майор Хопкинс придержал подполковника Токаева за плечо.

– Будьте убедительны, Григорий. От этого разговора зависит моя карьера. Вы же не хотите ее испортить?

– Не хочу, Джордж. Сделаю все, что смогу. В камере есть микрофоны?

– Нет.

– Значит, я смогу говорить свободно.

Гвардии подполковник Тасоев оказался невысоким человеком лет сорока с нервным лицом, с редеющими волосами с проседью и большими залысинами. Неизвестно, кого он ожидал увидеть, когда услышал лязг запоров, но при виде советского офицера в мундире с погонами подполковника испуганно вскочил с узкой железной кровати и вжался в угол камеры.

– Цай, да бон хорз, амбастаг![3] – произнес Токаев.

Тасоев с недоумением на него посмотрел.

– Не понимаю.

– Не понимаешь? А мне сказали, что ты осетин.

– Я грузинский осетин, родился в Южной Осетии, в младенчестве меня перевезли в Тифлис. По-грузински говорю, по-осетински не понимаю.

– Тогда будем говорить по-русски. Ты чего испугался?

– Ну как? Увидеть тебя в этой камере – испугаешься. Подумал, что англичане сдали меня нашим. Ты кто?

– Тот, кем ты хочешь стать. Перебежчик.

– Ты сбежал к ним? – поразился Тасоев. – И не побоялся? Уважаю. Давно?

– В ноябре прошлого года.

– Почему?

– А ты почему?

– Надоело прогибаться перед каждой партийной шишкой. Устал. Я боевой офицер, а на меня смотрят как на вошь. Я с сорок первого года на фронте, до Берлина своими ногами дошел. Не веришь? Вот, читай, своими глазами читай.

Тасоев извлек из бумажника потертый листок и протянул Токаеву. Повторил:

– Читай!

Григорий прочитал:

– Дали? – поинтересовался Григорий, возвращая наградной лист.

– Дали! Догнали и добавили! От них дождешься! Заиграли, суки! Вот если бы ранили, тогда другое дело. А еще лучше, чтобы убили. Так ты сейчас в Англии? Где?

– Недалеко от Лондона.

– А это правда, что в магазинах в Лондоне все есть?

– Не знаю. В Лондоне я еще ни разу не был.

– Как так? – удивился Тасоев. – А где же ты?

– В загородной усадьбе. Под охраной.

– Допрашивают?

– Да.

– Пытают?

Григорий усмехнулся.

– Поработала над тобой наша пропаганда! Не пытают. Но допрашивают каждый день.

– Так и сидишь под охраной?

– Ну почему? Выпускают погулять по усадьбе. На два часа в день. Мне хватает.

– Погоди! – насторожился Тасоев. – А как ты оказался здесь?

– Да вот, оказался. Прилетел поговорить с тобой.

– О чем?

– Послушай, Ясон… Тебя ведь зовут Ясоном?.. Пойми меня правильно. Мне все равно, что ты решишь. Но моим кураторам из контрразведки очень важно, чтобы ты остался в Германии и продолжал служить, как служил. Сейчас очень неудачный момент для твоего побега. Наши не успели переварить мой уход, а тут еще ты. Два подполковника – это перебор. Наши заявят, что тебя выкрали. Поднимется шум, дело попадет в газеты. Никому это не нужно. И прежде всего тебе. С такой известностью будет непросто устроиться в Англии.

Нервное лицо Тасоева исказила страдальческая гримаса.

– Я так и думал, что будет какая-нибудь подлянка, так и знал! Ну как, как я могу вернуться?! Это трибунал за дезертирство!

– Самовольная отлучка на сутки – не дезертирство, – возразил Григорий. – Тебя сегодня же отвезут в Бремен. Никто и не заметит, что тебя не было.

– Как же, не заметит! За нами следят в десять глаз. Обязательно кто-нибудь настучит! А этим сукам из Смерша только дай!

– Повинишься. Скажешь, что загулял по пьяному делу. Сойдет.

– Ты для того и прилетел, чтобы мне это сказать?

– В общем, да. Тебя вывезут в Лондон месяца через три. Без всякого шума.

– А если я скажу нет?

Григорий пожал плечами.

– Твои дела.

– А теперь послушай меня. Тебе трудно было решиться уйти на Запад?

– Нелегко, – подтвердил Григорий.

– Ночей не спал? Вздрагивал от каждого стука?

– Случалось.

– Так почему ты думаешь, что мне было легче? И пережить это еще раз? За кого ты меня принимаешь? У меня нервы не стальные. Обыкновенные, человеческие. Еще раз такую нагрузку они не выдержат. Вот поэтому я говорю нет. В Бремен я не вернусь. Так и передай своим кураторам.

– Передам.

– Могут англичане выдать меня нашим? На верный расстрел?

– Не думаю. Они же не людоеды.

– Тогда пусть делают что хотят. Я согласен на все. Но в Бремен не вернусь! Так и скажи!

– Так и скажу, – пообещал Григорий и постучал в железную дверь камеры.

В коридоре его нетерпеливо ждал Хопкинс.

– Ну что?

– Не хотелось бы, Джордж, вас огорчать, но я не смог поспособствовать вашей карьере.

– Он отказался?

– Самым решительным образом.

– Почему?

– Сказал, что его нервы не выдержат еще раз такой нагрузки, какую он уже испытал. И я его понимаю. Не знаю, как бы я поступил на его месте. Возможно, так же.

Из кабинета начальника лагеря Хопкинс позвонил по спецсвязи в Лондон Энтони Брауну и доложил, что переговоры с подполковником Тасоевым закончились безрезультатно.

– Досадно, – помолчав, сказал Браун. – Эту проблему придется решать здесь.

– Сэр, как мне быть с Тасоевым? Я не могу оставить его в лагере.

– На чем вы прилетели в Берлин?

– На военно-транспортном «Оксфорде». Он ждет на авиабазе.

– Свободные места на нем есть?

– Да, самолет рассчитан на восемь пассажиров.

– Забирайте перебежчика и возвращайтесь в Лондон. Будем думать, что с ним теперь делать.

«Оксфорд» прилетел в Лондон во втором часу ночи. Служебная «семерка» с водителем ждала на аэродроме. Майор Хопкинс отвез обоих подполковников в усадьбу и оставил Тасоева на ночь, приставив к его комнате вооруженную охрану. Как позже выяснилось, это было серьезной ошибкой.

Резолюция заместителя директора МИ-5 Э. Брауна:

Подполковник Тасоев был переправлен в Берлин и передан представителям советского командования.

Через некоторое время в «Правде» появилась статья:

Еще тогда, при чтении этой статьи в «Правде», у майора Хопкинса появилось смутное ощущение, что странное дело подполковника Тасоева слишком уж легко объясняется историей психически неуравновешенного человека, который сначала решил уйти на Запад, но потом от этого решения отказался. А то, что слишком легко объясняется, редко бывает правдой. А если он специально был заслан в Великобританию с определенным заданием и вернулся, это задание выполнив? Но какое задание он мог выполнить, что он мог узнать за время своего пребывания в Лондоне? Как работает британская контрразведка, как ведет допросы и кто их ведет? Но их методика только тем отличалась от допросов в гестапо или на Лубянке, что в Лондоне не применяли пыток, а контрразведчики, работавшие с ним, никогда не называли себя. Что еще мог узнать Тасоев? Только одно – что подполковник Токаев находится в Великобритании и сотрудничает со следствием. Насколько важно такое задание? Это зависело от того, какую ценность для русских представляет перебежчик Токаев.

Некоторое время Хопкинс обдумывал эту неожиданную мысль. Но когда узнал, что после возвращения в Советский Союз подполковник Тасоев попал под трибунал, был обвинен в государственной измене и приговорен к расстрелу, решил, что он ошибается.

Он не ошибался. Это стало ясно после событий, последовавших через две недели после этой истории.

В один из июньских дней мирное течение жизни усадьбы, в которой содержался подполковник Токаев, было нарушено сигналом тревоги. Его подали охранники, патрулировавшие подходы к усадьбе. Они заметили подозрительное движение в окрестном кустарнике и вызвали подкрепление. Опытные десантники, служившие в охране, скрытно окружили кусты и приказали прятавшемуся в них человеку бросить оружие и выходить с поднятыми руками. Из вересковых зарослей поднялся высокий худой человек в штатской одежде серого цвета. Положил на землю автомат «Шмайссер» и обратился к охранникам на плохом английском языке:

– Я сдаюсь, не стреляйте!

Его напарник сидел на клене со снайперской винтовкой. Он был на голову ниже ростом, плотного телосложения. У обоих были рации и цейсовские бинокли, через которые они наблюдали за усадьбой и домом. Благодаря профессиональным действиям охраны диверсантов обезоружили без единого выстрела. Задержанных вывели из кустарника к дому и доложили о чрезвычайном происшествии майору Хопкинсу, работавшему в комнате для допросов с подполковником Токаевым. Хопкинс прервал допрос, приказал подполковнику вернуться в свою комнату и пошел разбираться с задержанными.

После интенсивных допросов были установлены их личности. Оба поляки. Один, высокий, Криштоф Педерецкий, 1924 года рождения, уроженец Варшавы, второй, что пониже, Венцлав Ангелевич, 1922 года рождения, родился в Познани. Оба служили в Армии Крайовой: Ангелевич – снайпером, Педерецкий – в полковой разведке. После поражения Варшавского восстания они оказались в советском плену в лагере под Свердловском. В ноябре 1947 года их вызвали к начальнику лагеря. В его кабинете находились трое русских в штатском, которые предложили пленным полякам выполнить ответственное задание советского командования. В случае успешного выполнения они будут отпущены на свободу и все обвинения в военных преступлениях с них будут сняты. Пленники дали согласие.

После трехмесячной подготовки на базе десантных войск под Москвой их доставили во Францию. До конца мая они жили на нелегальном положении в прибрежном рыбацком поселке, потом морем их переправили в Великобританию. Оружие и рации они привезли с собой. Их заданием было убрать советского перебежчика, который содержался на конспиративной усадьбе под Лондоном. Им сообщили его приметы: высокий, крепкого телосложения, брюнет. Каждый день его выпускают из дома на двухчасовую прогулку. Во время прогулки его и следовало убить.

В продолжении двух дней поляки вели наблюдение за усадьбой и домом. На третий день их обнаружила и обезоружила охрана. После окончания допросов оба были переданы полиции.

Когда работа с Токаевым возобновилась, Хопкинс поинтересовался:

– Скажите, Григорий, что вы рассказали подполковнику Тасоеву о себе?

– Почти ничего.

– А все-таки? О чем вы разговаривали в лагере?

– Он спросил, правда ли, что в лондонских магазинах все есть. Я ответил, что в Лондоне ни разу не был, все время провожу в загородной усадьбе под охраной. Он спросил: «Так в доме и сидите?» Я сказал, что нет, каждый день на два часа выхожу на прогулку. Почему вы об этом спросили, Джордж?

– Да так, просто пришлось к слову, – уклонился от ответа Хопкинс. – Давайте продолжим нашу работу.

В рапорте о происшествии с польскими диверсантами майор Хопкинс написал:

В конце июля 1948 года майора Хопкинса вызвал заместитель директора МИ-5 Энтони Браун. Кабинеты руководителей британской контрразведки находились в западном крыле Бленхеймского дворца, дворцового комплекса в Вудстоке. Немецкие ракеты сюда не падали, не было никаких следов разрушений, но величественный старинный дворец производил впечатление вымершего, никакого движения не было на его проездах и пустых площадях, и от этого Бленхеймский дворец казался выморочным, навсегда покинутым людьми.

Когда майор Хопкинс вошел, Энтони Браун стоял у высокого окна, выходившего на огромный парк с искусственными озерами. Деревья были покрыты пышной листвой, на воде лежали клочья тумана.

– Война кончилась, Джордж, но память о ней жива. И еще не скоро исчезнет, – проговорил Браун и вернулся к столу. – Прочитайте это донесение. Оно из нашего посольства в Буэнос-Айресе. Я попросил посла навести справки о профессоре Курте Танке. С ним встретился военный атташе посольства. Читайте, не торопитесь, мы никуда не спешим.

В донесении было:

– Вы что-нибудь поняли, Джордж? – спросил Браун, когда майор Хопкинс дочитал донесение.

– Нет, сэр. Наш перебежчик полон тайн, как Бермудский треугольник.

– Сколько времени вы с ним работаете?

– С ноября прошлого года.

– И вопросов не убавляется, а прибавляется?

– Да, сэр.

– Как ведет себя подполковник Токаев?

– Спокойно. Он человек с очень устойчивой психикой.

– Чем он занимается после допросов?

– Английским языком. Попросил дать ему преподавателя, обложился словарями.

– Есть успехи?

– Очень заметные.

– Я слежу за вашей работой, внимательно читаю все протоколы допросов, – помолчав, продолжал Браун. – Вы все делаете правильно. И все-таки ответа на самый главный вопрос мы не получили. Допустим, что Токаев ушел на Запад по идейным соображениям. Если это так, то такому решению должен предшествовать кардинальный слом характера, отказ от всех догм, внедренных в его сознание государственной пропагандой. Почему бы вам, Джордж, не попытаться поговорить с ним об этом без протокола? Как говорят русские, по душам. Возможно, что-то и прояснится.

– Я так и сделаю, сэр.

– Сегодня, Григорий, наш разговор не записывается, все микрофоны отключены. Мы просто поговорим. Согласны?

– Давайте, Джордж. Будем говорить по-английски?

– Нет, по-русски. Ваш английский еще недостаточно хорош. А я хотел бы точно понимать то, что вы скажете. Вы говорили, что в коммунистическую партию вступили, когда вам было двадцать два года, и никогда не подвергали сомнению ее идеи?

– Да, это так. Даже мысли об этом не возникало.

– Что заставило вас изменить свое мировоззрение?

– Непросто ответить. Это накапливалось постепенно, как соли тяжелых металлов в костях. Первые сомнения появились во время раскулачивания. Я не понимал, почему у хороших хозяев, заработавших все своими руками, отбирают имущество, а их высылают как преступников. Потом появилась статья Сталина о перегибах на местах, меня это как-то успокоило. Очень большим потрясением было начало войны. Как же это? Мы пели: «Броня крепка, и танки наши быстры», а немцы уже под Москвой. Значит, что-то было не так и все слова, что мы готовы к войне, ничего не стоили? Мы все время говорили о дружбе народов, а целые народы Кавказа выселили в Казахстан. Загнали в теплушки и увезли, как скот. Чеченцев, ингушей, балкарцев. Семьями, со стариками, женщинами и детьми. Под тем предлогом, что они сотрудничали с немцами. Женщины и дети не могут ни с кем сотрудничать.

– Как вы узнали о депортации? Это сорок четвертый год, вы давно уже жили в Москве.

– Узнал. Приезжали знакомые, рассказывали. Всем рот не заткнешь.

– Но осетин, насколько я знаю, не тронули.

– Если беда у соседа, значит, и в твоем доме беда. Так мы считаем.

– То, о чем вы говорите, знали в Советском Союзе все. Почему только вас это заставило переменить мировоззрение?

– Вы ошибаетесь, не только меня. Война многих заставила серьезно задуматься. Знаете, какие письма наши солдаты писали домой в ответ на жалобы родных на трудную жизнь? «Потерпите еще немного, мы скоро вернемся и наведем порядок. Научим их Родину любить». И что? Вернулись, и все осталось по-прежнему. Каждый по отдельности понимает, что все идет не так, но срабатывает инстинкт самосохранения. «Что я могу сделать? От меня ничего не зависит», – так думают, это общая беда России. Беда и вина. Профессор Танк сказал, что худшее качество немцев – законопослушность. Она превращает народ в стадо, в рабов. Это же можно сказать и о русских.

– Вы осетин, но считаете себя русским?

– Да, я русский. По складу мышления, по образу жизни, по рабской психологии – она сидит в моих генах.

– Сидит не очень-то крепко. Человек с рабской психологией не способен на такой поступок, который вы совершили. Я имею в виду ваш уход на Запад.

– В жизни каждого человека наступает момент, когда он должен принять решение. Чтобы не потерять к себе уважение. Я принял такое решение. Вот оно: неучастие в подготовке новой войны.

– Вы сказали, Григорий, что недовольство накапливалось в вас, как соли тяжелых металлов в костях. Это может продолжаться очень долго. Даже всю жизнь. Чтобы оно привело к действию, должно произойти какое-то событие, которое сделало бы его неотвратимым. В вашей жизни было такое событие?

– Да, было.

– Что это за событие?

– Совещание у Сталина в апреле 1947 года…

14 апреля 1947 года, во втором часу ночи, в коттедже подполковника Токаева раздался телефонный звонок. Звонил дежурный офицер из управления СВАГ в Карлсхорсте. К телефону подошла Аза, жена Токаева. На просьбу передать трубку мужу твердо ответила:

– Не могу. Он допоздна работал и теперь спит. Я не стану его будить, звоните утром.

Через полчаса звонок повторился. На этот раз звонил генерал-лейтенант Куцевалов, начальник военно-воздушного отдела Советской военной администрации в Германии, в непосредственном подчинении которого находилась группа Токаева. Он приказал подполковнику немедленно явиться в его кабинет в Карлсхорсте. По дороге Григорий пытался понять, что значит этот ночной вызов. В Москве все руководители работали по ночам и расходились по домам только после того, как Сталин уезжал из Кремля. В Карлсхорсте тоже работали по ночам, хотя чаще всего в этом не было никакой необходимости. Звонок Куцевалова мог означать, что случилось что-то важное, а мог не означать ничего, просто у генерал-лейтенанта возник какой-то вопрос.

С Куцеваловым у подполковника Токаева были непростые отношения. Григорий знал, что он был военным летчиком, храбро воевал. За участие в боях под Халхин-Голом в 1939 году стал Героем Советского Союза, бывшие сослуживцы о нем очень хорошо отзывались. Но по мере того, как он поднимался по карьерной лестнице, характер его портился, он стал раздражительным, нетерпимым к чужому мнению. В то, чем занимается группа Токаева, Куцевалов не вникал, но считал, что он слишком либеральничает с немецкими специалистами, их следует без лишних разговоров задерживать и отправлять в Советский Союз. От возражений Токаева, что так можно получить много малоквалифицированных инженеров, а наиболее ценных ученых упустить, раздраженно отмахивался. После исчезновения авиаконструктора Курта Танка их отношения обострились. Работе подполковника Токаева он не помогал, но и не очень мешал, зная, что руководители СВАГ ценят его как ученого-ракетчика.

В кабинете Куцевалова в Карлсхорсте были генерал-лейтенант Дратвин, недавно назначенный первым заместителем главноначальствующего СВАГ маршала Соколовского, и начальник политуправления СВАГ генерал-майор Андреев. Лица у всех были озабоченные.

– Что-то случилось, товарищ генерал-лейтенант? – обратился Токаев к Куцевалову.

– Случилось, – вместо него ответил Дратвин. – Маршалу Соколовскому позвонил министр Вооруженных сил Булганин. Приказал срочно прислать в Москву генерала Куцевалова и вас, Токаев. В Кремле будет какое-то совещание по ракетам.

– Совещание в Кремле – это очень серьезно, – заметил Григорий. – Мне нужно время подготовиться к нему.

– Нет времени, – отрезал Дратвин. – Завтра утром вылетаете в Москву. Послезавтра в десять вечера вы должны быть в Кремле.

Вечером следующего дня они уже были на Ходынском поле. На присланной за ними машине Куцевалов завез спутника домой, а сам поехал в гостиницу минобороны, где для него был оставлен номер. Странное чувство испытал Григорий, неожиданно оказавшись дома. Перед отъездом в Берлин Аза навела в комнате порядок, все вещи и книги стояли на своих местах, но были словно чужими, принадлежавшими совсем другому человеку. Токаев бесцельно побродил по комнате, посидел за пустым письменным столом, когда-то заваленным бумагами с расчетами и графиками, и пошел спать. Нужно было выспаться, завтра предстоял нелегкий день.

Григорий ожидал, что генерал Куцевалов заедет за ним и они вместе отправятся в Кремль. Но вместо этого около восьми вечера к нему постучалась совсем молоденькая девчушка в форме сержанта НКВД и доложила:

– Товарищ подполковник, машина подана. Сегодня она в вашем распоряжении.

Апрель в Москве выдался ненастным, срывался мокрый снег, налипал на лобовое стекло черного трофейного «Опель Капитана», который прислали подполковнику Токаеву. Быстро стемнело, машин на улицах было мало, тротуары тоже были пустынными. «Опель» прошумел шинами по брусчатке Красной площади и остановился у Спасской башни. Пропуск подполковнику Токаеву был заказан. Охрана тщательно проверила документы у водителя и пассажира и открыла шлагбаум. Девчушка уверенно провела машину по темным проездам Кремля и подъехала к зданию Сената, в котором после переноса столицы из Петрограда в Москву размещалось советское правительство. На площадке у подъезда блестели мокрыми лакированными плоскостями десятка полтора черных лимузинов. Водитель пристроила «опель» сбоку.

– Здесь я вас буду ждать сколько нужно. Идите, товарищ подполковник.

Подъезд Сената был ярко освещен. Два офицера в форме НКВД очень тщательно проверили документы и пропуск Григория и впустили в здание. В гардеробе на нижнем этаже он оставил шинель и поднялся по широкой мраморной лестнице. На верху лестницы у него еще раз проверили все документы, потом один из офицеров НКВД провел его в подковообразный коридор вокруг зала, в котором заседало правительство. На дверях кабинетов были таблички: «Заместитель Председателя Совета Министров СССР Л. П. Берия», «Заместитель Председателя Совета Министров СССР Г. М. Маленков», «Заместитель Председателя Совета Министров СССР М. А. Вознесенский».

Возле кабинета Вознесенского офицер сказал:

– Вам сюда. – И, козырнув, удалился.

Секретарь Вознесенского в чине полковника встретил Токаева недовольным вопросом:

– Вы где гуляете? Совещание уже началось.

– Меня вызвали на двадцать два ноль-ноль, – напомнил Григорий. – Сейчас только половина десятого.

– Начали раньше, вас не успели предупредить. Посидите, я о вас доложу.

Не успел он это сказать, как из кабинета Вознесенского вышел Вершинин, командующий ВВС СССР, заместитель министра обороны. Григорий его хорошо знал еще с довоенных времен, когда Вершинин был помощником начальника Высших авиационных курсов усовершенствования летного состава и часто приезжал в академию Жуковского.

– Ну что за болван ваш Куцевалов! Вы бы послушали, что он несет! Как на политинформации перед новобранцами! – с досадой проговорил он. – Хорошо, Токаев, что ты пришел. Входи, тебя ждут.

В кабинете за длинным столом сидели члены Политбюро Вознесенский и Маленков, министр авиационной промышленности Хруничев, главный конструктор «Яков» генерал-полковник Яковлев, главный конструктор «Мигов» Артём Микоян и генерал Куцевалов. Лицо у Куцевалова было багровое, потное. Видно, разговор, который шел в кабинете, дался ему нелегко.

– Садитесь, Токаев, – предложил Маленков. – Надеюсь, вы сумеете ответить на наши вопросы лучше, чем ваш начальник.

– Как смогу, у меня не было времени на подготовку.

– Не прибедняйся, сможешь, – перебил Вершинин. – Начнете, Георгий Максимилианович?

– Мы получили информацию, что конструктор «Фау-2» Вернер фон Браун выходил на контакт с людьми генерал-полковника Серова и предлагал свои услуги Советскому Союзу, но его предложение отклонили. Это так?

– Нет, это дезинформация. Фон Браун был штурмбаннфюрером СС и активным членом нацистской партии. Он добровольно сдался американцам и сейчас в США. Трудно поверить, что он предлагал нам сотрудничество.

– Профессор Курт Танк, – продолжал Маленков. – Нам известно, что вы встречались с ним в Берлине. Вскоре после этой встречи он исчез. Как вы это объясните?

– Да, я с ним встречался, – подтвердил Григорий. – Предложил переехать в Советский Союз и гарантировал, что ему будут предоставлены все условия для работы. Он сказал, что устал от войны и хочет только одного – чтобы о нем забыли. Но обещал подумать.

– И сбежал в Аргентину?

– Я не знаю, куда он сбежал.

В разговор вмешался Вознесенский:

– Товарища Сталина заинтересовал проект конструктора Зенгера. Вы знаете об этом проекте?

– Кое-что знаю.

– Зенгер сейчас где-то во Франции, мы вряд ли сможем его заполучить. Как по-вашему, мы сможем реализовать проект без него?

– Не знаю, что сказать. Это задача огромной сложности.

– А вот генерал Куцевалов считает, что нашим ученым она по силам, – заметил Вершинин. – Навалимся всем миром и сделаем.

– Генерал Куцевалов военный, а не ученый, – возразил Григорий. – Задачу такой сложности нельзя решить количеством. Хоть тысячу ученых собери, у них ничего не получится, если среди них не будет ярких талантов, способных предложить прорывные идеи. Здесь конструкторы Яковлев и Микоян. Они подтвердят, что я прав.

Яковлев молча кивнул, а Микоян сказал:

– Да, прав.

Маленков вернул разговор в деловое русло:

– Задача поставлена, и мы должны найти пути ее решения. Здесь было два предложения. Первое: создать экспериментальное бюро в Германии и привлечь к его работе максимальное число немецких специалистов-ракетчиков. Что вы об этом думаете, товарищ Токаев?

– Нашим союзникам это не понравится.

– Нас не интересует, что им понравится или не понравится. Я спрашиваю о другом: будет ли работоспособным такое бюро?

– Трудно сказать. Немецкие специалисты, оставшиеся в Германии, живут очень трудно. Они охотно пойдут работать к нам. Но их квалификация вызывает у меня большие сомнения. Лучших ученых уже вывезли в Америку, другие у нас в Городомле у Туполева.

– Второе предложение такое, – продолжал Маленков. – Создать научно-исследовательский центр у нас или записать эту тему в планы Туполева. Он все равно занимается ракетами. Ваше мнение?

– По-моему, мы подходим к решению не с того конца. Прежде чем ставить кому-то конкретную задачу, нужно понять, возможна ли реализация проекта Зенгера в принципе при современном состоянии науки и технологии. Я предложил бы собрать лучших наших и немецких ученых-ракетчиков вместе и поставить перед ними этот вопрос. Если они скажут «да», тогда и можно приступать к конкретным действиям.

– Так что мы решим? – спросил Маленков.

– Решать будем не мы, – ответил Вознесенский.

На этом совещание прервалось. Маленков и Вознесенский отправились докладывать Сталину, оставшиеся в кабинете расслабились, переговаривались о своих делах. К Григорию подсел генерал Куцевалов.

– Дипломат ты, Токаев, большой дипломат, – проговорил он. – Серова отмазал, а вот меня подставил. Но я на тебя зла не держу.

Вернулись Маленков и Воскресенский.

– Завтра продолжим у товарища Сталина, – объявил Воскресенский. – Спасибо, все свободны. Токаев, завтра из дома не выходите, вас могут вызвать в любой момент.

От площадки возле Сената отъезжали тяжелые черные лимузины. Григорий нашел свой «опель». Девчушка-водитель крепко спала, откинувшись на спинку кресла.

– Поезжайте домой, товарищ сержант, – сказал ей Григорий. – Я пройдусь пешком, мне недалеко. Заодно посмотрю на Москву, давно тут не был.

– Ой, меня накажут, – испугалась она.

– Не накажут. Скажете: «Подполковник приказал». А вы обязаны выполнять приказы старших по званию.

Был третий час ночи. Снег прекратился, мостовые блестели под фонарями. Улицы были совершенно пусты, в домах были освещены только редкие окна, и оттого город казался настороженным, хмурым.

Григорий уже подходил к дому, когда заметил длинную темную очередь, человек в сто или даже больше. Голова очереди была возле «Булочной», хвост терялся в тени домов. В ней стояли по большей части пожилые женщины, кутаясь в платки, но попадались старики и подростки.

– За чем стоим? – спросил Григорий у мальца в ушанке и телогрейке.

– За хлебом, – отозвался он, шмыгнув носом.

– Когда привезут?

– Привезут в семь, а начнут давать в восемь.

– Так до восьми и будешь стоять?

– Не, скоро сеструха сменит. Она уже большая, ей двенадцать.

– А тебе сколько?

– Восемь с половиной.

– Не боитесь, что вас затолкают?

– Не, тут порядок, все по номерам.

Он показал ладошку. На ней химическим карандашом было выведено «126».

В эту ночь Григорий долго не мог заснуть. Перед глазами все стояла детская ладошка с «126».

Утром 17 апреля в его комнате пронзительно зазвонил телефон. Звонок был необычный – прерывистый, требовательный. Так звонят с междугородней станции. Но это был не межгород, а коммутатор Кремля. Оператор передал, что подполковнику Токаеву приказано никуда не отходить от телефона и никому не звонить, его телефон постоянно подключен к спецсвязи, звонок может поступить в любую минуту. Целый день Григорий проходил по комнате, поглядывая на черный аппарат, как на гранату с выдернутой чекой. Только к вечеру телефон ожил.

– Это Серов, – услышал Григорий в трубке.

– Какой Серов? – не понял он.

– Такой! Не узнал?

– Извините, товарищ генерал-полковник. Слушаю вас.

– Машина к тебе послана. В ней капитан Никитин из комендатуры Кремля. Делай то, что он скажет.

Через несколько минут в дверь постучали. Капитан Никитин настороженно оглядел комнату и обратился к Григорию:

– Подполковник Токаев?

– Да, это я.

– Сдайте оружие.

– Я арестован?

– А есть за что?

– Не знаю, вам виднее.

– Не арестован. Пока. С оружием к товарищу Сталину не положено. Никому, даже маршалам.

Положил табельный ТТ Григория в портфель, поинтересовался:

– Готовы? Тогда пошли.

У подъезда стоял черный ЗИС. Редкие прохожие разглядывали его с любопытством и опаской. Водитель включил сирену, машина пронеслась по московским улицам и остановилась у Боровицких ворот. И машину, и капитана Никитина охрана хорошо знала, но документы проверила очень тщательно. Следующая проверка, такая же тщательная, была у бокового входа в Сенат. В фойе младший лейтенант взял у Григория шинель, а у капитана Никитина шинель и портфель. Поднявшись по лестнице с красным ковром, заглушавшим шаги, они оказались в длинном узком коридоре. Через каждые десять метров в нем стояли офицеры НКВД с каменными лицами. Возле двери, на которой не было никакой таблички, дежурили двое. Последовала еще одна въедливая проверка всех документов, только после нее офицеры отступили от двери, освобождая вход в кабинет.

Это была приемная Сталина. За письменным столом горбился личный секретарь генсека генерал-майор Поскрёбышев, приземистый человек с бритой головой и серым лицом. По приемной прохаживался генерал-полковник Серов, затянутый в ладно сидящий на нем мундир, выбритый до блеска, источающий запах кожи портупеи и «Шипра».

– Товарищ генерал-майор, подполковник Токаев доставлен, – доложил капитан Никитин Поскрёбышеву, хотя по субординации он должен был сначала обратиться к Серову. Но тут в Кремле свои правила.

– Свободен, капитан, – ответил Поскрёбышев и очень внимательно посмотрел на Григория. – Токаев, ты случайно не выпил?

– Нет, товарищ генерал-майор.

– А почему такой дерганый?

– Волнуюсь.

– Понятно. Подожди, Иван Александрович, – обратился он к Серову. – Сейчас доложу.

Он ненадолго скрылся в кабинете.

– Входите. – Придержал Григория за рукав. – Много не говори, он этого не любит. Только по делу.

Сталин сидел за письменным столом в правом дальнем конце полутемного кабинета. Слева от него, за длинным дубовым столом с полированной столешницей, расположились члены Политбюро Маленков, Берия, Вознесенский, Микоян, Ворошилов, Жданов и Молотов. Столько первых лиц государства Григорий видел только на трибуне Мавзолея во время довоенной первомайской демонстрации.

– Товарищ Сталин, генерал-полковник Серов и подполковник Токаев по вашему приказанию прибыли, – отрапортовал Серов.

– Проходите, товарищи, располагайтесь, – доброжелательно предложил Сталин.

Он поднялся из-за стола и вплотную подошел к Григорию. Он был на голову ниже подполковника, Григорий хорошо разглядел его изъеденное оспой лицо, прокуренные усы и седые поредевшие волосы.

– Осетин?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Иронау ма зоныс, Токайы-фырт?[4] – спросил Сталин по-осетински с южноосетинским акцентом.

Григорий растерялся и ответил по-русски:

– Понимаю, товарищ Сталин.

– Это хорошо, родной язык нельзя забывать.

Сталин неслышно прошелся по кабинету и вернулся за стол.

– Мы сегодня собрались, чтобы решить очень важный вопрос, связанный с обороноспособностью нашей страны. Я говорю о ракетах. Подполковник Токаев считается специалистом в этих делах. Попросим его обрисовать общее положение. Чего достигли немцы, и насколько мы от них отстали. Слушаем вас.

Григорий сразу успокоился, к ответу на этот вопрос он был готов. Он уложился в десять минут. Сталин и все присутствующие внимательно слушали. Закончил так:

– У нас есть успехи в ракетной артиллерии, «Катюши» сыграли большую роль в победе. Но в ракетах дальнего действия мы отстали от немцев лет на десять.

Сталин повертел в руках брошюру с обгорелой обложкой. Григорий был уверен, что это та самая брошюра с грифом Streng Geheim, которую нашли в развалинах Пенемюнде наши специалисты. В ней шла речь о проекте Зенгера. Он не ошибся.

– Вы знаете о проекте немецкого конструктора Зенгера? – спросил Сталин.

– Да, товарищ Сталин.

– Что это за проект? Расскажите просто, без научной зауми.

– Это совершенно фантастический проект. Зенгер начал работать над ним еще в 1933 году. Свое изделие он назвал «Зильберфогель» – «Серебряная птица». Тогда проект прикрыли, Зенгер вернулся к нему только в 1944 году. Нам повезло, что у Германии не хватило времени и средств, чтобы довести его до конца.

– Мне о нем рассказал сын. А ему, как я понял, вы. Почему вы считаете самолет Зенгера фантастическим?

– Это не самолет, товарищ Сталин.

– А что? Ракета?

– И не ракета. Правильнее назвать его ракетопланом. Он способен подниматься в стратосферу на высоту в триста километров и преодолевать расстояние в двадцать тысяч километров.

– Для чего немцам такая дальность?

– Двадцать тысяч километров – это теоретически. Практически немцы хотели получить возможность бомбить Нью-Йорк.

– Мы можем реализовать этот проект?

– Я уже говорил товарищам, что это задача огромной сложности. И решение ее потребует вложения колоссальных средств.

– О средствах не беспокойтесь, о них пусть думает товарищ Вознесенский. Я хочу знать, возможно ли это в принципе.

– Сейчас никто не может этого сказать.

– Это что же получается? – проговорил Сталин. – У американцев есть атомная бомба. Американские бомбардировщики могут подняться с аэродромов в Германии и сбросить ее на Москву. У нас тоже скоро будет атомная бомба. Когда, Лаврентий Павлович? Напомни.

– Через два года, товарищ Сталин, – ответил Берия.

– Вот, через два года. Но что мы с ней будем делать? Наши самолеты не долетают до Нью-Йорка.

– Мы собираемся воевать с Америкой? – осмелился спросить Григорий.

– Нет, это Америка собирается воевать с нами. А мы не готовы к этой войне. Это недопустимо. Поэтому проект Зенгера должен быть реализован. Я верю, что советские ученые справятся с этой задачей. Когда у нас появится ракетоплан, способный долететь до Нью-Йорка, нам будет легче разговаривать с этим мелким лавочником Трумэном. Кстати, где сейчас конструктор Зенгер?

– По нашим сведениям, во Франции, товарищ Сталин, – доложил Серов.

– Сын говорил мне, что он с Токаевым хотел отправиться во Францию и заполучить Зенгера, но вы запретили. Это так, товарищ Серов?

– Да, товарищ Сталин. Они не знают французского языка и ничего не смогли бы сделать.

– Разве во Франции нет наших агентов, которые бы им помогли?

– Есть, товарищ Сталин. Это решение было моей ошибкой.

– Умение признавать ошибки – хорошее качество, товарищ Серов. Важно их не повторять. Так что, товарищи, мы решим?

По итогам этого совещания было подготовлено постановление Совета Министров СССР:

Сформировать специальную правительственную комиссию по сбору и систематизации научной и технической информации, а также по отбору специалистов для работы над проектом Зенгера.

Назначить председателем комиссии генерал-полковника Серова, заместителем председателя инженер-полковника Токаева, членами комиссии академика Келдыша и профессора Кошкина.

Комиссии представить окончательный отчет о проекте Зенгера Совету Министров не позднее 1 августа 1947 года.

Обязать маршала Соколовского оказывать комиссии всяческое содействие.

На этом обсуждение проекта Зенгера закончилось. Серов и Токаев вышли из кабинета Сталина, члены Политбюро остались обсуждать другие вопросы. Генерал-майор Поскрёбышев вызвал капитана Никитина и приказал проводить Серова и Токаева к их машине. Когда они вышли, он раскрыл журнал посещений Сталина и сделал в нем запись. Только через много десятилетий историки смогли ее прочитать. В ней было:

– Добрый день, миссис Токаева. Меня зовут Джордж Хопкинс, я майор секретной службы. Можно войти?

– Разве я могу сказать нет? Заходите, майор Хопкинс. Проходите на кухню, в гостиной дочь делает уроки, не будем ей мешать.

– Разве ваша дочь ходит в школу?

– Уроки ей задаю я.

– Она хорошо учится?

– Она старается. Вы только это хотели узнать?

– Нет. Ваш муж, Григорий Токаев, попросил меня заехать к вам и узнать, как вы живете. Вы довольны квартирой?

– Вполне. У нас три комнаты. Правда, одну занимает охранник, но и двух комнат нам хватает. В Москве мы жили втроем в одной комнате. И ничего, не жаловались.

– В чем-нибудь испытываете нужду?

– Спасибо, ни в чем. Продукты нам привозят, а больше нам ничего не нужно. Правда, гулять мы можем только по дворику, а он небольшой.

– Это в интересах вашей безопасности.

– Я понимаю. Вы часто видите Григория?

– Практически каждый день.

– Где вы его держите?

– Этого я не могу вам сказать. Но поверьте, условия у него неплохие. Даже лучше, чем у вас. Спокойная загородная жизнь.

– Как он?

– Здоров, спокоен, ни на что не жалуется. Усиленно изучает английский язык. Делает большие успехи.

– У него способности к языкам. Немецкий он выучил за несколько месяцев. Когда вы его отпустите?

– Когда придет время.

– Еще не пришло? Вы держите его уже полгода.

– Поверьте, миссис Токаева, это необходимо. Григорий это понимает. Он знал, на что шел.

– Зовите меня Азой.

– Договорились. А вы меня Джорджем.

– Хотите чаю, Джордж? У вас в Англии замечательный чай, в Москве такого нет.

– Спасибо, не откажусь. Скажите, Аза, как вы познакомились с Григорием? Где это было – в Осетии?

– Нет, в Москве. Я училась в химико-технологическом институте, а он заканчивал училище имени Баумана. Нас познакомила его сестра Нина. Осетин немного в Москве, они стараются поддерживать знакомство. Через полгода мы поженились, еще через год родилась дочь.

– Нина сейчас в Москве? Вы с ней переписывались?

– Она вышла замуж за Мишу Клыкова, он тогда был курсантом Бронетанковой академии. После войны его командировали в СВАГ, несколько дней он жил у нас в Берлине. Нина осталась в Москве, ему не разрешили вызвать семью.

– А с родственниками в Осетии вы поддерживали связь? Со своими или с родственниками мужа?

– Нет. До войны переписывались, потом письма перестали приходить. Что с ними сейчас, не знаю.

– Когда вы узнали, что Григорий решил уйти на Запад?

– В самолете, который летел в Лондон. Даже в машине, когда мы ехали в Западный Берлин, я не знала, куда мы едем.

– Неужели он не делился с вами своими планами?

– Нет. Осетинские мужчины не нагружают женщин своими проблемами. У нас это не принято.

– Разве вы не замечали, что с ним что-то происходит?

– Замечала. Он и вообще-то не очень разговорчивый, а в последнее время совсем замкнулся, ушел в себя. Очень много работал, допоздна печатал на машинке какие-то статьи, отчеты. Я чувствовала, что он специально загружает себя работой, чтобы ни о чем не думать.

– И вы ни разу не спросили, что его тревожит?

– Нет. Если бы захотел, сам рассказал. А приставать к мужу с расспросами – не дело. Осетинские женщины никогда так не поступают.

– Аза, познакомьте меня с какой-нибудь осетинской женщиной. Я бы на ней женился, мне очень нравятся их обычаи.

– Это вы так шутите, Джордж? Где в Лондоне я найду вам осетинскую женщину?

– Вы сказали, что Григорий замкнулся в последнее время. В последнее время – это когда?

– После возвращения из Москвы. В апреле его вызывали на совещание в Кремль. В совещании принимал участие Сталин. После этого Григория как подменили.

– Что он рассказывал о совещании?

– Ничего, это секретные дела. Только сказал, что Сталин спросил его по-осетински, не забыл ли он родной язык.

– Сталин – по-осетински?

– Да. В Осетии считают, что Сталин осетин. Мать грузинка, а отец осетин. И очень этим гордятся.

– Почему гордятся?

– Ну как? В Англии же гордятся тем, что Черчилль англичанин? Любому народу лестно иметь своим соотечественником великого человека. Осетины не исключение.

– Григорий тоже считал Сталина великим человеком?

– Конечно. Специально мы об этом не говорили, но это подразумевалось. В Советском Союзе все так считают.

– Что еще Григорий рассказывал о совещании в Кремле?

– Больше ничего. Через несколько дней он немного выпил, и его как прорвало. Рассказал, что ночью видел в Москве очередь у булочной. За хлебом. Человек в двести. И у мальчишки лет восьми на ладони была цифра химическим карандашом – 126. Это номер очереди. Он несколько раз повторил: «Сто двадцать шесть! Сто двадцать шесть! Ты поняла? У них дети ночами в очередях за хлебом стоят, а они хотят тратить десятки миллионов рублей золотом на оружие! Не навоевались, мало!»

– Кто «они»?

– Не знаю, он не сказал. Эти, в Кремле.

– Сталин?

– Наверное, без него ничего не делается.

– Спасибо, Аза, за чай. Извините, что отнял у вас столько времени. Что сказать Григорию?

– Скажите, что у нас все хорошо. Белла, иди сюда. Познакомьтесь, Джордж, это наша дочь Белла. А это майор Джордж Хопкинс. Он скоро увидит папу. Что ему передать?

– Что мы по нему очень скучаем. Мама не плачет, а я часто плачу…

Слухи о том, что подполковника Токаева вызывали на совещание в Кремль, быстро распространились по Карлсхорсту. Григорий чувствовал, что отношение к нему изменилось, стало более уважительным и вместе с тем как бы настороженным. Генерал-лейтенант Куцевалов был очень недоволен тем, что его не включили в состав правительственной комиссии. Он считал, что это из-за Токаева, плохо отозвавшегося о нем на совещании с членами Политбюро. Главноначальствующий СВАГ маршал Соколовский был раздражен другим. Получив постановление Совета Министров, подписанное Сталиным, он вызвал Токаева.

– Ты знаешь, что тебя назвали полковником?

– Нет, я не видел постановления.

– Назвали. И что мне прикажешь делать? Тебе только недавно дали подполковника. И сразу давать полковника? Я не против. Но назови какую-нибудь причину для присвоения тебе внеочередного звания. Чем ты так отличился?

– Ничем, товарищ маршал. В постановлении это написали по ошибке.

– Товарищ Сталин не ошибается!

– Ошиблись в секретариате правительства, там ошибаются.

– И что мне им написать?

– Напишите, что подполковник Токаев от внеочередного звания отказался. Считает, что еще не заслужил. А лучше ничего не пишите, вы не заметили ошибки.

Маршал Соколовский долго хмурился и наконец кивнул:

– Так и сделаю. Свободен, Токаев. Иди служи.

Комиссия должна была представить отчет правительству не позднее 1 августа 1947 года, но еще месяца за два стало понятно, что отчета не будет. А вместе с ним не будет ответа на главный вопрос, поставленный правительством перед комиссией, – возможна ли в принципе реализация проекта Зенгера.

И не потому, что комиссия не работала. Регулярно собиралась в одном из залов администрации СВАГ в Карлсхорсте, две немки-стенографистки протоколировали выступления, которые потом переводили на русский язык и перепечатывали. Один экземпляр передавали генерал-полковнику Серову, который был председателем комиссии, но на заседание пришел всего раз. Еще один посылали в Москву члену комиссии академику Келдышу, начальнику НИИ-1, головного научно-исследовательского института Министерства авиационной промышленности, занимавшемуся ракетами. Никакого интереса к работе комиссии Келдыш не проявлял, его институт активно сотрудничал с Королёвым, руководившим центром в Капустином Яру, где изучали немецкие «Фау-2» и пытались создать свою ракету. Второй член комиссии, профессор Кошкин, специалист по рабочим процессам в воздушно-реактивных двигателях, в Карлсхорсте иногда появлялся, но участия в обсуждениях не принимал, так как немецкого языка не знал.

В комиссию, которую собрал заместитель председателя подполковник Токаев, входили пятнадцать немецких инженеров, имевших отношение к программе Вернера фон Брауна. Наиболее подготовленным из них был профессор Ланге, человек болезненно самолюбивый, совершенно нетерпимый к чужому мнению. Но Ланге и другие немцы участвовали в программе фон Брауна лишь на вторых и третьих ролях и квалифицированно оценить проект Зенгера не могли. Досье комиссии пухло от протоколов, а от ответа на главный вопрос комиссия была так же далека, как в первый день работы.

В середине июля Токаева вызвал к себе генерал-полковник Серов. На столе перед ним лежала толстая папка с протоколами комиссии. Серов перелистывал их с выражением пренебрежения на хмуром лице.

– Это они о чем, Токаев? – спросил он. – Ты понимаешь?

– Понимаю, – ответил Григорий.

– Так объясни мне.

– Они рассказывают о ракетах. То, что знают.

– А что они знают?

– Кое-что знают. Но не очень много.

– Нам через две недели сдавать правительству отчет комиссии. Ты помнишь?

– Помню.

– И что в нем будет? Пустая болтовня? Это саботаж, Токаев! Ты кого в комиссию набрал?

– Кто был, тех и набрал. Да, не лучших. А где взять лучших? Одни с фон Брауном в Америке, другие у нас в Городомле.

– Ты не оправдывайся! На Лубянке будешь оправдываться! Что напишем в отчете?

– Правду. Что комиссия к определенным выводам не пришла, просим передвинуть представление отчета.

– На сколько?

– Ну, не знаю. Месяца на два.

– А через два месяца что будет? То же самое? Не годится.

– Тогда напишите, что комиссия выразила сомнение, что проект Зенгера может быть реализован. Протоколы дают для этого вывода все основания.

– Ты забыл, что товарищ Сталин сказал? Проект Зенгера должен быть реализован. И он будет реализован. Я знаю, кто для этого нужен.

– Кто? – спросил Григорий.

– Сам Зенгер!..

В этот вечер Григорий вернулся домой около девяти вечера. На повороте к своему коттеджу он отпустил машину, приказав водителю Норберту Биндеру заехать за ним завтра к восьми утра. Было полнолуние, дома и деревья отбрасывали черные тени. Неожиданно от стены коттеджа отделилась темная фигура и шагнула ему навстречу. Григорий извлек из кобуры табельный ТТ и передернул затвор. И тут же услышал:

– Григорий Александрович, не нужно оружия, я не причиню вам вреда.

Незнакомец приблизился. Это был высокий худой человек лет шестидесяти в темном плаще и фетровой шляпе с обвисшими полями.

– Вы кто? – спросил Григорий.

– Моя фамилия Бергер. Николай Васильевич Бергер. Моя семья из обрусевших немцев, мы жили в России еще со времен Петра Первого.

– Откуда вы меня знаете?

– Расскажу. Только давайте зайдем в дом. У меня есть предложение, которое может вас заинтересовать.

Григорий убрал пистолет и кивнул:

– Заходите.

Аза, открывшая дверь, с удивлением посмотрела на неожиданного гостя.

– Это ко мне по делу, – объяснил Григорий.

В прихожей гость снял плащ и шляпу. У него были борода, длинные седые волосы и нездоровое бледное лицо, изрезанное глубокими морщинами. Григорий провел его в комнату, служившую ему кабинетом.

– Слушаю.

– Когда-то я был профессором химии в Петербургском университете, – начал Бергер. – В 1922 году меня посадили на «философский» пароход и вывезли из России. Вы знаете, что такое «философский» пароход?

– Слышал.

– Наш пароход назывался «Обербургомистр Хакен». Вместе со мной плыли философы Бердяев, Франк и еще много других. Из Петербурга нас доставили в Штеттин. Оттуда мы переехали в Германию. Со мной были жена и сын четырех лет. При оформлении документов мы назвались немцами. Это помогло нам устроиться в Берлине, но обернулось бедой. В 1939 году сына забрали в вермахт, через три года он погиб в России. Для жены это был страшный удар, она заболела и умерла. А я остался один. Устроился техником в исследовательский центр фирмы «Сименс», проработал там всю войну. Когда наши подошли к Берлину, немцы стали уничтожать архивы центра. Я воспользовался суматохой и часть документов увез за город. А теперь я скажу, что это за документы. Центр выполнял заказы по проекту Зенгера, разрабатывал топливо для его ракеты. Поэтому я пришел к вам. Вы же занимаетесь проектом Зенгера?

– Откуда вы знаете?

– У меня много знакомых немцев. Один их них работает в вашей комиссии.

– Вы хотите отдать документы мне?

– Нет, Григорий Александрович, я хочу их вам продать. Для человека, который считает себя русским, это не очень патриотично. Но я уже старый, мне нужно на что-то жить. Так что не обессудьте.

– Сколько всего документов?

– Килограммов двадцать. Я выносил их из центра в четыре приема. Если бы меня задержали, меня бы немедленно расстреляли.

– Сколько вы хотите за них?

– Двадцать тысяч марок.

– Двадцать тысяч? – переспросил Григорий. – Это большие деньги.

– Ценность этих документов намного больше. Можете поверить бывшему профессору химии.

– Я должен доложить своему руководству.

– Конечно, доложите, – согласился Бергер. – Если наша сделка не состоится, мне придется продать документы американцам. Они заплатят. Но мне бы этого не хотелось.

– Приходите ко мне завтра в это же время, – решил Григорий. – Если меня еще не будет, подождите, жена вас впустит.

Бергер надел плащ и шляпу, спустился с крыльца, прошел по дорожке под яркой голубой луной и исчез в черной тени деревьев.

Утром Григорий доложил генерал-полковнику Серову о предложении профессора Бергера. Услышав сумму, тот присвистнул.

– У него губа не дура!

– Можем мы столько заплатить?

– Было бы за что. Вот что, Токаев, поезжай с этим профессором к нему и сам посмотри на эти документы. Своими глазами. Реши, чего они стоят. Действуй.

Вечером Григорий застал Бергера в кухне своего дома. Он пил кофе и рассказывал Азе о Петербурге, каким его помнил. Здесь же крутилась Белла, с любопытством разглядывая необычного гостя.

– У вас чудесная дочка, – проговорил Бергер в кабинете. – И очаровательная жена. Она угостила меня настоящим кофе. Я уже забыл, как пахнет настоящий кофе. По карточкам нам дают по двадцать пять граммов натурального кофе в месяц. Но его не пьют, сразу несут на черный рынок и выменивают на еду. Ну что, Григорий, вы поговорили с начальством?

– Поговорил. Получил добро на сделку, но при условии, что документы чего-то стоят.

– Как вы это определите?

– Очень просто. Поеду с вами и посмотрю на них. При вас. Не возражаете?

– Осторожное у вас начальство.

– Да, – согласился Григорий. – Никому не хочется покупать кота в мешке.

– Договорились. Завтра утром я буду ждать вас у Рейхстага. На вашей машине есть пропуск?

– Есть.

– Будьте в военной форме. А водителя отпустите, свидетель нам не нужен.

– К чему такие сложности? – не понял Григорий.

– Документы в американской зоне.

За время пребывания в Берлине Григорий много раз проезжал мимо Рейхстага, но так и не привык спокойно смотреть на изуродованное бомбами и снарядами величественное здание. Бергер ждал его у колоннады главного входа, снизу доверху покрытой автографами советских солдат. Машина беспрепятственно пересекла американскую оккупационную зону, выехала за город и свернула к заброшенной ферме. От дома осталась только одна стена и печная труба, а каменный сарай был совершенно цел. Бергер погремел замком и засовом, скрылся в сарае и минут через десять появился с двумя тяжелыми стопками бумаг, перевязанными шпагатом.

– Читайте.

Бегло просмотрев документы из первой стопки, Григорий понял, что двадцать тысяч марок – ничтожно малая цена за них. В документах было описание опытов, которые проводили немецкие химики, работавшие над созданием топлива для ракеты Зенгера. Все было оформлено с немецкой тщательностью – и удачные опыты, и неудачные. Неудачные опыты анализировались, вносились коррективы в дальнейший ход исследований. Документы из второй стопки имели такую же ценность.

– Николай Васильевич, вы продешевили. Эти бумаги стоят больше двадцати тысяч марок.

– Сколько? – поинтересовался Бергер.

– Даже не знаю. Но много больше. Беру. Грузите все документы в машину, в Карлсхорсте вы получите деньги.

– Не так, – возразил Бергер. – Я получу их здесь. Возвращайтесь в Карлсхорст, возьмите деньги и завтра привезите их сюда. Я буду вас ждать, а переночую в сарае.

– Вы мне не доверяете?

– Не вам. Вашему начальству. Никто не знает, что ему придет в голову. Я не могу рисковать.

С этими словами Бергер аккуратно перевязал стопки шпагатом и унес в сарай.

– Ну что, посмотрел бумаги этого профессора? – спросил Серов, когда возбужденный Григорий ворвался в его кабинет. – Стоят они двадцать тысяч?

– Стоят много больше. Ценной информации в них в сто раз больше, чем во всех протоколах комиссии. Нашим химикам не придется повторять ошибки, которые делали немцы.

– Значит, покупаем?

– Покупаем.

– Добро. Скажи в бухгалтерии, что я приказал выдать тебе двадцать тысяч под отчет. И не забудь взять у Бергера расписку.

На другой день Григорий повторил вчерашний маршрут. Еще издали он увидел высокую худую фигуру профессора возле каменного сарая. Бергер молча взял деньги, сунул их, не считая, в карман, потом вынес из сарая четыре стопки документов и погрузил в багажник «ганзы». Написал расписку и отдал Григорию. Но сам в машину не сел. Объяснил:

– Поезжайте один. Если американский патруль вас остановит и найдет документы, вы отговоритесь. А если с вами буду я, меня примут за советского шпиона. Езжайте, Григорий, а я как-нибудь доберусь. Было приятно иметь с вами дело. Не прощаюсь надолго, мы еще встретимся.

В кабинете Серова в Карлсхорсте Григорий застал профессора Кошкина. Он сидел сбоку начальственного стола и хмуро листал протоколы заседаний правительственной комиссии.

– А вот и Токаев, – приветствовал генерал-полковник Григория. – Показывай, что купил. Ого, сколько макулатуры! Килограммов десять!

– Двадцать, – поправил Григорий.

Серов развязал шпагат на одной из пачек, перебрал несколько документов и обратился к Кошкину:

– Посмотрите, профессор, на эти бумаги. Для меня это китайская грамота. Стоят они двадцать тысяч марок?

– Это документация из научно-исследовательского центра «Сименса», – пояснил Григорий. – Они разрабатывали топливо для Зенгера.

– Вообще-то я занимаюсь воздушно-реактивными двигателями и в топливе мало что понимаю, – проговорил Кошкин, но документы начал просматривать и уже через десять минут воскликнул: – Не могу поверить! Сколько, вы сказали, стоят эти бумаги?

– Двадцать тысяч марок.

– Они стоят сто тысяч. Двести тысяч. Они бесценны. Это же инструкция по изготовлению ракетного топлива! Наши химики ошалеют, когда их увидят! Иван Александрович, вы сказали, что нам нечего предъявить правительству. Ошибаетесь. Эти документы – уже полдела! Немедленно отправьте их в Москву!

– Значит, не переплатили? – довольно заключил Серов. – Отдыхай, Токаев, ты хорошо поработал.

К первому августа никакого отчета правительству комиссия под председательством генерал-полковника Серова не представила. Григорий Токаев не знал, чем Серов мотивировал невыполнение постановления Совета Министров. Судя по всему, он нашел какие-то убедительные причины. Или же, что тоже нередко бывало, в Кремле не поставили постановление на контроль. Постановлений принималось много, все не проконтролируешь.

Документы Бергера были доставлены в Городомлю Королёву. Специалисты из его НИИ, занимавшиеся ракетным топливом, дали им очень высокую оценку и выразили комиссии Серова благодарность за эффективную работу. Отсрочка была получена, но Григорий понимал, что чуть раньше или чуть позже в Москве вспомнят о постановлении Совмина и потребуют отчета. Не мог не понимать этого и Серов, но решение, которое он принял, никаким логическим объяснениям не поддавалось.

Заседания комиссии проходили в здании администрации СВАГ в Карлсхорсте по вторникам в два часа дня. Когда Григорий с двумя немками-стенографистками входил в зал, все немецкие специалисты уже сидели за столами и перечитывали свои записи, готовясь к выступлению. Но в один из вторников в начале августа никого в зале не оказалось. Это было странно, все немцы были очень дисциплинированными. Через четверть часа пришел дежурный офицер комендатуры и доложил, что подполковника Токаева вызывает на вахту немецкий профессор Ланге. На КПП вместе с Ланге собрались все пятнадцать членов комиссии.

– Герр оберст, нас не пропускают на заседание, – возмущенно обратился к Григорию Ланге. – В чем дело?

– У меня приказ немцев не пускать, – объяснил начальник караула.

– Чей приказ?

– Генерал-полковника Серова.

– Господа, это недоразумение, – обратился Григорий к немцам. – Подождите, сейчас я все выясню.

– Товарищ генерал-полковник, мне сказали, что вы приказали не впускать в здание членов комиссии. Это так? – спросил Григорий.

– Ну да, – подтвердил Серов. – Мне надоела их пустая болтовня. Мы даем им усиленные пайки, а отдачи никакой нет.

– Значит ли это, что комиссия прекращает работу?

– Значит.

– Мне не кажется это решение правильным. Комиссия создана по постановлению правительства. В Москве вас спросят, почему вы ее разогнали. Что вы скажете?

– Да то и скажу. Толку от нее никакого. Ты, Токаев, не сумел собрать в нее нужных нам специалистов.

– Я собрал лучших из тех, кто был. То, что они не могут предложить кардинальных решений, не их вина.

– Я про это и говорю. В комиссии не хватает самого Зенгера. Мы его получим, над этим работают. Мои люди установили его адрес, он живет под Парижем.

– В таком случае лучше приостановить работу комиссии, а не разгонять ее. Когда получим Зенгера, отчет о работе комиссии будет выглядеть убедительней. Постановление правительства выполнено, комиссия завершила свою работу.

– Где ты, Токаев, научился этой бюрократической казуистике? – поинтересовался Серов.

– Жизнь научила, товарищ генерал-полковник.

– Ладно, убедил. Скажи немцам, чтобы не разъезжались. Когда придет время, мы их соберем.

– Пайки сохраним? Тогда они точно не разбегутся.

– Это их больше всего волнует?

– Можно понять, жизнь у них очень нелегкая.

– Не нужно было с нами воевать, тогда бы и жили нормально. Черт с ними, сохраним.

– Господа, работа комиссии временно приостанавливается, – объявил Григорий немцам на КПП. – Вас известят, когда она возобновится. На это время ваше снабжение сохранится.

Через неделю, вернувшись вечером домой, Григорий с удивлением обнаружил на кухне Бергера. У него на коленях была небольшая черная папка.

– Николай Васильевич, что привело вас ко мне? – спросил он, проводив профессора в кабинет.

– Это единственное место в Берлине, где меня угощают настоящим кофе, – с усмешкой ответил Бергер. – Это я так шучу. Нет, Григорий Александрович, меня привело к вам более важное дело.

– Какое?

– Как мне стало известно, работа вашей комиссии по проекту Зенгера приостановлена.

– Вы очень хорошо информированы о наших делах, – заметил Григорий. – Откуда вы это знаете?

– Рассказал знакомый немец, член вашей комиссии. Чем это вызвано?

– Низкой квалификацией немецких специалистов, – неохотно объяснил Григорий. – Работа комиссии возобновится, когда найдут Зенгера. Он где-то во Франции, под Парижем. Осталось его уговорить.

– Или выкрасть? – предположил Бергер.

– Или выкрасть, – хмуро согласился Григорий.

– Понятно. Я решил, что сейчас самое время продолжить наше сотрудничество.

– Я вас внимательно слушаю.

– В тот день, когда я передал вам документы, я остался на ферме и еще раз осмотрел сарай, – продолжал Бергер. – У меня было такое чувство, что я нашел не все. Я оказался прав. После недолгих поисков нашлась еще одна стопка документов.

– Снова двадцать килограммов?

– На этот раз меньше. Всего килограмма три. Чтобы нам снова туда не ехать, я захватил часть документации с собой. Посмотрите, вы сразу поймете, чего она стоит.

Бергер извлек из папки страниц десять и положил перед Григорием.

Это были такие же исследования по созданию ракетного топлива. Но если раньше в них описывался процесс, то в этих листках был результат. По заключению немецких ученых, разработанное ими топливо обеспечивало тягу двигателей в тридцать тонн. Это были еще не сто тонн, как по проекту Зенгера, но мощность неслыханная, о какой наши ракетчики могли только мечтать.

– Сколько? – спросил Григорий.

– Пятьдесят тысяч марок.

– Цены у вас очень быстро растут, вы не находите?

– Каждая вещь стоит столько, сколько можно за нее получить. Я не навязываюсь. На эти бумаги я легко найду покупателя.

– Где остальные документы?

– У меня дома. Я перевез их в Берлин, хотя это было очень рискованно. Если бы меня задержал с ними американский патруль, у меня были бы серьезные неприятности. Я понимаю, Григорий Александрович, вы должны доложить о моем предложении вашему руководству. Доложите. Если оно согласится, завтра в семь вечера я буду ждать вас на том же месте, возле Рейхстага. Приезжайте один, с деньгами. Эти листки я вам оставлю. Покажите их своему начальнику. Это поможет ему принять решение. А теперь позвольте откланяться. Передайте вашей милой жене спасибо за кофе.

На следующее утро Григорий вошел в кабинет Серова и положил на стол генерал-полковника десять страниц, которые оставил ему Бергер.

– Что это? – недовольно спросил Серов.

– Часть документов, которые нам предлагает купить профессор Бергер. Они из того же исследовательского центра фирмы «Сименс», который разрабатывал ракетное топливо для Зенгера.

– Он что, еврей?

– Нет, немец.

– А делает все по-еврейски. Сначала продал нам все документы, а теперь снова продает по частям. Сколько он хочет?

– Пятьдесят тысяч марок.

– Не слабо! Сколько их?

– Килограмма три.

– Значит, за двадцать килограммов он запросил двадцать тысяч, а за три – пятьдесят? За кого он нас принимает?

– В тех двадцати килограммах было описание процесса, в этих трех – результат. Есть разница?

– Ох, Токаев, не нравится мне эта коммерция.

– Бергер не настаивает. Если не купим мы, он продаст документы американцам.

– Ну точно – еврей! Ладно, берем. Надеюсь, они того стоят.

Кассирша в бухгалтерии посмотрела на Григория с удивлением.

– Вы нас разорите, товарищ подполковник. Что вы покупаете?

– Ловленные мизера, – ответил он шуткой из довоенных студенческих времен.

Ровно в семь вечера Григорий остановил свою «ганзу» возле Рейхстага. Бергер его уже ждал. Он жил неподалеку в полуразрушенном доме. На уцелевшей стене сохранилась табличка с названием улицы и номером дома. Здесь когда-то была недорогая гостиница, от нее остались длинные темные коридоры с номерами по сторонам. Электричества не было. Бергер впустил Григория в свой номер и зажег керосиновую лампу, какие в России называют «летучая мышь». Потом извлек из-под кровати стопку документов, аккуратно перевязанную шпагатом. Толстую пачку марок не стал пересчитывать, только взвесил ее в руках. При неверном свете лампы написал расписку и передал Григорию.

– Все в порядке, Григорий Александрович. Рад, что эти документы попали к нам, а не к американцам. Хотя и не уверен, что это к добру. Пойдемте, провожу вас, а то в этих потемках вы шею сломаете.

Дома Григорий развязал шпагат и внимательно просмотрел документы. Их ценность была неоспорима, фантастический проект Зенгера становился реальностью. Пока еще в очень небольшой части, но начало ему было уже положено. И он, подполковник Токаев, который меньше всего хотел принимать участие в подготовке новой войны, приложил в этому руку. Но он был советским офицером и сделал то, что был обязан сделать советский офицер: отвез документы Бергера в Карлсхорст и передал их с рук на руки генерал-полковнику Серову. А дома сказал жене:

– Если снова придет Бергер, меня дома нет. И никогда не будет.

Из протокола допроса подполковника Токаева майором Хопкинсом:

За три недели до того поворотного для подполковника Токаева дня один немецкий ученый-ракетчик, работавший в Брауншвейгском экспериментальном научно-исследовательском центре, сообщил, что в развалинах центра, уничтоженного американскими бомбардировщиками, сохранилась большая часть архивов, которых немцы не успели уничтожить. Он своими глазами видел документы и чертежи, размётанные взрывами по всей территории центра. Два офицера из группы Токаева в штатском выехали в Брауншвейг на разведку. Вернувшись, доложили, что сообщение немца подтверждается, разных бумаг на земле полно, а территория центра не охраняется. Брауншвейг находился в британской оккупационной зоне, центр на окраине города, патрули там не появляются.

Было принято решение вывезти архивы. Известный риск был, но рискнуть стоило. Выехали вечером на трех машинах. Токаев на своей «ганзе», капитан Квашнин на «виллисе», а десять оперативников Смерша в крытом кузове грузовика. Все были в штатском, в потрепанной одежде, какую носило большинство немцев. К утру были в Брауншвейге и сразу приступили к разборке завалов. К людям, разбирающим развалины, в Германии давно привыкли, во всех городах этим занимались трудоспособные мужчины и женщины. Редкие британские патрули проезжали мимо, не обращая на работающих никакого внимания.

Часа через три стали попадаться первые разрозненные документы, их переносили в кузов грузовика, не разбирая. Потом для этого будет время. Работа продолжалась, документов попадалось все больше. Но неожиданно развалины центра окружила военная полиция, под дулами автоматов всех положили на землю, а потом погрузили в автобус и под охраной привезли на военную базу. Начался допрос.

У всех участников экспедиции были документы советских военнослужащих. Токаева допрашивал английский капитан, довольно хорошо говоривший по-русски.

– Подполковник, вы и ваши люди незаконно проникли на территорию британской оккупационной зоны, – заявил он. – Это серьезное нарушение соглашения о разделе Германии. Только не говорите, что вы заблудились. Можно по ошибке заехать на десять километров, но не на двести. Вы все в гражданской одежде. Это заставляет заподозрить вас в шпионаже. Ваше счастье, что вы без оружия. Что вы искали в развалинах центра?

– Вы видели, что мы нашли, – ответил Григорий. – Кое-какие документы. Вам они не нужны, а нам пригодятся.

– Мне нравится, что вы не увиливаете от ответа. Что же мне с вами делать? Подождите, позвоню в штаб, получу инструкции.

Захватив документы Григория, капитан вышел, оставив задержанного под присмотром вооруженного солдата. Через полчаса вернулся.

– Вы свободны, подполковник. Приказано отпустить. Наше командование выразит советским оккупационным властям протест.

– А что с моими товарищами?

– С ними будем разбираться.

«Ганза» уже стояла на территории базы. Дежурный на КПП открыл перед ней шлагбаум. Григорий выехал на ведущий к Берлину автобан, радуясь тому, что он так легко отделался, и не понимая, почему это произошло.

Капитана Квашнина и его оперативников освободили через три дня. Британское командование направило главноначальствующему СВАГ маршалу Соколовскому официальный протест, на этом инцидент был исчерпан. Но не для подполковника Токаева.

Генерал-полковник Серов был от ярости вне себя.

– Какого хуя тебя туда понесло? – гремел он на Григория, стоявшего перед ним по стойке смирно. – Ты что, не понимал, чем это может кончиться?

– Понимал, товарищ генерал-полковник. Но решил рискнуть. Документы Брауншвейгского центра могли представлять для нас очень большой интерес.

– А если бы вас перестреляли? Что бы я сказал маршалу Соколовскому?

– Не перестреляли же. Я специально приказал никому не брать оружия. Не повезло.

– У этого невезения может быть и другое название!

– Так точно. Я и сам об этом думал. Очень уж слаженно действовали англичане. Будто знали, кого они найдут в развалинах центра.

– Ты на что это намекаешь, Токаев? Что у нас в Карлсхорсте предатель и он предупредил англичан о вашем появлении?

– Вы этого не допускаете?

– Не допускаю, у нас предателей нет! Ну что ты стоишь столбом? Вольно, садись. А я вот о чем думаю. Как-то очень быстро тебя отпустили. Остальных продержали три дня, а тебя сразу. Почему бы это, Токаев?

– Не могу знать.

– Ты сказал, что капитан кому-то позвонил и тебя освободили. Кому он звонил? Какие инструкции получил?

– Не могу знать, – повторил Григорий.

– А не сказали ли ему, что ты свой и тебя нельзя задерживать?

– Что значит «свой»?

– То и значит. Нет ли тебя в их секретных списках?

– Товарищ генерал-полковник, если вы считаете меня английским шпионом, арестуйте меня.

– Если бы я считал тебя шпионом, пристрелил бы прямо здесь, в этом кабинете. Не дергайся, не считаю. Но согласись, что для таких мыслей есть некоторые основания. Всех держат три дня, а его сразу отпускают. Почему? Поневоле задумаешься. Ладно, Токаев, забыли, иди работай. Но еще один прокол, и отправлю тебя в Москву. Мне здесь разъебаи не нужны. Свободен.

В тот же вечер Григорий сел за машинку и напечатал:

Генерал-майор Александров передал рапорт Серову. Тот разорвал его на части и бросил в корзину.

– Вот что, Токаев. Понимаю, что ты на меня обиделся. А зря. Всех подозревать – это моя обязанность. Ты по-глупому прокололся? Прокололся. Но я дам тебе возможность реабилитироваться. Собирайся, на днях летишь в Париж.

– Что мне там делать? – не понял Григорий.

– Работать. А что конкретно делать, тебе скажут.

– Но я не говорю по-французски.

– Те, кто тебя встретит, говорят. Хватит того, что ты говоришь по-немецки.

– И все-таки, что я должен буду делать?

– Встретишься с Зенгером. И поговоришь с ним о ракетах. С тобой будут еще три человека. Один водитель, двух других представишь учеными. Они будут молчать. А ты легко найдешь с Зенгером общий язык.

– Уговорить его переехать в Москву? – предположил Григорий.

– Это был бы идеальный вариант.

– А если он не согласится?

– Дальше уже не твоя забота.

– Товарищ генерал-полковник, вы уже видели, какой из меня диверсант. Я не диверсант, я ученый. Пошлите в Париж кого-нибудь другого.

Серов нахмурился.

– Не понял. Ты что, отказываешься?

– Да, отказываюсь.

– Токаев, это не просьба, это приказ. Знаешь, что бывает за невыполнение приказа?

– Знаю. Вызывайте наряд, отправляйте меня на губу. Но этот приказ я не выполню.

– Мне говорили, что вы, осетины, упрямый народ. Но я не думал, что такой упрямый. Ты понимаешь, что это конец всей твоей карьеры?

– Понимаю.

– И все-таки нет?

– Нет.

– Я тебе это припомню. Кру-гом! Убирайся из моего кабинета!

Григорий вышел. Он понимал, что для него наступают трудные времена. Но даже не подозревал, что они окажутся такими трудными.

Прошло несколько дней. О Париже Серов больше не заговаривал. Подполковника Токаева он перестал замечать. При встречах смотрел сквозь него своими холодными глазами, на приветствия демонстративно не отвечал. Григорий написал еще один рапорт о переводе в Москву, принес его генерал-майору Александрову.

– Что это, Токаев, тебя так тянет в Москву? – полюбопытствовал Александров.

– Устал, товарищ генерал-майор, – ответил Григорий.

– А ты не рано стал уставать? Сколько тебе?

– Уже тридцать восемь лет.

– Тогда да, не рано. Оставь рапорт, рассмотрим. А пока готовься к отъезду.

Сослуживцы словно почувствовали изменившееся отношение Серова к Токаеву. Он ощущал, как вокруг него растет стена отчужденности. Стала назойливее слежка за ним. Ему запретили пользоваться своей машиной, присылали служебную с водителем, Григорий отправлял ее обратно. Он продолжал работать, но словно бы нехотя, через силу. Аза видела, что с мужем происходит что-то не то, но не спрашивала. А он ей ничего не говорил. Осетинские мужчины не нагружают женщин своими проблемами.

И вот настал памятный день 3 ноября 1947 года, разделивший жизнь Григория на две части. Он начался как самый обычный день. Аза собирала дочь в школу, Белла училась в школе для детей русских офицеров в Карлсхорсте. Григорий перед завтраком просматривал газеты. Вчерашние западногерманские газеты доставляли в Восточный Берлин утром следующего дня. Токаеву разрешили выписывать Die Welt и Süddeutsche Zeitung. Их можно было читать на службе, но Григорий предпочитал это делать дома, когда никто не мешает и не отвлекают телефонные звонки.

Так и в это утро он начал с Die Welt. Внимательно прочитал международный раздел, перешел к хронике происшествий. В Западном Берлине обезврежена банда малолетних преступников, грабивших магазины. Полиция извлекла из Ванзее труп неизвестного, убитого выстрелом в голову, личность погибшего устанавливается. В округе Панков при разборке развалин обрушившаяся стена дома стала причиной гибели двух рабочих. В Париже предотвращена попытка похищения немецкого ученого.

Григорий впился глазами в заметку. В ней было:

Григорий отбросил газету. Счет пошел на минуты. Приказал Азе:

– Быстро собери вещи, лишнего не бери. И неси все в машину.

– Что-то случилось? – испугалась она.

– Да.

– Что?

– Потом скажу. Мы уезжаем.

– Когда?

– Немедленно.

– Куда?

– Узнаешь…

– Мы подошли, Григорий, к самому главному поступку в вашей жизни. Я правильно понял, что его триггером стала заметка в газете Die Welt о неудачной попытке похищения во Франции немецкого ученого Эйгена Зенгера?

– Да, правильно.

– Почему эта заметка вас так взволновала?

– А вы не понимаете?

– У меня есть кое-какие догадки, но мне хочется услышать вашу версию.

– Меня арестовали бы в тот же день. Обвинили бы в том, что это я предупредил французов, что такая попытка будет предпринята. Генерал-полковник Серов знал, что я владею информацией. После того как я отказался принимать участие в этой операции, он стал подозревать меня в предательстве. Он и раньше подозревал. Об этом он прямо сказал, когда англичане отпустили меня после задержания в Брауншвейге. Это произошло благодаря вашему вмешательству?

– Мы заботились о вашей безопасности.

– Это было большой ошибкой. Ничего бы не случилось, если бы я просидел в лагере три дня вместе с моими товарищами. А так Серов получил основания для подозрений. Провал операции под Парижем он сразу связал бы со мной. Остальное нетрудно предсказать: арест, допросы с применением спецсредств. Люди Серова умеют получать нужные им показания.

– Французов предупредили не вы?

– Как бы я это сделал?

– Через нашего офицера, с которым были на связи.

– Но тогда бы вы об этом знали.

– Кто же сообщил французской службе безопасности о том, что Зенгера собираются похитить?

– О том, что эта операция готовится, знал не только я. Очень может быть, что в ближайшее окружение Серова был внедрен крот. Он же предупредил британскую полицию в Брауншвейге о нашей экспедиции. Если это не так, то я знаю только одного человека, кто мог это сделать.

– Кто этот человек?

– Профессор Бергер. Он был подозрительно хорошо информирован обо всех наших делах. Я однажды сказал ему, что комиссия возобновит работу, когда наши получат Зенгера. Он сразу предположил, что его попытаются выкрасть. Признайтесь, Джордж, что он работал на вас.

– Нет, Григорий, это я могу сказать вам с полной определенностью. Профессор Бергер не работал на нас. Об этом человеке я впервые слышу от вас.

– Значит, он работал на американцев.

– Почему вы так уверенно говорите об этом?

– Потому что вскоре после нашей встречи Бергер из Берлина исчез.

– Как вы об этом узнали?

– От капитана Квашнина. Как-то он спросил меня, не знаю ли я, где живет Бергер. Ему приказал его найти генерал-полковник Серов. Он заподозрил, что я не все деньги передал Бергеру. Или часть их он вернул мне. Меня это оскорбило. Я помнил адрес профессора и продиктовал его Квашнину. Я не сомневался, что профессор порядочный человек и опровергнет эти предположения. Через несколько дней Квашнин сообщил, что Бергер исчез и никто не знает, где он. Тогда я и подумал, что профессор не так прост, как хотел казаться.

– Если вы правы, зачем американцам предупреждать французов о том, что готовится похищение Зенгера?

– Чтобы его не получили мы. Вряд ли американцам понравится, если Советский Союз создаст ракетоплан Зенгера, который может бомбить Нью-Йорк. Без Зенгера это очень проблематично. Я уверен, что и с ним ничего не получилось бы. В Советском Союзе не тот уровень технологии, чтобы реализовать такой проект.

– Скажите, Григорий, как бы вы поступили, если бы не эта история с попыткой похищения Зенгера? Вернулись бы в Москву?

– Вы все еще подозреваете, что я агент советской разведки, которого внедрили в Великобританию?

– Такая у меня работа, Григорий.

– Да, вернулся бы в Москву. И мой контакт с вами остался бы в безвозвратном прошлом. Но я благодарен вашей службе за то, что вы так оперативно провели мою эвакуацию.

– Мы называем это инфильтрацией.

– Пусть так. Вы избавили меня и мою семью от очень серьезных неприятностей. Получилось так, как получилось. Об этом можно сожалеть, но изменить нельзя. Прошение о политическом убежище я написал уже на аэродроме Темпельхов, пока «Ланкастер» готовили к вылету…

Протокол подписали Гертруда Герсдорф и подполковник Костиков.

Заместитель директора МИ-5 Энтони Браун вызвал майора Хопкинса в начале февраля 1949 года, когда деревья в парке Бленхеймского дворца прогибались от тяжести мокрого снега, а озера парили, отдавая накопленное за лето тепло. На столе перед Брауном лежала стопка листков, сколотых степлером.

– Входите, Джордж, располагайтесь, – доброжелательно предложил Браун. – Вы не устали от общения с нашим перебежчиком?

– Это моя работа, сэр.

– Любая работа иногда становится утомительной.

– Не устал, сэр. Подполковник Токаев интересный собеседник. Я стал лучше понимать Россию. Раньше я знал Россию Чехова и Достоевского. Теперь я вижу ее по-другому. Очень интересная страна, для Запада она terra incognita.

– Чем же она интересна?

– Хотя бы тем, что в ней возможны такие люди, как наш подполковник. Разговаривая с ним, я иногда представляю себе травинку, проросшую сквозь толщу асфальта. Жизнь невозможно заглушить ничем.

– Занятное сравнение, – оценил Браун. – Травинка взломала асфальт?

– Нет, всего лишь пробилась. Но это уже немало. Особенно если учесть, что асфальт мощный, многослойный.

– Вы курите?

– Нет, сэр.

– А я с вашего позволения закурю.

Браун набил трубку «Кэпстеном», пыхнул ароматным дымом и продолжал:

– Как я уже говорил, я внимательно читаю протоколы допросов. У меня создалось впечатление, что Токаев откровенно отвечает на все ваши вопросы.

– Это так, сэр, – подтвердил Хопкинс. – Но это еще ничего не доказывает.

– Почему?

– То, о чем он рассказывает, наши военные эксперты уже знают. Новое только несущественные детали. Хотел бы я понять почему. То ли у подполковника устаревшая информация, то ли ему разрешили говорить то, что он говорит.

– Вы по-прежнему не оставляете мысли, что он может быть агентом советской разведки?

– Я контрразведчик, сэр. Сомневаться во всем – это моя обязанность.

– Вы хороший контрразведчик, Джордж. Я предрекаю вам большое будущее. Со временем вы займете мое место. Или даже место сэра Перси Силлитоу.

– Спасибо, сэр. Но я не целю так высоко.

– Это не зависит от вашего желания или нежелания. У судьбы своя логика. Если вы не ошиблись в выборе профессии, дело само выведет вас куда надо. Значит, у вас еще есть сомнения в том, кем на самом деле является подполковник Токаев?

– Есть, сэр.

– Тогда прочитайте этот документ. – Браун передвинул по столу несколько листков. Хопкинс отметил, что другие листки остались лежать перед ним. – Мы получили его в виде микрофильма. Это перевод с русского на английский. Читайте, не торопитесь.

Хопкинс прочитал:

– Что скажете, Джордж? – спросил Браун, когда Хопкинс вернул ему протокол.

– Этого следовало ожидать. Непонятно одно – почему они тянули так долго? Ждали, что он раскается и вернется, как подполковник Тасоев? Или удастся его выкрасть или убить?

– Может быть, – согласился Браун, раскуривая погасшую трубку.

– Досадно, что нет приговора, – заметил Хопкинс. – Очень интересно, что решил трибунал.

– Почему же нет? Есть и приговор. Наш человек в Берлине очень хорошо поработал. Можете прочитать.

Браун передал Хопкинсу лежавшие перед ним листки. На верхнем стояло:

– Прочитали? – спросил Браун, нарушая тяжелое молчание.

– Да, сэр.

– Вы все поняли?

– Да, сэр. Моя работа закончена?

– Закончена, Джордж. Он отработанный материал.

– Значит, Токаева отпускаем?

– Отпускаем, – подтвердил Браун. – Но присматривать будем. На чем чаще всего проваливаются самые опытные шпионы?

– На связниках.

– За этим и последим.

– Поставить его телефон на прослушку?

– Да.

– Наружное наблюдение?

– Да.

– А если с ним никто не выйдет на связь?

Браун усмехнулся.

– Шпион, с которым никто не выходит на связь, это, Джордж, не шпион, а самый обыкновенный гражданин.

– Вы разрешите показать эти бумаги Токаеву?

– Конечно, почему нет? Ему будет интересно. Но они на английском. Он поймет?

– Я ему помогу.

– Договорились. Подготовьте новые документы Токаеву: паспорт, вид на жительство и все остальное. Подумайте, где ему работать и жить.

Браун вложил протокол заседания Военного трибунала и приговор в картонную папку и передал Хопкинсу.

– Я могу быть свободен, сэр?

– Да, Джордж. Спасибо за работу.

Дома Джордж Хопкинс еще раз внимательно прочитал материалы Военного трибунала. Судьба подполковника Токаева и его жены была решена всего за час двадцать минут. И это произвело на молодого майора британской контрразведки неожиданно сильное впечатление. Он знал, что в Советском Союзе не устраивают, как в Великобритании, многомесячных судебных процессов над теми, кого считают государственными преступниками. Особые совещания, называемые тройками, отправляли в лагеря и приговаривали к расстрелу сотни тысяч граждан, заподозренных в нелояльности к советской власти, а иногда просто по доносу соседей или сослуживцев. Но одно дело знать, а совсем другое – видеть, как это происходит на твоих глазах. Со времен Чехова и Достоевского Россия изменилась неузнаваемо. И это всего за несколько десятилетий, в масштабах истории ничтожный срок. Впервые майор Хопкинс осознал, какой чудовищной твердости монолит противостоит западному миру с его демократическими ценностями, которые были для него чем-то таким же естественным, как воздух, которым человек дышит. И его служба в контрразведке, раньше воспринимаемая им просто работой, которая ему по душе, приобрела новое качество – ту одержимость, без которой в науке невозможно достигнуть значимых результатов, а на государственной службе сделать серьезную карьеру.

Через две недели Хопкинс приехал в усадьбу и постучал в комнату Токаева.

– К вам можно, Григорий?

– Входите, Джордж. Почему вы стучите? – удивился Токаев. – Обычно на допросы меня вызывает охранник.

Он поднялся из-за письменного стола с англо-русскими словарями и освободил для гостя стул.

– Допросов больше не будет, – объяснил Хопкинс.

– Вот как? Почему?

– Все, что вы могли, вы уже рассказали. Или все, что хотели рассказать. Посмотрите эти документы. Они на английском языке. Перевести?

– Попробую разобраться.

Токаев вернулся за стол и углубился в чтение. Иногда раскрывал словарь и искал незнакомое слово. Хопкинс терпеливо ждал, внимательно глядя на Токаева. По мере чтения резкие черты его лица становились как будто каменными. Закончив с приговором, он вернулся к протоколу заседания.

– Быстро управились.

– Да, всего за час двадцать минут, – подтвердил Хопкинс. – Вас это удивило?

– Нет. В Советском Союзе на меня потратили бы минут десять. Приговорили бы к высшей мере социальной защиты. Так называется расстрел. Я не знал, что издан указ об отмене смертной казни.

– Вы считаете, что двадцать пять лет лагерей намного лучше? Сейчас вам тридцать девять лет. Вы освободились бы в шестьдесят четыре года.

– Я не освободился бы никогда, – резко ответил Токаев. – Нет смысла думать о том, что лучше. Вы сказали, Джордж, что допросы закончены. Как теперь вы распорядитесь моей жизнью?

– С этого дня вы сами будете распоряжаться своей жизнью. И только от вас зависит, какой она будет. Я говорил о вас с руководителями Кранфильдского колледжа авиации, они согласились принять вас на должность научного сотрудника. Они занимаются тем же, чем вы занимались в московской академии Жуковского.

– Чем?

– Аэродинамикой летательных аппаратов. В том числе и ракет. Эта проблематика вам хорошо знакома, не так ли?

– Как они могут принять на работу человека, о котором ничего не знают?

– Кое-что знают. Не все, но достаточно, чтобы оценить вашу квалификацию. Вы спросите, откуда? От меня. Я проинформировал их о том, что им следует знать.

– Спасибо, Джордж. Вы всегда так заботитесь о своих подопечных?

– Мы помогаем политическим беженцам адаптироваться в новых условиях. Теперь еще одно, – продолжал Хопкинс. – Жить вы будете недалеко от колледжа, на улице Джонни Страт Сити. Мы сняли для вас недорогую квартиру из четырех комнат. Поживете там, пока не купите свой дом. И последнее. Вы не можете жить в Лондоне под своей фамилией, мы не исключаем возможности, что советская разведка предпримет попытки вас ликвидировать. Вот ваш новый паспорт, вид на жительство и разрешение на работу. Британское гражданство вы получите позже, это потребует времени.

– Какую же фамилию вы для меня выбрали? – полюбопытствовал Григорий.

Хопкинс протянул ему паспорт.

– Смотрите.

В нем стояло: Grigory А. Tokaty.

– Значит, я теперь Токати?

– Да, Григорий. И это очень надолго. Может быть, навсегда.

Хопкинс встал и не без торжественности пожал Григорию руку.

– Мистер Токати, добро пожаловать в Великобританию!

В Кранфильдском колледже авиации, позже ставшем частью Лондонского университета, Григори Токати проработал всю жизнь, до последнего дня возглавлял Департамент авиации и космической технологии университета. Через три года он стал профессором и доктором математических наук. Еще через несколько лет решением Нью-Йоркской академии наук по совокупности работ ему была присвоена степень доктора технических наук. В 1962 году после успешного полета астронавта Скотта Карпентера на ракете-носителе «Атлас D» за большой вклад в программу «Меркурий» Токати стал действительным членом Нью-Йоркской академии наук и Американской академии космонавтики и астронавтики.

В 1951 году он издал книгу «Сталин – это война»[5]. В Великобритании книга стала бестселлером и вызвала резкое недовольство в леворадикальных кругах. Газета английских коммунистов Daily Walker опубликовала статью, в которой обвинила автора в продажности, в очернении Советского Союза в угоду интересам буржуазии, в самозванстве. По незначительности своего положения автор не мог присутствовать на совещаниях в Кремле, он никогда не встречался со Сталиным, вся его книга – злостная клевета на Советский Союз и его миролюбивую политику. Статью перепечатали многие лондонские газеты, в их числе респектабельная «Таймс». Токати подал на Daily Walker в суд. Его адвокаты легко выиграли процесс. Daily Walker, «Таймс» и все газеты, перепечатавшие статью, по решению суда опубликовали извинения, а газета английских коммунистов оплатила судебные издержки. Вторая книга Токати «Комрад X»[6] о внутрипартийной борьбе в СССР, гораздо более уязвимая для критики, никакого отклика у Daily Walker не вызвала.

Все эти годы Токати постоянно жил в Лондоне, лишь в 60-е годы несколько лет провел в США, принимая участие в подготовке пилотируемого полета на Луну по программе «Аполлон». В память о его работе в Лос-Аламосе, штат Нью-Мексико, был установлен его бронзовый бюст с надписью на постаменте G. А. Tokaty, а в декабре 1972 года американские астронавты Юджин Сернан и Харрисон Шмитт доставили на Луну выгравированные на металлических дисках портреты Вернера фон Брауна и Григори Токати. После возвращения из США Токати по предложению английской компании Rolls-Royce и французской SNECMA принял участие в создании двигателя для сверхзвукового пассажирского самолета «Конкорд» и в 1969 году в составе группы авиаконструкторов совершил первый испытательный полет на «Конкорде».

Из съемной квартиры на Джонни Страт Сити семья Токати переехала в собственный дом в Уимблдоне, а через несколько лет купила другой дом неподалеку от Лондона в графстве Суррей. Все эти годы Аза Токати была рядом с мужем, ограждая его от журналистов и непрошеных посетителей.

Белла Токати окончила в Лондоне колледж и уехала продолжать образование в Париж. Там вышла замуж за известного балетмейстера, художественного руководителя и владельца музыкального театра на Больших бульварах, танцевала в его театре. Брак оказался неудачным, они развелись, Белла вернулась в Лондон. От этого брака остались две дочери, внучки Григория Токати, Наташа и Нона. Старшая, Наташа, уже замужем, у них свой ресторан в Уимблдоне.

Аза умерла летом 2003 года в возрасте девяноста двух лет.

Узнав из вечерних газет о смерти Азы, Джордж Хопкинс поехал в графство Суррей выразить Григорию Токати соболезнование. Хопкинсу было уже восемьдесят пять лет, болезни одолевали его, но он старался держаться. Когда-то заместитель директора МИ-5 Энтони Браун казался ему респектабельным джентльменом на пенсии, а он себе – мелким банковским клерком. Сейчас старым джентльменом был он сам.

Григорий не удивился его появлению, провел гостя в кабинет на втором этаже и задержался у столика, уставленного разномастными бутылками.

– Что-нибудь выпьете? Есть шотландский виски и французский коньяк.

– Нет, спасибо, – отказался Хопкинс. – Свою норму виски я давно уже выпил. А вы еще нет?

– Я тоже. Но немного позволяю себе. Когда не могу уснуть. Что привело вас ко мне?

– Я поздно узнал о постигшем вас горе и не смог приехать на похороны. Примите, Григорий, мои искренние соболезнования. Я всего один раз разговаривал с Азой, но хорошо ее помню.

– Спасибо, майор.

– Полковник, – поправил Хопкинс. – Но я давно в отставке.

– С какой должности вы ушли в отставку?

– С должности заместителя МИ-5.

– Неплохая карьера, – оценил Токати.

– Когда-то и я так думал. Сейчас это не имеет никакого значения. А вы все еще работаете? – кивнул Хопкинс на заваленный бумагами письменный стол и включенный компьютер.

– Да, по инерции, – отозвался Токати. – Если работал всю жизнь, трудно остановиться. И я не представляю, что бы я делал, если бы не работа.

Хопкинс внимательно на него посмотрел. От того бравого подполковника Токаева, каким он его впервые увидел, мало что осталось. Густые черные волосы, когда-то подстриженные под полубокс, поредели и поседели, лицо избороздили глубокие морщины, глаза выцвели, плечи поникли. Токати бодрился, но чувствовалось, что смерть жены стала для него тяжелым ударом.

– А давайте, Григорий, выпьем, – неожиданно для себя предложил Хопкинс. – Что мы хороним себя раньше времени?

Токати налил в тяжелые хрустальные стаканы виски, в каждый на два пальца, поднял свой стакан.

– Помянем Азу. Не чокаемся, у русских это не принято.

Молча выпили. Еще помолчали. Хопкинс почувствовал, как с непривычки виски ударило ему в голову, захотелось поговорить с этим замкнутым человеком по-простому, как много пожившие люди говорят о прожитой жизни.

– Григорий, можно я задам вам нескромный вопрос? – спросил он. – Вероятно, мы видимся с вами последний раз, мне хотелось бы выяснить кое-что до конца.

– Спрашивайте, мне давно уже нечего скрывать.

– После того как допросы были прекращены, мы за вами следили, прослушивали телефоны, отслеживали все ваши контакты. Вы об этом догадывались?

– Я этого не исключал. Что вы хотели узнать?

– Не выйдет ли кто-нибудь с вами на связь. Из советского посольства или из советских агентов.

– Узнали?

– Нет. Никаких подозрительных контактов не было зафиксировано. Через два года мы прекратили наблюдение. Потом вы уехали в Соединенные Штаты, и мы уже не могли вас контролировать. Но некоторые сомнения не исчезли. Они не исчезли у меня даже сейчас. Признайтесь, Григорий, дело прошлое. Вы были засланы в Англию советской разведкой?

– Какого ответа вы от меня ждете? «Да» или «нет»? Я отвечу вам по-другому. Вы помните, что я сказал вам на одном из первых допросов?

– Что? Напомните.

– Что я сделаю все, что в моих силах, чтобы не было новой войны. Я это сделал, войны не было. Вы можете сказать, что моя роль была ничтожно мала. Да, это так. Но она была. Советский Союз не получил Курта Танка. Он не получил Эйгена Зенгера. Проект Зенгера обернулся не ракетопланами, сбрасывающими бомбы на Нью-Йорк, а ракетами, доставившими человека на Луну.

– Значит, это все-таки вы предупредили французов, что Зенгера собираются выкрасть? И профессор Бергер, на которого вы перевели стрелки, ни при чем?

– Да, я. Только не спрашивайте, как мне это удалось. Главное – удалось. Вам это ни о чем не говорит?

– Я вам скажу, Григорий, что с самого начала вызывало наши подозрения. Очень уж легко вы ушли от Смерша. Да не один, с семьей. Хоть и в разных ботинках. Простым везением это не объяснишь. Я готов допустить, что вы согласились на заброску в Великобританию, а потом отказались сотрудничать с советской разведкой. Я могу поверить даже в то, что вы воспользовались этой возможностью оказаться на Западе. Но я никогда не поверю, что дело обошлось без советских спецслужб.

– Вас все это еще волнует, Джордж?

– Признаться, да.

– Вы знаете такое выражение: бытие не делится на сознание без остатка? Так вот этот ваш вопрос там, в остатке. В остатке он и останется.

Токати показал на небольшой сейф в углу кабинета.

– В этом сейфе мои мемуары. В них я описал все без малейшей утайки. Они будут обнародованы через двадцать лет после моей смерти. Боюсь, Джордж, вы не сможете их прочитать, не доживете. Так что смиритесь с тем, что не все загадки жизни вам удалось разгадать.

Токати встал.

– Спасибо, Джордж, что навестили меня. Да, больше мы не встретимся. Но я всегда буду вспоминать знакомство с вами. Вы были первым человеком, с которого для меня началась Великобритания.

Хопкинс ушел. Через четыре месяца, ненадолго пережив жену, Григорий Токати умер, унеся с собой свою тайну.

Gregory A. Tokaty. A History and Philosophy of Fluid Mechanics. – Courier Dover Publications, 1994. – С. 26. – ISBN 0486681033.

Gregory A. Tokaty. Comrade X. – The Harvill Press, 1956. – P. 370

Gregory A. Tokaty. Stalin means war. – George Weidenfeld & Nicholson Ltd. London, 1951. – P. 214

Дауров Д. Ироны портрет Мӕйыл: Документалон уацау. Портрет осетина на Луне: Документальная повесть. – 1-е. – Владикавказ, «Иристон», 2003. – С. 360.

Петров И. Побег подполковника Токаева.

Петров И. Дело Тасоева.

Цуциев А. А. Атлас этнополитической истории Кавказа (1774–2004). – М.: «Европа», 2007. – 128 с. – 2000 экз. – ISBN 978–5–9739–0123–3.

Челахсаты К. «Осетия и осетины». – 1-е. – Владикавказ, «Ир». – ISBN 5–7358–0132–5.

Черток Б. Е. Ракеты и люди. – М.: РТСофт, 2006. – 384 с.

Советская военная администрация в Германии (нем. Sowjetische Militäradministration in Deutschland).

Договорились (нем.).

Ну здравствуй, земляк! (осетин.).

Понимаешь по-осетински, Токаев? (осет.).

Grigori Tokaty. Stalin Means War (1951). На русском языке не издавалась.

Grigori Tokaty. Comrade X (1956). На русском языке не издавалась.